WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«БРИЖИТ БАРДО И нициалы Б. Б. ...»

-- [ Страница 2 ] --

* * * Вернувшись в Париж, я снова снялась для журнала «ELLE» (хотелось немного заработать), увиделась с Вадимом, и жизнь снова вошла в свое русло. Мало-помалу обо мне заговорили в га­ зетах.

Но как мне назваться?

Отец не желал, чтобы трепали имя Бардо. У мамы девичья фа­ милия красивая! Мюсель — почти как Мюссе. И я подписалась Брижит Мюсель, но снимки вышли с подписью — Брижит Бардо.

Странно! Но назад ходу нет!

Зато какое наслаждение ехать в автобусе и видеть, как вокруг читают обо мне. Я на обложке иллюстрированного журнала, я на страницах толстого еженедельника... Не могу опомниться!

Мир принадлежал мне, потому что я еще не принадлежала ему...

Я брала все и не давала взамен ничего. Райское блаженство!

Быть ничем. Стать без славы прославленной.

И пошло-поехало: режиссеры, просто любопытные, все хотели 3— 3341 со мной познакомиться. Предложили сниматься в кино... На те­ лефонные звонки отвечал отец... Началась путаница. Нужен был импресарио. Но какой? События нас опередили.

Экзамен на бакалавра? Или диплом в балетной школе? Или кино?

Я уже не знала, куда податься.

Колетт подыскивала девушку на роль Жижи в театре.

Вадим был немного в курсе и встретился с ней в Пале-Рояле у нее дома, чтобы поговорить об инсценировке книги. Я пошла с ним и так, в 16 лет, познакомилась с этой выдающейся женщи­ ной!

Она сидела, раскинувшись в шезлонге у окна, выходившего в дивный пале-рояльский сад. Тут же находился ее муж, Морис Гудке, Вадим, я и множество кошек. Она посмотрела на меня долгим острым взглядом. Глаза ее были проницательны и умны.

От этого взгляда я ужасно робела. Он словно пронизывал, разде­ вал, судил;

оценивал, а я не понимала, зачем, ведь я пришла про­ сто так, с Вадимом. Наконец она мне сказала:

«Здравствуй, Жижи».

Я опешила.

Она пояснила, что я в точности — ее героиня, и спросила, не актриса ли я и не хочу ли сыграть эту роль.

Я онемела. Вадим ответил за меня, объяснив, что я смущена, растеряна и вообще новичок. Никогда не забуду эту темную гос­ тиную, заставленную мебелью и всякими безделушками, светлое пятно окна с силуэтом пышных волос Колетт. Жижи мне играть не пришлось, играла ее Даниэль Делорм, но мимолетная встреча с писательницей, назвавшей меня именем своей героини — вечно жива в моей памяти.

Все так же сопровождая Вадима, я познакомилась с Кокто в Милли-ла-Форе. Очень смутно помню прекрасный особняк, в котором, куда ни ступи — одни раритеты и ценности. Но самым ценным были внимание и галантность Кокто по отношению ко мне.

Он принял меня как важную даму. Любезен, вовлекает в бесе­ ду, угощает соком, водой и без конца говорит комплименты.

С Вадимом он говорил о разных высоких материях, а я во все глаза смотрела на этот новый чудный мир, на книги, на картины, на их хозяина, и хрупкого, и великого.

Никогда не забуду его!

Я познакомилась со многими прославленными личностями благодаря Вадиму. Он представил меня братьям Миль, Эрве и Жерару. Жили они в роскошном особняке на улице Варенн.

Люди необычайно талантливые;

оба гомосексуалисты. Очень раз­ ные, но сходные в стремлении к изыску.

Вадим возил меня к братьям ужинать. Бывали — из тех, кого помню — Николя Вогель, Кристьян Макран, Жан Жене, Питу де Лассаль, Жюльет Греко. Дом с прекрасным садом завораживал меня. Завораживали метрдотель, меню, кружевная скатерть, золо­ тые канделябры, изысканные блюда, икра, щупальца лангустов, рябчики, небывалые десерты и самые дорогие и редкие вина...

Однажды у них я случайно наткнулась на фотоальбом Картье- Брессона, раскрыла и увидела чудовищную фотографию: «Умер­ ший от голода в индийском городе». Я повернулась к Вадиму со словами: «Смотри, умерший от голода, как раз в момент смерти!» Здорово я их насмешила. Они i'oe-что объяснили мне.

Вадим занимал на пару с Кристьяном Марканом комнаты для прислуги в роскошной квартире на Кэ д’Орлеан, на острове Сен- Луи. Эвлин Видаль, хозяйка, оказавшись на мели, сдавала комна­ ты для слуг своим бывшим любовникам, а собственную спаль­ ню — будущим.

И вот однажды, придя к Вадиму, я обнаружила, что квартиру лихорадит. Вадим хлопотал на кухне, стараясь приготовить за­ втрак по-американски — яйца всмятку, апельсиновый сок и пр.

Хозяйская спальня была сдана Марлону Брандо. Теперь, в два часа дня, он еще спал. Мне безумно захотелось увидеть его жи­ вьем, и я вызвалась отнести ему поднос с завтраком. Стучу и вхожу в логово спящего зверя.

Воняет окурками, затхлостью, мужским потом. Тьма, как в ко­ лодце. Зажигаю свет и говорю, что принесла завтрак. Из-под одеяла высовывается опухшее, небритое лицо. И голос сонно, ле­ ниво: «Go away, son of a bitch!»* Кое-как поставила на постель поднос, и он опрокинулся, как только тот повернулся, чтобы спать дальше. Но я, уходя, замешкалась, и он схватил яйца, шмякнул их об стену и снова заснул в месиве апельсинового сока, молока, кофе, раздавленных желтков и собственной славы.

Больше я никогда его не видела, и в моей памяти он ничуть не похож на свой знаменитый образ. Как сказал не помню кто:

«Нет кумиров для их лакеев».

Старый папин друг, Морис Вернан, стал в конце концов моим импресарио и предложил мне сниматься в фильме с Бурвилем «Нормандская дыра». Восторга у меня это не вызвало. Сладенькая история, действие происходит, как ясно из названия, в норманд­ ской деревне, играть надо крестьяночку, довольно противную, * Убирайся, сукин сын! (англ.) 3* Жавотту. Роль крошечная, разве что в титрах мелькнет имя. Не то что теперь — в титрах мы с Бурвилем на равных. Но предложили мне 200 ООО старых франков (2 ООО новых), и это решило дело.

Буду богатой-богатой!

К черту экзамены, дипломы! Я стану кинозвездой!

Вадим пожал плечами и сказал, что напрасно я согласилась на этот фильм. Сказал из зависти: свой собственный снять не мог.

Слушать я его не стала, а отправилась покорять мир или хотя бы Нормандию... Он обещал часто приезжать ко мне и с грустью смотрел, как я радуюсь.

Близились съемки, и радость улетучивалась. Меня снова стали одолевать страхи. Я одна-одинешенька среди профессионалов, а сама ничего не умею.

Вот ужас-то!

Если существует на земле ад, мой первый фильм тому пример.

Подъем ни свет ни заря в 6 утра, уродский грим — рыжеватая пудра и пурпурная помада, — моя беспомощность, тычки, брань грубых ассистентов, негодяи-продюсеры, отвратительные гриме­ ры. И сама я немногим лучше — даровитые актеры смотрят с иронией: забываю слова, двигаюсь неуклюже, смешно. Совсем сбита с толку, пропадаю и схожу с ума от стыда и отчаяния.

Не успевала я проснуться — меня сдавали гримерше, толстой, вульгарной, безобразной тетке, которая творила, что хотела, с моим лицом. Мучить меня доставляло ей особое наслаждение.

Она покрывала меня жидкой, цвета темной охры пудрой, воняв­ шей тухлятиной, и казалось, что я в маске. А поверх охряной пудры сыпала рисовую, и лицо становилось как в гипсе. Подкра­ шу ресницы — глаза сразу маленькие, круглые черные бусинки, как у плюшевого медведя. А рот, Господи, рот! Этой толстухе, аб­ солютно безгубой, мой рот не давал покоя. Ликвидировать его!

Не рот, а черт знает что! Она совала мне в лицо зеркало, я смот­ рела и плакала! Ну зачем вся эта штукатурка, ведь я похожа на мумию, мерзкая мумия!

Ох, гримерша, как же я тебя ненавидела!

На этом мои пытки не кончались. Являлась парикмахерша, мегера, волосы редкие, траченные молью. Она с завистью огля­ дывала мои длинные тяжелые локоны, затягивала их, замазывала, заклеивала. Голова получалась, как кокосовый орех. А скажи я ей или посоветуй — огрызалась, говорила, что, мол, сначала стань звездой — тогда капризничай, а пока сиди и помалкивай... Царст­ во гримеров и парикмахеров — сущий ад для начинающих.

Но надо было терпеть еще три месяца. Три месяца унижаться, выслушивать насмешки и оскорбления, не отвечать, стараться изо всех сил, глотать слезы, сжимать кулаки — отрабатывать свои двести тысяч...

Беда не ходит одна. Месяц спустя я с ужасом увидела, что бе­ ременна...

В этой нормандской, действительно, дыре, несовершеннолет­ няя, связанная по рукам и ногам! Мое отчаяние не знало границ!

От любого запаха тошнит, кружится голова, вот-вот упаду в об­ морок.

Однажды, когда меня тошнило совсем нестерпимо, продюсер Жан Бар спросил, отчего это со мной: «Может, вам неприятна сигара?» Смущаясь и перемогая тошноту, я сказала: «Да, месье, сигара, мне нехорошо от нее». Он посмотрел на меня в упор, за­ курил и, выдохнув сигарный дым мне в лицо, сказал: «Трудно в учении...» Я бросилась вон, еле сдерживая рвоту. Тогда же я дала себе слово, что, если стану знаменитой, никогда не буду работать с ним.

Я сдержала слово. С тех пор он не раз и не два делал мне за­ манчивые предложения. Я неизменно отвечала: «Свою сигару ню­ хайте сами».

С Вадимом в эти месяцы я виделась редко. Он был на мели и искал в Париже работу. Но несколько раз приезжал. В этом я нуждалась очень и очень. Я устала, не знала, что делать, беспоко­ илась, мне было не до первой пылкой влюбленности. Ночи любви коротки, если вставать чуть свет, а вечером, валясь от ус­ талости, учить роль на завтра.

Смиренно и стойко я вытерпела до конца, как терпят, глотая горькое лекарство. По окончании съемок я поклялась, что с кино завязываю, и вернулась в Париж, без сил, с досадой и с безоста­ новочной рвотой.

Я совсем разболелась и не могла есть. Вадим по-прежнему сидел без денег, а у меня был только мой гонорар! Родители, вдо­ бавок, не спускали с меня глаз, нечего и думать об аборте... Мама в сильнейшей тревоге вызвала ко мне очень хорошего врача. Он осмотрел меня и объявил: вирусная желтуха! И прописал тишину и покой!

С тех пор врачам я не слишком верю...

Я умоляла родителей отпустить меня в Межев немного отдо­ хнуть. Согласились. Я уехала, встретилась с Вадимом, помчалась в Швейцарию, поспешно сделала аборт, вернулась в Межев сразу же и позвонила родителям сказать, что мне лучше...

А ведь могла и умереть, не получив должного ухода...

От этого печального опыта осталась во мне паническая боязнь забеременеть. О беременности я и думать не желала, считала ее Божьей карой.

* * * Родители видели, каков оказался мой кинематографический дебют. О Вадиме говорили — обаятельный, но неосновательный, несолидный для будущего зятя. Не давали с ним видеться. Од­ нажды все-таки отпустили меня с ним в кино. Но вернулись мы позже дозволенных 12-ти. Отец, бледный от гнева, дожидался, стоя в прихожей.

— Откуда вы так поздно?

Вадим очень спокойно:

— Из кино!

— Из кино? В пол-второго ночи?

— Но мы шли пешком!

— Вы что, издеваетесь? Не два же часа идти пешком!

— Мы шли медленно.

— Негодяй! Вы проявили неуважение к моей дочери!

Отец вынул из стенного шкафа револьвер, наставил его на Ва­ дима и сказал:

— Только попробуйте, коснитесь Брижит, и я вас убью, при­ ятель.

Вошла мама в халате. Она выхватила револьвер из папиных рук, и мы вздохнули с облегчением. Но она сама навела его на Вадима и крикнула:

— А не убьет он — убью я, если вы тронете Брижит до свадь­ бы!

Ну и спектакль!

Только что мы занимались любовью, и отношения наши дли­ лись уже два года, а родители были готовы на все, чтобы сберечь мою девственность. Мне стало страшно... Вадим стоял бледный, но спокойный. Сказал, что готов жениться завтра же, что любит меня и что «уваженье проявляет». И наконец успокоил их!

На другой день я дрожала, как бы не потребовали от меня ме­ дицинского освидетельствования...

Дальше так продолжаться не могло! Свадьба не свадьба, я со­ биралась жить с Вадимом и не желала больше притворяться и лгать! Если выйду за него замуж — должна буду зарабатывать, по­ тому что у него средств нет. Мне предложили новую роль в кино, я согласилась. И на два месяца уехала на юг на съемки своего второго фильма «Манина, девушка без покрывала».

Я готовилась к аду, получила чистилище! Съемки были в Ницце, Вадим находился рядом, светило солнце. Снова заработа­ ла 200 тысяч старых франков, вернулась в Париж, снялась как фотомодель и наконец отложила немного денег...

Тем временем Вадим ушел из кино в журналистику, стал пи­ сать в «Пари-Матче». Теперь он зарабатывал на жизнь регулярно и мог просить моей руки.

* * * Даниэль Делорм и Даниэль Желен, Вадимовы близкие друзья, не раз обеспечивали нам алиби. У них же мы с Вадимом зачастую встречались. И, когда Желен закончил свой первый фильм «Длинные зубы», он просил нас быть свидетелями на их с Дани­ эль свадьбе.

А когда после отказов, отговорок, угроз и нашего трехлетнего ожидания родители наконец согласились на мой с Вадимом брак, Делорм с Желеном стали нашими свидетелями на бракосочетании в мэрии. Родители потребовали венчания в церкви. Священник, однако, отказался обвенчать меня с православным! Думали-дума- ли, наконец придумали, что Вадим два раза в неделю будет хо­ дить на курсы катехизиса, чтобы добрым католиком пойти под венец.

Вадим, который и так уж был сыт по горло, чуть было не бро­ сил меня, узнав о родительском решении. Сильно, судя по всему, он любил меня, если вместо кино отправлялся со мной выслуши­ вать почтенного аббата Бодри. Подумать только! Мы благоговей­ но сидели на церковных скамьях, а в глазах целого света стали воплощением порока, эротики и прочего в том же духе! Какая во­ пиющая несправедливость!..

Мама решила сшить мне подвенечное платье у своей подруги Ивет Транц. Ее ателье располагалось в бывшем публичном доме, куда хаживал еще Тулуз-Лотрек, на рю де Мулен, 6. Ирония судь­ бы, просто ирония — примерять наряд невинной девы в заведе­ нии шлюх. Меня разбирал смех, когда я смотрелась в вычурное зеркало, не привыкшее отражать невест!

Так и изготовили мне свадебное платье в бывшем борделе, вполне серьезно и делово.

Венчались мы в соборе Пасси 21 декабря 1952 года.

На мне было белое платье. Мой любимый дедушка Бум вел меня к алтарю. Прошло все красиво и трогательно. О свадьбе много говорили и писали. Я была любимым детищем газет, Вадим — кино! Мы сияли красотой и радовались жизни. Мы сможем спать вместе не таясь, и все будет честь честью! Отец даже после церемонии в мэрии еще косо глядел на Вадима, когда тот пошел проводить меня до моей девичьей спальни.

Сегодня я получила право спать с мужчиной, подписала доку­ мент при свидетелях и могла любить на законных основаниях.

Правда, в ту ночь между нами не было близости — на законность ушли у нас все силы. Счастливые, мы заснули обнявшись.

На этом детство закончилось, и я перевернула страницу.

У И вот мне 18 лет, и я хозяйка себе, заоблачной карьеры и реаль­ ной квартиры на улице Шардон-Лагаш, которую родители купи­ ли и предоставили в наше распоряжение, очень надеясь, что вскоре мы подыщем себе другую, а эту из экономии можно будет сдать. Не в силах работать весь день по хозяйству, чтобы выгадать гроши, я взяла служанку.

Наняла я пожилую даму лет 70-ти, звали ее Аида, была она русской княгиней. Я ужасно робела, не знала, как приказывать почтенной особе, которая годилась мне в бабушки. Вадим, зная, как я люблю животных и как в детстве хотела иметь собаку, пода­ рил мнеччКлоуна, прелестного двухмесячного черного коккера!

Рассчитывал он, что дает мне товарища на случай своих ночных сидений в «Пари-Матче», порой до 6 утра. Аида уходила в 20.00, и я весь вечер и всю ночь тосковала и тревожилась. Клоун стал мне поддержкой и утешением в отсутствие Вадима.

Но Вадим, видя, что я нуждаюсь в нем уже не так остро, стал пропадать вечерами, засел, кажется, в покер... Редкую ночь те­ перь проводил он дома. Я спала с Клоуном, клубочком свернув­ шимся рядом, и часто утром вставала, когда Вадим только-только засыпал, поздно вернувшись.

Кристьян Маркан, лучший, задушевный Вадимов друг, с кото­ рым Вадим был неразлучен, собрался продать старую БМВ.

Вадим обожал хорошие машины, но редко имел на них день­ ги. Недавно, в день своего 18-летия, я с блеском сдала на права, утерев нос дюжине парней, которые гоготали и показывали на меня пальцем, думая, что я провалюсь. Но провалились они, а я сдала одна-единственная. Вадим умел учить.

Мы купили подержанную «аронду». Я скакала от радости, Вадим сгорал со стыда! Маркан приехал на своем чудо-автомоби­ ле высмеять нашу пенсионерскую колымагу. Его БМВ была до­ военного выпуска. Колеса со спицами, багажник в задней части кузова, капот, открывающийся посередине, подножка, прибор­ ный щиток из розового дерева, старинные счетчики. И в довер­ шение всего — откидной верх!

Нищий Вадим бредил ею!

Наконец однажды Кристьян спросил, сколько у меня денег в банке! За вычетом швейцарской авантюры, послесвадебного обу­ стройства и недельного запаса продуктов у меня на все и про все оставался как раз гонорар за «Манину», 200 тысяч. Я и глазом не успела моргнуть, как сделка состоялась. Я выдала чек Вадиму, Вадим — Кристьяну.

БМВ ждала нас у подъезда.

Я всегда панически боюсь сидеть без гроша. Вадим объявил, что не в деньгах счастье, что, если они есть — надо тратить, что всегда можно заработать и огорчаться нечего. Да, нечего! Ему — нечего! Деньги — мои, достались мне они потом и кровью.

А бензин на что купить? А что завтра есть будем?

Я разозлилась не на шутку. Тогда он сказал, что я скупердяй­ ка.

С этого случая, может быть, я и прослыла скупой. Скупая — не скупая, купила машину я, и принадлежала она мне! Чтобы за­ быть, что сбережений — ноль, я предложила Вадиму тотчас же поехать опробовать ее в Булонском лесу. И вот с Клоуном — в путь! Я гордо сидела за рулем моей красавицы, она урчала, потом вдруг фыркнула, вздохнула, звякнула — и замолкла совсем...

Да, хороши мы были, сломавшись посреди Булонского леса в час дня!

Вадим, ничего не понимавший в механике, уткнулся в мотор, ахал, охал, но мотор не откликался никак. А мне хотелось убить Вадима, убить Кристьяна. Ярость душила меня! Попалась, как дура! Мимо ехала полицейская машина, подвезли нас троих, с Ва­ димом и Клоуном. Вызов техпомощи, замена мотора. Итого 700 ООО ст. фр.

Кристьян наотрез отказался вернуть мне деньги.

Денег на починку не было, и через полгода машину продали на аукционе. С тех пор я предпочитаю быть скорей скупой, чем глупой, и, как чумы, боюсь «друзей», которые продают машины.

Имеющий уши да услышит!

И все-таки я по-прежнему слепо верила в Вадима.

Он многому научил меня, он рассказывал мне об Андре Жиде, с которым играл в шахматы, он говорил о книгах Симоны де Бо­ вуар и Сартра. Я слушала, зачарованная его эрудицией, умом, юмором, воображением.

Как-то в одном из разговоров он сказал, что, когда ему было 13 лет, он нашел крысиное яйцо в городке Морзин, где провел детство. Я возразила, что крысы не несут яиц.

«Ты что, Софи (он часто звал меня Софи, вспоминая «Несчас­ тья Софи»), шутишь? Ты правда не знаешь, что крысы несутся?» А я, если честно, не была уверена на все сто... И Вадим рас­ сказал мне историю, где неслись крысы, трещала скорлупа, из яиц вылезали крысята. Поведал, как во время войны крестьяне- горцы жарили яичницу из крысиных яиц... Я свято всему повери­ ла и на другой день слово в слово пересказала гостям крысиную историю. Я имела успех: моя наивность стала притчей во языцех.

Смехом не убивают. Только потому я осталась тогда жива.

* * * Однажды я передала Вадиму дедушкин рассказ о мучениях французских солдат в первую мировую. Он мрачно выслушал и сказал: «Это все тьфу по сравнению с болезнью служивых в 14-м году».

— С какой болезнью?

— А что, ты не знаешь?

И проникновенно рассказал мне, как несчастные солдатики, часами торча в залитых водой траншеях, с ужасом заметили, что «яйца» у них вытягиваются и отвисают чуть ли не до земли.

Я оцепенела. Как? И у дедушки Бума?

— Ну да, — ответил Вадим. — И у твоего папы Пилу, только он был моложе и у него висело меньше.

Нет, нет и нет! Быть того не может!

— Да может! — заверил Вадим. — Доказательство — велоси­ пед. Ты заметила, что в мужском сверху есть рама, а в женском нет? Это чтобы класть «их» на нее, не то попадут в спицы...

Доказательство было неопровержимым.

А я никогда не знала, почему существуют мужские и женские велосипеды... Ну вот, теперь знаю. Но — ничего себе! Я не могла опомниться. На другой день побежала к Буму. И так, и сяк при­ глядывалась я к его брюкам — ничего не заметно. Папу я вообще много раз видела в трусах и подштанниках, но специально не разглядывала. Надо присмотреться. Но у папы тоже все было в порядке. Ничего не понимаю! Пришла домой и говорю Вадиму, что он ошибся. Вадим так и покатился со смеху. Потом сказал, что со временем, видимо, все встало на свои места, потому что кожа, дескать, эластична и стягивается, как у женщин на животе после родов.

Тут, спору нет, он был прав!

Истину я узнала в разговоре с мамой. Однажды болтали мы о том о сем. Я сказала, что очень жалею дедушку и папу, и объяс­ нила, почему. Казалось, мама лопнет от смеха, пока я глядела на нее в изумлении. Как же ей не стыдно смеяться над таким не­ счастьем!

С тех пор я и слышать не желала Вадимовы россказни.

А жаль. Они были забавны.

От своей наивности избавилась я не скоро. Теряла ее очень медленно. Сначала разуверилась в Вадимовых сказках. Потом стала узнавать о частностях супружеской жизни, о лекарстве от любви.

Для меня любовь всегда была чудом, чем-то прекрасным, из ряда вон. Она отрывает от быта и уносит в путешествие вдвоем, она не терпит пошлости. Так писал о ней Альбер Коэн в своих «Небесных далях». Увы! Длиннополые сорочки (их носили еще в 53-м), носки в гармошку (носят и сейчас), тапочки («Тапочки, где мои тапочки?»), разные звуки, спуск воды в унитазе, сморканье, отхаркиванье, наконец, ежедневные недоразумения — вот поис- тине лекарство от любви.

Я всегда об этом помнила и не выносила, чтобы человек опу­ скался под предлогом, что он у себя дома.

...Для самоуспокоенья я стала искать слова, произносить кото­ рые приятно. Ведь и правда, иные слоги и звуки тают во рту, как молочная ириска. А некоторые словечки хочется повторять — так хороши. Может, они не значат ничего особенного или вообще оз­ начают чепуху, но звуки в них круглые, мягкие, питательные.

Первое такое слово я нашла, сказав: «Оп-ля-ля!» Как сладко языку сказать и повторить. Оп-ля-ля!..

Потом обнаружила: «Профитроль». Звуками полон рот. Потом было: «Дуэт». Тихо, округло, спокойно говорить: «Дуэт». Потом выискала: «Прагматик» — суховато, но увлекательно. Потом — «Пурпурный», сочно, нежно...

Время было трудное.

Кроме приятных слов я искала свою дорогу в жизни. Критики отзывались о двух моих первых картинах так плохо, что двери в кино для меня с треском захлопнулись. Со мной все кончено!

Не люблю поражений, не выношу, когда меня гонят. Предпо­ читаю уйти сама! Я решила взять реванш, начать с нуля. Для на­ чала — найти хорошего менеджера. Прежний, престарелый друг моих родителей, только что умер...

Мне рассказали про Ольгу Орстиг.

Я написала ей с робостью, прося заняться мной. Назначили встречу. Оказалось — деловая, впечатляющая, властная и с шар­ мом чисто славянским. Она бегло оценила меня и решила, что «берет». Отныне ее квартира стала моим вторым домом, а она мне — второй матерью. Мы не расставались никогда. Я зову ее «мама Ольга». Как-никак, она занималась моими делами, а глав­ ное, по-матерински меня любила и прощала. В тот момент она как раз подыскивала молоденькую актрису для фильма с Жаном Ришаром «Портрет ее отца» режиссера Бертомьена.

* * * Анатолий Литвак, американский режиссер русского происхож­ дения, человек замечательный, одаренная натура и добрая душа, никогда не слушал чужих мнений. Через Ольгу он пригласил меня на роль французской субретки в своей новой картине «Акт любви».

Главные роли играли Дани Робен и Керк Дуглас. Надо было говорить по-английски. Я могла объясниться через пень-колоду, и меня взяли!

Съемки проходили зимой, на студии «Сен-Морис» (теперь здание снесли). В артистических было холодно и уныло. В моей работало газовое отопление и воняло газом. Долгими часами я дожидалась там вызова на съемочную площадку. На мне был халат, фартук, носки (опять носки!) и башмаки на деревянной подошве. На голове две косицы.

Действие фильма происходило во время второй мировой войны.

Дани Робен вызывала во мне восхищение: стройная, хоро­ шенькая, раньше тоже танцевала. Приятно было думать, что мы похожи... Приятно, а потом очень неприятно, когда я узнала, что она — заядлая охотница.

Американец Керк Дуглас — кинозвезда, полубог, не подсту­ пишься. Но я подступалась, даже налетала на него в темных про­ мерзлых коридорах. Он говорил мне «сорри!», и я краснела! Не красавец, ниже меня ростом, но море обаяния!

Ассистент натаскивал меня. По роли я говорила 2-3 фразы, но знать их надо было назубок. После долгого ожидания в своей комнате я оказалась наконец перед камерами. Литвак был вели­ колепен: шапка седых волос, большие светлые глаза. Волнуюсь, трясусь — он смеется! Я должна была просунуть голову в окошко для подносов и сказать: «Кушать подано». Мой большой выход!

Играй я по-английски Федру, гордилась бы и тряслась от страха ничуть не меньше!

Мама, когда смотрела этот фильм в кино на Елисейских Полях, была простужена и чихнула как раз в тот момент, когда на экране в окошке для подносов высунулась моя голова. Пришлось маме остаться на второй сеанс, чтобы все-таки посмотреть на меня 30 секунд!

В апреле 1953 года я сопровождала Вадима на Каннский фес­ тиваль, куда он поехал взять интервью у Лесли Карон для «Пари- Матча». С Лесли я была знакома. Мы работали с ней у Князева, и когда она снялась в фильме «Американец в Париже», я горди­ лась, что знаю ее.

В Каннах я узрела мировую знаменитость.

Чудно! — думала я. Мы были с ней как сестры-двойняшки, как два пальца на руке. Столько общего, работа в том числе. Но она достигла высот, а я не могу одолеть первой ступеньки беско­ нечной лестницы. Ее ждут лучшие фотографы и журналисты, а меня снимают на гостиничном пляже приятели, туристы или местные газетчики.

Я оценивала свое положение и видела, как далеко мне до Лесли.

В Каннах встал на рейд американский авианосец. Капитан пригласил кинозвезд на «вечеринку». И я опять сопровождала Ва­ дима. Он делал на пару с Мишу Симоном, фотографом, репортаж об этом неожиданном приеме. Кинозвезд Лесли Карон, Лану Тернер, Эчику Шуро, Гари Купера, Кёрка Дугласа и многих дру­ гих экипаж корабля встречал криками «ура!». Прячась за Вадима, я с любопытством и трепетом наблюдала за всем происходящим.

Вдруг капитан подошел ко мне, поздоровался, вывел меня на се­ редину палубы и представил экипажу:

«Это Брижит!» Что делать? Я подняла руки и крикнула: «Хелло, ребята!» Что тут началось! Моряки стали бросать в воздух береты. Потом под­ хватили меня и понесли, ликуя и скандируя: «Брид-жет! Брид­ жет! Брид-жет!» Они понятия не имели, кто я. Потому что я и была — никто.

И я не могла уразуметь, в чем дело, но, видимо, между нами воз­ никло притяжение, раз они чествовали единственную каннскую «незнаменитость».

Эта реакция, неожиданная, но приятная, возможно, объясняет другую, несколько лет спустя. Именно благодаря американцам я прославилась после выхода фильма «И Бог создал женщину».

* * * К мастерству актеров, с которыми работает, Ольга относится серьезно. Посоветовала мне брать уроки драматического искусст­ ва у Рене Симона.

Прихожу. Человек 50, юношей и девушек, смеются, говорят, обсуждают, репетируют. Хочется раствориться, исчезнуть. Я вся сжалась и сидела забившись в угол, пока Симон на возвышении с безумным видом что-то вещал. Заявил, что секрет успеха — моло­ дость. Что у молодости нет возраста. Что ты молод, пока видишь, как писаешь (так и сказал!). То есть не следует толстеть. Когда живот толстый, человек не видит, как писает! А мы, женщины, не люди: толстые или нет, все равно не увидим.

Это был мой первый и последний урок драматического искус­ ства у Симона! Я покинула курсы, приобретя эти весьма ценные познания и в душе сочтя, что лучшее учение — сама работа, а мас­ терство — время и жизнь! Но в списке учеников Симона оказалась моя фамилия, и впоследствии он на этом сделал себе рекламу!

«Бардо окончила курсы Симона»... Так написано в моих справках.

Андре Барсак предложил мне в театре «Ателье» роль, уже сыг­ ранную Дани Робен в «Приглашении в замок» Жана Ануйя. Вы­ бирать не приходилось. Надо было жить. Платить должны ст. фр., то есть 20 новых, за вечер — лучше, чем ничего!

В театре я никогда не играла. Новичок. Репетиции, неудачи, отчаяние. Полная беспомощность. Ануй приглядывался ко мне, считая, что из меня выйдет прекрасная Изабель.

В вечер премьеры пришли маститые критики, в их числе Жан- Жак Готье. «Старики» тряслись от страха, я — тем более.

Подняли занавес... Вперед — и в бой, и все забыто! Я думала только об Изабель, становилась ею с помощью дивного ануевско- го текста! Перед спектаклем Ануй прислал мне цветы с запиской:

«Не волнуйтесь, я приношу счастье».

Записку я сохранила и убедилась, что он был прав!

На другой день Готье расхвалил меня, и почти все остальные отзывы оказались хвалебными — о пьесе и обо мне.

Пьесу играли уже месяц, моя скованность мало-помалу про­ шла. И вдруг однажды, во 2-м акте я забыла слова. Первое, что я вспомнила и произнесла, была реплика из середины 3-го акта.

Грегуар Аслан, игравший со мной, опешил! За кулисами подня­ лась суматоха, выскочил ошарашенный актер, который должен был ответить мне в 3-м акте! Спектакль укоротился на целый час.

Антракта не было. Зрители недоумевали...

Так я выходила на сцену целых три месяца...

Но на ежедневные две тысячи старых франков жить было нельзя. Я опять искала работу!

* * * Ольга предложила мне сняться в понедельник, мой выходной, в эпизоде фильма «Если бы мне рассказали о Версале».

Саша Гитри искал «недорогую» актрису на роль мадемуазель де Розиль, случайной любовницы Людовика XV. Людовика играл Жан Маре. 5000 франков за день съемок в Версале. Я согласилась с радостью.

В тот самый понедельник я явилась к 9 утра в замок, в грим­ уборные. К 12-ти надо быть готовой. Ужасно хотелось спать. На­ кануне я играла в театре «Ателье» в двух спектаклях, днем и вече­ ром, и легла очень поздно.

Опять гримерный ад, где «чем больше, тем лучше». Сперва я походила на сырой эскалоп по-венски. Потом физиономию по­ сыпали рисовой пудрой — впору выступать в пантомиме на пару с Марсо. Наконец нахлобучили мне напудренный парик, и я стала похожа на тряпочную куклу без губ и без глаз. В доверше­ ние ко всему парик съехал, и казалось, что у меня кривая шея.

Я рискнула сказать об этом. В ответ мне отрезали, что моя роль так мала, что не только шею — меня саму не заметят!.. Спасибо!

Прекрасное напутствие.

К 12-ти я наконец была готова!

Меня нарядили в розовое, цвета нижнего белья платье «эпохи». На поясе корзины, в юбке — обручи. При полном пара­ де я и присесть не смела. Стояла и повторяла реплику, ожидая милости от тех, кто решал мою судьбу.

В 3 часа дня, не держась на ногах, я наконец села на ступень­ ки лестницы, задрав, увы, юбку выше головы!

В 5 часов подвело живот от голода. Я робко спросила, нельзя ли пойти съесть бутерброд. Отвечали: платят, чтобы ждала, зна­ чит, жди. К тому же через 15 минут тебя позовут!..

В 7 часов я все еще ждала. В животе урчало, глаза слипались.

Я задремала в версальском кресле! Проснулась, совершенно раз­ битая, в 10 вечера. Одна. Вокруг ни души. Кромешная тьма.

Вышла узнать, как идет дело, и была обругана гримершей! Что с лицом? Пудра слезла, тушь потекла! Парик съехал на лоб, и те­ перь я была похожа на Поля Пребуа.

Я сказала ей, что жду с 9 утра, больше не в силах, хочу спать.

Бесполезно. Она снова меня напудрила, оттянула со лба мой не то парик, не то берет и велела ждать стоя. И я, как лошадь, чуть было не заснула стоя, когда в полночь за мной пришли.

Вывели меня на свет в большую позолоченную гостиную, где разыгрывалась моя сцена с Жаном Маре. Вид у меня, наверно, был не блестящий: помятый, жалкий, измученный. Меня подвели к Гитри. Он командовал, сидя в кресле на колесах. Сзади его катил ассистент. Гитри был бородат, в шляпе и с тростью. Он долго смотрел на меня и вдруг спросил с сомнением: «Сколько вам лет, крошка?» Я ответила: «Девятнадцать, мэтр».

Он лукаво улыбнулся и сказал тихонько: «В ваши годы, крош­ ка, можно и подождать!» Мама, часто простужавшаяся, на премьере фильма в моей сцене с Маре опять чихнула. И, выходит, опять меня пропустила!

Но обещала мне, что обязательно залечит свой хронический на­ сморк перед моим следующим фильмом!

А испытаний, пока Бог «не создал меня», было немало!

Мартин Кароль была в апогее славы, у продюсеров нарасхват.

Одно имя — и лучшей рекламы не надо.

Жан Девевр предложил мне небольшую роль в фильме «Сын душечки Каролин». А почему не «Кузен душечки Лолы Монтес» или не «Молочный брат душечки Нана?»? Ладно, в общем, если нашлась золотая жила — выберут все до песчинки. Но еще хуже названия был актер — Жан-Клод Паскаль, сын знаменитой кра­ савицы. Ему предстояло в своем роде продолжить матушкино дело. Увы, трудно поддержать семейную честь, когда дело имеешь со столькими красотками... В их числе Магали Ноэль, страшно сексапильная. Работа предстояла тяжелая для всех...

Вадим проводил меня в Пор-Вандр, где снимали натуру. Мы приехали вечером накануне съемок.

Все было готово — костюмы, декорации и проч. Только забы­ ли выкрасить мне волосы в черный цвет, а играла я испанку Пилар, аристократку, на которой в конце фильма женился Жан- Клод, прежде переспав со всеми!

Катастрофа!

В 10 вечера местная парикмахерская закрыта, у нашей парик­ махерши нет краски, а я опять рыдаю, что опять мои прекрасные пепельные волосы выкрасят, пересушат, испортят на потребу по­ ганого кино!

Если бы не контракт, я бы уехала.

Но осталась, не спала ночь, и в 7 утра, обмирая от страха, вошла в гримерную. Парикмахерская не открылась, и парикма­ херша не достала краски! И мне тушью для ресниц вымазали пряди на лбу!

Хороша я была! Волосы отвердели, слиплись, спереди — в черных комочках, сзади — светлый пучок прикрыт черной манти­ льей. Черт-те что! Далеко мне до Мартин Кароль! В таком виде с ней не сравниться. В общем, что говорить... Ноэль была прелест­ на, кружилась, смеялась, болтала, Жан-Клод тоже прелесть, весе­ лился с ней на пару. А я — не знаю кто. Только не восходящая звезда...

Вечером того же дня я была отведена в парикмахерскую, нако­ нец открытую, обмазана черной клейкой массой и сделана жгучей брюнеткой с ненужными черными подтеками на лице и шее. Во­ лосы, которыми я всегда гордилась, были сожжены, секлись и ло­ мались. И снова я плакала, проклиная судьбу, требовавшую от меня таких жертв.

Фильм вышел на редкость плохим. Жан-Клод Паскаль не шел в сравнение с Мартин Кароль, Магали Ноэль тоже, обо мне и го­ ворить нечего.

С сыном или без, душечка Каролин останется единственной и неповторимой.

«Пари-Матч» послал Вадима к виконтессе де Люин сделать репортаж о псовой охоте, которую устраивала она в своем замке на Луаре.

Я не захотела оставаться одна дома даже в обществе Клоуна.

До смерти боялась, что Вадим встретит там красотку и устроит мне на голове то же украшение, что и у оленя, предмета охоты.

С одной стороны — ревную, с другой — не могу видеть, даже изда­ ли, как охотятся — проливают кровь. Приехав в замок, я тут же ощутила жуткую атмосферу, которая предшествует большой бойне.

Я заперлась у себя в комнате, дождалась отъезда убийц и вышла на прогулку в лес. Издалека доносились звуки рога, лай собак и про­ чие шумы, нарушавшие тишину леса, где люди убивали.

Помню, мечтала, чтобы добрая фея остановила их!

И молила небо спасти оленя от кровожадной своры.

И плакала, прижавшись лицом к стволу, и спрашивала, зачем нужно это варварство.

Я представляла себя на месте оленя, тосковала его тоской, му­ чилась его мукой, его — тихого и безобидного лесного жителя, повинного только в том, что имеет рога, которые люди жаждут повесить, как трофей, у себя над камином.

С того дня ненавижу охотников. Я осознала, как никчемна, жестока, бесчеловечна охота. Я думала: так бы охотились за рога­ ми рогоносцев — мир обезлюдел бы!

Было уже темно, когда я вернулась. В замке — смех, визжат дамы в поисках кавалеров, басят мужчины, гордые, что убили.

Посреди пустого двора лежал олень в луже крови. В моей памяти эта кровь несмываема. Она заливает мне глаза, когда речь идет об охоте. В тот миг я поклялась, что буду делать все возможное, чтобы люди осознали свое заблуждение. И начала немедленно.

Сдерживая тошноту, я вошла в гостиную, где находился Вадим. Он недоумевал, куда я запропастилась. Я не поздорова­ лась ни с кем, даже с хозяйкой. Смотрю — гости пьют за успех охоты. Смеются, когда надо плакать! Слуга поднес мне шампан­ ское. В горле был комок, а в сердце боль. Я отказалась. Не из ро­ бости — от отвращения! Сама не своя от тоски, раздражения и бессилия, я вышла из замка и отправилась пешком в Париж.

Вадим догнал меня на машине и с чемоданами.

Таков был, есть и будет мой характер.

Несмотря на болезненную застенчивость, я всегда делала то, что считала правильным.

Несколько дней спустя, войдя к себе в дом, я обнаружила, что кругом фязь, в холодильнике пусто, а Вадим с Аидой играют на полу в рулетку. Аида вроде бы знала карточный трюк, который соглашалась продать за 1 миллион франков. Трюк был беспроиг­ рышный, она доказывала это потрясенному Вадиму, беспрестан­ но выигрывая.

Я принялась убираться, пока она прикарманивала, сверх свое­ го жалованья, остальные наши денежки...

Вадим поверил. Он занял у приятеля миллион, сунул деньги на глазах у Аиды в ящик письменного стола и вместе с ней от­ правился в Довиль испытать ее трюк. Подтвердится — Вадим от­ даст ей миллион. Нет — вернет приятелю.

Итак, я брошена! На этот раз я не поехала с ним, а осталась одна с Клоуном! Оказалось, ненадолго. На следующий день Вадим вернулся. У него пропали все деньги и... Аида. Аида как сквозь землю провалилась... На самом деле она вернулась в Париж и, пока меня не было дома, забрала миллион.

Больше мы ее никогда не видели!

Почувствовав отвращение к служанкам, карточным трюкам и мужьям-идиотам, я собрала вещи и переехала с Клоуном в отель «Бельман».

Хлопотать по хозяйству мне больше не требовалось, и я заня­ лась работой всерьез. Марк Аллегре пригласил меня сниматься в «Будущих звездах» с Жаном Маре в главной роли.

«Бельман» — один из самых чудных и беззаботных периодов моей жизни!

Какое счастье — когда в твоем распоряжении лакей или гор­ ничная, которые говорят тебе только одно: «Чего изволите?» А Клоун раньше и не пробовал таких паштетов — мясо с рисом «Анкл Бене»!

У Вадима не было никаких поездок, и он перебрался ко мне.

Я ужасно обленилась. Утром, едва проснувшись, я звонила, и гостиничный служащий шел выгуливать Клоуна. Потом я заказы­ вала легкий завтрак. Потом... в том же духе. Пластинки я крутила без передыха. Жила я на последнем этаже. В соседних номерах ребята — все приятели. Вадим работал, а мы в коридоре танцева­ ли ча-ча-ча.

Одиль была ненасытна в любви, как бывают только очень юные. В номере у нее постоянно крутились красивые парни и де­ вушки. Моя собственная сестра Мижану приходила в соседний номер к приятелю, женатому, но слишком любвеобильному — набраться женского ума-разума. Другие соседи по этажу — фото­ графы и репортеры из «Пари-Матча». И до работы рукой подать, и гуляй, сколько хочешь!

Весело было безумно. То чьи-то подштанники забытые, то трусики передавались из комнаты в комнату, подальше с глаз ка­ кого-нибудь ревнивца. Нередко данные предметы одежды оседали у меня — мне самой прятать было нечего — до поры, пока Вадим не обнаружил на дне стенного шкафа дюжину мужских трусов и чуть не подал на развод.

Одиль была необыкновенно красива, бесстыдна и естественна, как зверь. Она учила меня танцевать ча-ча-ча, а мой гав-гав-гав наблюдал за нами. Ей исполнилось 16, мне — 19! Я восхищалась ею! Она воплощала собой все то, чем не могла быть я в силу своего воспитания. Я проклинала наши три года разницы. Я счи­ тала себя старухой, а она говорила, что я красивая, и мы танцева­ ли и танцевали наше ча-ча-ча, более или менее одетые, под афро- латиноамериканскую музыку, пока не продолжили танцы вдвоем в постели.

Это был мой первый и последний опыт подобного рода!

В то время я, повторяю, снималась в фильме с заманчивым названием «Будущие звезды» и целые дни проводила бок о бок с Жаном Маре. Танцевать я умела, освоила азы драматического ис­ кусства, а вот в пении была полный ноль.

И вот учусь певчески округлять губы, правильно дышать и держаться, как примадонна. Пою — под фонограмму — извест­ ные арии из «Тоски» и «Мадам Баттерфляй»...

И опять я посмешище!

Допев арии, по роли играю любовь с Маре. Прилагаю для правдоподобия огромные усилия: ленивый и холодный партнер не слишком вдохновляет.

Решительно, ни Жан-Клод Паскаль, ни он — моему сердцу не угроза и Вадиму не соперники.

* * * Противозачаточных таблеток еще не придумали, прочие сред­ ства были не надежны. Всякая задержка вела к тревоге, тревога — к панике!

То и дело я считала дни, вперед, назад, по ночам не знала, как быть — не скажу с «супружеским долгом», ибо не было это ни долгом, ни супружеским. Ну какой из Вадима супруг! В общем, не любя арифметики, но любя любовь, я снова забеременела!

Вроде бы я замужняя дама, не страшно. Страшно! Еще как!

Меня никогда не тянуло стать матерью... К тому же первая бере­ менность оставила ужасное воспоминание. Хоть убей, не хотела ребенка! А потом, надо было работать, только-только стали появ­ ляться роли. Откажусь — ставьте на мне крест.

Подумать только, в твои лучшие годы — детский плач сутра до вечера, стирка пеленок, запах свернувшегося молока — веч­ ный запах грудных младенцев, и, разумеется, пожизненная ответ­ ственность. Нет, ни за что!

С согласия Вадима я решилась на аборт.

Но в те годы аборт был уголовно наказуем... И язамахала ку­ лаками после драки: поклялась больше никогда и ни за что не за­ ниматься любовью! Столько мук за миг удовольствия... Может, я какая-то не такая? Как же другие женщины — живут, любят и — не беременеют? А я не успею взглянуть на голого мужчину — и уже в положении!

Ведь это несправедливо.

Мой врач пожалел меня и обещал сделать выскабливание, если я найду кого-нибудь, кто устроит кровотеченье. Я нашла — в сомнительном квартале, в каком-то грязном углу. Произошло все в ужасных антисанитарных условиях. Итак, срочно больница и операция! И тут я очутилась в глубоком обмороке. То ли анес­ тезия слишком сильная, то ли аллергия на пентотал, fo ли еще что... Сердце остановилось на операционном столе. Мне сделали сердечный массаж. Хвала Господу, сердце заработало!

Под общим наркозом я не осознавала ничего, рассказали мне обо всем позже и посоветовали никогда не пить пентотал в каче­ стве снотворного. Вышла я из больницы еле живая и с трудом оправилась. Но долго еще была слаба.

Ужасно то, что актрисе нельзя заболеть. В этом я вскоре еще раз с горечью удостоверилась. Больна или нет — а фильм надо снять. Работай или сдохни — вот изнанка нашего ремесла.

VI Франция меня не оценила, я решила завоевать Италию. В Риме предлагали работу.

Я собрала чемодан и из парижской гостиницы уехала в рим­ скую. Одно было плохо — Клоуна из-за карантина пришлось ос­ тавить с Вадимом. В Риме все оказалось чудесным — сам город, и жизнь в нем, и жители!

У меня появилась подруга. Звали ее Урсула Адресе, и она, как и я, пыталась сниматься в кино. Жили мы (но не спали) вместе, из экономии. Подойдем режиссерам, нет ли — неизвестно. То го­ ворят — ростом не вышла, то чересчур длинна, то юна, то то, то се. Вспомни они об этом впоследствии — локти кусали бы!

Наконец я нашла себе роль в американском фильме «Елена Троянская» с Россаной Подестой. Я должна была играть ее рабы­ ню. По-английски я говорила слабо, а трусила сильно. На пробы пришло 80 человек. Слова я выучила назубок, правда, не понима­ ла смысла, зато говорила так уверенно, что была принята. Забавы ради сунула палец в шестеренки американской киномашины.

А с ней шутки плохи!

И дисциплина, и английский давались мне с трудом. Ни то, ни другое я на дух не выносила. Ходила на съемки, точно несла солдатскую службу!

Вадим был мне как-никак супругом и курсировал между Па­ рижем и Римом. В общем, я любила его, но страсть со временем прошла, и у меня появились любовники, юные римляне... Недол­ го я блюла обет целомудрия! Но мне всегда нужна была опора.

Вадим — опора. Он необходим мне. Я ни за что на свете не брошу его!

Пребывание в Риме затянулось. Больше так не могу!

Американцы милы, но с какой стати вставать в 5 утра, если съемки в 9? Мое отношение к работе их смешило. Им нравилась малышка «френч-герл» — у себя дома они признали это! А я, раз уж торчала в Риме, после «Уорнер Бразерс» на мелкой местной киностудийке снялась с Пьером Крессуа в посредственной мело­ драме «Ненависть, любовь и предательство». Но заработала я на ней совсем неплохо — будет на что вернуться во Францию.

Но прежде вернулась я в больницу.

Сказались последствия операции и усталость после двух филь­ мов — целые дни я проводила на ногах. Я слегла с сильным кро­ вотечением.

Пришлось пойти на новую операцию в римской клинике с американскими нянечками. Недоснятая мелодрама превращалась в драму по моей вине. На третий день после операции режиссер умолял меня выйти на съемки. Только закончи, а там отдыхай, хоть всю жизнь. В больнице мне гнить надоело, было одиноко и невесело, и я согласилась.

В результате — еще месяц съемок. Час снималась, потом, осла­ бев, ложилась... Режиссер уговаривал пересилить себя, встать.

Я вставала. Потом, едва живая, измученная кровотечением, воз­ вращалась в отель, надеясь, что завтра мне станет лучше! Но завтра было, как вчера, и, даже собравшись с силами, я могла продер­ жаться очень недолго. Скоро я обессиливала и должна была лечь.

В таком плачевном состоянии я отправилась доканчивать фильм в Доломитовые Альпы, итальянский Тироль. Ко всем моим несчастьям, говорили там только по-немецки. Был волчий холод, медсестры днем с огнем не найти, слава Богу, ассистентка режиссера, милейшая женщина, взяла меня под свое крыло и де­ сять раз в день делала мне укол, чтобы помочь продержаться.

К счастью, всему приходит конец. Фильму он пришел раньше, чем мне.

Вернувшись во Францию, я сразу же заявилась на житье к Ба­ буле! У нее я слегка оклемалась. Она лелеяла меня, нянчила, вы­ хаживала. У меня не было ни забот, ни хлопот: угадывалось ма­ лейшее мое желание. Даже Клоун накормлен и обласкан.

Бум чуть с ума не сошел от радости, что заполучил меня, Дада готовила специально для меня все самое полезное, самое пита­ тельное, Бабуля выказывала мне столько внимания и нежности, что казалось мне — я в раю!

Вадим, со своей стороны, подолгу сидел у меня, переживал за мое нездоровье. Мама меня ласкала и говорила, что лучше бы мне родить, чем так мучиться. Папа, не зная, в чем, собственно, беда, заявил, что кино мне вредно для здоровья, и посоветовал сменить профессию, чтобы не болеть.

В общем, я блаженствовала. Век бы так жить! Но пришла Ольга, справиться, как дела, и предложить роль в фантастическом фильме.

Работа актера не из легких.

Ни в коем случае нельзя упускать шанс. А где именно — шанс, не угадаешь. Приходится соглашаться на все! Вечный поиск, вечный бой. И никаких поблажек. Передышка — останов­ ка, остановка — отступленье.

У меня железная воля и каменная лень. Я как бы между двух огней. Но в конце концов воля все-таки берет верх. И я покинула свое гнездышко, где было тепло и покойно, как до рождения у мамы в животе, и вышла в мир, еще на долгие годы мой — кино.

Благодаря Ольге мне удалось сняться вместе с Мишель Морган и Жераром Филипом в фильме Рене Клера «Большие маневры».

Роль была невелика, но лучше маленькая роль в хорошем фильме, чем большая в плохом! «Маневры» стали для меня шко­ лой! Рене Клер был на редкость добр и умен. Направлял он меня мягко, но решительно.

На Морган я смотрела во все глаза, но заговаривать с ней не смела, в ее присутствии ужасно смущалась... Зато с ее дублершей, Дани Дессе, подружилась. А Жерар Филип — живая легенда!

Когда он обращался ко мне с вопросом, я краснела до корней волос. Я и вообще всегда краснела — от волнения, переживания, застенчивости! Даже со временем, отвечая журналистам и находя какие-нибудь особенно меткие и дерзкие слова, я принимала самоуверенный вид, а все равно становилась красной, как рак.

Лицо горело, и я понимала, что остроумный ответ с краской стыда не сочетается... И однажды зашла я вечером в аптеку возле дома и попросила таблетки, чтобы не краснеть. И покраснела до слез. Аптекарь, засмеявшись, сказал, что таких таблеток не суще­ ствует, что, наоборот, краснеющая женщина — прелесть, но, по нашим временам, — редкость, и лучше мне остаться, как есть.

Я послушалась его, скрепя сердце, и осталась как «есть»!

* * * Вадим потрудился для меня на славу и написал сценарий за­ бавного фильма, где мне предстояло сыграть главную роль.

Фильм назывался «Отрывая лепестки маргаритки».

Я была довольна. Он дал мне прелестную героиню. Она в меру сексапильна, в меру простодушна и поднимает вокруг себя суету и неразбериху. Снимать фильм собирался Марк Аллегре, и это было прекрасно, потому что он стал большим нашим другом, к тому же дорожил своей репутацией «первооткрывателя кино­ звезд». Действительно, именно он открыл Симону Симон и Да­ ниэль Делорм, первым снял в кино Даниэль Дарье и многих дру­ гих, правда, без таких вот двойных инициалов. А эти совпадения с инициалами его ужасно забавляли. Он прославил именно С.С., Д.Д. Почему бы теперь не Б.Б.?

«Будущие звезды» не имели большого успеха, и фильмом «От­ рывая лепестки...» Аллегре хотел взять реванш. И, кстати, для этого старался вовсю.

Партнерами моими были Даниэль Желен и Дарри Коуль. Моя фамилия шла в титрах первой, отдельным кадром, а соперницей у меня была одна Надин Талье, знаменитая стриптизерша. Она, когда вышла замуж за барона Эдмона Ротшильда, стала еще зна­ менитей. И барон прекрасную плоть одел драгоценностями еще прекрасней. Правда, плоти было многовато, и «одежда» обошлась недешево.

Я отрывала лепестки маргаритки два с половиной месяца, так что ради славы натрудила пальцы до мозолей.

Итальянцы не хотели отставать и предложили синьоре Бардо другой шедевр.

Английская поговорка гласит: «Можешь взять, бери!» Я «взяла» и снова уехала в Рим.

Клоуна со мной не было, Вадим приезжал редко, и я утеша­ лась любовью по-итальянски с неким красавцем — исполнителем сентиментальных песенок. Каждый вечер я заходила в кабаре, где он выступал. Голос его был нежен, обволакивающ, в кафе мне было уютно, и я всю ночь танцевала, смеялась и забывала, что за­ втра в 6 утра у меня встреча. Встречалась я в столь ранний час с Нероном, то есть с Альберто Сорди в роли Нерона. Я играла Помпею, Глория Свенсон — Агриппину, Витторио Де Сика — уже не помню, кого...

В итальянских фильмах, где озвучание после съемок, слова со­ вершенно не важны. Актеры говорят, что хотят, на языке, каком угодно. Я говорила по-французски, Сорди и Де Сика по-итальян­ ски, Свенсон по-английски. Во время съемки была жуткая нераз­ бериха. Слева рабочие приколачивали декорацию, справа парик­ махер брил режиссера и режиссер орал на парикмахера, оцара­ панный. А посредине — мы несли чушь, уважая себя за талант и презирая остальных за то, что талант не ценят и не затаили дыха­ нье. После американской дисциплины я попала из огня да в по­ лымя — на римские оргии, изо дня в день...

Именно тогда я впервые в жизни почувствовала свою «звезд­ ную» власть.

Помпея должна была принять знаменитую молочную ванну, и я предвкушала пользу для кожи... Каково же было мое разочаро­ вание, когда я узнала, что гигантская ванна, почти бассейн, на­ полнена крахмалом! Я не желала входить в нее: не хватало на­ крахмалиться, как воротничок сорочки!..

Я в слезы. В общем, устроила сцену.

Поднялась суматоха... А не крахмал — что же тогда? Говорю:

«Молоко». Все с ужасом ждут, что я потребую не простое молоко, а ослиное, но нет, я не капризная, ослиного не надо! И все-таки столько молока — бешеные деньги! Что делать? Разбавить водой.

Половину на половину! Сказано — сделано. Получила я ванну из молока полуторапроцентной жирности!

Но Бог меня наказал.

Сцена снималась два дня. В первый я гордо и блаженно оку­ нулась в свежее тепловатое молочко... Юпитеры, жара, грим, дол­ гие часы съемки... Под конец я плескалась в мерзкой створожен­ ной простокваше. Завтра в нее не окунешься. Вышла я из ванной в жалком виде и на другой день согласилась на крахмал. Так за­ кончились мои римские каникулы и звездные капризы.

С опытом и без денег я вернулась во Францию.

И опять очутилась в своей квартирке-душегубке на улице Шардон-Лагаш в Париже, который показался тесным и тусклым мне, восходящей звезде. В Риме я привыкла к величине и вели­ чию, а тут царила ограниченность, мне невыносимая!

Хочу рассказать еще об одной особе, старушке-консьержке в моем доме, по имени мадемуазель Маргерит.

Встретились две женщины: одинокая старая — 75 лет, жизнь позади — и одинокая молодая — 20 лет, жизнь впереди! Мы стали друг для друга бабушкой и внучкой.

Вспоминаю об этом потому, что видела от нее столько тепла и преданности! И, если бы не она, я, может, и не стала бы тем, чем стала... Жила она очень бедно в убогой комнатке, точно взятой из романов Золя. И никого у нее на свете не было, кроме канарейки Тины, которая пела для нее целыми днями.

Царство вам небесное, мадемуазель Маргерит! Вы были само милосердие, сама доброта!

Вернувшись из Рима, я узнала, что мадемуазель Маргерит умерла.

Вообще-то надо сказать вот о чем.

По натуре я крайне чувствительна и уязвима!

И всегда мне была необходима любовь или привязанность, просто человеческое тепло, поэтому я всю свою жизнь цеплялась за кого-то — друга или подругу, кто давал ласку, нужную мне, как воздух! Возможно, я недобрала ее когда-то в раннем детстве, и это сказалось на всей моей жизни. Я всегда зависела и завишу от чьего-то знака внимания, участия. Я всегда взволнована, когда близкие добры ко мне. Из благодарности за любовь готова чуть ли не встать на колени!

Я обожала Дада за все ее заботы и ласки!

И боготворила Биг за ее доброту и снисходительность!

И глубоко уважала дедушку и бабушку — Бума с Бабулей — за их беззаветную любовь ко мне!

И пыталась, возможно, неловко, найти столь же большое чув­ ство в родителях!

И всегда искала в возлюбленных привязанность и нежность.

Физическая любовь, как бы сильна она ни была, отходила на вто­ рой план.

Чтобы не сидеть без дела в ожидании очередного дрянного фильма, я приняла приглашение пообедать перед телекамерами у Мориса Шевалье в Марн-ля-Кокет и попозировать художнику Ван Донгену. Я была известна, они — прославлены! Ван Донген, перед которым я преклонялась, написал с меня превосходный по­ ртрет. Телевидение снимало Ван Донгена за работой, а заодно и меня...

Купить портрет я не могла — не было ни гроша. С досады я кусала локти. И тщетно улыбалась ему — он требовал не улыбки, а банкноты. Очень жаль. Теперь этот портрет в энциклопедии Ля- русс назван ван-донгеновским шедевром.

Позже я пыталась отыскать картину и узнала, что она продана в Америку. В 1970 году ее привезли во Францию и предложили мне. Стоила она тогда 270 ООО франков, а мне показалась жалкой мазней...

Американцы не забыли меня. Из-за океана прибыл ко мне на подпись готовый контракт от «Юниверсал Компани».

Боже, как быть?

С одной стороны — заманчиво! Договор на 7 лет с ежемесяч­ ным заработком, огромным по тем деньгам, что я имела! С дру­ гой — снимают меня или нет, никакой работы на стороне... Что делать, не знаю...

И хочется, и колется. Не люблю уезжать, отрываться от кор­ ней. Слабых, но все же! А денег нет. Уходят в два счета.

Кстати, из экономии я не брала прислуги. Но гостей любила.

Приходилось готовить самой, улучив минуту между фотосъемка­ ми для журнала, встречами с режиссерами и походом за продук­ тами.

Однажды я позвала друзей на обед. Впервые в жизни сделала жаркое. Пока оно готовилось, предложила гостям выпить...

О ужас!

Из кухни, из-под двери, вдруг пополз дым!.. Я к плите! Загоре­ лась духовка, огонь перешел на стол! Я завопила и распахнула в кухне окно, выпустить чад! Прибежали гости в испуге и с кашлем.

А духовка уже пылает! Вспоминаю: при пожаре нельзя допустить сквозняка. Выскакиваю из кухни, захлопываю дверь и держу изо всех сил. А гости-то в кухне, в огне! Стучат, кричат, но я вцепи­ лась в дверь, одно помню: при пожаре не допускать сквозняка!

Короче, Вадим спокойно, только с диким хохотом, придя домой, вызволил их.

В тот день мы обедали в ресторане, и я согласилась, что каж­ дому — свое. И дала слово больше не готовить. Но слово не сдер­ жала.

Итак, контракт ждал подписи, импресарио — моего выбора, а я — своей судьбы.

Незадолго перед тем разразилось «дело Розенбергов». Чудо­ вищная несправедливость! Ничего я не понимала в политике и теперь, впрочем, не понимаю, но всегда будут жить в моей памя­ ти муж и жена Розенберги! Да, всегда, права я или нет. Я следила за вашим процессом, и тревожилась, и надеялась вместе с вами.

В ночь накануне вашей казни я написала от руки сотни листовок, листков бумаги, где я сказала, что вы невиновны. И разбрасывала эти листки везде, где проезжала. Жаль, что их не хватило, чтобы запорошить ими парижские улицы, точно снегом, чистым и белым, как ваша совесть.

Этель и Юлиус, мужественно погибнув на электрическом стуле, вы изменили не только ход истории, но и судьбу одной француженки по имени Брижит, которую хотели нанять ваши со­ граждане. Безвестная актриска, ничто, я все же отомстила за вашу нечеловеческую муку и смерть.

Взяла я и порвала американский контракт.

А потом собрала клочки, бросила в конверт, как в мусорную корзинку, и отослала...

Как приятно сказать: «Идите к черту!» — тем, кто убивает не­ винных!

Кстати, я всегда отказывалась от американской карьеры. Даже на вершине славы не поехала сниматься. Не удивляйтесь. Во мне живет понятие справедливости и человеческого достоинства.

Смерть Розенбергов не искупить долларами и постылым успехом.

Так я была вашей сообщницей, Этель и Юлиус, и теперь верна вам, храня, вас в сердце.

Есть смерть, которой нельзя казнить даже преступников.

Американцев — к черту. Были англичане...

К счастью, потому что франков, то есть денег, у меня уже не было.

Шли съемки сериала «Доктор в море» с Дирком Богардом.

Мне предложили эпизодическую роль. И вот снова: отдать швар­ товы и — в путь, покорять Альбион.

Как я ненавидела уезжать!

Опять отрываться от корней, Вадима, Клоуна, дома. Ольга по­ ехала со мной поездом (самолетом в те годы я еще не летала).

Она поселила меня в «Дорчестере», познакомила с будущими партнерами, продюсерами, операторами, словом, привезла дитя в пансион и сдала наставникам. Потом, в вечной спешке, бросила меня на англичан и вернулась в Париж, наказав мне быть серьез­ ной, прилежной, дисциплинированной и проч. и проч.

Я осталась одна в гостиничном номере — тосковать и обли­ ваться слезами.

Вечная потребность в любви, страх одиночества, неприятие чужого... Но «Доктор...» был мне прекрасной языковой практи­ кой. Рядом никто не говорил по-французски. Я повторяла анг­ лийские слова, как попугай, чаще всего не понимая даже смысла!

Прекрасная школа.

Вставать приходилось в 5 утра — от Лондона до пинвудской студии полтора часа езды. День изнурительной работы, обратная дорога — и плюхаюсь без сил в ванну и в постель, и засыпаю за ужином — пудингом...

В субботу и воскресенье съемок не было: английская рабочая неделя! Не зная, куда деться, я проводила выходные в постели, пытаясь отоспаться. Скука смертная.

Однажды меня пригласил на воскресный обед Дирк Богард.

До его дома ехала я на машине два часа. Приехав, сидела в чужой компании! От английского языка болела голова. Полмира за словечко по-французски!.. Счастьем было познакомиться с Жаком Сальбером! Он заведовал лондонским отделением Франс- Пресс и взялся скрасить мне здешнее пребывание. Он и его жена стали развлекать меня, представили своим знакомым, повели в кино и театры. Наконец съемки завершились. Фильм был не ше­ девром, но ничего, и я была ничего, и более того! И не успела я полюбить Лондон с его скрытой прелестью и потрясающим про­ шлым, как подошла пора сесть на поезд.

И вернулась я к бедняге Клоуну, уставшему вечно дожидаться хозяйку! Вернулась к мужу, вернулась к корням.

* * * Вадим по-прежнему занимался, чем придется, и сочинял роман под названием «Элле».

Я стала сниматься в фильме «Свет в лицо». Продюсером был Жак Готье. Его помощница, спутница, стала навеки моей подру­ гой. Мне исполнилось 20, она вдвое старше меня.

И была она, есть и будет — моей Кристиной!

В нашем легкомысленном круге люди глубокие редки. Крис­ тина была как раз из этой редкой породы. Красивая, высокая, благородная. Взяла меня под свою опеку, стала заботиться. А в покровительстве я всегда, сознательно, нет ли, нуждалась. Знаю точно: нежность подруги изменила мою жизнь.

Фильм снимался на Лазурном берегу. Народ подобрался хоро­ ший. Я не была большой знаменитостью, но и не совсем безвест­ на. О съемках вспоминаю с удовольствием. Роль была выигрыш­ ной, никто меня не уродовал, напротив. Выглядела я прекрасно.

Удачно гримируют и красят, проявляют вниманье. Партнеры, Раймон Пеллегрен и Роже Пиго, очень милы. Снимались мы в городке Боллен на Роне.

Тогда-то и случился анекдот, о котором вспоминает ассис­ тентка режиссера Жанна Витта в книге «Волшебный фонарь». Я в ту пору была еще очень стыдлива и наотрез отказывалась раздеть­ ся догола, чтобы переплыть реку. Кристина Гуз-Реналь умоляла, уламывала — я ни в какую. Отчаявшись, она привела дублершу, со спины отдаленно похожую на меня. За кругленькую сумму дама немедленно разделась и вместо меня переплыла реку.

У дублерши, к несчастью, был низкий зад.

«Смотри, — сказала мне Кристина, — у нее зад чуть не до земли. А будут думать, что это у тебя...» И так далее. Задетая за живое, я послала стыдливость в задницу и обнажила собственный зад, ничуть не низкий. Лиха беда начало.

Кристина опекала меня и поддерживала.

Работа с ней становилась в радость. Она учила меня находить во всем плюсы... В ту пору я не могла жить одна. Я говорю не о дневном одиночестве — с утра до вечера вокруг меня находилось с полсотни людей. Я боялась одиночества вечером, ночью, утром, в минуты, когда мир о тебе забыл. Эта зависимость, потребность в руке, плече, теле, которое согреет ночью, превратила меня в рабу на долгие-долгие годы.

Нелегко разглядеть лицо, спрятанное за камерой. А все же я разглядела, увидела. И влюбилась на все время съемок. И для него старалась быть красивой, чтобы он мог гордиться мной!

Звали его Андре. Он был оператором и, о ужас, имел семью. И я, о ужас, тоже. Но вообще-то фильм как оазис в песках мира и живет своей обособленной жизнью. Я обожала Андре, а он, как богиню, запечатлевал меня на пленке.

Он был красавец и — коммунист!

Мой партнер, душа-человек, тоже красавец и — коммунист!

Раймон Пеллегрен был чудесный малый, умница и — комму­ нист!

Из чего я заключила, что компартия — заведенье отличных ребят, и решила вступить в нее.

Так в двадцать лет понимала я политику.

Потом я познакомилась с Жоржем Марше и вступать в пар­ тию передумала.

Съемки кончились, как каникулы. Прощай, прекрасные опе­ ратор, съемочная группа, партнеры. Прощай, Ницца, беззаботная жизнь, прощай «свет в лицо».

В съемках плохо то, что три месяца живешь с людьми одной семьей, а конец работе — семья распалась, и редко потом встре­ тишься с ними, да и они уже не те... В общем, конец съемок — отчасти смерть, перевернутая страница, шаг в неизвестность. А то же и с теми же не повторится.

Одна Кристина была и будет со мной.

Она смеялась, глядя, как живу я, точно школьница на канику­ лах. Шутила над моей тоской. Всякого уже навидалась и, ей-Богу, в качестве моей подруги навидается позже! Дружба двух жен­ щин — вещь потрясающая, если искренна и глубока. Именно такая дружба была у меня с Кристиной. Кристина видела во мне отчасти и саму себя, свой характер, а я мечтала стать, как она.

Она была почти моим идеалом, хоть внешне мы разные. Понима­ ли мы друг друга без слов — хватало жеста, взгляда, улыбки.

Когда Жак Готье внезапно умер вследствие неудачной опера­ ции аппендицита, Кристина осталась одна, без средств, в отчая- ньи. Но решила продолжить работу Жака. И стала продюсером благодаря собственной отваге, деловой жилке и моей подписи в ее контракте... Этот контракт, без даты, впоследствии оказался Кристине на руку, потом объясню, почему.

В Париж я вернулась грустная, все казалось мне серым. Какая тоска — сидеть одной дома на Шардон-Лагаш. Вадим с утра до вечера пропадал в «Пари-Матче» или писал сценарии на заказ.

Клоун мне безумно радовался, но я видела, что и ему хочется на простор.

У меня не было ни друзей, ни подруг.

Шанталь, подруга детства, вышла замуж за крупного делягу, и наши пути разошлись. Поэтому виделась я с Кристиной, обедала- ужинала с Кристиной, жила с Кристиной, цеплялась за Кристи­ ну. Ольга, успев узнать меня, поняла, что эмоциональная сторона отношений мне важней деловой. И поэтому я виделась с Ольгой, ела с Ольгой, жила с Ольгой, цеплялась за Ольгу!

И Ольга, и Кристина заменяли мне мать в течение всей моей жизни в кино. Они были мне спасательным кругом, наперсница­ ми, сообщницами, советчицами. Лечили меня, когда я болела, да­ рили мне подарки на Рождество и день рождения, становились мне новой семьей, другой, лучшей.

А ведь обе порой умели быть неумолимы, когда хотели мне помешать совершить ошибку. Они умели поддержать меня и в тяжкой роли звезды, и как ребенка, которого опередила его соб­ ственная судьба...

* * * Увидев меня в «Больших маневрах», Мишель Буарон, ассис­ тент Рене Клера, решил испытать мою судьбу, а заодно и свою.

В качестве режиссера он снял фильм «Эта проклятая девчонка».

Фильм сослужил мне хорошую службу!

Мишель — сама веселость, остроумие, изящество. Таким же сделал он фильм. И, использовав мои танцы, такой же сделал и меня — веселой, раскованной, в точности как я настоящая. Впе­ рвые в кино я была сама собой.

Отныне я считалась звездой и получила наконец личную гри­ мершу.

Гримерскую братию я ненавидела с самого первого своего фильма. Боялась ее, как чумы! Мою личную гримершу звали Одетта Берруайе. Молода, хороша собой, весела, надушена. Ей все было внове, в кино она пришла совсем недавно. Кем же с тех пор стала для меня Одетта? Своим человеком, ежеминутно, еже­ часно, ежедневно. Супруги не бывают столь спаяны, как были спаяны мы. И самый длительный мой роман — миг в сравнении с нашей дружбой, вечной и неизменной!

Одетта стала Дедеттой, потом «Деде». Мы взаимно были друг другу опорой во времени и пространстве, в горе и радости, в бо­ лезни, отчаяньи. Мы не расставались никогда и двадцать лет жили, как сиамские близнецы. Она была счастлива моим счас­ тьем, гордилась моими успехами и переживала, как свои, мои по­ ражен ья.

Тем временем Вадим писал сценарий и водил дружбу с продю­ сером Раулем Леви.

Ни Рауль Леви, ни Вадим, ни я, толком ничего не сделавшие, решили снять фильм под названьем «И Бог создал женщину». Но всерьез ни о чем не думали. Казалось, три весельчака затевают благотворительный вечер.

Никто не хотел дать нам денег: ведь ясно же — дело гиблое.

Леви, однако, форсил вовсю! Обеды и ужины у «Максима», в Тур д’Аржан и т. п. Мне этот цирк в новинку! Пойти было не в чем: только брюки да майка. В платье я выглядела ужасно. Со своим пучком я становилась похожа на школьную училку. А на каблуках ковыляла, как после перелома обеих ног.

Господи! Я-то ругала себя за уродство, возмущалась дурацки­ ми понятиями о приличии. А Вадим преспокойно уходил обе­ дать с Леви и Иксом, Игреком или Зетом, которые могли дать деньги на фильм. И я, десять раз переменив наряд, три раза — прическу, наругавшись и наоравшись, выпивала, чтобы успоко­ иться, бутылку красного и укладывалась в постель, пьяная от вина, злости и зависти к мужикам, избавленным от проблем с тряпьем!

Вадим привык. В ответ только смеялся. Говорил, что проблему я выдумала, потому что считал меня красавицей. Уговаривал:

наплюй, тебе и так все к лицу... Я не очень-то верила. Он был настолько от этого далек, что иногда надевал разные носки и искал битый час костюм, который уже надел!..

Я взвыла: «Кристина, спаси!» Кристина отвела меня в «Мари Мартин», где я купила-таки пару платьев! Но нечего было надеть на ноги... Купила туфли, чулки. Потом кашемировые кофты. Кристина объяснила, что с чем надевать.

Теперь не было шубы! А восходящей звезде без шубы нельзя.

Причем или норковая, или никакая. Тогда — никакая: я уже в те годы не выносила звериного меха. Тут возникла мама, повела меня к подруге, у которой была — и норковая, и дешевая! Шуба оказалась на десять размеров больше меня, я в ней утонула. Но мама сказала: «Лучше утонуть в шубе, чем в слезах с тоски по ней!» И осталась я, дура дурой, в шубе и без денег.

Хорошо мне было только с распущенными волосами, босыми ногами и одетой так, как будто я только из постели... Я решила:

одно из двух — или однажды мир примет меня такой, или я не приму мир никаким.

Горе скандалистке!

Стало быть, горе мне!

Ведь предрассудки только и значат, когда им придают значе­ ние. Воспитание, приличия — придуманы. Ну так я придумаю наоборот. Я отвергла «как принято» и стала жить «как не приня­ то». Именно так я явилась в один прекрасный день к «Максиму», с волосами по плечам, в платье в облипку и открытых плоских туфельках, которые легко скинуть под столом, а вместо украше­ ний — огромное пятно — от поцелуя любовника.

* * * Все это было мило, но не серьезно. Однако финансирование фильма — вещь очень и очень серьезная.

Был апрель 1956 года, время Каннского кинофестиваля. Ехать в Канн надо было обязательно! Ехать не хотелось, но приходи­ лось дергать за все веревочки, чтобы наскрести деньги на фильм, хотя бы черно-белый.

Для меня фестиваль был мукой!

Но: назвался груздем — полезай в кузов!

Как многие застенчивые люди, я пряталась под броней на­ глости и агрессивности. И нахальством скрывала, что легко рани­ ма. Я обесцветила волосы. Золотистый цвет оказался мне к лицу.

Я стала похожей на львицу! Превратившись в блондинку, начала меняться сама.

В Канне я оказалась «дежурным блюдом». Восходящая звезда, босоногая, в бикини и с декольте! Обо мне заговорили. И слава Богу! Потому что нужны были деньги на фильм.

Для какого-то репортажа меня привели к Пикассо.

Вот это человек! Вот это личность! И я рядом с ним никакая уже не звезда, а девчонка, восхищенная полубогом. И опять сму­ щаюсь, краснею. Он показал мне картины, керамику. Провел по мастерской. Он был прост, умен, чуть безразличен и обаятелен.

Первая и последняя наша встреча.

Потом мне часто хотелось заказать ему свой портрет, но я так никогда и не решилась...

Ага Хан с супругой пригласили гостей фестиваля на завтрак в их роскошном каннском имении «Якимур». Я говорю о настоя­ щем Ага Хане, ныне покойном, владыке из владык, весившем кг и получавшем ежегодно от подданных собственный вес — зо­ лотом!

Жорж Кравен, известный киношный деятель, водивший друж­ бу с нами всеми, добился, на радость Раулю Леви, приглашения и для меня. Такая честь, привилегия... Назначено было на завтра на 12 дня. Никаких опозданий. В руке я держала роскошную визит­ ку с золотой тисненой короной: приглашение на мое имя.

Торжество и страх.

Нечего и думать о расстегнутых блузах, босых ногах и распу­ щенных волосах. И снова-здорово: что надеть? Завтрак — значит, ничего вечернего. Остальное у меня — джинсы да купальники.

Откуда эти проблемы с тряпками берутся? «Из моих брюк», — сказал бы дед Бум. А Бабуля сказала бы: «Отвечай, если спро­ сят, — сама не знаю». Объяснения, конечно, философские, но ничего не объясняют. И я решила, что утро вечера мудреней, а пока проведу остаток дня спокойно.

Это была эпоха ча-ча-ча. Оркестр играл блестяще, я танцевала одна или с кем попало, босоногая, налегке, раздражая женщин и возбуждая мужчин!

Леви, Вадим и приятели посматривали на меня странно.

К чертям балетную школу и суровую дисциплину! Я вертелась, покачивалась, распахивалась от жара, изображала страсть под бе­ шеный ритм тамтамов. Я словно переродилась! Шампанское при­ ятно освежало. И вдруг — а, плевать! — от жары я выплеснула шампанское себе на грудь, плечи, ноги! Прохладно, приятно!

И сумасшедше! Я сошла с ума!

В тот вечер Вадим решил вставить в свой фильм сцену с тем моим бесстыдным бешеным танцем. Эти кадры облетели весь мир...

А было уже далеко за полночь. Пора возвращаться. Завтра — трапеза у Ага Хана. Я заснула. Как хорошо было спать — плавать в бессознательном, где нежится душа и свободно все, и тело, и Дух!..

Вдруг зазвонил телефон. Я проснулась.

Кому это вздумалось будить меня после такого! Звонил Кра- вен. Сообщил, что сейчас 12 дня и он ждет меня в холле, внизу, чтобы идти на завтрак. Что? О Господи, вот ужас! Вмиг я все по­ няла. И ответила, что нет, пойти никак не могу!

В трубке ледяное молчание.

Кравен задохнулся от ярости. Он же пустил в ход все свои связи, чтобы меня пригласили! А я — «не могу пойти»! Это же публичное оскорбление! Позор и ему, и мне. Стыд и срам.

Но ведь я не нарочно так сделала! Да, опоздала на завтрак к Ага Хану. Но получилось-то, что не я осталась с носом, а сама остави­ ла! Впоследствии то, за что меня ругали, выходило так же. Прова­ ливала что-то, но потом не поджимала виновато хвост — за что и прослыла наглой. А на самом деле была просто несобранной.

Леви и Вадиму так и не удалось достать денег на цветной фильм, и они впервые решили пойти ва-банк: за ночь написали дополнительную роль для Курда Юргенса, уже тогда безумно зна­ менитого. Фильмы делались его именем, и он был занят на три года вперед. Утром они улетели в Мюнхен со сценарием под мышкой, на Юргенса поставив все. В Мюнхене сразу к нему.

У обоих были дар убеждения, размах и счастье игрока! Усто­ ять, в общем, невозможно. Юргенс согласился сняться у них в паузе между двух своих давно назначенных фильмов... Дал он им 10 дней. Вернее, не дал, а продал: продал свое имя за бешеные 4— деньги, и был прав! По контракту знаменитое, на вес золота имя шло первым в кадре, над самим заглавием. А я — под, внизу...

Так женщина, которую «создал Бог», становилась просто при­ живалкой!

Впоследствии Юргенс проявил благородство, ибо предложил, посмотрев фильм, поменяться со мной местами и поместить пер­ вой меня, над заглавием, а его под! Как бы там ни было, Юргенс решил дело. Благодаря ему перед нами открылись все двери!

Таким образом, я — его должница. Без него мой путь мог ока­ заться иным!

А фильм этот, решивший мою судьбу, должен был сниматься в Сен-Тропезе. Так что спустя несколько дней я покинула канн­ ские празднества, похожие на поминки, и уехала в Сен-Тропез, свой будущий приют.

VII Устроилась я в отеле «Айоли» и в ожидании съемок бездельнича­ ла и только примеривала наряды, взятые для меня костюмершей в «Вашоне». С восторгом я открывала для себя эту рыбацкую де­ ревушку, в те годы еще безлюдную.

Лучших съемок у меня не было. Я не играла — жила!

Вадим, изучив меня, никогда не переснимал одну и ту же сцену более двух раз — знал, что с каждым дублем уходит моя ес­ тественность. Сцены с Юргенсом еще не были досняты, а ему предстояло через день отбыть на другие съемки. Вадим переделал сценарий и в середине фильма «отправил» его в морское плава­ нье, так что Курт смог улететь в Мюнхен.

У меня имелась «осветительная» дублерша, та же что и у Мор­ ган.

Сходство для такой дублерши не важно, главное — те же рост и волосы. Дани стояла вместо меня, пока налаживали освещение.

Этот труд тяжелый и неблагодарный.

Дублерша должна повторить в точности жесты и движения актрисы. Должна неподвижно стоять часами в холод и жару. От кино она видит только плохое... Дани стала, во-первых, моей по­ другой, верной, надежной, прямой, на которую я всегда могла положиться, а во-вторых, соратницей, работавшей почти во всех моих фильмах. Она стала членом моего небольшого киносемейст­ ва, куда уже вошли моя милая Деде, гримерша;

подруга и мой любимый продюсер Кристина;

костюмерша Лоране и Ольга, имп­ ресарио.

Играя в любовных сценах, я была сама собой, поэтому, само собой, влюбилась в партнера по фильму Жан-Луи Трентиньяна.

С Вадимом мы жили как брат и сестра. Я оставалась к нему бес­ конечно привязана, он был мне опорой, другом, семьей. Но не возлюбленным. Я давно остыла к нему. А к Жану-Луи я испыты­ вала безумную страсть. Скромный, глубокий, внимательный, се­ рьезный, спокойный, сильный, застенчивый — не похожий на меня, лучше меня!

Я бросилась очертя голову в его глаза, в его жизнь, а с ним — в голубое Средиземное море. Это море стало единственным сви­ детелем наших встреч!

Забыты взбалмошные выходки, ча-ча-ча, ночные клубы, ве­ черние платья, коктейли, интервью и Вадим!

Жан-Луи хотел только меня одну, как есть, простую, просто­ волосую, первозданную. Он показывал мне ночное небо и звезды, и мы засыпали на теплом пляжном песке. Он открывал мне клас­ сическую музыку, и проигрыватель у меня в конуре стал крутить классику вместо афро-кубинских шлягеров. Он учил меня любить неистово, по-настоящему и быть в подчинении у любимого...

И я жила все это время по-цыгански.

Мои чемоданы лежали в багажнике машины Жана-Луи, спали мы, где придется, ничто не имело значения, все казалось ерун­ дой, когда мы были вместе.

По утрам мы, счастливые, являлись на съемки.

Под глазами у нас были круги. Мы ни на миг не расставались.

Вадим мучился, снимая с нами любовные сцены. А мы мучи­ лись, играя их перед ним и остальной группой. Не то было на­ едине, вдали от всех! Эти «все» судачили, сплетничали, судили- рядили и обсмеивали ту небольшую драму, которая разыгрыва­ лась у них на глазах. Но мы в любви оставались чисты и были выше людских пересудов. Нас ничто не задевало, не ранило, не пятнало. Не раздражали даже газеты, объявлявшие меня «пожира- тельницей мужчин», «ветреной и бесстыдной»!

Я просто-напросто — влюбилась!

Жан-Луи был женат на Стефан Одран, я замужем за Вадимом.

И мы бросили все друг для друга!

С Жаном-Луи я прожила самые лучшие, полные, счастливые дни той моей жизни. Дни беспечности, свободы и еще — о бла­ женство! — инкогнито и безвестности!

Вернувшись в Париж самым длинным путем на его старой симке, мы не знали, куда податься! Сначала остановились в «Реле Биссон», но, видно, выглядели не слишком почтенно. Пришлось переехать в «Куин Элизабет». Какое-то время мы жили там, но жизнь в гостинице, причем роскошной, не была нам по душе.

Оставался, конечно, дом на Шардон-Лагаш, но ехать туда мне 4* было неловко: там как-никак прошли четыре года совместной жизни с Вадимом.

С утра до вечера я читала объявления в «Фигаро», пока Жан- Луи ходил на озвучку предыдущего фильма. Потом я бегала по объявлениям, осматривала то, что объявлялось как «две комнаты и кухня». Вторая комната оказывалась кладовкой без окна, а кухня — закутом с плитой в ванной комнате — без ванной.

В гостиницу я возвращалась, упав духом, и еще сильней радова­ лась гостиничному комфорту!

Я не виделась больше ни с Дани, ни с Кристиной, ни с Одет­ той, ни с Ольгой.

Я не видела никого, кроме Жана-Луи и квартирных агентов.

В моем уютном номере дни тянулись долго, часто я сворачи­ валась клубочком и лежала в ожидании его вечерних приходов!

Однажды я зашла на Шардон-Лагаш посмотреть, что и как.

Все разобрала, поменяла, переделала, обновила. Кое-что памят­ ное, еще дорогое сердцу, глотая слезы, выбросила! После моего рейда квартира изменилась: спальня в гостиной, гостиная в спальне. Все наоборот, ничто не смущает. Без сил, но счастливая, я вернулась к Жану-Луи, чтобы переночевать в гостинице в пос­ ледний раз. На другой день мы переехали в обустроенное мной гнездышко, небольшое, зато новое и милое.

Именно там Жан-Луи познакомил меня с Шарлем Кро, там мы читали Уильяма Сарояна, там часами слушала я Брассенса и Альбинони. Жила взаперти, но не под замком. Выходила редко, смотрела, как Жан-Луи для меня готовит, записывает, для меня же, на магнитофон стихи. Жили мы, как Адам и Ева, в раю на четвертом этаже без лифта в доме № 79 по улице Шардон-Лагаш.

Но нет рая без змея-искусителя.

Наш свернулся в кинопленку и назвался «Кино».

Пока мы жили друг для друга вне времени и пространства, забыв обо всем на свете — радио, телевидении, друзьях, газетах, это «все на свете» то и дело о нас вспоминало!

Фильм смонтировали, нас ждали на озвучивание. Мнения о картине разошлись. Одни критики пели дифирамбы, другие руга­ ли на чем свет стоит. «Пари-Матч» просил мою фотографию на обложку. Требовалось выйти из подполья и снова стать той, кото­ рая сыграла свою Джульетту в «И Бог создал женщину».

Кристина, не видевшая меня давным-давно, заключила за меня контракт. Раньше я просто подписала для нее пустой лист бумаги. Теперь она нашла прекрасный сценарий «Новобрачная была слишком красива» Одетты Жуайе. Я согласилась — куда де­ ваться? А самой хотелось завязать с кино и до скончания века жить в нашем с Жаном-Луи особом мирке.

Ольга обрадовалась. Обо мне говорили еще до выхода фильма!

Предложений было хоть отбавляй, и она дивилась моему безраз­ личию к собственной новой, настоящей славе!

Тут со мной случилась история.

Вадим просил меня встретиться с Жаном-Франсуа Деве, жур­ налистом, делавшим погоду в «Франс-Суар». Деве пожелал напи­ сать о фильме. Это было очень важно. Жан-Франсуа часто заха­ живал к нам, когда мы с Вадимом жили еще вместе. Ревнивый Трентиньян принял Вадимову затею в штыки. А я, как всегда, не зная, в чем пойти, надевала то одно, то другое, возилась, теряла время, уходила, возвращалась поцеловать Жана-Луи, так что в ре­ зультате опоздала к критику на целых полчаса.

Деве встретил меня высокомерно и холодно.

Не поздоровавшись, он показал на часы (напомнив мне отца с его достопамятным шлепком). Это была моральная пощечина.

Я и рта раскрыть не успела, как он процедил, что терпеть не может ждать и что сделает все, чтобы опозорить меня — меня ос­ меют, похоронят, забудут еще до выхода картины. Заявил, что мое бесчестие — дело его чести: впредь буду знать, как издеваться над ним!

Тут он повернулся и вышел.

Я вернулась домой ошарашенная. Несправедливость человека обидела меня гораздо сильней, чем ненависть критика, впослед­ ствии ядовито, с сарказмом уничтожавшего меня. Но не уничто­ жившего. Он умер несколько лет назад, так и не сделав «дела своей чести».

Спаси, Господи, его душу!

Потеряв одного друга, я нашла нескольких!

Именно в это время я подружилась с людьми, которые и се­ годня близки мне. Тогда я еще не была так прославлена, так что полюбили они меня бескорыстно.

Однажды Мижану попросила меня принять молодого худож­ ника, приехавшего из Касси. Он оказался без денег и искал бога­ тых покупателей. Но богатых среди моих знакомых не было, а хо­ дить я никуда не ходила и вряд ли ему пригодилась бы.

Все-таки я приняла его, чтобы не обидеть.

Так пришел ко мне Жислен Дюссар, со временем — «друг Жики» и заодно названый брат.

Жили мы с Жаном-Луи, отрезанные от всего мира, и телефон стал для нас единственным источником информации. В половине первого ночи кончались телевизионные новости, начинались те­ лефонные. У звонивших были свои псевдонимы.

Игра замечательная!

«Наполеон», «Арсен Люпен», «Сара Бернар», «Бигуди» чешут язык, кокетничают, несут околесицу. Человек двадцать говорят, столько же слушают, как мы, молча. Своих имен не называют.

Игра захватывала. Я отваживалась сказать: «Здрасте!» Тут же, почуяв новенькую, голоса три-четыре спрашивали, кто я. Я по­ спешно: «Шушу»: (так звалась я в будущем фильме «Новобрачная была слишком красива»). И кто-то ко мне с вопросами. И к кому-то я с вопросами...

Только осторожно, чтобы не выдать себя!

Забава хороша!

Я и Жан-Луи хохотали ночи напролет. Шушу имела успех.

Голос ее нравился, правда, она клялась, что ей 70 лет, но по раз­ говору ей не верили. И, пока я развлекалась телефонной игрой, выход картины «И Бог создал...» близился.

Премьера состоялась в Марселе.

Я покинула Жана-Луи, предварительно купила, по совету Кристины, «платье-секси» и вытащила из чехла свою норковую шубу «на вырост».

Мне всегда была в высшей степени небезразлична обстановка, где я ночую. Ради одной только ночи я могла переставить всю ме­ бель в гостиничном номере. Не могу ни жить, ни спать в комнате, где мне неприятно. Бывало, обойду в гостинице все свободные номера, пока не найду угол по душе... Взять животных — кошка урчит, выбирая подушку, собака все обнюхает, отыскивая место, где заснуть. О них говорят — инстинкт. А обо мне — каприз!

Не прославься я, меня бы сочли просто чудачкой: мол, хлебом не корми, дай со скуки мебель подвигать. Но уж коли я — звезда, разумеется, — «капризна»! Марсельский отель напоминал стро­ ящуюся станцию метро. Всюду железяки, а оконные стекла до того замызганы, что едва пропускают свет. Пыль, грязь, мрак...

А спальня моя была усыпальницей. Большая, зловещая, тем­ ная гробница. Войти и выйти!

Я села в прихожей на чемодан и наотрез отказалась там жить!

О моем «капризе» тут же донес журналистам директор отеля. От злости, что я уйду к конкурентам, он сделал мне рекламу на уровне собственного заведения. Раньше меня уже объявили «по- жирательницей мужчин, ветреной и бесстыдной». Теперь, значит, еще и «капризной»! Как легко создаются репутации... Всю жизнь злословие напяливало на меня ложную личину. И сегодня я пишу книгу, чтобы представить все в истинном свете.

Во Франции фильм Вадима был встречен довольно сдержанно.

Журнал «Кайе дю синема» отзывался тепло. Но упрекал за легко­ весность сюжета и неудачный актерский состав (кроме Юргенса).

Меня критики «Кайе» ругали за, по их словам, растягивание слов и неважную артикуляцию. А Рауль Ребу без обиняков заявлял, что я выгляжу, как служанка, и говорю, как малограмотная! В ре­ зультате на Елисейских Полях картину показывали только поло­ вину срока, предусмотренного контрактом!

Леви и Вадим рвали на себе волосы.

В надежде на лучшее пришлось обратиться к другим странам.

Нет пророка в своем отечестве!

Тем временем в Либурне у меня начались съемки «Новобрач­ ной...» с Луи Журданом и Мишелин Пресль, а Жан-Луи был при­ зван в армию, так как его семилетняя отсрочка от воинской службы подошла к концу.

Это стало нашим самым тяжким испытанием.

Я постоянно заливалась слезами: предстоит три года разлуки.

А потом, эта война в Алжире! Все может быть! Вечером каждую субботу я уезжала на поезде в Париж и с Жаном-Луи проводила воскресенье (по воскресеньям его отпускали с курсов в Винсен- не). Вечером — опять на поезд обратно в Либурн, и в понедель­ ник утром прибываю прямо на съемки.

Сниматься не хотелось до смерти!

А порой и правда хотелось умереть!

Душой я пребывала не на съемках, а с ним!..

Мне было скучно, тошно, неуютно!

А Кристина и Одетта переживали! Кристина — за судьбу свое­ го первого фильма, от которого зависела ее дальнейшая карьера в кино, а Одетта за мой вид на экране, ибо гримом не могла она скрыть ни мои синяки под глазами, ни прыщи, ни заплаканное лицо!

В самый разгар съемок взорвалась бомба...

В августе 1956 года Насер национализировал Суэцкий канал.

Ситуация стала кризисной!

Бензин исчез!

Как в войну, нам выдавали талоны!

Я строила глазки нашему хозяину гаража по фамилии Кошо- ну, очень похожему на свою фамилию*, и благодаря ему могла передвигаться!

Без сил, в депрессии, я бросилась к тем единственным людям, которые могли поддержать. К родителям.

Хотя им был не по душе мой недавний развод с Вадимом и * Cochon (фр.) — свинья.

открытая связь с Жаном-Луи, они приняли меня с распростерты­ ми объятиями!.. Мы же тебя предупреждали, не надо было идти за Вадима, ты была слишком молода, мы лучше знали! А теперь вот жизнь себе калечишь, живешь нерасписанной, так нельзя!

И это бы еще ладно, но посмотри, как ты выглядишь! Повзросле­ ла, называется! Разве можно так наплевать на себя!.. Но я давно вышла из-под их опеки и теперь выслушивала все спокойно. Став свободной и независимой, я полюбила и родителей гораздо силь­ ней.

Папа познакомил меня со своим другом. Я думала, старичок, оказалось — парень 19-ти лет, гитарист, богема, остряк, таланти- ще. Это был Жан-Макс Ривьер, написавший мне впоследствии множество песен: «Мадраг», «Смешно», «Новая квартира» и др.

И вот после Жики — Жан-Макс, «Максу», еще один названый брат. Семья росла...

* * * Счастливая весть прилетела из США. На картину «И Бог со­ здал...» американцы валили валом. Успех феноменальный! Рецен­ зии одна лучше другой. Я стала вмиг самой знаменитой францу­ женкой за океаном!

Фильм принес десятки миллионов долларов (не мне, я полу­ чила всего 2 млн ст. фр.). Вадим был признан лучшим режиссе­ ром за последние десять лет, а я «новой звездой первой величи­ ны», «французской секс-бомбой» и т. п.

Вся эта шумиха подействовала на меня двояко: я и обрадова­ лась, и испугалась. Вроде и наслаждается душа, но и в пятки ухо­ дит, предчувствуя опасный водоворот! Я всегда относилась к себе трезво, смотрела на себя со стороны и успехом не опьянялась!

Удивлялась, не верила, восторгалась, гордилась, но никогда не обманывалась, понимала, как это все хрупко, ненадежно, прехо­ дяще, а главное — ничтожно!

Я стала знаменитостью, а сама только и думала о Жане-Луи.

Ему предстояло ехать в Германию, в Трир. Подумать только! Зная, что вот-вот он уедет из Винсенна, и стараясь навидаться с ним про запас, как можно больше, я, не в силах жить без него, в тоске, в отчаяньи, была несчастной влюбленной дурочкой, и в то же время — самой популярной актрисой, самой модной красоткой!

Телефон звонил не смолкая, письма шли потоком, я сходила с ума!

Пришлось взять секретаря. Жан-Луи помог мне выбрать. Так появился Ален Каре. Гомосексуалист (Жан-Луи мог быть споко­ ен), 30 лет, очень милый человек, очень преданный, бывший актер, он сжился со мной и на несколько лет стал моей опорой и помощником, родной душой. Так что Жан-Луи поручил меня Алену перед отъездом в трирские казармы!

Пожалуй, день его отъезда, начало разлуки, я буду вспоминать до фоба, проживи я хоть сотню лет! К чертям идиотскую попу­ лярность, кино, американцев, деньги, славу! К чертям жизнь!..

А она, жизнь, продолжалась.

Кристина, Ольга, Одетта, Ален — все мои «девушки» были на­ чеку. Я ушла в себя, замкнулась, задыхаясь, не зная, что с собой сделать.

Мне всегда требовалось жить с кем-то или для кого-то.

Все, что мне удавалось — только благодаря человеку, который вдохновлял меня действовать. Мои личность, дарованье, воля, упорство ни на что не годны, когда я одна. Вот почему я так боюсь одиночества. Не выношу дом, где в тишине лишь мои шаги. Тревога приходит ко мне и уже не уходит...

Я, вечный символ «свободной женщины», испытывала, когда была ею, несвободу, не понятную никому! Я казалась себе бездо­ мной собакой нд живодерне в ожидании конца.

Леви, разжившись на удачном дебюте картины «И Бог со­ здал...», затевал для всех нас втихую с Вадимом и Ольгой новое дело. Задумали они фильм «Ювелиры при лунном свете».

А Кристина по утрам присылала за мной машину, чтобы везти меня на озвучивание «Новобрачной». Лучше бы она присылала тягач: нелегко было вытащить меня из дома!

Озвучивала я без души.

Ален возился со мной — был нянькой, секретарем, шофером, кухаркой. Приходила я вечером с озвучки — дома тепло, чисто, уютно, на столе вкусный ужин, который мы съедали часто вместе.

Потом он шел к себе. Я оставалась одна с кошками — теми, ко­ торые скребут на сердце.

Какой контрастной была тогда моя жизнь!

Я, днем новоиспеченная звезда, вечером — одинокая домосед­ ка в тоске и тревоге!

В довершение ко всему в октябре — ноябре 1956 года произо­ шли «венгерские события». Советские танки вошли в Будапешт и уничтожили несколько тысяч венфов.

Словно наступил конец света!

Всюду атмосфера тревоги и страха.

Того и гляди, фянет третья мировая... Все могло быть. Это со­ ветское массовое убийство венфов потрясло меня до глубины души.

Позор!

Да, позор, когда сильный идет на слабого!

Фотофаф из «Пари-Матча», мой друг, погиб, делая репортаж в Будапеште. Его звали Жан-Пьер Педрацини. Ненавижу войны, революции, бессмысленное кровопролитие, огнестрельное оружие и воинскую службу, которая учит убивать.

Однажды Кристина, не в силах больше видеть меня в таком состоянии, устроила мне встречу с одним высокопоставленным военным чиновником. Она знала многих политиков: ее шурин, Франсуа Миттеран, с которым познакомилась и я на последнем Каннском фестивале, как правило, сводил ее с нужными людьми!

Итак, она заверила меня, что некто А.Т., большая шишка в военном министерстве, может, если захочет, вернуть Жана-Луи во Францию. Меня ввели в огромный, весь в позолоте кабинет.

Из-за стола ко мне вышел человек. Это и был А.Т. Словно врач, в чьих руках моя жизнь и смерть. Я рассказала ему, в чем дело, открыто, не стыдясь, призналась, как страдаю.

Он улыбнулся — насмешливо, снисходительно, самоуверен­ но...

И спросил, на все ли я готова ради спасения возлюбленного.

Я ответила — «на все» — без всякой задней мысли.

Тогда он пригласил меня назавтра поужинать с ним: в ресто­ ране о сердечном деле говорить якобы удобней, чем в министер­ стве.

И вот на другой день я в небольшом зале, почти в «кабине­ те»...

А мой чиновник осыпает мне поцелуями руки в надежде, ве­ роятно, на большее! Я разозлилась. Надо, однако, отказать не обидев, чтобы не навредить Жану-Луи. А он пристает, как кон­ фета к пальцам. Пожирает глазами.

Ну и влипла!

И я спрашиваю прямо — может он или нет помочь нам? И он тоже вполне прямо, что все зависит от меня. Буду я с ним нежна, тогда, может, и сможет. Нет — тогда, может, отправит его из Трира прямиком в Алжир... Кровь бросилась мне в лицо. Смерив его взглядом, я сказала, что терпеть не могу шантаж и что не тор­ гую любовью и верностью Жану-Луи... На сем вернулась домой и погрузилась в бездну отчаяния. Я и всегда была не лучшего мне­ ния о человечестве, а в тот вечер, помню, моя мизантропия пере­ шла все границы!

Как можно, будучи человеком, настолько не быть им?

Наутро я встала совершенно убитой. Вместе с Аленом решили:

ехать в Трир.

Я была уверена, что мой чиновник постарается отомстить, и спешила предупредить Жана-Луи любой ценой.

Поездка в Трир напоминала атмосферу романов Сименона!

Черно-серые пейзажи, суровые ледяные дома, свинцовое небо, изморось.

И мы с Аленом как два призрака.

Прибыв в Трир, тоже в сырости, тумане, дожде, мы устреми­ лись в ближайшую гостиницу. Алену удалось добиться для Жана- Луи, ввиду особых обстоятельств, увольнения до завтрашнего утра. Наш гостиничный номер стал почти прекрасен, жар, огонь разлился по моему телу. Мы очутились на пустынном островке кровати, и время пролетело незаметно.

Приехав обратно в Париж, я, чтобы развеяться, решила пере­ ехать. Мечталось мне о двухэтажной квартире с террасой. Пока ходила по объявлениям, Ольга с Раулем подготовили мне целый список предложений. Я прочла сценарии — они мне понрави­ лись, особенно сименоновский «В случае несчастья». Режиссером Раулю виделся Клод Отан-Лара. Другой фильм — «Ювелиры при лунном свете» — в постановке Вадима.

Ставки мои вместе со славой росли, и Ольга радостно потира­ ла руки. 10% ей обеспечены. Чем больше снимусь я, тем больше получит она! Поэтому вдобавок она предложила мне «Парижан­ ку» Мишеля Буарона (продюсер Франсис Кон). Кристина не за­ хотела отстать и взялась за картину «Женщина и паяц» режиссера Жюльена Дювивье.

В общем, в ближайшие два года на хлеб насущный заработаю!

А пока небольшая передышка, потому что первые съемки — фильма «Парижанка» — начинались весной 1957 года.

Как странно было узнать, что я нарасхват! Но выбирать теперь не придется два года. Себе не принадлежу, продана нескольким компаниям и сама ничего не решаю. Ну и ладно! У меня появи­ лись деньги. Можно позволить себе двухэтажную квартиру за млн франков (старых).

Наконец я устроилась на авеню Поль-Думер, 71, в доме с лифтом. Я прыгала от радости. То, что надо, с терраской! Кажет­ ся, мне тут будет хорошо.

* * * Однажды Ольга позвонила мне в крайнем волнении: я пригла­ шена на ежегодное лондонское празднество «Роял Кэмманд Пер- формэнс», где должна быть представлена королеве...

И как всегда, я и горда, и смущена!

Но тут уж не откажешься.

И, конечно: что надеть?

Ольга с Кристиной отвели меня к Бальмену, модельеру, в ос­ новном классическому, как раз для подобного случая. Боже, до чего дороги платья известных кутюрье! Ну просто хоть иди в ком­ мунисты! Угрохать столько денег, чтобы пофорсить один вечер!

Мне этого не понять. Может, и поэтому тоже меня считают «ску­ пердяйкой». Поломавшись и покуражившись, Бальмен «одолжил» мне белое платье, шитое жемчугом и стразами с широченной на­ кидкой из черного тюля.

Точно подал святые дары!

Одетта, моя гримерша, вручила мне ридикюль с косметикой, наводить марафет. Расчехлила я свою норку «на вырост», сложила чемоданы и стала с беспокойством ждать отъезда. Год жизни от­ дала бы я, чтобы не ехать, ибо все эти публичные выходы всегда были для меня пыткой. И вот с чемоданами в ряд, картонкой от Бальмена (для шика) и ридикюлем-косметичкой я, Ален и Жан- Луи (в отпуске по случаю моего отъезда) ждем Ольгу, которая пошла за такси, чтобы отвезти меня к поезду. Самолетами я все еще не летала и не собиралась.

И вот они: роковой миг и Ольга.

Жан-Луи и Ален машут мне на тротуаре, а я смотрю на них и проклинаю то, за чем еду. Ольга, тонкая и умная, дождалась, когда мы очутились в вагоне, чтобы прочесть мне нотацию. Те- перь-то мне домой не сбежать... Пришлось выслушать, что я сама не понимаю своего счастья. Что тысячи женщин мечтали бы ока­ заться на моем месте. Что нечего хныкать. И что, кстати, перед тем, как пойти в вагон-ресторан, не мешает попудриться!

Косметичка куда-то запропастилась. Нет, как не было! Забыла дома впопыхах. Я всерьез в слезы, чуть было на стоп-кран не на­ жала! Как я без пудры покажусь на вокзале в Лондоне? А волосы?

После ночи в поезде на голове будет колтун, а у меня ни расчес­ ки, ни щетки, ничего!

Ольга, не будучи кокеткой, порылась у себя в сумке и предло­ жила мне ярко-розовую пудру, крошечный гребешок, годный разве что для ресниц, и помаду отвратительного лилового цвета.

В общем, я взяла у нее только снотворное и заснула сидя, чтобы не измять прическу.

Приезд был не совсем спокоен. Я до глаз завернулась в шубу «на вырост», а темными очками скрыла остальное. Пучок на го­ лове держался, видимо, Духом Святым. Только бы добраться до «Савоя». Боже, сколько пленки изводят эти фотографы и трещат вспышками затем только, чтобы заснять верх пучка и кончик носа! Ну что за интерес!

Савойские апартаменты были великолепны. Номер с окнами на Темзу. Цветы от поклонников.

Я почувствовала себя уверенней.

Хотелось только одного — купить пудры и помады. Но.в суб­ боту днем? Теперь терпи до понедельника. Магазины закрыты.

Я опять запаниковала. Праздник в воскресенье вечером. Не пойду, и дело с концом!

И тут Рауля, сопровождавшего нас, осенило. Он позвонил Жану-Луи и попросил немедленно отвезти мой ридикюль с кос­ метичкой в Орли и передать его стюардессе первого же лондон­ ского рейса. А он, Рауль, встретит ее в Лондоне и к вечеру доста­ вит ридикюль мне.

Так и сделали.

А тем временем я приняла участие в репетиции представления Ее Величеству.

На действо собралась масса людей, в том числе распорядитель и дублерша королевы. А еще английские и американские кино­ звезды. Я перепугалась не на шутку, уцепилась за Ольгу и не смела шагу ступить. Наконец мы выстроились, как на линейке.

Дублерша шла вдоль, и каждый, мимо кого она проходила, дол­ жен был присесть по протоколу, то есть согнуть колени, не сги­ бая туловища, ответить на первый вопрос — «да, Ваше Величест­ во», а на второй, если последует второй, — «да, Мадам». Но я смолчала: боялась, что от волнения плохо отвечу и распорядитель отчитает.

Далее прошествовала дублерша принцессы Маргарет. С ней то же самое. Ответ «Ваше Высочество» на первый вопрос и «Мадам» на второй.

Все это уже стало мне казаться легкой игрой, но тут вдруг объ­ явили, что черный цвет при дворе запрещен. Только королева носит его. А как же моя фаевая накидка? Не идти же в театр с го­ лыми руками. Еще простужусь, чего доброго! Да и декольте тоже запрещены, а мое — до пупа!

Нет, все. Возвращаюсь во Францию, домой. А там надену, что захочу, и скажу всему свету: катитесь к черту!

Ольга, однако, пустила в ход дипломатическое искусство вкупе с чаевыми горничной, чтобы она сшила мне скромненькую тюле­ вую покрывушку. Мне сказала, что до театра черный фай можно не снимать, а появление Рауля с ридикюлем окончательно реши­ ло дело.

Великий день настал. Я разоделась, расфуфырилась и, так ска­ зать, прибралась — укутав плечи, зализав волосы и еле-еле под­ красив губы и глаза. Чувствовала себя не в своей тарелке: черес­ чур нарядна, на мой вкус. Ее Величество явилась собственной персоной, вместе с принцессой Маргарет, герцогом Эдуардом, лордом Сноудоном и свитой лордов и леди.

Тут-то я и увидела Мерилин. И уже ни на кого, кроме нее, не смотрела.

Восхитительная блондинка в золотом платье с вырезом чуть не до ног, она не вписывалась в протокол, зато вписывалась в серд­ це — так была хороша. Непокорные пряди выбились, упали на шею, на уши, она будто только встала с постели — улыбчивая, естественная!

Я столкнулась с ней в комнате «Для дам». Я зашла расколоть волосы и тюлевую покрывушку, она — посмотреться, улыбнуться, повернуться в зеркале. Веяло от нее «Шанелью» № 5. Я засмотре­ лась на нее влюбленно и очарованно, забыв о заколках. Вот такой я хотела быть в точности!

Это была моя первая и последняя встреча с ней, но в 30 се­ кунд она покорила меня навеки. Ее хрупкость и грацию, неж­ ность и озорство забыть невозможно. Когда несколько лет спустя я узнала о ее смерти, сердце сжалось от боли, точно я потеряла существо, бесконечно мне дорогое.

Ее Величество, много ниже меня ростом, протянула мне руку в белой перчатке, я присела, ответила, опять ответила. Но была я единственной среди гостей француженкой, и она по-французски задала мне кучу вопросов о французском кино. Принцесса Мар­ гарет была сама прелесть, и принц был сама прелесть, и все были сама прелесть.

У Аниты Экберг грудь была так велика, что, казалось, в лиф­ чике у нее две бомбы. Я с ужасом смотрела на них: не дай Бог, взорвутся. Но нет, обошлось.

Так прошла моя краткая встреча с Ее Величеством.

* * * Стали приходить письма от поклонников.

Алена завалило почтой, и я подумывала устроить ему рабочий кабинет с большим письменным столом в будущей квартире.

А пока письменным столом служила ему моя кровать или ковер в гостиной. Я помогала Алену открывать конверты, сортировать, отвечать. В основном просили фото с автографом. Я взяла один свой снимок, напечатала сотню копий и, подписав, рассылала в ответ на просьбы.

Однажды попалось письмо особенное.

Писала девочка 15-ти лет, рассказывала, что из шести детей она в семье старшая, что семья бедная, живут в Гренобле. Пись­ мо трогательное, очень поэтичное... Дело было в декабре. Ма­ лышка Бернадетта, никогда не получавшая к Рождеству ни подар­ ков, ни поздравлений, писала мне, точно доброй фее, говоря, что мой ответ лично ей — был бы первым и самым лучшим подар­ ком! Письмо меня взволновало. Я решила не разочаровывать ее.

На другой день купили мы с Аленом всякой всячины и отослали, а я приписала, что рада немного побаловать ее и люблю ее за­ очно!

И заочно с тех пор мы любили друг друга. И переписывались.

Я не забывала поздравить девочку с Рождеством, а ее письма были как плата сторицей за такую малость — подарок! Много позже она написала, что выходит замуж, и я подарила ей, знако­ мой все так же заочно, свадебное платье!

Впоследствии мы увиделись. Бернадетта красива, мягка, обая­ тельна, чиста, поэтична. Она похожа на свои письма, и дружба наша длится уже 40 лет!

К Рождеству Жан-Луи приехал в отпуск.

Бросив квартиру, и кино, и режиссеров, и съемки, и пятое, и десятое, мы помчались на юг в Касси, к Жики, давшему нам приют.

До этого я встречалась с Жики всего несколько раз, но между нами возникла теснейшая дружба. Художник, вечно без денег, он жил с женой Жанин в крошечной мастерской в Сен-Жермен-ан- Ле.

А в Касси у Жики был домик — жилище, которое он обожал.

Старое кирпичное строеньице в ландах среди холмов было всей его жизнью. Никаких удобств, ни горячей воды, ни ванной, ни отопления. Только солнце, благоухание розмарина, балки, штукатурка и прованский сыр! Стоило мне попросить у Жики ключ от его лачужки на рождественскую ночь с Жаном-Луи, Жики немедленно дал мне его, предупредив только о неудобст­ вах...

Спасибо тебе, Жики!

Удивительное было Рождество!

В нашей сельской хижине имелся камин, где сжигали мы хво­ рост, собранный на холмах. Как сладко пахло сосновыми шишка­ ми! Над огнем постоянно грелся таз с водой — то посуду помыть, то самим помыться!

Мылись по очереди, стоя в дымящейся лохани посреди ком­ наты, в тепле, у огня. Жан-Луи поджаривал куски мяса с тмином, лавровым листом, чесноком и розмарином. Электричество — голая лампочка под потолком — нам не потребовалось. Свечи и каминное пламя сияли огнями вечного праздника!

Десять дней жизни сказочной, простой и первобытной, точно нет XX века с его скучно-практическими достижениями. Десять дней романтики в безымянной эпохе любви!

Машины не имелось, на рынок в Касси мы ходили пешком.

А как прекрасен был этот южный базар! Весь бы скупить! Но все на себе не унесешь, приходилось покупать самое необходимое.

Потом — по стаканчику белого на террасе «У Нины», иногда — лодочная прогулка в знаменитых бухтах! Единственным нашим гостем стал красавец — дикий кот! Он жил на холме и был похож на тигренка. Каждый день я кормила его...

В сочельник мы пешком пошли на Рождественскую мессу. И я опять, как в детстве, воображала себя елочной игрушкой — фигур­ кой святого. Хотелось, как волхвы, принести Младенцу Иисусу ог­ ромный глиняный кувшин с дарами, но похожа я была не на во­ лхва, а на ясельную няню в своем бумажном деревенском платочке!

В последний день 1956 года мы сидели одни у камина и пили теплое шампанское (холодильника не было). В полночь мы вышли на воздух. Мир, казалось, только-только сотворен, деревья благоухали, а звезды заменяли нам елочную гирлянду!

Никогда впоследствии не было у меня отдыха спокойней и блаженней этих мимолетных дней. Разного рода обязательства, слава, комфорт и роскошь, для счастья якобы нужные, оконча­ тельно отдалили от меня первозданно-ветхий покой кукольного домика, где я по-настоящему жила десять лучших дней своей жизни!

Но порой запах сосновых шишек, розмарина или старой шту­ катурки повеет счастьем и перенесет меня в кассийские ланды!

Я всегда и во всем искала простоту.

И хорошо мне было с простыми людьми, а не со светскими снобами!

И жизнь просто милая и душевная нравилась мне куда больше помпезной, ненужной, ледяной роскоши, в которую помещали меня во время поездок и съемок, думая угодить! Чем дальше я от природы, тем мне тошней. Потому ненавижу города, небоскребы, бетон, высокие потолки, этажи, залы, лифты, неон, многолюдье, пластмассу и электробытовые приборы.

А еще я не люблю, когда меня обслуживают.

Не выношу тех, кого зовут домработницами. Вопрос — кто на кого работает?..

И мне вечно отравляли жизнь слуги. Вопрос — кто кому слу­ жил?..

Эти чужие, постоянные свидетели твоей личной жизни, явные шпионы и тайные недоброжелатели — невыносимы! К тому же я давно привыкла во многом обходиться без посторонней помощи.

Помощь требовалась мне редко, в основном вечером, в их нера­ бочее время, в их выходной или в «профсоюзный» двухчасовой обеденный перерыв!

Всю жизнь я искала родственную душу, человеческое тепло, преданность, честность, благородство и взаимное доверие среди людей, служивших мне!

И всегда наталкивалась на недоброжелательство.

И всегда терпела его, ибо по роду занятий нуждалась в по­ мощниках. Но 24 часа в сутки терпеть присутствие человека не­ приятного, стесняющего, враждебного... того, кто следит, судит, судачит без малейшей симпатии, то есть — близкого чужака! Ко­ торый предаст вас, написав «Мемуары», осудит, оклевещет, обо­ льет грязью, продаст газетам украденную тайну и лучшую часть вас самих... Каково?!

Говорю об этом, потому что жизнь мою отравили эти люди, все, за редким-редким исключением.

В Касси я еще была от них свободна! И потому это время ка­ жется мне теперь особенным и блаженным!

* * * Праздники кончились. Жан-Луи уехал в Трир, я в Париж.

Я начала переезжать в свой новый дом, пытаясь воссоздать на Поль-Думере кассийский дух!

И с радостью снова встретилась с Аленом!

А Ольга, Кристина и Рауль так и вцепились в меня. Они были напуганы моим рождественским бегством, не знали даже, вернусь ли... Для первой ночевки в новом доме я хотела дождаться Жана- Луи. Все лучшее для новой жизни я уже перевезла. На Шардон- Лагаш осталась одна рухлядь. На этом пепелище я и проводила последние ночи, полубеженцем, полупогорельцем!

А днем я обживала новый дом, обставляла и обустраивала, топя камин, который заказала сама (пришлось долбить потолок), челночила вверх-вниз по лесенке из спальни в гостиную.

Устраивала нору, обнюхивала углы, раскладывала в шкафу белье и, как делала Бабуля, рассовывала по полкам пакетики с лавандой. В кухне, верней, кухоньке развешивала связки кассий- ского лука и чеснока, заполняла фруктами корзины, вешала на окна занавески в красно-белую клеточку. Сама сажала цветы в горшках на терраске! Увивала плющом стены, пытаясь устроить себе на 8-м этаже в центре Парижа на десяти кв. метрах террасы уголок природы, о которой всегда тосковала!

Настоящее счастье! Мне 22 года, на авеню Поль-Думер мой первый дом, и в нем я проживу 15 лет! Позже я куплю еще нема­ ло домов, имений и квартир, но эта первая покупка останется моей самой сильной радостью!

На авеню Поль-Думер была ловушка.

А именно: служебное помещение. Служебное — значит для слуг... У Алена уже есть комната. Он целиком — секретарь, на нем моя бухгалтерия и почта, готовить ему некогда.

Итак, где эти слуги?

Почему, кстати, «слуги», когда они не столько служат, сколько злятся. Надо бы говорить — «злюки», а не «слуги».

Чудесным образом Жана-Луи перевели в Париж, на бумажную должность в министерстве... Помогли, может, актерская профес­ сия, может, образованность и ум... А может, мой недавний поход на военного чиновника? Как бы там ни было, наступил праздник!

Мы отпраздновали новоселье на Поль-Думере.

И наконец ночевали на новом месте в доме, где будем жить вдвоем.

Фильм «Новобрачная была слишком красива» готовился к вы­ ходу.

Кристина и Ольга волновались.

Просили меня быть на премьере, дать интервью, позировать хорошим фотографам, таким, как Ришар Аведон, сделавшим мою знаменитую фотографию и включившим ее в свою собственную замечательную книгу. Целыми днями я отвечала журналистам, а они вопросами старались загнать меня в тупик, считая меня «кра- соткой-идиоткой»! От мамы у меня умение удачно ответить, а от папы сострить. Мои ответы не раз меня выручали, а иные разо­ шлись на цитаты. Между тем телефон не умолкал. Ален разры­ вался. Мне начинало это все надоедать.

Колготне этой не было конца... Новобрачная была слишком красивая, но не слишком привлекательная. Фильм получился, но публика жаждала ту же секс-бомбу, что и в первой картине, «И Бог создал женщину».

Совершенства на свете нет.

Хотите секс-бомбу? Будет вам секс-бомба.

Во всяком случае, я уже стала «несбыточной мечтой женатых», «кошечкой», «испорченной девчонкой» и т. п.

Едва я выходила на улицу, фотографы начинали безостановоч­ но щелкать.

Господи, сколько можно!..

VIII В то время родителей я видела редко. Они уверяли, что не хотят вмешиваться в мою жизнь из деликатности. А мама не желала ка­ заться мамашей-тиранкой. Но со временем деликатность стала походить на черствость. Отношения дали трещину. Трещина раз­ расталась.

Иногда я приходила к ним, но это было вроде обязаловки.

Пила чай и говорила о том, как живу. Мама удивлялась, почему, когда приглашают, больше не хожу на званые вечера;

почему плохо, даже безвкусно, одета;

почему отказываюсь от своего счас­ тья;

почему гублю лучшие годы на своего «кондитера» — так звали они Жана-Луи! Ей так хотелось, чтобы я вышла за богатого и видного чиновного босса!

Ну, а папа просил познакомить его то с той, то с этой «люби­ мой» актрисой. Но с киношниками я не встречалась и почти ни с кем сама не была знакома — этого папа понять не мог! По его мнению, все актеры друг друга знают!

Иногда мне случалось забежать к Буму, Бабуле и Дада. Они звали меня «светом в окошке» — так мои появления освещали их жизнь.

Бум засыпал меня вопросами о работе и моральном облике тех, с кем я была рядом, напоминал, как обманчив блеск славы. Бабуля беспокоилась, тепло ли я одета, хорошо ли пита­ юсь, не слишком ли устаю. Дада была довольна, что я не зазна­ лась, не задрала, прославившись, нос и остаюсь просто ее ма­ лышкой.

А потом я уходила, и они со слезами на глазах просили меня приходить почаще.

Что до сестры, Мижану с блеском сдала экзамены, получила два диплома бакалавра и стала гордостью папы и мамы.

Говорить нам с ней было не о чем.

Мы получились разные, пошли своей дорогой, и дороги с го­ дами разошлись.

В общем, меня считали как бы «семейным уродом».

Потому, видимо, я так никогда больше и не увиделась с дя­ дьями, тетками, двоюродными братьями и сестрами, которых по­ мнила по детским годам. Разве что с одним-единственным. Это был дядя Бак, чудак, живописец, считавший, что карьера моя — ничем не плоха, даже наоборот. Возможно, от этого «уродства» я всю жизнь чувствовала себя очень одинокой и с потерей любов­ ника теряла почву под ногами, и тогда в отчаянии цеплялась за Жики и других верных друзей.

Свою новую семью собрала я сама. В нее входили Жан-Луи, Ален, Ольга, Дани, Кристина и Одетта. Меж нами вечно тишь и благодать, у каждого дома на столе всегда лишний прибор для кого-то из нас. У нас были одни и те же режим дня, темы для разговоров и цели.

Шумиха вокруг меня казалась мне фикцией. С какой стати — я? Я с детства знала, что некрасива, бесцветна, и считала, что, если напущу на лоб челку и завешу щеки волосами, свою некра­ сивость немного скрою. Этот комплекс остался во мне навсегда, не дав стать самоуверенной, наоборот, приучив к смирению, в этом, может быть, и есть секрет моего успеха.

А стыдилась своего лица я до крайности.

Меня всегда потрясало, что какой-то мужчина считает меня красивой. За это я была ему безумно благодарна и боялась, что, увидев меня без косметики, он ужаснется. Поэтому я долгие годы спала, не стирая туши с ресниц. В результате наутро лицо у меня оказывалось в черных разводах. Это был еще один способ спря­ таться...

К жизни кинозвезды я оказалась не готова.

Все пришло ни с того ни с сего.

Обеды и ужины с режиссерами, кинопробы, встречи с журна­ листами (ну и типы!), премьеры... Я старалась, к Ольгиному от­ чаянию, бывать на них как можно реже, и то не имела ни минуты свободной. Со страниц «Франс-Диманш» и «Иси-Пари» мое имя буквально не сходило. Но, Боже, сколько лжи обо мне писалось!

К примеру, я, дескать, купила закусочные и прачечные. Чистей­ шее вранье. А слухи так и остались. Даже мой налоговый инспек­ тор, поверив, полез в мои счета, чтобы вывести меня на чистую воду! Сорок лет прошло, а сборщики налогов все выискивают мои кафе и химчистки — журналистские байки, высосанные из пальца.

Сколько зла может причинить пресса, очернить, оклеветать, осмеять! Стыд ей и срам!

Газеты подняли насмех и мои отношения с Жаном-Луи. Писа­ ли о «звезде и черве», о «солдате и секс-бомбе» и прочее в том же роде.

Много позже меня уверяли, что славой своей я обязана прес­ се. Что, мол, она в общем-то и создала, и запустила, и раскрутила меня. Ну да, только прежде отравила мне жизнь. И даже не знает, до какой степени! Да не будь журналистов, я все равно осталась бы сама собой, зато не создали бы они мне массу проблем.

А нервы у меня были постоянно на взводе! На Поль-Думере караулили фотографы, жить там стало невозможно! Прости-про- щай, покой и тишь! На нервной почве у меня на губе выскочил герпес — вирусная лихорадка.

Хороша я была с блямбой! Рот и так пухлый, а теперь — слов­ но у негра!

А через неделю съемки «Парижанки». Катастрофа.

Франсис Кон, продюсер, рвал и метал.

Замечательный режиссер Мишель Буарон, снявший со мной «Эту проклятую девчонку», прозвал меня «девушка с прыщика­ ми». Ольга, мама Ольга, отвела меня к врачу. У нее у самой вы­ скочила крапивная лихорадка — 10% моего герпеса. Врач пропи­ сал мне тишину, покой, полный отдых. Но раз пятнадцать на дню звонил телефон — справлялись, «как блямба?». Каждый зво­ нок — нервный срыв, нервный срыв — новая блямба... Еще не­ много — и я рехнусь...

Газеты пестрели заголовками: «Прыщи Б.Б. разорят продюсе­ ров!» «Прыщи Б.Б. — конец ее карьеры?» «Запоздалые юношес­ кие угри: начала за здравие, кончит за упокой?»...

От ежедневных внутривенных уколов витамина С я падала в обморок! И как же мне было стыдно! Я завидовала мужчинам и их усам. Как ни трясла я волосами, проклятую блямбу скрыть не могла! Заперлась дома, не подходила к телефону, не читала газет и никого к себе не пускала.

Через десять дней блямба прошла, начались съемки.

Анри Видаль и Шарль Буайе, мои партнеры, были блистатель­ ны, обаятельны и забавны. Буарон вел нас талантом, душой и юмором. На съемочной площадке царила непринужденная атмо­ сфера — верный признак удачи. Натуру собирались снимать на Лазурном берегу. О радость!

По моей просьбе друга Жики взяли в массовку. Он сидел без гроша, а мне хотелось хоть как-то отблагодарить его за рождест­ венское счастье в Касси!

На юг, таким образом, мы прибыли вчетвером: я с Жаном-Луи и Жики с женой Жанин. Приехали, как в отпуск.

Там-то в одно прекрасное воскресенье, на Горной Дороге, по­ ехав обедать в чудный придорожный ресторан с едой на вертеле, мы увидели осла. Он шел один, точно заблудился. Немедленно увести его с дороги. Задавят же! Я привязала его веревкой к буфе­ ру своей открытой симки, и мы поехали дальше — Жан-Луи, Жики, Жанин и я за рулем, в ногу с ослом. В ресторане, съев по хорошему бифштексу и накормив морковкой осла, мы продолжи­ ли путь с нашим ослом и прибыли в Ля Коль-сюр-Лу, в отель, похожий на что угодно, только не на отель.

На пятнадцать километров мы потратили три часа.

«У Жозефа» не имелось конюшни. Что делать? Не селить же к себе на второй этаж осла! Я решила отвести его на ночь в гараж.

Скормив ему все ресторанные салаты и морковки, а также пи­ рожки и сахар, мы пожелали ослику спокойной ночи и отправи­ лись спать. Но на другой день были съемки. Не вести же осла на съемочную площадку! Черт меня дернул связаться с ним! А мест­ ные газеты в один голос завопили о вчерашней краже осла. Его хозяин подал жалобу и обещал вознаграждение нашедшему.

Я ужаснулась. Немедленно позвонила бедняге, извинилась, объ­ яснила, в чем дело, и благополучно доставила беглеца по месту жительства...

Так началась моя страсть к животным.

Пока мы заканчивали съемки на студии «Викторин» в Ницце, начался Каннский фестиваль.

Тысячу раз на дню Франсис Кон, продюсер, умолял меня съездить туда.

Тысячу раз на дню, измученная, я отвечала — нет. Нет и нет!

Нечего там мне делать! Противно!

Тысячу раз на дню он возражал мне, что ехать надо, надо по­ казаться фотографам и ответить журналистам.

Я пригрозила новым герпесом, если он не отстанет. Объясни­ ла, что, если кому важно меня увидеть — приедут в Ниццу и уви­ дят! Сказала я это так, чтобы Франсис отвязался.

А они и правда приехали!

Да, в автобусе, набив его битком — англичане, немцы, амери­ канцы, испанцы, итальянцы и французы! Я сама себя наказала!

А они в баре внизу, заказав себе мятный коктейль со льдом, тер­ пеливо дожидались, пока я улучу минуту или снизойду подарить им полчасика! Даже съемки для того были остановлены!

Я в себя не могла прийти! Сначала, однако, прийти надо было к журналистам.

А я не хочу!

В конце концов решила обратить все в шутку. Спряталась в контейнер с соками. Рабочие ввезли контейнер в бар — и здрась- те! Я с хохотом из контейнера, в джинсах и майке!

Всеобщее изумление. Потом дружеский смех. Симпатия. Они ждали чванливую примадонну в шелках и со свитой. А я — вот она я, как есть и как буду всегда. Все смеялись, чокались, шутили со мной. Говорили по-английски, французски, итальянски. Отно­ шения — на равных. Они мне нравились, я им тоже, наверняка.

Гора Каннского фестиваля пошла к Магомету, ко мне — это до сих пор единственный подобный случай! Причем случилось это в 1957 году, когда вольной манеры держаться не было. Софи Лорен и Джина Лоллобриджида, суперзвезды фестиваля-57, выхо­ дили на-люди с ног до головы в брильянтах. Дорогие меха, пыш­ ные платья, «роллс-ройсы» и прочее тому подобное — для их ак­ терского «ноблес оближ»! А я их правил игры не приняла. Это изумляло и сбивало с толку.

Я никогда не любила ходить строем. Вообще не люблю прото­ ренных дорожек. На моду мне наплевать. Потому-то и звали меня злодейкой, провокаторшей, дурной женщиной, а я просто была сама собой.

Фильм, тонкая и умная комедия с шутками и нежными чувст­ вами, имел большой успех. Мы с Анри Видалем прекрасно срабо­ тались вдвоем. Зритель полюбил нас, и продюсер затеял серию подобных комедий — с нами в качестве французских Фреда Асте­ ра и Джинджер Роджерс. «Парижанка» — одна из немногих кар­ тин, которыми я горжусь. Ее успех окрылил меня, вдохновив на труд в поте лица.

* * * На Поль-Думере я появлялась редко.

Ален был на все руки мастер, заодно занимался и Клоуном.

К Жану-Луи я приходила по вечерам без сил и заранее вся в за­ втрашних делах. А ему осточертела его воинская служба, сплош­ ное валяние дурака! Он был прав: пропустил столько картин, не зарабатывал, начал мучиться, глядя на мою работу, и я его пони­ мала. Но делать нечего. Хочешь — не хочешь, терпи.

Наши служанки сменялись со скоростью света. Я и слова не успевала сказать с одной, как уже являлась другая.

Во всей этой летней суете 1957 года, в один из редких дней покоя, 10 июля раздался телефонный звонок. Алена не было, я сама сняла трубку. Звонила мама, голос дрожал. Я поняла: случи­ лось что-то ужасное.

Жан Маршаль, сын тети Тапомпон, врач, парень-весельчак, выдумщик, которого мы любили как родного брата, разбился на машине в местечке Брезоль департамента Эр-э-Луар. Я слушала маму, смотрела на ослепительный солнечный луч на ковре и кро­ вати, а в самой себе ощущала беспросветный мрак небытия и смерти...

Мама попросила меня сейчас же приехать, ей надо было мне что-то сказать. Я приехала и увидела Тапомпон — она сидела, как восковая кукла. Сын, ее сыночек, единственная любовь, погиб! Тут же были Бум, папа, Бабуля, Дада, мама и еще Тату, красавица-жена Жана, с детьми Бету и Жаком.

Мне сказали, что Жан в морге, что будет вскрытие...

Какое вскрытие?!

Тогда мама шепнула мне по секрету, что он покончил с собой...

Покончил с собой! Он, Жан, жизнелюб, почему?

Из-за жены, объяснила мама. Жена собиралась уйти от него к его лучшему другу... Жан сел в машину и направил ее на дерево:

Перед смертью он оставил записку.

Я не могла опомниться... Я до сих пор так и не опомнилась.

Человек потрясающий, геройски сражался на войне и — пал духом в мирное время, да так, что погиб трагически! Возможно ли? Возможно. Поняла я это позже, когда мир отхлынул от меня, как море в отлив, а потом вдруг меня накрыло волной, и я не могла увидеть, что вдали-то ясное небо.

Гибель от любви 37-летнего Жана Маршаля — первый разрыв в семейной цепи. Самый молодой умер первым...

Бум не переставал оплакивать Жана, как сына. Мама, единст­ венная дочь Бума, относилась к своему кузену Жану как к брату, Бабуля и Тапомпон считали, что потеряли любимое дитя.

Что до меня, я прекрасно понимала непоправимость случив­ шегося. Я вспоминала его смех, глаза, как голубые звезды, его ум, мужество, особенно жажду счастья.

Едва похоронив Жана, Тату вышла за его лучшего друга, тем самым отняв у Тапомпон остаток семьи.

* * * «Ювелиры при лунном свете», мой новый фильм, должен был сниматься в Испании. Снова отъезд и расставанье с Жаном-Луи, которому запрещалось пересекать границу, и с Аленом, и с Клоу­ ном...

Как грустно...

Я не знала Испании, а должна была прожить в ней 3-4 меся­ ца, в зависимости от съемок.

Бесчеловечно...

Жан-Луи страдал, Ален страдал, Клоун, и тот страдал.

Только служанка чихать на все хотела.

С отъездом были свои трудности.

Никаких самолетов — это я вписала в контракт. Я боялась их, как огня! Поезд идет целые сутки, но что делать! Одетта — со мной, она тоже не летала, и мы из всей группы — две ретроград­ ки. Жан-Луи помахал мне на перроне, наши взгляды встретились и слезы слились! Что за бред — бросать любимого ради фильма, до которого мне как до лампочки! Но контракт я подписала — тут никаких сомнений, значит, продалась в рабство. Леви, продю­ сер, Вадим, режиссер, Алида Валли и Стефен Бойд, мои партне­ ры, ждали меня в Мадриде. Хочешь — не хочешь, поедешь!

Одетта тоже плакала: она расставалась с мужем Пьером и двумя детьми — Жан-Пьером и Мишелем.

Ехали долго, утомительно, грустно, скучно.

В Мадриде очутилась я в отеле типа «Хилтон», совершенно безликом. В номере у меня стоял огромный букет цветов от Леви и сидел на стуле тревожный Вадим собственной персоной.

Он знал меня и понял, что мне плохо.

Вадим — отличный друг. Ему ничего не надо объяснять. Он все поймет сам. Он, благородная душа, разорвется на части, чтобы разогнать твою грусть. Я зарыдала, сказала ему, как стра­ даю от разлуки с Жаном-Луи, не хочу жить здесь, презираю кино, в общем, вывалила содержимое души, а не чемоданов!

Бедняга Вадим, друг и брат!

Ему пришла гениальная мысль!

Он сказал мне, что съемки затягиваются. И, значит, я могу потребовать себе либо дополнительный гонорар, либо бесплатный билет на самолет туда и обратно в каждые выходные, чтобы ви­ деться с Жаном-Луи в Париже...

Это было единственной радостью, и я воспряла духом.

Забыла я гостиничную тоску, четыре предстоящих месяца ра­ боты, забыла все. Помнила только о воскресном самолете! Вече­ ром в ресторане я ужинала с Одеттой и с Жанин, которую уст­ роила своей «осветительной» дублершей.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.