WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

БРИЖИТ БАРДО И нициалы Б. Б.

ВАГРИУС БРИЖИТ БАРДО И нициалы б.б.

• ВАГРИУС*МОСКВА ББК 84.4 Б 24 Brigitte Bardot Initiates B.B.

Охраняется законом РФ об авторском праве.

Воспроизведение всей книги или любой ее части запрещается без письменного разрешения издателя.

Любые попытки нарушения закона будут преследоваться в судебном порядке.

4703010100 • — Без объявл. ББК 84.4 С82(03)—97 ISBN 5-7027-0421-5 (рус.) Copyright © 1996 by GRASSET & ISBN 2-246-52601-9 (франц.) FASQUELLE © Издательство «ВАГРИУС», издание на русском языке, 1997 © Е.Кассирова, Н.Хотинская, перевод с французского, 1997 © Е.Вельчинский, дизайн серии, 1997 Пилу и Тоти, моим родителям, и Николя, моему сыну Спасибо тем, кто любил меня глубоко и искренне, их немного, и они узнают друг друга.

Спасибо тем, кто пинками в зад научил меня жить, кто предал меня и, пользуясь моей наивностью, увлек в бездну отчаяния, откуда я выбралась чудом.

Именно такие испытания приводят если не к смерти, то к успеху.

Спасибо и тем, у кого достанет охоты и терпения прочесть эту книгу, она — память обо мне в будущем.

Брижит Бардо.

Посвящаю эти воспоминания Жики Дюссару, скончавшемуся 31 мая 1996 года Жики, друг всем нам, покинул нас внезап­ но, — застенчиво и скромно, как делал все важ­ ное в своей жизни. Не хотел никогда никому на­ доедать.

Он оставался до конца смелым, цельным и бескомпромиссным. Человеком в благороднейшем смысле слова. Верным другом и любящим отцом и мужем, властным, но привязанным к семье, им созданной, и глубоко страдавшим от холодности ближних.

Жики служил нам примером, маяком, све­ том, символом радостно-безоблачных дней. Он был художественной натурой. Живописец и фо­ тограф прекрасного, он не выносил неодареннос- ти и некрасивости.

Еще до того, как превратить своих детей в людей, он старался учить меня уму-разуму, так сказать, жизненной стойкости. Его науку я по­ мнила, помню и буду помнить.

У меня не было брата, и он заменил мне его.

Он уходит, унося важнейшую часть нашей жизни. Тем самым мы провожаем его в неведо­ мый, но уже открывшийся ему мир.

Привет тебе, Жики!

Господь пребудет с тобой.

Прощальная речь Брижит Бардо, сказанная ею на похоронах Жики Дюссара в Сен-Тропезе 7 июня 1996 года.

Сколь книжек ни читай — но книгу жизни, даже Соскучившись читать, другому не отдашь.

Однако ни один не перечтешь пассаж:

Кто, неизвестно — сам листает все пассажи!

Мы перечесть хотим какой-нибудь послаже, А раскрывается пассаж последний наш!

Альфонс де Ламартин (1790-1869).

БРИЖИТ Чудная, всякая, тихоня, непоседа, Смешение она бесчисленных кровей:

Гуляка-стрекоза сегодня до обеда, А ближе к вечеру — трудяга-муравей.

И к ближнему она внимательна на диво.

И глазки у нее опущены стыдливо.

Но миг — и влюблена, и сразу — кипяток...

Дружок в наличии и про запас пяток.

Но папе рядом с ней, ей-богу, благодать.

Он разболеется — она ему сиделка.

И душу, и гроши готова всем раздать.

И плавает она то глубоко, то мелко.

А станет где-нибудь тоскливо — не шутя Помчится к мамочке, как малое дитя.

Пилу (мой папа).

Вилла «Мадраг», 16 мая 1959 года.

Древо Светило солнце, было 3 августа 1933 года, и в Париже в ту пору масса народу проводила отпуск, слоняясь по городу.

В церкви Сен-Жермен-де-Пре состоялась в тот день красивей­ шая церемония бракосочетания.

Невеста была хороша собой, необычайные чистота и свежесть исходили от нее и ее белого платья. Жених, высокий, стройный, в ладно сидящем черном костюме, казался самым счастливым че­ ловеком на свете: после долгих поисков он нашел спутницу жизни.

Анн-Мари Мюсель, по прозвищу «Тоти», сочеталась браком с Луи Бардо, по прозвищу «Пилу». Ей — 21, ему — 37.

Год, месяц и 25 дней спустя родилась девочка. 28 сентября 1934 года месье и мадам Бардо с радостью сообщили о рождении дочери Брижит.

I Было 13 часов 20 минут, и я оказалась Весами в знаке Стрельца.

Мама очень мучилась, производя меня на свет, как мучилась потом, на свете меня удерживая!

А ждали, само собой разумеется, мальчика!

Зная, что разочаровала, я выросла с сильным характером, но и легкоранимая, как незваный гость. Мама выглядела очень усталой и очень счастливой. Красный сморщенный комочек у нее на руках орал не смолкая. Зваться бы ему Шарль, а тут какая-то Брижит!

Мама рожала дома: дом 5, площадь Вьоле, 15-й округ Парижа.

Первые дни своей жизни я в основном сосала мамину грудь среди цветов, друзей и дедушки с бабушкой, маминых родителей, восхищенных крошечной диковиной. Но люди без сложностей не могут, и меня понадобилось крестить. В церкви на холоде, над купелью, как грязных грешников, очищают от греха и порока бедных невинных младенцев с солью во рту и елеем на лбу! Я ле­ жала в горячих объятьях крестной, Мидимадо, и вопила, глядя на крестного, доктора Орли. А все-таки была крещена — 12 октября 1934 года и наречена Брижит Анн-Мари, благослови, Господи!

Мама играла со мной, как с куклой.

Я была маленьким требовательным зверенышем, и бедная ма­ мочка, кормившая меня грудью, оказалась призванной на службу потрудней военной — материнскую! Материнские тепло и запах остались в моем подсознании. Внушала я маме настоящую страсть, по малолетству о том не ведая.

Папе надоело, что жена его в рабстве у младенца, и в один прекрасный день он решил нанять няню. Мама не хотела никому отдавать меня — боялась ужасно! Бабуля Мюсель, мамина мама, в ту пору привезла из Италии молодую особу, выросшую в сирот­ ском приюте. При бабушке она находилась в качестве служанки и была прелестна и предана, как никто.

Так и познакомилась я со своей Дада!

И стала переходить с рук на руки, к Дада (звали ее Мария) от мамы, и не кричала. Мама смогла отвлечься и поспать, а папа — почитать, посмеяться, пожить спокойно: в доме была Дада!

Папа с мамой переехали, мы с Дада, разумеется, тоже.

Площадь Вьоле сменили мы на авеню де Ля Бурдонне, 76, возле Марсова Поля.

Дада стала мне второй матерью, я души в ней не чаяла. Перед сном она рассказывала мне сказки на своем итальянском, и я это воркованье обожала — слушала ее, сосала палец и вопила, стоило ей отойти.

И опять пошла у папы с мамой нормальная жизнь: в доме была Дада!

Ходить я научилась, падая на руки к маме, к папе или к Дада.

С мамой и папой я говорила по-французски, с Дада по-итальян­ ски. По-итальянски я говорила лучше, чем по-французски, а по- французски — всегда с итальянским акцентом. Мама ужасно сме­ ялась, слыша, как я раскатываю «р», и заставляла меня то и дело повторять гостям: «Я прриеду на тррамвае В трри утрра или в че- тырре На кррасивом кррасном крресле с госпожою Буррдерро».

Однажды, когда Дада убирала постель, у меня из подушки вы­ пало перышко. Я пришла в восторг. Я дула, и оно порхало, а я не знала, как эта штучка зовется. Мама растолковала, что перыш­ ко — курочкино, как и яички всмятку, которые я кушала. Мне показалось это очень красивым: «курочкино перышко»! И так я стала говорить обо всем прекрасном.

Однако первым прекрасным «курочкиным перышком» стала для меня электрическая розетка. Круглая коробочка выступала из стены точно на уровне моих глаз. Решила я узнать, что там, в этих дырочках, величиной как раз с мой пальчик. Так вот, удари­ ло меня так, что крик застрял в глотке. Выдернуть руку я уже не могла, и током (к счастью, в 110 вольт) било меня нещадно. От ужаса я описалась, и сила тока возросла, так как стояла я в луже.

Мама, почти тут же заметив, что случилось, попыталась ото­ рвать меня от розетки, но не смогла и сама попала под ток.

И только когда ей удалось вырубить электричество, она вызволи­ ла меня, оцепеневшую, посиневшую, но живую.

Слава Богу, французская энергосистема в ту пору еще не пере­ шла на 220 вольт, не то давно бы меня на свете не было.

В те годы родители по вечерам часто уходили куда-нибудь.

Однажды вечером в бистро, где они с друзьями обедали, за­ явилась гадалка. Она бегло посмотрела всем в ладони, а над па­ пиной задержалась. «Мсье, ваше имя облетит мир, прославится и в Америке, и везде-везде!» Папа обрадовался. Он решил, что заводы Бардо — дела как раз шли в гору — в результате упорных семейных трудов принесут плоды! Друзья потребовали шампанское и выпили за предсказа­ нье прекрасной Пифии. Они и представить себе не могли, что не завод прославит на весь мир фамилию Бардо, а я, безвестная де­ вочка, и что уготована мне судьба удивительная, и что подтвержу я чудное пророчество, ни разу в жизни этой фамилии не сменив, несмотря на все свои многочисленные замужества.

* * * Мне было три с половиной года, когда начались неприятнос­ ти.

Мама стала какой-то не такой, не то больной, не то рассеян­ ной, папа казался озабоченным и раздраженным. А Дада была сама доброта, к Дада я всегда отовсюду бежала, и она меня согре­ вала и нежила. А потом у меня заболел живот, заболел очень сильно, и ко мне позвали противного дядьку, вонявшего лекарст­ вом. Он принес с собой странные инструменты. И, слышу, стали говорить: аппендицит, операция, и прочие страшные слова, о ко­ торых я старалась забыть на руках у Дада.

А потом мне сказали, что у меня скоро будет маленький бра­ тик или сестричка, что мама очень устала и что я должна быть умницей, хорошо себя вести и не шуметь.

Как же я беспокоилась!

Дада плакала и складывала чемоданы. Она уложила даже сумку с моими вещичками. Я-то считала, что еду с Дада в Милан к Буму и Бабуле, маминым родителям, которые там жили. А на деле очутилась в больнице с папой. Папа — он дал мне прозвище Крон — уверял, что я счастливица, говорил, что буду надувать мяч. А Дада насовсем вернулась к бабушке с дедушкой, потому что будущему младенцу и мне брали настоящую няню. Я плакала часами в своей мрачной больничной палате. Мяч или не мяч, а подайте мне Дада!

Мяч-то я получила! Страшно вспомнить!

Меня усыпили эфиром, а на маску наложили огромный мяч — контролер дыханья. Припоминаю жуткий, нечеловечески белый мир. Помню свой дикий страх, чувство полной беспомощности.

А дальше... дальше тишина.

Задыхаюсь! Умираю!

Я была еще совсем мала, но вспоминаю все очень ясно. Кста­ ти, животные, как дети, беззащитны, а чувствуют все то же, и по­ тому, я уверена, позорно, бесчеловечно пользоваться их слабос­ тью и умерщвлять их всевозможными способами, к примеру, в медлаборатории в ходе научных опытов. Я не против опытов, я Против убийства.

Когда я пришла в сознанье, Дада, моя Дада улыбалась мне.

Меня тошнило, было очень больно, но Дада со мной сидела!

Папа спал на раскладушке, а на полочке над раковиной в банке с формалином плавал мой аппендикс! Ни дать ни взять, сигара с надрезанным концом — фу, гадость! Мне хотелось пить, и Дада макала палец в стакан с водой и смачивала мне губы, при этом воркуя на свой манер — что меня успокаивало.

А потом, позже, пришла Бабуля Мюсель, милая, мягкая, теп­ лая, толстая. Она плакала и называла меня своей «ластонькой».

А рядом стоял дедушка, добрый и — умный: я говорила — «бум- ный». У деда «Бума» была черная борода. Он целовал меня, коля усами, доставал из кармана часы, и они тикали: так-так, так-так.

И я уже не хотела расстаться ни с ним, ни с часами.

Тапомпон пришла тоже. Она работала в больнице и прозвище получила «Тампон». Бабуле она приходилась сестрой и из «тети Тампон» вышло «Тапомпон». Бывало, зажмет Тапомпон мне нос и заставит проглотить таблетку. Потом поцелуй в щечку и укол в попку. Скажет: «Раз, два, три» — готово дело!

Странные были эти взрослые, только и делали, что врали. Ни­ кому, кроме Дада, я не верила. А меньше всех — доктору Жаку Рекамье, с усами и в белой шапочке. Боялась я его ужасно. Един­ ственное светлое воспоминание о той больнице — кофе с моло­ ком из бутылочки с соской, о какой долго потом вздыхала, и — Мердок, чудный плюшевый медведь в шотландке, присланный мамой. А маму я все это время не видела. Мама лежала и была совсем плоха. Последние дни беременности она переносила му­ чительно. Папа, Бабуля, Бум и Тапомпон разрывались между мною и ею.

В день, когда папа меня — с мишкой Мердоком и склянкой с аппендиксом в руках — все вместе в охапке привез из больницы домой, я с ума сходила от радости. Скорей бы увидеть маму, по­ казать ей гадость, которую вынули у меня из живота, и шрам, по­ крытый ртутной мазью, и сказать ей, как я ее люблю! Увидеть, увидеть! Но увидела я жуткую тетку, урода с накладным пучком и волосатой бородавкой на подбородке.

Звали ее Пьеретта, и пахло от нее ужасно.

Это и была новая няня!

Она взяла меня за руку. Я завопила! Она попыталась поцело­ вать меня — я вопила. Она заговорила быстро и громко — я во­ пила и вопила. Тогда папа снова подхватил меня и понес к маме в спальню. Мама — красивая, горячая. Я вцепилась, зарылась в нее, дышала ею, обливала ее слезами, обожала и не хотела отпус­ тить — боялась жуткую тетку, мамочка, мамочка... Я так и засну­ ла у нее в постели.

Пробуждение было отвратительным. Няня стояла над душой, сухая, жесткая, страшная. Ей не терпелось, и она стучала ногой...

Я возненавидела ее... Ничего от нее не принимала. Перестала есть. Играть. Чахла на глазах. Наконец, настал вечер 4 мая года. Военные приготовления, беготня взад-вперед, шепот, мами­ ны стоны. Меня отослали к Буму с Бабулей.

Я была рада-радехонька. Дед с бабкой переехали из Милана в Париж и жили в чудесной квартире на втором этаже в доме № 12-бис по улице Ренуар. Увижусь с Дада!.. И увиделась, и даже только с ней одной, потому что бабушка с дедушкой были у нас, при маминых родах. А у них в большой прихожей вкусно пахло пирогом, но было немного темно и мрачно — пугал огромный платяной шкаф. Дада зажгла свет. Я побежала в гостиную, спря­ талась под роялем, а Дада сделала вид, что ищет меня в вольте­ ровских креслах.

Слышу, зовет: «Бриззи, Бриззи, где ты?» Я пробралась в бабушкину спальню, где благоухало ланвенов- ским «Арпежем». В комнате царил порядок, и я не рискнула за­ браться на постель, она была такой гладкой, аккуратной. И бро­ силась я в дедушкины покои. У Бума пахло трубкой и лавандой.

Я забилась под дедов письменный стол с грудой книг и бумаг и дожидалась в потемках, когда Дада, выбившись из сил, наконец отыщет меня.

И пойдут у нас объятья, и закончится все горячей ванной, сытным ужином на кухне со сластями и пирогами на сладкое и беспробудным «баиньки» в кроватке, в комнате у Дада, рядом с ее постелью.

На другой день, проснувшись, я помчалась в спальню к Бабу­ ле. А Бабули и нет. Ну, знаете!

Кровать была такой же безупречной, как накануне, и так же пахло ланвеновским «Арпежем». Я ринулась к Буму, уж он-то, ясно, в постели, тепленький. Но трубкой и лавандой пахнет, а Бума нет.

Я — на кухню, к Дада. Дада на месте.

Дада объяснила, мешая французский с итальянским, что у меня родилась сестричка:

«Понимаес, Бриззи, твой мамма родило ребенко, уно сестриц- ко ке си кьяма Мария-Занна. Твой бабулио сидело с мамма всю ночь, а Бум узе усол на работто».

А моя не понимай ничеготто!

Что это такое — сестричка?

Жизнь и без того была сложной: уже имелась тетка-страшила с пучком, а если еще и сестричка, к папе с мамой я назад не желаю. Тем временем я поглощала булочки с горячим молоком.

Хорошо было мне, крошке, у Дада и Бума с Бабулей! Когда Бабу­ ля, без сил, наконец, вернулась, я ткнулась ей в колени, стала ка­ рабкаться по ногам и чуть не свалила ее. Эх, Бабуля, бедняжка, и любила же ты меня, если не послала куда подальше!

Несмотря на бессонную ночь и тревогу, она была как огурчик, свежа, надушена, в перчатках и шляпе, маркиза еще больше, чем всегда. Когда она уселась на касса-панку, сундук в прихожей, я снова набросилась на нее, стонавшую: «Ноги, бедные мои ноги!» У Бабули на ногах были вены, и она ходила в лечебных чул­ ках. Ноги у нее после всегда страшно болели, а тут я еще, это уж слишком. Но любовь ко мне была важней ног, и боли, и всего прочего, что правда, то правда. Бабуля взяла меня на руки, бро­ сив сумку, перчатки, шляпу и туфли. Удержались на ней лишь очки в тонкой золотой оправе и сеточка для волос. «Радость моя, — сказала мне Бабуля, — сегодня утром в 6.45 у тебя роди­ лась сестричка. Твоя мама очень измучена, будь с ней ласкова.

Сестричка совсем крошечная, ты ее скоро увидишь». И потом до­ бавила: «Но ты все равно останешься моей ластонькой, и не раз­ люблю я тебя ни ради какой сестрички».

Тут она крепко-крепко поцеловала меня, оставив на щеке след губной помады, и жизнь пошла своим чередом. Когда пришел обедать Бум со своими шляпой, зонтиком, портфелем и трубкой, я уже и думать забыла о сестричке. Мне не терпелось полетать у него на руках в бешеной польке по громадной прихожей! Тра-ля- ля-Бум! Ля-ля-Бум-Бум! Ля-ля-Бум-Бум-Бум!

Но все рано или поздно кончается, кончились и мамины роды.

И с мишкой Мердоком в левой руке и бабулиной рукой в пра­ вой я вернулась на авеню Бурдонне. Уродина с пучком была там, но я на нее и не глянула, а ворвалась к маме в спальню. И оста­ новилась как вкопанная! У нее на руках, где прежде ласкалась я, теперь лежало что-то вроде мишки Мердока, розовое, круглень­ кое.

Мама была чудо как хороша, тоже розовая, и улыбалась. От нее пахло чудесно — теплом, шелком, доверием и духами «Жуа» фирмы Пату. Комната утопала в цветах и солнце. Мама протяну­ ла мне правую руку, назвала меня «своей любовью», и я кинулась на одеяло — и к ней, уткнулась, осыпала поцелуями. А розовое и кругленькое тут и запищи! А мама и засмейся своим особенным, грудным, похожим на водопад смехом, распахнув лицо и показав прекрасные белые зубы. А я и заплачь. И тогда она крайне осто­ рожно положила мне на руки круглое розовое. Папа смотрит тре­ вожно, Бабуля улыбается, за ними стоит уродина с пучком.

А мама говорит: это Мижану, крошка-сестричка, и скоро я буду играть в нее, как в куклу. И должна всю жизнь оберегать.

И вот у меня на руках тяжесть и тепло крошечного пискуна.

Один поцелуй — и контакт установлен. В три с половиной года я узнала чувство ответственности, приняв Мижану. Меня так и подмывало шепнуть папе на ухо: «Папочка, а на Новый год у меня будет братик?» Когда дедушка с бабушкой Бардо, жившие в Линьи-ан-Баруа, узнали, что у них опять внучка, уваженья к супругам Пилу-Тоти в них заметно поубавилось. И папа послал им телеграмму: «Вы не поняли. Вместо одной Тоти у нас целых три. Три жемчужины в короне!» Мижану-то я приняла, а вот Пьеретту, уродину с пучком, при­ нять не желала.

Я нарочно хулиганила и, получив нагоняй, бежала за утешени­ ем к маме с папой. Когда она пеленала Мижану, папа уводил меня на Марсово Поле и рассказывал всякие чудесные истории про зверей и птиц, дивных птичек, порхавших, свивавших гнезда и певших на радость нам!

Были тут еще беседки для оркестров, и время от времени фан­ фары военных, пожарных и прочих одаривали нас серенадой.

Тогда папа сажал меня к себе на плечи, и я завороженно слуша­ ла, как фальшивит орфеон и барабанит барабан. Мама уже снова ходила, наконец-то я смотрела на ее ноги и сравнивала их с пье- реттиными! У мамы — тонкие, стройные, нежные, белые и такие длинные, что даже подняв голову, я не видела им под маминой юбкой конца. У Пьеретты грубые, толстые, волосатые, в белых тугих нитяных чулках, в башмаках, как у папы, размером с меня.

Какие ноги — чьи, не спутаешь!

Мижану уже не была такая сморщенная. Головка у нее оброс­ ла рыжим пушком, и сестричка стала похожа на цыпленка.

* * * Мы приехали в Линьи-ан-Баруа к папиным родителям.

Мама была еще слаба и не выходила из своей комнаты, а я знакомилась с другими дедушкой и бабушкой, совершенно не та­ кими, как Бум с Бабулей, а еще с кучей дядей и теть и двоюрод­ ных сестер и братьев.

И ужасно робела!

Дом был огромный, всюду окна. Перед домом, посредине, — квадратный участок. За домом — парк, сплошь деревья, цветы, особенно розы — розы дедушка Бардо обожал. Он часами готов был нюхать и разглядывать их. А потом долго не мог разогнуться, так и стоял, скрючившись и опершись на палку.

Я обожала проскакивать у него между ног, как под мостом, только не дай Бог задеть за опору — случится страшное, потому что дедушка еле стоял. Это вам не Бум с полькой по всей прихо­ жей дома на улице Ренуар!

А к Бабусе Бардо я вышла на разведку.

Встретила сдержанную любезность. И поняла, что не следует переходить определенных границ. Однако была я совершенно сражена широченной черной юбкой, в которую она прятала ключи, платок и деньги. А еще у нее была круглая железная ко­ робка с леденцами. Вечером она награждала ими всякого, кто днем хорошо себя вел. Коробка — в мешочке для рукоделья, ме­ шочек — при Бабусе. И две палки. Ходила она, опираясь на обе палки, маленькими шажками. В прятки с вами не поиграет. Где ты, Бабуля Мюсель, благоуханная, нежная и так меня любившая!

Мне было позволено вылизывать шоколадные кастрюли и — высшая награда! — помогать кухарке Полине накрывать к обеду стол. Входили мы с ней и ее бородой и усами в столовую, и я за­ мирала от восторга!

Стол был большой, длинный. Вокруг стола — куча всего.

Сверху — люстра, когда ее трогали, она дзинькала мильоном стекляшек-подвесочек. Вдоль — темные горки, в которых рядком дорогие тарелки. Мы с Полиной расстилали белую, с шитьем, как подвенечное платье, скатерть. И я не выдерживала и забиралась между ножек стульев под стол! Полина ворчала... но меня не ис­ кала! Это вам не Дада!

А под столом — счастье.

Прячусь и слышу, как Полина гремит тарелками, стаканами, ложками-вилками-ножами.

И вылезу — точно очутюсь в волшебной сказке! Все — красо­ та! Сиянье! Стол похож на пещеру Али-Бабы, и я в слезы, что не имею права обедать за ним. А Полина строго в ответ, что мала еще, и что детям, которые только и знают, что сажать пятна и во­ обще не умеют себя вести за столом, — место на кухне. Но я за столом себя вести умела. Папа с мамой научили меня! Я даже знала, что надо вытирать рот салфеткой до и после того, как по­ пьешь, что нельзя говорить с полным ртом, ни с каким нельзя, потому что маленьким детям за столом положено молчать. Коро­ че, была я вполне ученой, чтобы сидеть на обеденном пиру, и очень жалела, что не допущена по возрасту.

Правда, я об этом забывала в кухне, обедая с двоюродными братьями и сестрами и с Мижану, в компании с нами сосавшей из бутылочки. Но опять начинала жалеть, когда входила в столо­ вую сказать «спокойной ночи» всему семейству.

Какому такому семейству?

Все эти люди нагоняли на меня дикий страх, они ужасно громко говорили, щипали меня за щеки, шлепали по ляжкам, дергали за волосы и подбрасывали на коленях, умиляясь: «Какая куколка!» Я утиралась, меня тошнило от их слюнявых чмоков, и я бежала к маме, такой же прекрасной и сияющей, как стол в столовой.

Как я любила свою мамочку, как люблю, как буду любить всегда! Она — не то, что другие тетки, не обслюнявит, когда по­ целует, а оставит мне пятнышко от помады на носу и зовет меня «малышка-клоун».

Потом папа брал меня за руку и вел в нашу комнату — нашу с Мижану и Пьеретгой.

Он рассказывал, уложив меня, чудесную историю про сороку- воровку, как сидит она на высоком дереве у нашего дома и стере­ жет мой сон. Он клал Мердока на постель, крестил мне лоб и уходил на цыпочках. А я уже во сне посасываю палец и одеяло — край его зажат у меня в руке, и оно колышется в такт дыханью.

Актрисой я стала в младенчестве, еще у мамы на ручках. Ей- Богу. Папа любил делать фильмы! У него была 8-миллиметровая кинокамера, и он постоянно снимал нас с мамой и Мижану. Спа­ сибо ему, я и по сей день сохранила живые воспоминания о дет­ стве и родных — отрывки жизни бесценные, ибо эта жизнь не­ возвратима;

а завершаются они дерганьем и белыми точками, что означает конец бобины.

Однажды папа, вернувшись к обеду, застал наш с мамой спор о том, что мне надеть. Я топала ногой на балконе, а завидев папу, спешно засеменила навстречу и заявила ему: «Мама дала мне по- сетину!» Расстроившись из-за моего вранья, мама сказала папе:

«Слышите, что говорит ваша дочь?» Папа, прямо мне в глаза:

«Крон! Мама дала тебе пощечину?.. Так да или нет? Ни да, ни нет?» Я молчала и смотрела на папу в упор.

Хлясь! Он легонько шлепнул меня по правой щеке.

«Вот. По крайней мере, я-то уж точно дал».

И тут, не сходя с места, только тряхнув волосами, я сделала движение рукой, как бы срывая со щеки что-то, и выкрикнула:

«Не даль! Я не взяля! Я ее бросиля!» Вечером, укладывая меня спать, папа с мамой объяснили, как надо молиться. Я еще и слов молитвы толком не понимала, но, если им так хочется, пожалуйста! Однажды, молясь, я сказала:

«Отче наш, помилуй всех, кроме Пьеретгы и портнихи».

— Почему так? — поинтересовалась мама.

— Потому что портниха — злюцка, а Пьеретта — набитая ду- рисся!

Тапомпон, бабулина сестра, часто бывала у нас, я относилась к ней как к своей третьей бабушке и очень ее любила. Она была вдовой, ее муж Жак Маршаль умер от ран, полученных на первой мировой войне. А Тапомпон сумела выстоять и вырастить сына, Ь ту пору — студента-медика. Работала она медсестрой у доктора Бенуа.

В то время женщины в нашей семье не работали, и она у нас считалась белой вороной...

Мне ужасно нравился ее белый халат и косынка с красным крестом. И еще ее темно-синее грубое драповое пальто! Вот бы одеваться, как она! В обращении она была прямой и резкой, и я ее, по правде, побаивалась. Однажды она спросила меня, почему я так редко у нее бываю.

«Потому сто нет времени!» — сказала я и кинулась наутек.

При всем том она подарила мне на мои четыре года дивную форму и сумку медсестры. К моему восторгу. Теперь я стану как она, и все люди будут меня бояться! О счастье!

Тапомпон с сыном Жаном жили на 2-м этаже в доме № 65 на рю Мадам. В квартире было сыро. Топилась «саламандра», печур­ ка на углях. Печная дверца рассеивала красный отсвет раскален­ ных углей. Я сидела тут же на низеньком стульчике и смотрела книжки с картинками, а Тапомпон, уже не в белом халате и не страшная, носила из погреба ведра с углем.

У нее был усталый вид, и я захотела ей помочь.

В результате весь мой уголь оказался на ковре, а я собирала черные кругляши и вытирала руки о платье. Когда я хорошенько вымазалась, Тапомпон повела меня в столовую, где был дикий холод, как в погребе. Зато пахло черствым пирогом, воском, вы­ сохшими цветами, липовым чаем и еще чуть-чуть плесенью. Ни­ когда не забуду этот запах!

Нас ждал полдник. И какой!

Горячий шоколад, бисквитный торт и медовое печенье! Над столом — висячая опаловая лампа, которая поднимается и опус­ кается, если дернуть за веревочку. Освещен только стол. Все ос­ тальное — мрак и тени... И я, припомнив недавние картинки в книгах, боюсь волка! Я знаю, он тут, у Тапомпон в столовой, он ждет. Вот погаснет свет — и он съест меня.

К счастью, появлялся Жан, и волк исчезал. Жан, юный кра­ савчик, живчик и весельчак. Мы играли в аэроплан посреди гос­ тиной, а Тапомпон ворчала, что из-за нас в комнате все вверх дном. А потом он провожал меня на метро домой. А метро — чудо! Я мчалась по переходам, увлекая Жана за руку, но от страха останавливалась как вкопанная перед большими автоматически­ ми дверями, которые закрывались сами собой, как в сказках.

Подобно чуткому зверьку, я учуяла что-то неладное. У взрос­ лых был озабоченный вид. Папа приходил с работы с газетами, и мама читала их с беспокойством, между бровей у нее появлялась морщинка.

Бум и папа то и дело что-то обсуждали, каждый высказывал свое мнение, а мама с Бабулей тем временем перешептывались.

Тапомпон волновалась за Жана... Папины и мамины друзья, при­ ходя к нам, не смеялись, как раньше. Люди приникали к радио­ приемнику и напряженно слушали сводки новостей.

Был 1939 год, накануне войны между Германией и Францией.

II Несколько дней спустя шкафы, благодаря маме, оказались забиты съестным. Были даже плитки шоколада, целая стопка, но трогать их запрещалось. Видит око, да зуб неймет, а почему, непонятно!

И еще кучу разноцветной шерсти заложили в большой плетеный короб в нафталин, от которого я чихала. Бум накупил себе тру­ бочного табаку, десятки пакетов. Дом стал похожим на магазин, в котором нельзя покупать.

Все — припасы. Благодать!

С Мижану стало интересней. Она что-то лепетала сама с собой, сама же себе смеялась и силилась встать в своем манежи­ ке, цепляясь за решетку. Точно зверек в клетке.

«Война, война!» Только о войне и говорили. Меня слово «война» пугало, и я спрашивала у мамы, что это значит. «Это как если бы твоя подружка Шанталь стала отнимать у тебя Мердока, а ты бы не отдавала и подралась бы с ней, защищая его. Так вот, война — это то же самое, только больше!» В одно прекрасное утро мы покинули свой дом. Я поехала с папой в «драндулете» — в набитом чемоданами стареньком «рено», а следом за нами в «ситроене», сидя за рулем, катила мама вместе с Бабулей, Мижану и Пьереттой.

Остальные: Бум, офицер запаса, отбыл в Шартр, Тапомпон продолжала работать медсестрой, Дада сторожила дом, а Жан оп­ ределился как военврач.

Мы проехали многие километры по дорогам Франции — люди заполонили их, пешком, на лошадях, на машинах. Под бомбы мы, к счастью, не угодили и после долгих переездов остановились наконец в Андэ, провели там некоторое время и уехали в Динар, где было надежней.

Папа оставил нас и отправился добровольцем в 155-й альпий­ ский артиллерийский полк. Теперь одна мама у нас командовала, решала, утешала.

Папа «ушел на немца». И я представляла, что папа стоит на каком-то чудовище, попирая его, как в книжках с картинками.

А что дальше — было загадкой, и только из разговоров взрослых я уразумела, что папа в опасности. И еще потому, что больше не получала булочек с шоколадной начинкой, а ведь вела себя хоро­ шо!

В Динаре очутились мы в двух меблированных комнатенках у хозяйки, мадемуазель Ленэ. Пьеретта ушла от нас еще в дороге, и я была очень этим довольна.

Мне исполнилось 5 лет, и мама решила учить меня читать.

Сидя на моем стульчике с букварем на коленях, мама показы­ вала мне буквы Б и А и складывала: БА. И я говорила: БА. И все было ясно. Потом мама показывала Б, А, Р и складывала: БАР.

И я: БАР. Ясно. Тогда мама велела складывать без нее. И я: Б и А — БА, а Б, А и Р — БАРЬЕР! И мама, терпеливо, все сначала:

Б и А — БА.

— Ну, складывай сама.

- Б и А - БА. Б, А и Р - БАРЬЕР!

Мы удивлялись друг на друга. Я сидела с букварем на стульчи­ ке и оплакивала бестолковость взрослых, которым никак не по­ нять, что Б, А и Р — это БАРЬЕР! Дураку ясно.

А тем временем Мижану до смерти напугала маму и Бабулю истериками. Все наши переезды подействовали на ее нервы. Она синела, задыхалась и билась в судорогах. Мама била ее по лицу мокрым полотенцем.

А потом папу отослали в тыл.

Франции нужен был завод, заводу — папа. Мы вернулись в Париж. В доме на улице Бурдонне стало мрачно. Жили мы в двух комнатах, обогреваясь — папа, мама, Мижану и я — одной-един- ственной электрической печкой. Бум находился в шартрском гар­ низоне, и Дада уехала к нему помочь по хозяйству.

Я спала не раздеваясь, с мишкой Мердоком, лежа между папой и мамой, тоже одетыми. Иногда среди ночи мы впопыхах спускались в подвал, светя себе свечкой, а стены дома сотряса­ лись, сирены выли, и самолеты бомбили Париж, и Булонь, и всю страну. Мне было страшно. Этот страх травмировал меня. До сих пор не могу без того детского ужаса слышать вой сирены.

Мама была святой! В самый разгар войны она и учила нас, и лечила, ибо переболели мы всеми детскими болезнями. Начало положила я, в 6 лет подцепив среди зимы скарлатину в школе Буте де Монвель.

В школе я наконец усвоила, что Б, А и Р — это БАР.

Целых 40 дней не вставала я с постели и благоговейно слуша­ ла, как мама читает мне вслух «Примерных девочек» графини де Сегюр. Часто, устав, она засыпала над книгой и надо мной, за­ хваченной ее чтеньем, и я тормошила ее: не спи, читай дальше!

Теперь я говорила только, как Камилла! Писала, как Мадлена!

Мечтала поступать, как Софи! Я любила, когда мама читала мне.

У нее был приятный голос, и говорила она разными голосами за каждого персонажа.

И потом она, когда читала, принадлежала только мне!

За чтеньем «Розовой библиотечки» и питьем молока с ваниль­ ным сахаром я стала поправляться.

40 дней подвал был мне противопоказан, и я до сих пор помню, как в комнате, где в одеялах и с молитвами пережидали мы авианалет, рухнула нам на голову люстра.

Когда я сравниваю себя в детстве с нынешними детьми, меня разбирает смех.

Бедные деточки, то-то им не скажи, се-то не сделай!

И в довершение ко всему целые родительские ассоциации встают на дыбы от малейшего, хоть, может, вполне заслуженного выговора ненаглядному отпрыску! Стыдно этак растить, вернее, гробить детей. Дети — наше отраженье. В общем, молодцы взрос­ лые. Преклоняю колени. Только не жалуйтесь и не хнычьте потом, когда пожнете то, что посеяли!

Дело у меня шло на поправку, и мама, спасибо ее хлопотам и заботам, а еще спасибо черному рынку, раздобыла бараньи мозги и с большой любовью приготовила их мне на обед. Я уселась за стол. В тарелке лежало что-то студенисто-беловато-вязкое!

Какая мерзость!

Я не могла проглотить ни ложки! А Мижану, счастливица, уп­ летает свою манную кашку! Мама сказала мне, выходя из комна­ ты: «Не встанешь из-за стола, пока не съешь все»...

Подошло время ужинать.

Я уже наполовину спала над своим мерзким и давно остыв­ шим кушаньем. Мама, отчаявшись, схватила меня за нос и силой затолкала мне в рот холодную клейкую массу. Мне было плохо всю ночь. И по сей день меня тошнит при одной только мысли об этом. И, когда вижу в мясных магазинах бараньи мозги, с от­ вращением вспоминаю о той своей детской трапезе. Стыд и срам — поедать мозг животного! Но людям только бы набить брюхо. Люди — подлецы!

Кроме уроков в школе Буте, игр с подружкой Шанталь и воз­ душной тревоги развлечений у меня не имелось. Прогулки были опасны.

Я с трепетом обнаружила папин патефон. Что за чудо! От сети и без — крутилось! С восторгом ставила я пластинки. Тогда-то я начала танцевать! Это было сильнее меня. Когда меня заставали, я краснела до ушей. Но мама была в восхищении и, поставив мне на голову банку с водой, заставляла ходить по дому.

«Малышка держится так прямо!» Еще бы не прямо! Согнись попробуй — обольешься и полу­ чишь затрещину. И было решено водить меня раз в неделю в танцкласс, в свободный от школы день!

Мсье Рико стал моим первым учителем танцев.

Из своей старой шелковой, бледно-розовой ночной рубашки мама сшила мне платьице, и купили мы туфельки на пуантах.

В балетных школах всегда особый запах. Пахнет потом, духотой, целлофаном, косметикой и дешевыми духами. Я была заинтриго­ вана. «Пахнет, — объяснила я Бабуле, — сладеньким». Объясне­ ние так и осталось в семье. О запахе театральных кулис, танцза­ лов и спортклубов мои родные говорят «сладеньким пахнет».

Плие, дегаже, антраша и глиссады давались мне куда легче счета и письма! Даже при том, что силы были неравны: день в танцклассе и неделя в школе. В 7 лет я получила первый танце­ вальный приз у нас в классе и похвальную грамоту в школе.

Маме хотелось сменить квартиру.

Улица Бурдонне напоминала ей о грустном и неприятном!

И мы с папой на большом и маленьком велосипедах колесили по городу в поисках объявлений «сдается квартира». Сняли мы квартиру в доме № 1 на улице де ля Помп, где и жили, когда не сидели в бомбоубежище, не ходили в танцкласс, в школу, не сто­ яли в очереди за продуктами. В этой чудесной квартире и провела я остаток детства и отрочество. Вот это была роскошь! С уголь­ ной топкой в кухне! С балконом во всех комнатах, выходящих на площадь Мюэт. И с длинным коридором, где я каталась на само­ кате, а Мижану, которой было 4 года, с криком бежала сзади.

* * * По причине войны отдыхать мы ездили в Лувесьенн, в именье бабушки Бардо в 15 км от Парижа. Местность была лесистая. Мы гуляли здесь с Мижану и подружкой Шанталь. На участке росли вековые деревья, зеленел кресс-салат и бил родник, откуда брали мы воду, чтобы сварить обед и помыться, потому что водопрово­ да не было, и в комнатах стояли кувшины и тазики.

А еще имелся крольчатник.

Одни кролики бегали на свободе, другие сидели в клетках.

Большие жирные крольчихи рожали крольчат и бросали их уми­ рать. Мама, Мижану и я пытались спасти безволосые розовые ко­ мочки, давая им кукольные бутылочки с соской. Но спасти часто не удавалось, и я горько плакала о том, как несправедливо, когда умирают детеныши, брошенные мамой.

Но много и живых крольчат бегало в загоне. Один из них был совсем черный, и я звала его «Черныш». Он премило складывал лапки, точно молился. С продуктами было плохо, и родители часто кормили нас крольчатиной. Мне казалось подозрительным, что загон пустеет, а тарелки наполняются, но родители божились, что наши кролики убегают на волю, а тех, что едим, покупаем на ферме.

Но вот исчез Черныш. Мама сказала, что он прогрыз дырку в загоне и удрал в лес.

Вечером на ужин подали рагу из кролика. Есть я наотрез отка­ залась. Я была уверена, что это Черныш, и долго ревела, прокли­ ная взрослых за то, что они убивают крольчат, умеющих молить­ ся. Много позже мама призналась мне, что папа, чтобы накор­ мить нас, зарезал-таки Черныша. А ведь мы, ни я, ни мама с папой в тот вечер не могли проглотить ни кусочка. Очень прак­ тично! Чудный ручной кролик убит, и рагу из него — насмарку!

С тех пор я не ем крольчатины.

Папу у Шанталь убили на войне. Она этим гордилась, а я ей завидовала. Мой был всего лишь тяжело ранен, притом давно, еще в 14-м году. Правда, он еле-еле выжил, но ведь не умер же!

И рядом с Шанталь я чувствовала себя второсортной. Как только мы начинали спорить, она говорила: «Да, но зато у меня папу на войне убили!» И я сдавалась и уважала.

Однажды я пошла к маме и открыла ей душу: какая, говорю, я несчастная, что папу на войне не убили. Шанталь теперь передо мной нос задирает! Мама мягко взяла меня за руки и сказала:

«Девочка моя, это счастье твое, что папа жив. Несчастная — Шанталь. Теперь она наполовину сирота, и мы ей помогаем, а ты-то счастливая, и нос тебе задирать, помни об этом!» И я помню.

Я смотрела на папу, млея от восторга. Однажды я благородно предложила Шанталь папу поделить: пол папы мне, пол ей, раз у нее убили. В общем, с тех пор Шанталь стала мне почти се­ строй.

Папины заводы работали, производили бутылки с кислородом и ацетиленом и осуществляли поставки французам.

Немцам это не нравилось, но когда они заявлялись, то нахо­ дили только сломанные станки. Не на тех напали. Братья Бардо уже имели с ними дело на первой мировой. В то время они были молоды и воевали геройски. У папы тяжелое ранение, шрам, Крест Почетного Легиона и объявление благодарности в приказе.

Андре умер на войне, отравленный газами. Но были живы Пилу, Гастон и Рене, и они вели семейное, частное дело по-граждански, для сограждан-французов! Можно быть в запасе по форме, а не по сути!

Вся семья Бардо, родом из Лотарингии, ненавидела немцев, но прекрасно говорила по-немецки. И это часто помогало в кри­ тических ситуациях.

Одной из многочисленных папиных забот стала выплата денег рабочим в конце месяца. «Выплата» была тяжкий крест для него, мечтателя, поэта, эстета и балагура.

В конце месяца, стало быть, начинался кошмар. К папе не подступишься. Он мрачен, занят только своей счетной линейкой.

Вокруг комнаты, где он страдает, ненормальная тишина! Всякий шорох — ошибка в счете, ошибка в счете — бессонная ночь, бес­ сонная ночь — мамин гнев, мамин гнев — наша порка.

Переехав на новую квартиру, я перешла и в другую школу, из Буте да Монвель в Атмер Принье на рю де ля Фезандри. У новой было в моих глазах огромное преимущество: занятия три дня в неделю, остальное время — уроки дома.

Три дня школа — три дня танцы!

Все время занято!

Что толку, что занимали мы хоромы на 6-м этаже. Жили в 3-х комнатах, остальные были необитаемые, ледяные. Папа сновал от подвала до квартиры и переправлял на «грузовых подъемниках», руках, ведра с углем, который топка в кухне пожирала, как обжо­ ра. А расходовать уголь надо было экономно, потому что выдава­ ли его помалу. Вот и теснились мы в трех ближних комнатах.

Были: детская, папы с мамой и общая комнатка на правах гости­ ной и столовой. В каждой имелся камин. По воскресеньям, спа­ сибо нашему «ситроену», мы ездили в лес за хворостом. И потом всю неделю сучья в камине горели потрескивая, и от их тепла приятно веяло деревней.

А еще имелась служанка.

Да что служанка! Целая череда! В то время еще не говорили «домработница», а называли вещи своими именами. Служит, зна­ чит, служанка!

О служанках я могла бы написать трактат! Я их перевидела всех мастей и возрастов! Сыта была ими по горло! В ту пору при­ слуга жила на последних этажах домов. В доме на рю де ла Помп служебное помещение располагалось прямо под крышей, летом в нем было очень жарко, зимой очень холодно. В жилой его части водопровода не было, вода и уборная — на лестнице, а в комна­ те, как в Лувесьенне, на столике кувшин и тазик. Центрального отопления тоже нет. Убогий электрообогреватель. Если включен слишком долго, вылетают пробки. Служанка отвечала за уборку, готовку, в те годы довольно простую, и сопровожденье нас с Ми жану в школу или на катехизис. А Бабуля отводила меня в танц­ класс и после класса приводила к ним с дедом домой. Бум, вер­ нувшийся из Шартра, где был демобилизован по старости, выхо­ дил из кабинета и помогал мне готовить уроки. Иногда я остава­ лась ужинать, и Дада подавала рагу из брюквы и топинамбура, приправленное маргарином, и пирог из отрубей с эрзацем какао.

Ничего, есть можно!

Но часами надо было стоять в очередях в магазинах, чтобы приготовить такой ужин. В 3 ночи Дада занимала очередь, а в утра ее сменяла Бабуля, и тогда была надежда, что, стоя 20-й или 25-й, ухватишь те крохи, которые окажутся на прилавке.

А я и не знала о таких трудностях.

Потом близился комендантский час, и надо было успеть добе­ жать до дома. Или же я оставалась на Ренуар и спала на большой деревянной кровати с вишнево-красной атласной, надутой, как мяч, периной. А если, увы, среди ночи нас будила воздушная тре­ вога, Бум относил меня в постель к Бабуле, и, пока они читали «Отче Наш», я продолжала спать, засунув голову под подушку.

Кроме Шанталь, с которой я виделась очень часто, друзей у меня не было. Мама косо смотрела на девчонок из танцкласса, они же — «кухаркины дети»! Стоило мне завести подружку, папа с мамой тут же спрашивали: «А кто у нее родители?» Я не знала.

Я не успевала с новой девочкой и двух слов сказать, как меня уводила домой служанка или забирала Бабуля.

Единственным моим товарищем по играм была Мижану.

Однажды родители куда-то ушли. Мы — при служанке. Игра­ ем в индейцев. Прячемся под стол. На нем — скатерть, и нам она — укрытие. Служанка — враг. Враг нас не найдет! А враг и не ищет — красит ногти, напевая веселую песенку, и с виду ни­ чуть не кровожаден. Но мы ползком заметаем следы и запутыва­ емся в краях скатерти. Скатерть съезжает, падает, и вместе с ней падает бесценная китайская ваза, которую мама бережет, как зе­ ницу ока. Конец индейцам, вазе и веселой песенке!

Нам — от служанки по две пощечины.

Когда папа с мамой вернулись, мы сидели в кладовке, дрожа­ щие от страха, ибо знали, что наказание будет строгим. Служанку немедленно уволили. Я завидовала ей: легко отделалась! Что до нас с Мижану, мы получили по 20 раз каждая папиным галстуком по заднице. Приговор привел в исполнение папа, побелевший от ярости.

И это было еще не все!

Мама сухо и кратко прочла нам мораль и, не слушая оправда­ ний, решительно приговорила: «С этого момента вы нам не доче­ ри. Вы чужие, и будете, как чужие, с нами на «вы». Запомните хорошенько, что живете вы не у себя, а у нас! И ничто тут не ваше, и дом не ваш тоже».

Мне было 7 с половиной лет, Мижану — 4 года.

С тех пор я, мучаясь, говорила «вы» самым дорогим для меня людям. И родная семья стала казаться чужой. Тогда-то впервые я узнала одиночество, чувство покинутости, отчаянья, желание уме­ реть. То, что ощущала потом всю свою жизнь.

Много лет спустя, после папиной смерти 5 ноября 1975 года, мама, одинокая и потрясенная, несчастная, попросила меня снова быть с ней на «ты». Я не смогла... Впрочем, я и Богу не смогла «тыкать» после долгих лет «выканья». Я и сегодня говорю «Отче Наш» так же, как в детстве. Господь для меня — не при­ ятель свой в доску.

С того дня я находилась в состоянии вечной вражды с родите­ лями. Я судила их судом суровым. Исподтишка наблюдала за двумя взрослыми людьми, которых звала папой и мамой. Посто­ ронняя — значит имею право осуждать. Бывало, сравню себя с Шанталь и заплачу. Шанталь — свет в окошке для своей мамы Сюзанн. Шанталь то, Шанталь это. И все для Шанталь, люби- мой-ненаглядной. И игрушки у нее самые дорогие, и живет она дома, и говорит маме «ты».

* * * Мама, вконец замороченная микробами и болезнями, считала, что убережет нас, заставив летом и зимой ходить в шерстяном белье.

Каждое утро она сама проверяла, достаточно ли длинны у нас штаны и рубашки. И так приучила, что рубашка — до колен, а штаны — до подмышек, что довела меня до помешательства. И я уже просто жить не могла, если штаны не были мне по шею. И, действительно, заболевала, когда резинка в панталонах ослабевала и чертовы портки, съехав, держались, где положено, на своем за­ конном месте: на талии.

Как же все с тех пор изменилось!

Мама ненавидела открытые окна.

Зимой — экономила тепло, летом — боялась воров. И в квар­ тире у нас было как в душегубке. Особенно я мучилась летом:

служанка закрывала окна и ставни к вечеру, в полседьмого, когда солнце еще жарило. Дома сразу — темно как в могиле. С тех пор у меня аллергия на ставни и окна, на засовы и замки. У мамы к тому же была страсть все запирать. Буфет с вином и ликером на замке. Комод у нее в спальне на замке. Аптечка на замке.

В общем, все на замке!

Вдобавок, ключи она постоянно теряла. Все наше детство — это поиск ключей и перемена замков слесарями. Зато мама, очень рассеянная с ключами, была очень внимательна к тому, как мы убираем постель. Каждое утро приходилось стелить заново все.

По сему случаю окно раскрывалось на целых 10 минут. Затем мы «клали каре», то есть складывали одеяло с простыней край в край, как в армии. А папа был единственным компетентным оценщиком. Он, приходя домой обедать, говорил — хорошо или плохо. И, в зависимости от настроения или отношений с мамой, хвалил нас или заставлял все перестилать. Меня до того замучили этой проклятой застилкой, что, если на простыне была хоть скла­ дочка, я глаз сомкнуть не могла, вставала среди ночи и разглажи­ вала, и натягивала, чтоб заснуть наконец спокойно.

Занятья катехизисом принесли плоды. Я приняла свое первое причастие 9 мая 1943 года. Я была взволнована, горда, а родители вздохнули с облегчением, решив, что теперь я стану «хорошей де­ вочкой».

Самое большое мое детское разочарование случилось в ноябре 1943 года. Мне недавно исполнилось 9 лет.

Я пришла из танцкласса мадемуазель Бурга домой вместе с Бабулей усталая, но счастливая. Я обожала танцевать. Я будто перерождалась. По французскому и арифметике, как ни бился со мной Бум, я училась хуже всех, а в танцах оживала, была из пер­ вых!

Папа ждал меня, он хотел со мной поговорить. Я перепуга­ лась. Почему? Я же так хорошо танцевала... Я уткнулась в Бабу­ лю, но папа крепко взял меня за руку, увел в столовую и закрыл дверь. Что я такого сделала? Помертвев от страха, я заплакала. Но папа успокоил, сказав, что ругать меня он не собирается, а про­ сто хочет задать мне один вопрос.

«Ты еще веришь в Деда Мороза?» Я так и покатилась со смеху. Что за вопрос, конечно верю, еще как верю!

«А почему вы спросили, папа?» «А потому, душенька, что ты уже большая и должна знать, что его нет. Тебе подружки в классе или Шанталь, наверно, сказали, что подарки покупают родители!» Я все еще улыбалась, хотя не так весело, недоумевая, что еще за глупые шутки... Я не понимала и понимать не желала... Но по­ нять пришлось! Конец, кончено детство с волшебными сказками, снами, мечтаньями. Я рыдала и рыдала, осознав это. Оплакивала свою наивность, веру и очарованность волшебством. И, пожалуй, не разбей тогда папа во мне чего-то заветного, я бы и сегодня ве­ рила в Деда Мороза. Мне, чтобы выжить, необходима сказка!

Мижану, несмышленыш, в Деда Мороза еще верила, традиция на мне не пресеклась.

В любом случае два праздника в доме отмечались обязательно:

Рождество и наши дни рожденья. Дни всяких там святых и пре­ подобных не помнили.

Но Рождество Христово! Каждый раз ждали его с нетерпени­ ем.

Вечером, накануне рождественской службы, мы всей семьей наряжали елку и устраивали ясли. Делали на провансальский манер, с глиняными фигурками, у каждой — своя роль. Помню, был «Раввин», он таращил на младенца Иисуса глаза и растопы­ ривал руки! А еще — пастушки с овечками, пекарь с хлебом, то­ чильщик, пряха, молочница с горшком молока на голове! Я гре­ зила наяву, глядя на рождественские фигурки, я и сама мечтала быть такой вот фигуркой и жить в царстве красоты и добра. Из толстой упаковочной бумаги мама мастерила пещеру. Зеркальце означало воду, а рисинки — гальку.

Как всамделишное!

С елкой все обстояло сложней.

Папе не давали покоя: елка стоит то криво, то шатко, то еще как-нибудь. Наконец — хорошо. И мы — вынимать из коробок разноцветные шары с блестками, сияющие гирлянды — звезды и серебряные дожди! Наконец доставали цветные гирлянды-лам­ почки. Они погорят-погорят, и испортятся. И опять к папе.

И папа за отвертку, и весь вечер ходит в электриках!

Я верна обычаю и на каждое Рождество наряжаю елку и делаю ясли с фигурками! И до сих пор с завистью смотрю на глиняных человечков и любуюсь на заветное деревце, которое озаряет вол­ шебством самые бедные, самые суровые жилища!

Рождество — настоящая ежегодная сказка. А сказок в жизни так мало. Упускать их жаль... Кончали мы развешивать игрушки и ставили свои туфли в камин, а не было камина — под елку.

Затем начиналась рождественская служба.

Накануне, в сочельник, мы ничего не ели. Рождество — праздник веры;

близилось таинство, и нам было не до еды. Наут­ ро и в туфлях, и даже на полу, лежали свертки. Море свертков!

О радость — медленно разворачивать их, стараясь угадать, что внутри. О счастье — видеть восторг, улыбки, благодарные ласки и поцелуи.

Довольны все!

Как правило, к рождественскому обеду папа приглашал двух­ трех человек с завода, из цеха или конторы, несемейных. Все да­ рили друг другу подарки, день был светел, прекрасен и незабыва­ ем! Дада и наша служанка готовили вкусный обед. На сладкое — шоколадный торт с каштанами. Каштаны для торта Дада чистила часами, но делала это с удовольствием, потому что знала, что я обожаю их. Вечером я засыпала без сил, вся в подарках, и уже мечтая о следующем Рождестве.

А Новый год был тяжкой повинностью!

Вся семья собиралась у дяди Гастона и тети Марсель, папино­ го старшего брата с женой. Приходило нас человек тридцать, и стол выглядел внушительно. Для нас с Мижану это был ежегод­ ный день встречи с двоюродными братьями и сестрами. Красова­ лись мы в платьицах с оборками, белых носках и высоких ботин­ ках. При этом так безумно боялись испачкаться, что целый день чинно сидели на стульях и дохли со скуки.

Для наших семей это был повод повидаться, поговорить о том о сем, запастись темой для взаимных пересудов и обменяться по­ дарками и советами, следовать которым никто не собирался.

В самый разгар войны каждый приносил к столу свое, потому что небогатому дяде Гастону не под силу было прокормить всю ораву на собственных продуктовых талонах. В день разговения обед сливался с ужином. Рождественское полено я получала как бы в полдник, а послеобеденный кофе взрослые пили чуть не в пол­ ночь.

После сладкого нам, детям, разрешалось встать из-за стола.

У меня на ляжках была отпечатана плетенка стула... И мы расса­ живались в своих выходных нарядах на старинные штофные кресла рококо и глазели друг на дружку, не зная, что сказать и чем заняться.

С тех пор я ненавижу званые обеды и нарядные платья.

Дни рождения тоже праздновались на славу, но в отличие от Рождества на них было много званых, но мало избранных — то есть один-единственный.

Лично я родилась 28 сентября и свой праздник ждала с нетер­ пением, но и грустью, потому что три дня спустя начинался учеб­ ный год, и 1 октября было для меня ненавистным днем! Так что ко дню рождения в подарок я получала, как правило, ранец, тет­ ради, толстые и тонкие, пенал, энциклопедию или школьный фартук. Изредка дарили одеколон или оловянных солдатиков (их я обожала, а к куклам была равнодушна).

Единственным утешением было стать на год старше, значит, приблизиться к взрослым. Не успев задуть свечи на пироге, я с ужасом думала о 1 октября и школе.

В те годы у нас дома случилась повальная эпидемия. Корью, ветрянкой и коклюшем переболели все, даже мама. Заболели — слегли. И Бабуля с сиделкой по очереди несли при нас вахту.

2— 3341 Такая гекатомба ненормальна!

У папы в то время была дивная коллекция африканских «бубу» — резных деревянных, довольно примитивных фигурок.

Фигурки изображали членов какого-то племени.

Одна мамина очень суеверная приятельница заявила, что все дело в фигурках и надо избавиться от них немедленно. Папа рас­ строился. Он самолично привез свои бубу из Африки, где их по­ дарил ему один колдун. Они были уникальны! Что и говорить, без большой охоты снес он их в подвал! Бубу исчезли, мы выздо­ ровели и забыли о них. А они о нас нет!

Однажды подвал затопило.

Папа рвал на себе волосы: пропали бубу!

«Ну тогда, — сказала мама, — надо продать их, и дело с кон­ цом».

Мы подправили, подсушили их, и папа отнес их на комиссию в магазин африканского искусства. И мы опять о бубу забыли...

А вскоре африканский магазин разорился! И опять мы взяли их назад и забыли о них уже напрочь, даже папа не мог вспомнить, куда их упрятал...

Если услышите, что разорен еще один африканский магазин, скажите мне адрес, я схожу посмотрю, не наши ли там бубу дей­ ствуют! И это не анекдот. Говорят, они, однажды заговоренные колдуном против кого-то, продолжают приносить несчастье.

С тех пор я терпеть не могу африканское искусство!

Вспоминаю еще одну таинственную историю, которая случи­ лась с маминой подругой, Виолеттой Бенистан. Она продавала недорогие платья у себя дома на улице Боккадор в Париже. Вио­ летта заметила, что стоит ей войти с покупателями в гостиную, служившую магазином, обязательно что-то случится: или расхотят покупать, или разобьют коллекционную вазу, или денег у них не хватит, или сама она поссорится с мужем, или прислуга уйдет...

Наконец, не выдержав, она сняла со стены часы и — стрелки за­ вертелись, как бешеные, посреди гостиной... Она спустилась к консьержке и спросила, чем занят сосед под ними.

— Египтом, мадам!

Виолетта объяснила, что дома у нее творится что-то странное.

Тогда консьержка рассказала, что нижний сосед недавно привез ценные вещи из раскопок, а приезд его, выходило, совпал с появ­ лением чертовщины в Виолеттиной гостиной. И женщины реши­ ли сходить к соседу на разведку вдвоем, как только тот уедет.

А пока Виолетта заперла злополучную комнату, и однажды ве­ чером хрустальная люстра, висевшая в гостиной 20 лет, упала и разбилась вдребезги.

Чертовщина продолжалась. Наконец настал день — сосед уехал.

Виолетта с консьержкой кинулись к нему, прихватив часы.

Стрелки в гостиной у соседа, которая находилась под гостиной Виолетты, снова бешено закружились. В комнате, мрачной, зло­ вещей, стоял саркофаг. Дамы раскрыли его. В нем лежала мумия!

История эта — подлинная правда. Мумия отправилась в есте- ственно-научный музей, Виолеттина гостиная снова стала уют­ ной. Но зловредные флюиды в мире существуют...

С тех пор я и древнеегипетское искусство не выношу.

* * * Во время войны мама — и для души, и для денег — стала де­ лать шляпы. У нее был вкус, и шляпы выходили очень изящные.

Всюду валялись соломки, вуалетки, перья, искусственные цветы!

Я изготовляла шляпы куклам и оловянным солдатикам, а мама — подругам. Она сама придумывала фасоны и чуть не до ночи шила и примеряла все на свою прелестную головку.

Со временем шить она перестала, а договаривалась с лучшими модистками и забирала у них на переделку слегка устаревшие об­ разцы. Подправляла, подновляла и — продавала обратно. Потому у нас дома шляпам отвели особую «шляпную» комнату, сразу у входной двери. В шляпной было чудесно! Пахло духами, на бол­ ванках красовались букетики с ленточками, капоры, фетровые шляпки а ля Грета Гарбо и свадебные — с подвенечной фатой.

Я млела, глядя на них и порой примеряя! Патлатая, в очках, с проволочкой на зубах и дамской шляпкой на голове, выглядела я посмешищем...

Мамиными заказчицами были небогатые светские дамы, ее подруги или подруги подруг. Была, другими словами, беготня туда-сюда, вполне веселая, но ужасно бесившая служанку, кото­ рой надоело без конца открывать входную дверь.

В кино мы ходили редко, два-три раза в год. Телевизора еще не существовало, а театр был привилегией важных шишек.

Поэтому вечером устраивался, как правило, именно вечер, хотя порой и долгий. А если родители не шли в гости и не ждали гостей сами, то просто сидели вместе с нами. Закончив уроки, мы могли немного побездельничать перед сном. Папа читал нам сказки про кота на насесте Марселя Эме и рассказы Киплинга.

Читал он забавно. На разные голоса, и сам смеялся. На его смех смеялись и мы. Или еще он рассказывал нам сказки о сороке-во- ровке, которые сам же и сочинял, так что им не было конца. Эти воспоминания мне дороже золота, потому что их у меня очень немного.

Чаще всего мы коротали вечера втроем с Мижану и служан 2* кой: ссорились, плакали или таращились друг на друга, как фар­ форовые собачки. Не могу припомнить в своем детстве счастли­ вого времени. Почему? Ведь моя родная семья вполне могла дать все то счастье, какое требуется ребенку.

Конечно, время было военное, скудное. Но мне по малолетст­ ву сравнивать было не с чем, и я прекрасно приспосабливалась.

Получала самый минимум питания, не знала ни конфет, ни сла­ достей, вместо них имела витаминные галеты и литиевые порош­ ки «от доктора Гюстена» — лимонный эрзац с сахарином: паке­ тик на стакан воды — восхитительная шипучка!

Разумеется, бомбардировки травмировали. От подспудного страха по ночам я просыпалась в ледяном поту;

я дрожала на уро­ ках арифметики или танца. Не зная, что будет дальше, мы тем больше ценили редкие минуты затишья, от сирены до сирены.

Этот душ Шарко, может, не опасен взрослым, детям он — проти­ вопоказан.

Но самый большой след оставили во мне семейные отноше­ ния. Со временем я почувствовала, что отдаляюсь от родителей, что Мижану у них любимей. Последствия родительского предпо­ чтения младшей сестры сказываются до сих пор.

До чего же это было несправедливо!

То и дело мне ставили ее в пример. В школе Любек Мижа­ ну — отличница, а я в Атмере — в «двоечной троице» (в классе, кроме меня, были еще две двоечницы). А еще Мижану — хоро­ шенькая куколка, хоть и ябеда, и бежит жаловаться на меня по каждому пустяку. А мне — порка. И вечно исполосован зад. Я не раз слышала, как мама говорит подругам: «Слава Богу, есть Ми­ жану. Только от нее и радость. Брижитка — и злая, и некраси­ вая».

А я смотрелась в зеркало и плакала.

И правда, некрасивая!

Своей внешности я стыдилась. Все отдала бы, чтобы стать, как Мижану, с рыжими, до пояса, волосами и фиалковыми глазами, и быть любимицей папы и мамы. Господи, ну почему у меня во­ лосы тусклые и как палки, и косоглазие, и очки, и зубы выпира­ ют (в детстве сосала палец), и приходится носить проволочку!

Проволочка, к счастью, ничего не дала! Зубы у меня так и выпи­ рали, и казалось, что я надула губы — моя знаменитая на весь мир гримаска!

Беспокойство поселилось во мне и постоянно меня точило.

Может, я им неродной ребенок?

Ни на кого не похожа, урод, а в семье все красивые.

Я стала сторониться Мижану, как чумы, совсем замкнулась в себе. Забыться могла только на уроках танцев. Особенно я люби­ ла упражненья у станка, всегда одни и те же — прекрасный разо­ грев и подготовка к работе «на середине». Прощайте, очки, ком­ плексы, уныние! На скачущие аккорды пианистки я распахива­ лась, как сезам. Танец делал красивыми и душу, и тело. Мышцы растягивались и расковывались, я становилась гибкой, и строй­ ной, и пластичной, чувствовала ритм и такт и слушалась музыки.

От танцев у меня и эта посадка головы, и походка, которые назы­ вают «типично моими». Танец же научил меня дисциплине и придал выносливости. Уж их-то, по крайней мере, сестрице моей было у меня не отнять!

В нашем доме на рю де ля Помп был гидравлический лифт.

Чисто портшез без верха. Ехать на нем с первого на шестой было долго, но порой мне хотелось, чтобы стало еще дольше, так я бо­ ялась возвращаться домой. И часто спрашивала себя, зачем вооб­ ще родилась... Зачем живу? Вопрос без ответа, а задавала я себе его постоянно.

Однажды я раскрыла душу Буму. В самый разгар его работы — правки какой-то книги — спросила: «Скажи, Бум, дорогой, зачем я родилась?

— Чтобы радовать нас с Бабулей.

— Нет, а правда?

— Но это правда, малыш.

— Нет, Бум, скажи, зачем — вообще?» В моем голосе была непреклонность, но и тревога. У деда, ви­ димо, сжалось сердце, и он со смешком, как всегда, когда хотел уклониться от серьезного разговора, сказал:

— Зачем-зачем, затем, что я в брюках!

Сраженная столь философическим ответом, я тоже засмеялась:

нет, с Бумом говорить бесполезно.

Бум был человеком из ряда вон.

Широко образованный, он читал на латыни, увлекался исто­ рией и углублял свои географические познания, то есть по выход­ ным путешествовал где-нибудь, не выходя из собственной комна­ ты. Так, листая атласы, путеводители и энциклопедии, он изучил Мексику, древние цивилизации, пирамиды инков, индейские на­ речия, мексиканскую кухню, экономику, политику, культуру, сельское хозяйство и т. д. Потом — Японию, Африку, США, дру­ гие страны. Объездил весь мир, сидя за столом, потому что реаль­ но путешествовать было безумно дорого, а главное, из-за войны — невозможно.

Занятия с Бумом и уроки в школе Атмер не давали мне того образования, которого хотели мои родители. Меня перевели в школу де Ля Тур — там училась и, судя по всему, получала пре­ красные знания Шанталь. Итак, конец танцам! Теперь мой досуг — молитвы и молитвы.

Вот это не повезло!

Сплошные монашки! Да, сестрица, нет, сестрица... Не по мне все это. А потом я была новенькой. За моей спиной перешепты­ вались — хуже этого в монастырской школе нет. Я сидела в Ля Тур на задней парте и получала колы, зато научилась врать и притворяться. Полагалось ходить с опушенными глазами, то и дело преклонять колени, носить в кармане четки, исповедоваться по утрам, ябедничать на подруг, доносить про все, что видишь и знаешь.

Словом, ужас.

Хорошим тоном считалось ходить в башмаках на деревянной подошве. А у меня туфли были все еще на коже, и мне объявили бойкот. Напрасно я ходила, топая изо всех сил. Звали меня «ба­ рышней на коже». Стыд и срам. Вдобавок, мою Шанталь сестри­ цы любили, и она отреклась от меня, чтобы в любимицах остать­ ся.

А мне-то, чьей любимицей быть мне?

К счастью, я свалилась с воспалением легких и тем сократила себе учебно-монастырский курс. Правда, пришлось остаться на второй год в 7-м классе, зато я вернулась в родную школу Атмер и в любимый танцкласс.

После воспаления легких я очень ослабела, к тому же и насто­ ящих каникул у меня не было давным-давно. Родители решили отправить меня к Шанталь. У ее матери была крошечная ферма в окружении яблонь в Нормандии, в Мениль-Жильбер, близ Безю- Сент-Элуа. На тот момент дела в стране обстояли так, что отды­ хать приходилось в самых невероятных местах. Мать у Шанталь была женщиной суровой и злой. Вечно в трауре, помешана на принципах, редко улыбается и без конца молится. Она обожала свою дочь, всех остальных детей считая выродками. В то время, как, в общем, и теперь, я безумно нуждалась в ласке. От костля­ вого лица Сюзанны меня слегка воротило. Вся Сюзаннина неж­ ность доставалась дочери, а я, как сейчас помню, часто засыпала, плача под одеялом и мечтая о материнском поцелуе. Однако в свободное от слез время я веселилась!

При помощи бутылочных пробок и проволоки мы с Шанталь изготовляли дамские туфли, по тогдашней моде — на сплошной подошве. Сделаем — и взгромоздимся на пробочные платформы, и прохаживаемся горделиво, как индюки. Наконец Шанталь — этого следовало ожидать — вывихнула ногу.

Пробки отправились в шкаф, Шанталь — в постель!

Когда она выздоровела, появился велосипед и прогулки на ко­ лесах по деревенскому простору, который я открыла с восхище­ нием. Еще у нас имелись качели, вещь редкая, в Лувесьенне их не было. Качели да еще бассейн — вот, казалось тогда, верх счас­ тья, несбыточная мечта! Но большую часть времени отнимали у нас домашние задания на лето. Хуже того, ежедневно добрую чет­ верть часа нам втирали «Мари-Роз», ароматизированное средство от блох. Как у всех школьников, блохи у нас водились, и Сюзан­ на упорно на них охотилась.

С тех пор я против любой охоты!

Вскоре я стала так скучать по родителям, что потеряла аппе­ тит. Видя это, Сюзанна позвонила папе, чтобы он приехал и за­ брал меня. Приедет — 6 июня! Осталось потерпеть всего-то три дня!.. Минуты шли, аппетит возвращался.

Папа должен был прибыть на вокзал в Этрепаньи, откуда при­ городным автобусом добраться за город до местной дороги. Я, сгорая от нетерпения, умолила Сюзанну выйти пораньше. И вот мы втроем сидим, жаримся на солнце у обочины, на откосе...

Время автобуса прошло, мы ждем и ждем... Час, другой... Нет автобуса. Я реву, Сюзанна удивляется. Автобус ходит без опозда­ ний, а тут три часа его нет...

Убитые неудачей и жарой, мы все еще ждем, и вдруг... черная точка в конце дороги. Что-то движется к нам, пешком... В жа­ рынь, такую, что плавится асфальт, по самому солнцепеку мог идти только папа! Я со всех ног кинулась навстречу!

Он был совсем без сил, пройдя 20 км пешком, потому что не оказалось ни автобуса, ни машин, ни даже телефона! Не оказа­ лось ничего!.. Только что высадились Союзники! Папа, капитан 155-го артполка, вспомнил привычку подолгу шагать с рюкза­ ком... Он уселся рядом и рассказал нам о высадке, то есть о том, что успел узнать в Париже.

Мы смотрели на него во все глаза.

Мы-то знать ни о чем не знали и весь день с утра только и слышали, что пенье птиц да шорох листьев. А в это время где-то рядом происходили такие события! У Сюзанны папа помылся, поел наскоро и тут же собрался со мной обратно. Безумие, конеч­ но, но он обещал маме вернуться в тот же вечер и не хотел, чтобы она беспокоилась. Телефонная связь была прервана, пред­ упредить ее он не мог. Оставалось пройти в обратном направле­ нии 20 км, днем уже пройденные папой. Вечером из Этрепаньи отходил поезд, на него следовало успеть! Лет мне было 9 с поло­ виной, и так долго топать пешком я бы не отважилась. Папа по­ садил меня к себе на спину. Оттуда я любовалась пейзажем. Папа шагал быстро и ровно. Покачивание убаюкивало. Я заснула, по­ ложив голову папе на макушку и обвив его шею обеими руками.

Как волнующе воспоминание об этом путешествии на спине у папы!

Когда отец состарился, ослаб, утратил твердость походки, я снова и снова с волнением думала, что этот человек пронес меня, уже вполне большую, на спине 20 километров по жаре!

Будь ты проклята, старость, если отнимаешь столько силы и кре­ пости! Прибыли мы в тот день, верней, в ту ночь, в Париж, если не ошибаюсь, за полночь, около двух. И опять я проехала у папы на спине остаток пути от вокзала Сен-Лазар до дома по тихому, пустому Парижу, и папины шаги гулко звучали по мос­ товой.

Самый длинный день связан у меня именно с ходьбой обесси­ ленного, измученного человека, который несет домой свое дитя, а поблизости решается судьба Франции, гремят снаряды, умирают люди, горит земля. И у меня одна любовь на свете — к тому, кто наперекор стихиям уносит меня к теплу домашнего очага.

Шли последние бои. Война кончалась.

Агония была ужасной.

Мы на время укрылись у Бума с Бабулей. Сюзан с Шанталь удалось добраться до нас. Квартира на улице Ренуар, прежде изящная, шикарная, превратилась в большую ночлежку. Все у всех стало общим. Ни света, ни газа. Случалось, отключали воду.

Но мама чувствовала себя в безопасности в таком солидном ка­ менном доме. Особенно на первом этаже — никакого риска. Не то что современные башни из трухи!

Но прожили мы там дни не из легких. Бомбили нас без пере­ дышки, и в подвал ходить не имело смысла: все равно не успели бы добежать. Родители повесили матрацы на окна от осколков и случайных пуль. Папа принес с завода ацетиленовые лампы. Они светили мертвенно-бледно, источая едкий неприятный запах.

В шкафу были остатки неразбавленного спирта. Он шел на разо­ грев воды — основы нашего питания. На воде варилась крупа или чечевица с жучками.

От продуктовых карточек толку уже не было. Выходить стало опасно, да и потом в магазинах шаром покати, к тому ж закрыты.

Единственным нашим с Шанталь и Мижану развлечением было смотреть в окно в минуты затишья. На улице светило со­ лнце и бежали редкие прохожие, спеша, наверно, домой, в укры­ тие. В комнатах у нас было мрачно, на окнах висели толстые шторы, свет почти не проникал. А дом напротив стоял прекрас­ ный, высокий, современный, сияющий, с пустым бассейном во дворе. Дом завораживал меня. Бабуля тоже была любопытна и приметила одного жирного типа — он подъезжал к дому на рос­ кошной машине. Мы прозвали его «свинопродавцем», решив, что разжирел он на спекуляциях. Так оно и было, скорее всего. Мы стерегли его, прижавшись носом к стеклу.

Потом пошла пальба по крышам Парижа, наша артиллерия смело и решительно гнала немца. Тапомпон и Жан, кстати, одни из первых вошли в город с дивизионом Леклера. Но Булонь-сюр- Сен — сплошь руины, заводы Ситроен и Рено под огнем и не­ мцев, и союзников.

Обессиленные, но упорные, люди ценой жизни еще боролись за родину, столицу, свободу. У нас дома шальная пуля разбила хрустальную подвеску на люстре в комнате, где мы пережидали стрельбу!.. Всюду — смерть... И мы в ее тисках. А в душе у нас искра надежды, безумной, страстной, вот-вот возгорится.

В августе 1944 года Париж был наконец освобожден!

Флаги вынули из нафталина и вывесили на окнах. Мы разгу­ ливали по улицам с бумажными трехцветными флажками, а аме­ риканские солдаты дарили нам жвачку, шоколад, поцелуи. Жвач­ ка шла на подметки куклам, шоколад мне самой, поцелуи — к черту.

Было время всеобщей эйфории.

Конец бомбардировкам и комендантскому часу, можно нако­ нец пойти в Булонский лес, нагуливать красные щечки, как гова­ ривала няня. Наконец я узнала, что такое белый хлеб, и молоко досыта, и сливки, и хорошее настроение у взрослых, и смех, и игры на воздухе.

1 октября с карманами, набитыми жевательной резинкой, я снова пошла в школу Атмер. Ненавидя и уроки и жвачку, я за­ ключила сделку с соседкой по парте: она переписывает мне зада­ ния в тетрадь за жвачку. Счастье длилось три дня! На четвертый учительница заметила, что у нас с соседкой в тетрадях один по­ черк, и устроила нагоняй.

И осталась я при жвачке и при позоре. И вернулась в «двоеч- ную троицу».

* * * Примерно в это время родители наняли гувернантку. Ей пору­ чалось завершить наше образование. Я со страхом ждала появле­ ния сей дамы. Оккупантша какая-то. И слушайся ее, и пикнуть не смей. Не успели вздохнуть свободно, как теперь, в 10 лет, новая тюрьма!

И появилась мадам Легран, высокая, внушительная, во вдо­ вьем трауре. Говорила она с нами на французском вперемежку с английским. Раньше она жила при виконтессе де Лестранж ком­ паньонкой и с тех пор привыкла блюсти обычаи. Боялась я ее очень, но она оказалась так добра и благородна, что в конце кон­ цов меня приручила!

За высокий рост и английский язык я прозвала мадам Легран, с ее собственного разрешения, «Биг». Биг, которую со временем я переделала в Бигу, потом в Бигуди, была женщиной удивитель­ ной, уравновешенной и справедливой, она умела мирить детей с родителями, и самих родителей, и самих детей. Шли годы, а я все сильней к ней привязывалась. Меня она считала дочкой, называ­ ла «своей душечкой».

Я ее любила и не оставляла до самой смерти.

III Наше жилье на улице де ля Помп не было мирным гнездышком.

Огромная квартира с длинным коридором, коридор ведет в четы­ ре больших комнаты, ванную, кухню, кладовку. Из прихожей вход в гостиные — большую и поменьше, в столовую и «шляп­ ную».

Папа с мамой по натуре нервны, нетерпеливы, стремительны.

Атмосфера в доме всегда наэлектризована. Мама злится на гувер­ нантку, гувернантка на служанку, служанка на нас с Мижану, а мы с Мижану льем слезы. Родительские семейные ссоры приво­ дили меня в детские годы в ужас. Ей-богу, лучше не ссориться на глазах у детей.

Папу с мамой нельзя назвать образцовой семейной парой.

В их отношениях были привязанность, нежность, понимание, но судя по раздельным спальням, вряд ли — великая любовь!

Как часто мы бывали напуганы, глядя, как папа ходил со злым лицом и хлопал дверьми! И как часто держались за руки под столом, за обедом в полной тишине — лишь жеванье да стук вилок о тарелки.

Это было затишье перед бурей.

Папа опрокидывал стул и швырял на пол салфетку, мама всхлипывала над стаканом, оба вскакивали и, хлопнув дверью, за­ пирались в папиной комнате. И вот оттуда, слышим, выкрики, вопли, рыданья, мольбы. Мы за столом, друг против друга. Мы оцепенели, мы перепуганы насмерть, как брошенные щенки, мы слушаем во все уши, что там, в соседней комнате.

Подобные сцены повторялись то и дело. Иногда среди ночи нас внезапно будили крики, топот и — опять хлопанье дверей.

Мижану так пугалась, что забиралась в мою постель, прижи­ малась ко мне и просила поклясться, что, если папа с мамой нас бросят, я, ее сестра, останусь с ней навечно. Я клялась, и се­ стренка, успокоенная, засыпала у меня на плече, а я лежала с от­ крытыми глазами, дрожа и прислушиваясь, перед тем, как за­ снуть.

Однажды ссора, по-видимому, была столь ужасной, что папа собрал чемодан, чтобы уйти от мамы «навсегда». Мама зарыдала, закричала, бросилась на колени перед Биг и перед нами. Мы сто­ яли онемев. В конце драматического «3-го акта» папа выскочил на балкон, решив покончить с собой.

Жили мы на шестом этаже. До сих пор вижу, как папа завис над решеткой, лишь одной ногой стоя на твердом, и мама с пере­ кошенным лицом вцепилась в эту ногу, силясь перетянуть к себе папино туловище, чтобы удержать его. Вопли родителей, плач наш с Мижану, причитания Биг — все как в мелодраме, посто­ роннему на смех. Папа, слава Богу, снова обрел разум и равнове­ сие. Мама упала в долгий обморок, да и мы были к тому близки.

Рана у меня в сердце не зажила до сих пор. Я не выношу ни криков, ни ссор, ни семейных сцен. И если, случается, окажусь в подобной ситуации — поворачиваюсь и ухожу.

К счастью, Биг была рядом, склеивая разбитые сердца, миря, утешая, успокаивая.

В антрактах между сценами родители относились друг к другу бесконечно нежно. Они были, когда не ссорились, прекрасной парой. Любили веселье, серьезные разговоры, игры, друзей. Дол­ гие годы не имея возможности приглашать к себе в гости, теперь они стали наверстывать упущенное. Обожали устраивать званый ужин на отдельных столиках. На этот день была задействована вся семейная прислуга. Дада, двое наших слуг — муж с женой, повар, нанятый на вечер, иногда кухарка родителевых друзей — все в деле. Консьержка на входе как гардеробщица. Я обожала приготовительную часть. Вынимали столовое серебро и парадный сервиз.

Нам с Мижану поручалось перетереть посуду, вытереть пыль, освободить место от лишних вещей и достать из бельевого шкафа салфетки. Приятная суматоха, как за кулисами. Обыкновенно мама накроет десяток карточных столиков, по четыре прибора на столик. Загадки-шарады указывают, кому куда сесть. Мужья с же­ нами оказывались порознь, и родители мои, я слышала, смея­ лись, усадив рядом — несочетаемых месье N и мадам NN.

В эти дни нас с Мижану укладывали спать рано, едва мы вы­ лижем кастрюли из-под шоколада и выслушаем пожелания не пу­ таться под ногами и не торчать на кухне. И я тосковала, чувствуя себя обманутой! Ведь старалась, помогала! Хоть одним глазком взглянуть, как красивые тети и дяди пробуют то, что так стара­ тельно и долго готовилось, как смакуют пирог. Мама обещала:

если что останется, назавтра съедим мы. Но после гостей и при­ слуги не оставалось ни крошки.

А мама в эти дни была так занята, что забывала зайти поцело­ вать нас на ночь. Помню — смех, звон бокалов, шаги, и я не сплю, а пытаюсь по этим звукам представить, что сейчас проис­ ходит в гостиной. Порой расхрабрюсь и высуну нос в приоткры­ тую дверь. Вижу: ярко освещенный коридор, и только. Тогда я на цыпочках в прихожую: шубы, шали, норковые пелерины! Зароюсь во все это мягкое, благоуханное и мечтаю, что я тоже взрослая и ужинаю вместе со всеми!

Если гостей не было и сами родители никуда не шли, мы все вместе молились. Молитва — это свято! Да и Биг, чей единствен­ ный сын Ги учился в духовной семинарии, поддерживала в нас религиозное рвение.

И вот мы у наших кроваток вчетвером на коленях, устремив глаза на Распятие, просим Господа простить «согрешения наши».

Папа серьезен, мама сосредоточена, мы с Мижану бдительны, дабы не запнуться в «Отче Наш» и «Богородице Дево». Затем по два крепких поцелуя нам в щеку, свет погашен, жизнь переходит в соседние комнаты. А мы с Мижану — шептаться, пока она не заснет. А заснет — шепчу одна, потому что не умею засыпать бы­ стро.

Не помню, чтобы мама готовила, делала мне котлетки или пи­ рожки! Мама на дух не выносила «стряпни». Всякая там жарка- парка, говорила она, — занятье для «женушек».

Мама была очень красива. Прекрасные руки, маникюр. Люби­ ла все, что могло подчеркнуть красоту. Правда, изредха, когда Биг была выходной, мы все-таки получали по куску ветчины или холодное жаркое с салатом. Плакать я не плакала, но хотелось и мне, как всем детям, съесть что-нибудь вкусненькое, мамочкино!

И я, чтоб утешиться, стала готовить сама! Теперь, могу похвас­ таться, я неплохая стряпуха и очень люблю помучиться ради тех, кого кормлю. При этом я тоже слежу за собой и делаю маникюр, зато могу обойтись без помощников. Я и вообще всегда старалась научиться как можно большему, чтобы меньше зависеть от дру­ гих.

Не забуду, как Жорж Бом сказал, когда я только еще училась стряпать: «Подгорелое блюдо любящей хозяйки лучше, чем ресто­ ранный деликатес».

* * * Бабуся Бардо покинула наконец свой дом, под Каннами, в ко­ тором пересидела почти всю войну, и приехала с Полин, своей усатой кухаркой, в Париж. Поселилась она на рю де ла Помп, в доме № 1 на 5-м этаже, то есть прямо под нами: папа случайно обнаружил, что нижняя квартира сдается. Дедушка Бардо умер от старости несколько лет назад. Бабушка была уже давно парализо­ вана, переезжать ей было сложно. Вдобавок, она не желала рас­ ставаться с вещами — мебелью, безделушками, буфетами, обеден­ ным, огромным, как бильярдный, столом, собственной крова­ тью — махиной из темного дерева, книгами, часами, коробочка­ ми и т. д. и т. п.

Квартира была большой, и бабушка предложила дяде Рене, младшему папиному брату, жить у нее, когда он с дочерьми, моими двоюродными сестрами, приедет в Париж.

И получила я почти одновременно и ласку бабушки, которой почти не знала, и дружбу кузин, которых не знала вообще. Мад­ лен, Мартин, Франс и Даниэль скоро стали необходимыми участ­ ницами наших с Мижану игр. Было очень удобно: все в одном доме! Как только сможем — за дверь и к ним, играть до потери сознанья в прятки при бабушке, снисходительной и занятой па­ сьянсом.

«Нижние девочки» были нашим светом в окошке все время, пока жили в Париже. То подшутим над бабушкой, то нагрянем в кухню за Полининым пирогом, то ищем хитрую Сью в креслах под чехлами. Шкаф — укрытие, штора — ширма, скатанный ковер — туннель, прячься на здоровье. Мамы у «нижних девочек» не было. Жена дяди Рене умерла от туберкулеза. Мы с Мижану жалели их, не представляя, как можно жить без мамы.

В тот год Жан Маршаль женился. Тапомпон была очень горда:

женой его стала необыкновенная черноволосая красавица Жанн Трио, по прозванию Тату, большая кокетка, не принесшая, увы, Жану счастья.

Поженились они в Jla Рошели.

Их свадьба — прекраснейшее воспоминание. Мы с Мижану — подружки невесты. Новобрачные хороши, и Ла Рошель тоже, и день, и... Бернар. Ах, Бернар... брат невесты! 17-летний атлет, блондин, французский скаут, в которого я влюбилась!

Впервые в жизни у меня забилось сердце. Пылают щеки, и в душе смущенье, смятенье, не знаю, что. Я уже не носила ни очков, ни зубной проволочки. Слегка завитая и, ей-ей, почти хо­ рошенькая... Вдобавок, уже обозначилась грудь, чем я очень гор­ дилась.

Всю ночь, Бернар, видела тебя во сне. Весь день — наяву...

Ничего больше не слышала... Думала только о тебе. Курам на смех. А ты не заметил, ты был так мил, только жаль, не поцело­ вал меня! Но взял меня за руку, и я чуть не хлопнулась в обморок от счастья! Ты был моей первой любовью в год моего первого причастия. И любовь эта длилась долго-долго после того, как я вернулась в Париж, черт возьми!

В последующие недели я находилась неотлучно при молодо­ женах. Тату мне напоминала своего брата — тебя, Бернар! Когда я говорила ей, что хочу выйти за тебя замуж, она только улыба­ лась.

До замужества, однако, меня ожидала другая церемония — причастие. Каждому овощу свое время! Мама отправила меня на выучку к Сестрам Провидения на рю де ля Помп. Я уходила из дома ни свет ни заря, проводила у них день и возвращалась вече­ ром, пропитанная ладаном и елеем!

У Сестер нам вменялось молиться с 8 утра до 6 вечера. Святое причастие мы должны принять чистыми. Одно, личное, я уже приняла, когда мне было 8 лет. И теперь не понимала, что во мне появилось такого нечистого, кроме любви к Бернару, однако эту повинность Христу несла.

В торжественном причащении нравился мне не сам обряд, а наряд, и еще подарки. Я жаждала надеть восхитительное белое тюлевое платье, в котором причащались и мама, и Бабуля, и Та­ помпон. Ему было уже лет сто. Мама вынула его из коробки, где пролежало оно 22 года. Кружева, слегка пожелтевшие, сборочки, как у монахини (специальный фасон!), а еще чудный круглый кошелечек для милостыни, а еще чепчик в кружевных гофриро­ ванных оборках и прошивках, а еще вуаль, примятая, но пре­ красная!

Как я жалела, что нельзя поймать разом двух зайцев — при­ нять причастие и обвенчаться с Бернаром! Ладно, делать нечего.

Я шла, опустив глаза на молитвенник в костяной обложке.

Рядом Биг и родители. Мижану чуть сзади. И я чувствовала свое превосходство, хоть раз в жизни, причем превосходство значи­ тельное! Только напрасно. Сестренка считала, что платье у меня немодное, что я в нем как ряженая на карнавале. Поняла я это позже, когда она отказалась от нашего фамильного платья и на­ дела стихарь — белую суконную робу — и вуаль, как у нянечки:

наряд в современном вкусе!.. На службе мне было не по себе.

Нервы напряжены, в животе пусто, волненье, запах ладана. Нако­ нец, все позади, и дома меня ждет роскошный завтрак.

Остаток дня — сплошной праздник.

Официанты с подносами сластей и шипучки сновали между гостей. На столике были разложены подарки с визитками щедрых дарителей. Подарили: дюжину четок всех цветов;

шесть молит­ венников в пышном переплете;

одно «Подражание Иисусу Хрис­ ту»;

три набора автоматических карандашей в красивых футлярах;

одно распятие из слоновой кости и черного дерева;

одну картин­ ку с Распятием;

две золотых медали с датой моего причастия на обратной стороне;

одну фарфоровую кропильницу;

один дорож­ ный будильничек... и... «трех енотов», как сказал бы Превер.

Когда гости разошлись, дом был похож на пейзаж после битвы. И я вдруг почувствовала одиночество, тоску и усталость в конце дня столь долгожданного!

Сейчас сниму дивное платье навеки!

Я заплакала... Мама встревожилась и велела мне ложиться спать. Я упросила ее позволить мне еще разок пройтись в платье по улице под руку с Дада. Мама улыбнулась и позволила. А на улице было еще тепло, солнечно! Я медленно шагала с Дада, желая во что бы то ни стало явить миру то, что вот-вот уйдет на­ всегда. Я была и гордой, и грустной. Дада думала, что у меня тем­ пература или болит живот. А я в свою очередь размышляла о том, как ненадежен и мимолетен блеск нарядов.

* * * У меня, в общем, не было каникул нигде, кроме как в Луве- сьенне. Красивое имение площадью с гектар, высокими, вековы­ ми каштанами принадлежало наполовину бабушке, а наполовину тете Мими. На тетиной половине оказался дом и службы — ко­ нюшни, сараи, флигели, на бабушкиной — ничего. И бабушка выписала из Норвегии сборный домик, что по тем временам счи­ талось причудой!

Домик, прелестный, целиком деревянный, в меру с завитуш­ ками и финтифлюшками, был всем хорош для моей матери.

Только два минуса: отсутствие удобств и присутствие свекрови.

Бабушка, под конец жизни парализованная и глухая, как пень, помыкала всем и вся из своего кресла. Ничего не слышала, зато все видела. Пересчитывала полотенца, ложки-вилки, даже куски сахара в сахарнице. После обеда сама раздавала фрукты, начиная с тех, что «с бочками». Потому ели мы вечно гнилье и каждый — свою долю! Четвертушка абрикоса, персика, сливы и груши и со­ ставляли «долю». И никаких добавок! Раздаст — и до свиданья, в буфет остальное, а ключ в бездонный карман широкой юбки...

А мы так и едим гнилье до тошноты.

Хотя мама терпеть не могла Лувесьенн, все же, пока бабушка была жива, мы ездили туда довольно часто. Лучшие мои детские воспоминания — именно там. Семейная мебель, мрачная, пыш­ ная, но удобная, сад на старинный манер, с цветниками, бордюр­ чиками, дорожками, родником, где рос кресс-салат, низкие ветви дуплистых деревьев, соседство кузенов и кузин. Как я любила этот дом и как рада, что Мижану в нем живет до сих пор, хоть и продала она всю мебель, и выбросила с чердака всю памятную рухлядь, и дом теперь похож на финскую баню, а сад зарос со­ рняками.

Она на свой лад продолжает семейную традицию...

Именно в Лувесьенне, когда мне было 12 лет, у меня появился первый настоящий кавалер! Друзья родителей жили в одном с нами доме. У них был сын Ги, на три года старше меня. Ги с се­ строй Дениз ненадолго приехали погостить к нам в Лувесьенн, пока их родители вместе с нашими куда-то укатили. Нас, весь наш выводок, поручили матери Шанталь.

Ги был некрасив — долговязый, худой, костлявый, чернявый, волосы ежиком, рот, как щель в копилке, в общем: уродина!

Но был он какой-никакой, а юноша, и это поднимало его в наших с Шанталь глазах, ведь, принадлежа к противоположному полу, он мог на сей счет просветить нас... Сюзанн не следила за нами так уж неотступно, и, играя в «полицейского и вора», мы легко укрывались в саду за деревьями. Там-то я и наскочила на Ги и Шанталь. Они целовались в губы, и я впервые в жизни уст­ роила сцену ревности. Они стояли красные от стыда, а я кричала, что все расскажу ее матери, если она не уступит мне место, чтобы я тоже попробовала.

Сказано — сделано. Умирая от страха, в ужасе от того, что вот-вот случится, я крепко закрыла глаза и рот, и жду... Он поце­ ловал мои сжатые губы, и я загадала, как всегда, когда делала что-то впервые: чтобы однажды меня поцеловал не такой урод.

Остаток каникул мы с Шанталь по очереди целовались с нашим горе-Дон Жуаном, непременно зажмурив глаза и сжав губы.

А потом обе шли исповедаться и, прощенные, мечтали о новых поцелуях.

В том же году мне повезло: я прошла по конкурсу и поступила в балетную школу. Поступавших было 150 человек. Отобрали 10, меня в том числе.

Но нелегко мне в тот год пришлось!

Два часа танцев ежедневно плюс 4-й класс в школе Атмер.

С мадемуазель Шварц, моим педагогом по танцу, были шутки плохи! Пропустив более двух раз занятия без справки от врача, ты — исключена!

Я не привыкла к такой дисциплине. Пришлось привыкать.

Моя гувернантка Биг сидела на каждом уроке. Она вязала или дремала, пока я билась над антраша или стирала в кровь ноги, снова и снова повторяя что-то трудное. Когда мы уходили с заня­ тий, она так проникалась моей усталостью, что шла со мной в первое же бистро и брала мне лимонад, заодно помогая и выпить его.

Биг ходила со мной и в школу Атмер, три раза в неделю, явить учителям мои успехи в домашних занятиях. Мадам Берже, учительница математики, нагоняла на меня страх. Считать я всегда могла только на пальцах. А пространственная геометрия и алгебра были для меня китайской грамотой. Когда я публично страдала у доски на смех всему классу, Биг тайком страдала за меня.

Мсье Кервель, учитель латыни, ставя мне пятерки за перево­ ды, которые делал Бум, изумлялся моей немоте на уроках и счи­ тал, что я просто застенчива! И Биг смеялась, уткнувшись в вяза­ нье, она-то знала, в чем дело... Никакого отдыха у меня не было.

От станка к а+б в квадрате, от а + б в квадрате к «партибус фак­ тис сик локутус эст лео». Вот, пожалуй, и все, что я помню после шести лет зубрежки латыни и алгебры.

Однажды Биг сказала маме, что сходит со мной погулять, по­ тому что я плохо выгляжу, перезанималась и должна побыть на воздухе! А на самом деле — вот так сюрприз, спасибо, Биг, доро­ гая! — отправились мы в кино! Так один-единственный раз ходи­ ла я в кино, с ней, тайно, и этот поход не забуду никогда. Смот­ рели мы «Фелиси Нантей» с Мишлин Прель и Клодом Дофеном.

Чудесный фильм, чудесный поход! История любви, видимо, уско­ рила мое кровообращенье, потому что, когда мы вернулись, мама сказала, что выгляжу я намного лучше!

Хорошо ли, плохо ли, танцуя и зубря, я дожила до июня и, значит, до экзаменов в балетной школе! Экзамены проходили на сцене Опера Комик, состав экзаменационной комиссии — впе­ чатляющ! Председатель — Леандр Вайя, балетный критик. Я по­ мирала со страху, но, благодаря усиленным упражнениям в тече­ ние всего года, ноги не дрожали. Надеялась я, что заслужила на­ грады, пусть малой. Помню, танцевала на экзамене хорошо.

Мама, сидевшая тут же и судившая строго, могла гордиться!

Она — мой первый и самый строгий критик. И вот, в ожидании результатов, я, с ней рядом, сгораю от нетерпения.

Торжественно объявили вторые места — то, на что я надея­ лась... Моей фамилии нет. Я в отчаянии. Это несправедливо! И я зарыдала на плече у мамы, когда стали объявлять первые.

Боже, о чудо! Я слышу свою фамилию и прыгаю, прыгаю от радости, на сцене, как мячик, еще плача и уже смеясь и гордясь безумно! Вместе со мной «первой» была Кристьян Минацоли, впоследствии знаменитая театральная актриса.

После столь успешного учебного года папа с мамой решили повезти нас на каникулы в Межев. С нами поехали и Шанталь, и Бум с Бабулей, и Дада. Сняли прекрасную квартиру с окнами на Монблан. Чтобы премировать меня, а заодно научить всех пла­ вать, мама записала нас с Мижану и Шанталь в бассейн отеля Ре- зиданс — самой шикарной межевской гостиницы! Знай наших.

Бассейн потрясающий! Учиться плавать страшновато, но тре­ нер так хорош собой! Зовут Курт Викс, на вид — картинка! И тут же целая ватага парней и девчонок, красивых, как на подбор. Им от 16 до 20 лет. Смотрю на них во все глаза. У девочек бикини и длинные светлые волосы. И я слегка стыжусь своего шерстяного полосатого матросского купальника...

А вечером мы с Шанталь лежим на диванах в гостиной, отде­ ленной от столовой тонкой занавеской. В столовой мама с Бабу­ лей, вот их китайские тени. Шепотом обсуждаем наш первый чудный день. Тихонько смеемся по пустякам. Нам так хорошо!

Мама услыхала, рассердилась. Почему не спите, нечего разго­ варивать в постели. И потом, что за смех? Что смешного? Мы с Шанталь молчим. Мы и сами уже забыли, почему смеялись. Бо­ имся ляпнуть что-нибудь. А мама недовольна. Решила, что сме­ емся над ней и что затеяла все — я. В наказание — рвет мой ме­ сячный абонемент в бассейн!.. Я рыдала всю ночь. До сих пор не пойму, что заставило ее так поступить со мной!

На другой день и потом, пока Шанталь и Мижану плавали в бассейне, я томилась одна на балконе, созерцая Монблан и про­ клиная взрослых.

Неделю спустя Мижану невольно избавила меня от наказания.

Она заболела брюшным тифом. Состояние ее было тяжелым, и мама, боясь, что мы заразимся, отправила нас с Шанталь к зна­ комым, жившим в гостинице и проводившим целые дни в бас­ сейне.

Мижану цеплялась за жизнь и с каждом днем теряла силы, а я цеплялась за бортик бассейна, учась плавать. К концу каникул Мижану выжила, хотя была крайне слаба, а мы с Шанталь вы­ учились плавать брассом.

* * * Бабуся умерла весной.

Полин сообщила нам, что с бабушкой очень плохо, и мы всей семьей поехали в местечко близ Канн департамента Альп-Мари- тим, где у бабушки был дом. Дом называли «Вишенкой», так как окна и входная дверь были украшены керамическими вишнями, а в саду росли вишневые деревья.

Я расстроилась, потому что очень любила бабушку Бардо, на­ учившую меня стольким вещам! Старушка, несмотря на свои лет и паралич, еще могла перемещаться с помощью двух палок и кресла на колесах. Когда мы приехали, она лежала на своей боль­ шой дубовой кровати, утопая в подушках. Ее благородное лицо, прежде розовое, теперь стало мертвенно-белым.

Всю ночь была суматоха, я слышала: топот на лестнице, звяка­ нье тазиков, бульканье выливаемой воды, беготня на кухню.

Выйти я не решалась, потому что никто не звал. Но все равно не спала, смутно чувствуя, что происходит что-то непоправимое.

Назавтра в доме стало странно тихо. У папы было перекошено от горя лицо, у Полин с усов свисали слезы, мама казалась по­ давленной: бабушка умерла! Впервые я видела смерть. Меня ужаснула неподвижность того, что было бабушкой.

Вспомнила я, как шутили мы над ней, как воровали конфеты из ее бездонного кармана, как она с улыбкой грозила нам набал­ дашником палки. Не играть нам больше с ней в дурачка, не раз­ гадывать головоломки и ей не жульничать из страха, что проигра­ ет!

С бабушкой умерла частица меня самой.

Я и теперь отказываюсь верить в смерть, не могу смириться с ней, непонятной и неизбежной. Она парализует меня, страшит беспредельно. Я всем сердцем люблю жизнь, а смерть не пони­ маю и не принимаю.

После бабушки я, к несчастью, потеряла еще многих дорогих мне людей. И всегда появлялись эти муки бессилия, вопрос без ответа и внезапное желание уверовать в тот свет, чтобы утешить­ ся на этом, когда существо из плоти и крови превращается в не­ одушевленную вещь и уходит в небытие. Отсюда мое неприятие охоты, войны, бессмысленного убийства людей и животных;

смертной казни, бойни, вивисекции и прочей бесчеловечности, придуманной человеком. Вот то, против чего протестую изо всех сил.

После бабушкиной смерти папа унаследовал дом в Лувесьен- не, и мама решила обустроить его.

Семейные портреты были сосланы на чердак, мрачную мебель продали, ну а мраморные умывальные столики с расписными кувшинами и мисками пошли монахиням, потому что никто не захотел ни купить их, ни взять даром. Туда же отправились и лампы с шитым жемчугом абажуром, бронзовые статуэтки и про­ чие безделушки, которые сегодня стоят бешеные деньги. Повезло же святым сестрам, если, конечно, хватило у них ума сохранить их на чердаке... Все это заменили на раковины, души, светлую живопись на стенах, легкие кресла и мягкий штоф.

Стали устраивать выезды за город, и дом повеселел. На приро­ ду отправлялись каждые выходные. Набивались все — Бум, Бабу­ ля, Дада, папа, мама и мы с Мижану, — в старый «ситроен».

У всех на коленях корзины со снедью, приготовленной Дада.

Целая экспедиция.

А приедем — пойдет потеха! Каждый делал, что хотел. Бум, патриарх, выносил свое плетеное кресло, усаживался поудобней на свежем воздухе, закуривал трубку и слушал птиц. Не успеет запеть — дед говорил мне, что за птица. В сумерках щелкали соловьи, а днем я узнала, как поют трясогузки, синицы, соро­ ки-пересмешницы — и правда, смешно, — вороны, сойки, во­ робьи, снегири, скворцы, малиновки. Любить природу научил меня в Лувесьенне дед Бум. А за каждого убитого комара он выдавал нам два су: и средства от комаров не нужно, и мы при деле.

Бабуля раскладывала свои вещички! Она всегда опрятна и ча­ сами разбирает у себя в шкафах, благоухающих лавандой. Крик­ нет из окна раз-другой: «Леон, домой! Сам простудишься и ма­ лышку простудишь!» — закроет ставни и оставит Бума предавать­ ся грезам...' А Дада, моя дорогая, ненаглядная, ездила с кухни на кухню.

Она одна хозяйничала, жарила-парила, подавала, мыла посуду, получала нагоняй, чистила, убирала, стирала и почти не спала!

Именно она поселилась в моем детском сердце, и, может быть, ее-то я больше всего и любила. Красоточку, итальяночку, изящную, как фарфоровая статуэтка. Дада оставалась при бабуш­ ке почти всю свою жизнь. И только когда она совсем состари­ лась, я взяла ее к себе, чтобы она могла провести остаток дней на покое.

А папа отправлялся прямиком в Бомберж, наш фруктовый сад.

500 метров пешком — и мы в раю! Много ли было в Бомберже яблонь, вишен, груш, слив, абрикосов, смородинных кустов, ма­ лины, мирабели?

Знаю только, что мы объедались теплыми фруктами, штабеля­ ми складывали в погребе ящики слив и что никогда потом у рен­ клода не было такого жарко-солнечного вкуса! Кроме плодовых деревьев в саду имелась дощатая щелястая сторожка — домик са­ довника. Домик моей мечты! Лежал там всякий садовый инвен­ тарь, тачки, старые сапоги, ношеная вельветовая куртка, трубка и пакет табаку. Садовника звали мсье Кирие. Это служило поводом дедовской шутке: Бум, вечный шутник, говорил, что у садовника компаньон по фамилии Лейсон. И со смехом разъяснял: «Кирие и Лейсон»! (Слова «кирие элейсон» я все время слышала на мес­ сах.) Что касается мамы, она страстно наводила порядок, двигала мебель, собирала, напевая, цветы, красиво расставляла и зажигала лампы, накрывала на стол и уходила к себе в комнату навести ма­ рафет. Мижану болталась там и сям, то с одним, то с другим, в ожидании ужина копалась в своем «садике», где якобы выращи­ вала экзотические растения. Ну, а я — я была так счастлива за городом, что хотела сразу все.

Выходные кончались, по моему мненью, слишком быстро.

Я и теперь того же мнения!

Однажды в Лувесьенне, вооружась метлой, папа гонял в погре­ бе несчастную мышку. Я видела, как беспомощно мечется кро­ хотное животное, а папина метла нещадно молотит по жалкому тельцу, обессиленному, но все еще живому. От подобной жесто­ кости я пришла в ужас. Я рыдала, я умоляла папу остановиться!

Решив, что мышь сдохла, папа пошел убрать метлу, а я взяла в руки дрожавший комок. Мышка была живехонька, но оцепенела от потрясения. Я спрятала ее в рукав свитера и побежала ужи­ нать.

Никогда не забуду тепло мышиной шкурки на коже. Мышка ползала вверх-вниз по моей руке, пока я сидела за столом с папой, мамой, Бумом, Бабулей и Мижану. Мышка щекотала меня, взбираясь к воротнику, и я легонько подергивала плечом и сбрасывала ее в рукав. Никто ничего об этом так и не узнал. Это наша с ней тайна. После ужина я вышла в сад и выпустила ее с просьбой не попадаться папе. Она как будто пришла в себя. Ни­ когда ее не забуду.

IV Чуть позже друг моих родителей Кристьян Фуа, ведущий танцов­ щик балета Шанз-Элизе, просил маму отпустить меня с их труп­ пой на гастроли в Фужер и Ренн. Мама отпустила. Выступить на сцене мне, быть может, пойдет на пользу!

Я в ту пору оставила балетную школу и училась у Бориса Кня­ зева. Итак, отправилась я на месяц в Ренн, сданная Кристьяну Фуа. Женщинами Кристьян не интересовался, поэтому я показа­ лась ему прекрасной спутницей!

Почти вся труппа жила на квартире. Хозяйка по специальнос­ ти — врач-онколог. Мне места не хватило, и Кристьян нашел для меня гостиницу, небольшую и недорогую, ибо зарабатывала я че­ пуху. Одна в своем углу, не слишком я радовалась началу незави­ симой жизни.

Столовались мы у хозяйки, но я потеряла аппетит, заглянув в хозяйскую лабораторию, где умирала дюжина хорошеньких кро­ ликов и множество больных раком мышей. Утром и днем, а иног­ да и вечером, мы репетировали. Я была страшно рада танцевать в балетной труппе, может, не лучшей, но по крайней мере профес­ сиональной. Нам предстояло выступать в реннской опере, а я так гордилась, словно в нью-йоркской. Примерка костюмов стала на­ слаждением. За исключением экзаменов в балетной школе, когда я красовалась в классической белой пачке, я всегда танцевала в купальнике и рабочем трико. По утрам, просыпаясь на гостинич­ ной койке, я была вся в красных пятнышках. Позже поняла, что в кровати полно клопов, они-то и кусают.

Прима-балерина, Сильвия Бордонн, была велика — и в длину, и в ширину. Однажды на репетиции она споткнулась и рукой, гибкой, но сильной, случайно ударила Кристьяна так, что он на четверть часа потерял сознание. Помня это, я всегда старалась танцевать на некоторой дистанции от нее.

В первом балете я была негритенком, прыгавшим и вертев­ шимся. Зрелище уморительное. Во втором — «Детских сценах» Шумана — выступала одна, в кринолине и локонах. Последним шел балет Прокофьева, где мы — конькобежки в длинных юбках, круглых шапочках и S-образных муфтах, голубых, розовых, жел­ тых, бледно-зеленых.

Было очень красиво.

Подумали обо всем, кроме одного.

На первом спектакле в Фужере получила я горький опыт. Не­ гритенок в первом балете — прелесть, я была черней ночи в ваксе, черном парике и обычном черном купальнике. Но между негритенком и «Детскими сценами» оказалось всего десять минут аплодисментов. Мама приехала на спектакль и теперь стаскивала с меня трико и парик, а я, сунув голову в раковину, терла лицо туалетным мылом, торопясь смыть чертову ваксу!

Получилась я красная, как помидор, с черными несмытыми полосами. Парик успел сплюснуть мне локоны, а пот еще и скле­ ил — прически не стало. Некогда было даже огорчиться. Немного пудры на пунцовые щеки и нос, мама расческой разлепляет букли и прикрепляет хвостик...

На сцену, быстро!

Кошмар!

Юбка не застегнута, трусы съезжают, книжечка, которую я якобы читаю в начале сцены, потерялась. Я затянула на себе по­ ясом трусы и юбку: держатся, но дышать стало нельзя! Вдобавок, я расшиблась на лестнице, потому что идиотский театр был уст­ роен так, что попасть со двора в сад можно было только под сце­ ной.

Вышли у меня не детские сцены, а стриптиз. Сперва я потеря­ ла заколку, и волосы рассыпались по лицу. Я ослепла, но, по крайней мере, не были видны черные полосы на щеках! Потом потихоньку стала съезжать юбка. Тогда я бросила книжечку и подхватила юбку обеими руками, но свои скромные штанишки не удержала, они спустились и сковали ноги.

Это надо было видеть!

Умирая от смеха и стыда, я опять грохнулась на все той же проклятой лестнице по дороге обратно в крохотную уборную.

Мама и Кристьян хохотали до слез, будто на экзамене в цирко­ вом училище.

А для танцев на катке сцена оказалась так мала, а ступни Сильвии Бордонн так велики, что, когда Кристьян вращал ее, держа за руку, она в арабеске, вытянув назад под прямым углом ногу, попала стопой в занавес, потихоньку завернулась в него, как в ветчинный рулет, и на глазах у публики чудесным образом исчезла.

У тамошних зрителей, наверное, челюсти отвалились от изум­ ления, а мы, артисты, чуть не умерли от смеха! Кристьяна и всег­ да было хлебом не корми, дай посмеяться, а тут он хохотал про­ сто до истерики.

Незабываемый вечер!

И для реннской оперы пришлось нам поменять балеты места­ ми, чтобы дать мне время смыть ваксу и подтянуть трусы. Мама еще оставалась некоторое время со мной, но больше такого хохо­ та не было. Мы сменили с ней гостиницу и в чистом и довольно новом отеле сняли двухместный номер с ванной, который пока­ зался мне раем! Это был один из редких моментов в моей жизни, когда я оставалась вдвоем с мамой, и она существовала для меня одной и больше ни для кого. И незабвенно воспоминание о том, что целую неделю мама заботилась только обо мне.

* * * Вернувшись в Париж, танцы я сочла не слишком надежным делом. А тут мне предложили сняться для «Жарден де мод жю- ньор». Была зима 1949 года. Мамина подруга, мадам де ля Вил- люше, заверила маму, что это не «за деньги», что журналу я нужна как «девушка из общества», а не как манекенщица.

Я снялась. Мама ходила со мной.

Дескать, эти фотографы — известное дело...

Я была горда: хорошенькая, без очков и зубной проволочки.

Фотографии удались и пошли в журнал. Я до сих пор, как талис­ ман, берегу этот номер! Тогда же Элен Лазарефф увидела в нем мои фото и, опять через мамину подругу, предложила мне снять­ ся на обложку майского номера «ELLE».

Дома — крик. Никаких «девушек на обложку» в нашей семье!

Ах, ну если не за деньги — надо подумать. Наконец — ладно, иди! Дрожа, стесняясь, комплексуя, прячась за мамину спину, я вхожу в фотостудию. Толпа. У меня душа в пятки.

Мама всех знала. А я вот-вот упаду в обморок. Меня разгля­ дывали, обсуждали мои зубы, волосы, ногти.

Нет, косметикой не пользуюсь, мне всего 14 лет!

Нет, лифчика не ношу, мне всего 14 лет!

Нет, позировать не умею, мне всего 14 лет!

Короче, я невзрачна, зажата и только в профиль еще туда- сюда: нос — ничего, остальное не видно. «Профиль, — как сказа­ ла Саган, — пропавший». Однако не для всех.

Потому что ровно через год, день в день, я снова снялась для «ELLE». Спецвыпуск от 8 мая 1950 года был посвящен моде «Дочки-матери». Я фигурировала во всех ракурсах и платьях, и утренних, и вечерних. И вот я непременный атрибут журнала, и судьба моя действует помимо моей воли: Марк Аллегре увидел фотографии и попросил о встрече.

Домашний скандал. Никаких актерок в семье! Хватит с нас!

Лучше б ты учила латынь или историю! Не дура же, можешь на­ верстать упущенное!

И снова семейный совет в столовой: Бум — председательству­ ет, вокруг остальные. Должна малышка или нет встретиться с Ал­ легре? Опять крик, Опять «все актрисы проститутки», «нам в семье таких не надо» и т. д. и т. п.

Вдруг Бум стукнул кулаком по столу и заявляет: «Если малыш­ ке суждено стать шлюхой, она ею станет, в кино или без. А не суждено — так и кино тут ничего не сделает! Дадим ей шанс, мы не вправе решать за нее».

Спасибо, дед, что поверил в меня.

Спасибо, что дал мне шанс.

И машина заработала.

Я отправилась к Аллегре. Принял меня Роже Вадим, его по­ мощник. Мама была со мной. Смотрела она спокойно и с любо­ пытством. А я опять дрожала и стеснялась: хочется и колется. Ал­ легре говорил маме, что собирается сделать со мной. Вадим ниче­ го не говорил, но смотрел на меня хищно, и пугал, и притягивал, и я чувствовала, что сама не своя.

Вечером дома за ужином мама тараторила без умолку, рассы­ палась в похвалах Аллегре. Он, де, и воспитан, и обаятелен, и не похож на этих беспардонных киношников, в общем, человек на­ шего круга, и так далее... А я, уткнувшись в тарелку, сидела как истукан и вспоминала глаза Вадима...

Клод, мой 20-летний брат — двоюродный, но в качестве род­ ного, провожал меня на пробы. Маме было некогда, и она, убе­ дившись, что Аллегре прекрасно воспитан, спокойно перепоручи­ ла меня кузену. Мы прибыли с ним в студию, оба впервые.

На пробах, оказалось, я не одна!

Два десятка девушек, моих сверстниц, одна лучше другой, гри­ меры, костюмеры, ассистенты, толпа каких-то страшных незна­ комцев, я погибла! В самой гуще ослепительный свет, возня, осо­ бый запах пыли, грима, горячей резины. Огромные пространства, осветители на мостках у прожекторов. Юные красотки-блондин­ ки строят глазки всем, даже Клоду, которого они приняли за важ­ ного киношника. Клод бросил меня и занялся кандидатками на роль, совсем потерял голову. А на мне уже макияж в два пальца толщиной, волосы затянуты в пучок, платье — старые лохмотья.

Меня вытолкнули на площадку.

Я чопорна, скована и чуть не плачу.

Сотни пар глаз устремились на меня.

Сгораю со стыда.

Понятно, почему родители хотели уберечь меня от этой муки.

И в миг, когда, чувствовала я, мне конец, и забыла все слова, какие должна была сказать, появился Вадим, спокойный, улыба­ ющийся и прекрасный — прекрасный, как никто никогда!

— Вы дрожите?

— Нет, плачу. Мне страшно, по-моему, я провалюсь.

— Да нет, все будет хорошо. Реплики буду подавать я, успо­ койтесь.

Он говорил медленно, и в глазах у него была какая-то жуткая глубина. Он взял мою руку, и я вцепилась в него... зачарованная.

О Вадим, спасибо, что понял мое смятенье, страх, неуклю­ жесть!

Спасибо, что велел снять с меня слой штукатурки, тряпье и заколки. Мне стало легче. На пробе перед камерой я впервые ус­ лышала: «Внимание! Мотор! Проба Бардо, первая». Рядом со мной был ты, ты заставил меня говорить, улыбаться, смеяться.

Успокоенная твоим присутствием, я стала вертеть головой и за­ была, что я — лошадь на торге, которой смотрят в зубы прежде, чем купить ее. Когда погасли прожекторы и утихли мои тревоги, оказалось, что пропал Клод. Кузен, выдав себя за сына продюсе­ ра, отправился провожать двух красоток, нашедших наконец, кого очаровывать.

Вадим вызвался проводить меня. Родители сидели за столом, когда появились мы. Это еще что такое? Но вежливость прежде всего. Пришлось родителям пригласить его к ужину.

Я помню, какой был контраст: роскошный обед, добропоря­ дочное семейство, слуга, свечи, столовое серебро — и Вадим, с длинными волосами и в старом свитере. Он был похож на цыга­ на, и это сводило меня с ума. Но на маму его обаяние подейство­ вало только наполовину, потому что за кофе она тихонько велела слуге сосчитать серебряные ложки, безумно боясь, что Вадим две- три ложки унесет в кармане. Но унес он не ложечки, а мою душу, и дверь ему была у нас отныне приоткрыта.

Выбор пал на меня. Лошадь оказалась отличной. Правда, фильм снимать не стали. Но не все ли равно? Сердце билось ра­ достно: из 20-ти девушек лучшей была я. И об этом говорили.

И другие режиссеры меня приглашали.

Журнал «ELLE», принесший мне счастье, напечатал фото «своей девушки», которую будут снимать в кино.

Сначала Вадим виделся со мной изредка, потом часто, потом каждый день. Всегда у нас дома, потому что в 15 лет одну меня никуда не отпустили бы.

Мы репетировали с ним «Школу жен».

Однажды с разрешения родителей я была на репетиции у Да­ ниэль Делорм и Даниэля Желена, на улице Ваграм. На другой день утром отправилась я не в школу, а к Вадиму домой. Было утра. Я, как обычно, села на автобус, но, с бьющимся сердцем и с учебниками под мышкой, сразу сошла и поехала в другом на­ правлении. Он будет ждать меня! Сто раз повторил мне! Я боя­ лась еще больше, чем накануне у Желена. У меня никогда не было романа. Целовалась несколько раз, случайно, но понятия не имела, что такое любовь... Я шла на свое первое свиданье, пред­ ставляя на свой лад, как все произойдет. Может, будет шампан­ ское? А что, в 9 утра — непривычно и мило! Он вроде живет в мастерской художника. Наверно, везде свечи и обстановка богем­ ная, как в фильмах.

Я посмотрелась в зеркало витрины...

Боже, что за дурацкий вид у меня в этих носочках и кофтенке с плиссированной юбочкой... Волосы вислые, тускло-русые, хвос­ тик на затылке. И больше моих 15-ти мне не дашь, а хочется — 18! Мать запрещает носить чулки и лифчики, говорит — еще ус­ пеешь быть женщиной... Ну вот, пришла, взбегаю по лестнице через три ступеньки, сердце стучит, как молоток. Звоню.

Тишина.

Странно! Толкаю дверь — открывается... Оказываюсь в кро­ мешной тьме, осторожно иду вперед. Слышу чье-то дыхание.

Глаза привыкают к темноте, вижу, что очутилась в комнатушке.

Никакой мебели. Только две огромных кровати и две взлохмачен­ ные головы на каждой. Ничего не понимаю. Наверно, я ошиблась этажом. Но нет, вот его свитер на полу... А чья — вторая голова?

И которая Вадима? На цыпочках подхожу к одной кровати — он, спит мертвым сном. Смотрю на другую — какой-то парень, и тоже спит мертвым сном.

Вот тебе и первое свидание!

Хочу зарыдать и убежать, что и делаю. Только ошиблась две­ рью и попала в ванную. Рассыпала учебники, разбудила обоих.

— Что там еще за черт?

— Это я...

— Кто — я?

— Брижит!

— Что ты здесь делаешь в такую рань? И вообще, который час? Полдесятого? Ты с ума сошла!

— Я думала, что... что...

— Ты хоть булочки на завтрак принесла? Нет? Тогда тебе нет прощенья. Дай нам доспать и заходи попозже, в 12.

Я вне себя от бешенства: прогуляла уроки, не дай Бог, узнают родители, пришла сюда с бьющимся сердцем, схожу с ума от любви, а мне говорят — заходи попозже! Ну, знаешь, извини!

В школу идти уже поздно, домой — рано! Не знаю, что мне с собой делать. Сажусь к нему на кровать и тихонько плачу. И вот я в постели с неприятным ощущением собственных туфель на на­ гретой простыне. Но уже не помню, где я, что я, и, только напла­ кавшись, сознаю, что нахожусь в одной постели с мужчиной, а в двух метрах спит еще и другой...

Для первой любовной встречи, пожалуй, чересчур. Однако я молчу. И потом, если я одета и ничем не рискую, значит...

Так и осталась я в тот раз одетой... и целомудренной...

Зато я открыла, что спящий мужчина не совсем тот же, что не спящий. Оказалось, тело его во сне нежное и мягкое, а проснет­ ся — твердое, жесткое...

Удивительное дело! От удивления я не могла опомниться...

Я пришла к нему на другой день.

Вторая кровать была пуста, и я принесла булочки. На этот раз я оказалась под одеялом без всего, уже приятно ощущая кожей его кожу и точно зная, что он не спит, а только притворяется, го­ воря со мной сонным голосом.

От этой обузы-девственности я избавлялась постепенно.

С каждым днем ее оставалось во мне все меньше, и я с беспокой­ ством спрашивала его, одеваясь: на этот раз я — окончательно женщина?

Это было для меня время поразительных открытий. Вместе с его телом я открывала свое собственное. А дома, вечером перед сном, я долго разглядывала живот и спокойно засыпала, удосто­ верившись, что он такой же плоский, как и раньше! Осанка у меня изменилась, я чувствовала себя умней и сильней, мелкие повседневные заботы казались мне вздором. Любовь — единст­ венный смысл жизни. Я удивлялась, как можно думать о чем-то другом... Занятия я прогуливала, уроков не делала, жила ожида­ нием нескольких безумных часов в первой половине дня.

Скандал разразился чудовищный!

Однажды вечером, когда я вернулась, отец спросил меня, как дела в школе и что сегодня было на уроках... Я ответила, покрас­ нев, что-то неопределенное. Кажется, запахло жареным. Со странным спокойствием отец объявил мне, что знает о моих про­ гулах, что решил отправить меня доучиваться в Англию, что уез­ жаю я поездом завтра утром, он меня проводит, и что пробуду я в Англии до своего совершеннолетия.

Он уже все устроил.

Я посмотрела на мать — лицо у нее было непреклонно. Се­ стра — с нее взятки гладки...

Это было мое первое настоящее горе, ощущение детского бес­ силия, когда ты одинок, никем не понят и совершенно не мо­ жешь противостоять врагу, беспощадно-ледяному, как бывают порой родители! И с Вадимом не увидеться! Мама, папа, мне надо поговорить с вами, объяснить, вы сделали мне так больно...

Я не могу этого вынести!

Где он теперь? Ему даже некуда позвонить...

Мама, помоги, нет, что я, это безумие! Нет...

В голове ледяной вихрь, бред, ненависть. Я онемела, оцепене­ ла!

В тот вечер был спектакль, не помню, где. Родители с сестрой уходили в театр. Я осталась дома, сказав, кажется, что голова болит или уроки не сделаны...

Помню — открыла на кухне газ и закрыла окна и двери.

И вот, в свои 16 лет, сую голову в духовку — вдыхаю запах смер­ ти. Больше ничего не помню... В тот вечер меня нашли на полу у плиты с короткой предсмертной запиской. Знаю только, что спектакль в тот день отменили, родители вернулись домой рань­ ше времени и обнаружили меня лежащей без сознания.

Когда я очнулась, рядом сидел врач — «знакомый», чтобы не вышло огласки!

Я плакала! Я была в отчаянии. Слышала, как говорят о школе в Англии, а обо мне городят такое, что я, даром что не стою на ногах, — не прочь снова сунуть голову в духовку.

На другой день было решено, что Вадима я не увижу до своего совершеннолетия и что немедленно еду в Англию изучать англий­ ский язык. Как жалкая бездомная дворняжка, я скулила, умоляла маму не трогать меня. Бесполезно! Я, де, так жестоко с ней по­ ступила! Столько горя причинила! Она бы никогда не утешилась, случись со мной что... И потом ведь она желает мне добра! Хочет, чтобы я вышла замуж за человека молодого, богатого, красивого...

Ведь она любит меня... Да, любит, а сама отправляет на пять лет на чужбину!

Я молила и вымолила, отец смягчился... Мне разрешили не ехать в английский ад, но запретили выходить замуж за Вадима до моего 18-летия! И точка.

* * * Родителям и в голову не приходило, что я его любовница.

Считали меня все еще ребенком и непоколебимо верили, вплоть до моей свадьбы, что я чиста и невинна.

А мы с Вадимом были мастера отводить глаза! Родители час­ тично контролировали меня, и, чтобы встречаться, нам приходи­ лось пускаться на всякие военные хитрости. Любовные свидания превратились в шпионские акции с алиби и «крышей»... А если родители уходили в театр, мы решались заняться любовью на полу в гостиной: отсюда был слышен лифт, и врасплох нас вряд ли застали бы, не то что в моей комнате — мышеловке в конце коридора.

Однажды Вадим пригласил меня в театр «Антуан» на очень важную премьеру. Я была напугана, потому что никогда еще не оказывалась там, где — «весь Париж». В тот вечер мама собствен­ норучно одела меня, чтобы я выглядела симпатичной девочкой...

И я явилась в театр в темно-синем платьице с отложным ворот­ ничком, носочками в цвет и косичкой. Вид еще более детский, чем всегда.

Было полно знаменитостей. Вадим произвел на меня впечат­ ление — он знал всех, был со всеми на «ты», знакомил меня...

Я рот раскрыть боялась, а сама так хотела быть похожей на всех этих блестящих блондинок в мехах и духах. И удивлялась, почему Вадим выбрал меня, ведь мог прийти с одной из этих роскошных особ. В глазах все расплывалось, пьесы не помню, от нее остался в памяти сплошной шум и гам!

Потом ужин у «Максима».

Вадим хотел идти, для него это было обычным делом. А для меня? Для меня все это недоступно. И вдруг — войти в храм кра­ соты в носочках и крахмальном воротничке! Какой стыд! И вот я сижу за большим столом. Рядом множество приглашенных. Во главе стола мадам Симон Берьо. Она — директор театра «Анту­ ан», она приглашала на вечер всех знаменитостей...

И я, нечаянно, — среди них!

Затерявшись в толпе журналистов, министров, писателей, ре­ жиссеров и актрис, я хотела съежиться и забиться куда-нибудь в мышиную норку. Увы, как назло, глядели в мой конец стола и недоумевали, что там за птичка такая. Так что за десертом только обо мне и говорили.

Вадим непринужденно, но сдержанно объяснил, кто я.

И вдруг, ни с того ни с сего мадам Берьо спросила меня: «Вы так очаровательны, малышка. Вы все еще девственница?» Воцарилось гробовое молчание. Все смотрят на меня, все, черти! Господи, ис­ чезнуть бы! Смеются... Смеются надо мной. И мой голос за меня, все в той же тишине, отвечает: «Нет, мадам, а вы?» Я густо покраснела от собственной наглости!

Взрыв хохота, аплодисменты, теперь черти смотрят на нее, старую, ядовитую, в идиотской шляпе! Один ноль в мою поль­ зу — чувствую, вижу по глазам Вадима, сияющим, заглядываю­ щим мне в душу. Я была на седьмом небе от счастья! Я выиграла свой первый бой. А чтобы избежать подобных вопросов, надену чулки в следующий раз, когда пойду к «Максиму»!

Родители решили, что за Вадима я не выйду, пока не сдам эк­ замены на бакалавра. Судя по моим занятиям, это было равно­ сильно вечной девственности! А тем временем меня знакомили с сыновьями инженеров, папиных друзей, и сыновьями врачей, друзей маминых. И приглашали меня, и водили в театр все эти сыночки, адвокатские, писательские, такие, сякие... Зануды со своими стрижечками и костюмчиками.

Однажды мне разрешили пойти на вечеринку с сыном нашего домашнего доктора, с Жилем Мартини. Типичный мольеровский «ученый лекарь»: тощий, очкастый, белобрысый. Но воспитан­ ный, образованный. И уже — студент-медик! По случаю вечерин­ ки мама одолжила мне платье (оказалось, слишком велико!) и по­ зволила надеть капроновые чулки и пояс с резинками... Плевать на платье, я была в настоящих чулках! От счастья я едва не зади­ рала подол, чтобы все увидели, что я не ребенок! Но была я все равно — ребенок, потому что, когда мой няня-кавалер зашел за мной, папа сказал, что отпускает только до 12-ти ноль ноль и что у нас — военная дисциплина! Медик принял к сведению и увел меня.

Вечер был в духе моего кавалера.

Только и радости мне было, что собственные чулки!

Возвращались пешком, потому что у тогдашней молодежи не было ни машин, ни карманных денег. Подходя к подъезду, я за­ метила в окне силуэт. Это был отец. Ждал с видом на редкость недовольным.

Он молча посмотрел на часы, заявил, что сейчас десять минут первого, и с ледяным спокойствием, зажав меня под мышкой, за­ драл мне юбку и как следует шлепнул меня. Я и сейчас, когда пишу это, краснею... Папа, в мои несчастные 16 лет вы унизили меня нельзя ужасней: на глазах у юноши отшлепали дурочку, ко­ торая уже не ребенок для подобных шлепков, вдобавок на ней впервые в жизни были чулки и пояс с резинками!

Из-за этого казуса я еще больше ополчилась на родителей.

Я чувствовала, что чужая в семье. Тайком я продолжала встре­ чаться с Вадимом. Я признавалась ему, как страдаю дома, как люблю его, как жажду свободы. Думала я только об одном: бе­ жать из дома, прочь от враждебности и холодной войны.

* * * В это же время родители, чтобы отдалить от меня Вадима, уцепились за приглашение Андре Тарба. Тарб собирался устроить спектакль во время морской прогулки на «Де Грасс». Решено было, что я выступаю на пару с девушкой по имени Капюсин, фамилии не помню: на мне — танец, на ней — показ моделей высокой моды, организация, песни, фокусы-покусы...

Мне было 16 лет.

Этот круиз казался мне морским раем — волей после домаш­ ней тюрьмы. Конечно, придется две недели жить без Вадима, но я, дальше деревни не ездившая, буду путешествовать! Я грезила наяву и прыгала от радости!

А пока надо было вкалывать и вкалывать, танцевать через вечер, каждый раз другую «вариацию». Гонорар — 50 тысяч ста­ рых франков, то есть 500 франков новых. На них мне самой шить костюмы, так как родители не дают ни гроша, а заказывать у портнихи еще дороже.

От швейной машинки — в репетиционный зал — и обратно.

Я работала, буквально не покладая рук! То, что не получилось сшить, взяла напрокат в театре у костюмера... И часами корпела, обметывая, сборя, делая складочки и пришивая крючки. И полу­ чилось! Костюмы смотрелись очень неплохо. Я предусмотрела даже корабельную качку. Не ровен час, поскользнешься в балет­ ных туфельках на коже — подшила их резиной.

В поезде по дороге в Гавр я слегка волновалась.

Я впервые предоставлена самой себе и еду в чужие края с чу­ жими людьми! А привыкла я, что гувернантка меня провожает, родители контролируют, бабушка с дедушкой лелеют, Вадим любит. К тому же мама была очень больна и легла в больницу на операцию.

На «Де Грасс» я занимала крошечную каюту вместе с Капю­ син. В каюте негде повернуться — все завалено платьями «от кутюр» и моими пачками, туфлями, трико, кринолинами и про­ чими причиндалами. Прежде мы с Капюсин не были знакомы, а теперь узнала симпатичную молодую особу, красивую, обаятель­ ную и простую.

Когда меня не тошнило от качки, трясло от страха. В круизе я научилась обходиться без посторонней помощи. Днем репетиро­ вала с оркестром. Ни кулис, ни занавеса, ни декораций. Предсто­ ит танцевать на ресторанной площадке, на скользком паркете.

Волна — и пол из-под ног, я чуть не падаю... Оркестр к классике не привык и играл мою музыку на манер нежных слоу, как в аме­ риканском баре.

Но, хорошо ли, плохо ли, а выступила!

На пути в Лиссабон я снова танцевала шумановские «Детские сцены». В Португалии — фламенко, но не слишком успешно!

Классическая выучка мешала мне яро стучать каблуками... По до­ роге на Канары я прихлопывала ладошами и сапожками в «Вен­ герской рапсодии». «Маленький барабан» (не помню, чей) я ис­ полняла в красно-бело-синей пачке с барабаном на боку и в бе­ рете с помпоном. Ближе к Азорам я в длинной романтической юбке выступила в прекраснейшей классической вариации Проко­ фьева и, наконец, в прощальный вечер на подходе к Гавру — был маскарад!

Моим последним выступлением стал танец из «Трех Гимнопе- дий» Эрика Сати. Я надела академический, телесного цвета ку­ пальник с нарисованными мною водорослями, изображая сирену.

Проблема заключалась в том, что начинала я танец лежа, а как пройти на ресторанную площадку незаметно, я не знала!

Среди пассажиров находился Эмар Ашиль Фулд с друзьями.

К маскараду они приготовили португальские рыбацкие платья.

Их-то и осенило: завернуть меня в рыболовную сеть и вынести на площадку. Я оказывалась на полу — это и нужно было мне для танца. В тот вечер я имела огромный успех, спасибо за него от­ части и милому Эмару!

В круизе я познавала мир. Все, что я видела, было мне внове.

Не сводила глаз с элегантной Капюсин — изучала. И красилась, как она, и мечтала одеваться так же, и быть такой же в точности!

Вдобавок, наблюдала шашни и шуры-муры в нашем узком пасса­ жирском кругу. Возраст, простодушие и чистота меня, слава Богу, от них уберегли!

Я открыла другие страны, обычаи, традиции.

В Гавр я прибыла в слезах и мечтах.

А папа с мамой все еще пытались разлучить меня с Вадимом.

Брак с ним, богемным и бездомным, родителям казался меза­ льянсом. И, хотя он был сыном русского консула по фамилии Племянников, никакого положения не имел и был не «нашим».

* * * Летом родительские друзья пригласили нас на месяц в Ля Круа-Вальмер, к себе на виллу на берегу моря.

Дом был частично разрушен снарядами, и жили мы жизнью полудомашней, полулагерной. У каждого была своя раскладушка и сетка от комаров. Общая мебель стояла кое-где у обломков стен с остатками крыши. Зажигали мы свечи и керосиновые лампы, а ящики, покрытые платками, стали столами, стульями, тумбочка­ ми. Все было очень романтично. Как в сказке. Обедали-ужинали на террасе, выходившей на море. Ели на доске, положив ее на козлы. Вместо скатерти — пляжные юбки. Зато вилки-ложки — настоящее столовое серебро: контраст со всей остальной робинзо­ надой.

На Миртовом мысе близ Ля Круа-Вальмер я открыла для себя солнце, запах сосен и тмина, смешанный с ароматом флердоран­ жа и эвкалипта, свежесть воздуха, жар песка по ночам, когда мы смотрели на звезды. Я научилась жить первобытной жизнью, хо­ дить босоногой, в бикини и первый раз загорела. Новый образ жизни оказался вполне по мне.

Отдыха у меня не было очень долго, ни до, ни после. И эти дни мне не забыть. Позже, на вилле «Мадраг», я пыталась вер­ нуть их атмосферу — и не могла.

В жизни есть моменты неповторимые. Мой отдых на Мирто­ вом мысе у супругов Бай — один из таких моментов, драгоценное воспоминание.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.