WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«Институт языкознания Российской Академии наук Российский государственный гуманитарный университет К.В. Бабаев ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ПОКАЗАТЕЛЕЙ ЛИЦА Исторический анализ и данные внешнего ...»

-- [ Страница 3 ] --

Переход местоимения дв.ч. в домен множественного чис ла с добавлением плюрального аффикса – также распростра нённое типологическое явление. В нганасанском языке ме стоимения мн.ч. системно образуются от местоимений дв.ч. с помощью добавления суффикса - (mi ‘мы двое’ – mi ‘мы’ и т.д.). Аналогичный пример засвидетельствован в южноаме риканском языке дамана (семья чибча): nabi ‘мы двое’ – nabi nyina ‘мы’;

mabi ‘вы двое’ – mabi-nyina ‘вы’ и т.д. Эти и дру гие примеры приводит М.Сисоу (Cysouw 2003: 195-199).

Помимо типологической, для подобной гипотезы сущест вует надёжная фонологическая база. В.М.Иллич-Свитыч (1976: 54), поддержавший точку зрения о происхождении индоевропейского *we- из форм дуалиса, ориентируется на более ранние доводы А.Кюни в пользу рассмотрения *we- как морфемы со значением «два» (Cuny 1924).

166 Глава Ряд рефлексов этого числительного в индоевропейском показывают, что в праязыке существовал не только надёжно реконструируемый корень *dw (Pokorny 1959: 228-232), но и его алломорф с анлаутным *w-. Можно сравнить лат. vgint ‘двадцать’, греч. эол. F, арм. k`san, ирл. fiche, тох. А wiki < *wi-dkmt (Тронский 2001;

Бурлак 2000: 257), галл. этно нимы Vo-corii и Vo-contii (ср. Tri-corii), тох. A wu, we, B wi ‘два’, др.-инд. u-bhau ‘оба’, а также, возможно, др.-инд. vi- ‘раздельно, надвое’ (Walde - Hoffman 1938: 789). Эти дан ные никак нельзя назвать диалектными - они относятся ко всей индоевропейской общности и позволяют реконструиро вать несколько вариантов анлаута в лексеме «два» на пра языковом уровне.

На основании значительного фонетического расхождения между различными рефлексами начального согласного индо европейского числительного «два» Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванов делают попытку реконструировать специфи ческую праязыковую фонему - «глоттализованную денталь ную с признаками лабиализации» (Гамкрелидзе - Иванов 1984: 133). Впрочем, других надёжных лексем, подтвер ждающих существование этой фонемы, авторы не представ ляют. В другом своём исследовании Вяч.Вс.Иванов склонен постулировать фонетический переход *dw- > *w- (Иванов 1981: 20), сравнивая глагольное окончание дв.-мн.ч. на *-w- с падежным окончанием им.п. дв.ч. имени в лексемах типа др. инд. pdau ‘обе ноги’, и.-е. *ok’t-u ‘восемь’. Сходство дан ного именного показателя дуалиса с рассмотренными выше местоименными и глагольными формами заставляет предпо ложить их генетическое родство между собой и общее про исхождение.

Глава 3 Приведённые данные ещё раз подтверждает гипотезу: в индоевропейском существовал аллофон лексемы *dwe- / *dwo- с анлаутным *w- и значением «два, двое», значение которой, по-видимому, позже трансформировалось в «мы двое», «вы двое».

Гипотеза об индоевропейском происхождении личного показателя *we- косвенно подтверждается и тем, что его внешние связи в ностратических языках надёжно не просле живаются.

Реконструируемое А.Б.Долгопольским ностратическое личное местоимение *wVyV ‘мы’ (ND 2555), из которого ав тор выводит индоевропейские формы, не находит надёжных параллелей в других языках семьи. В качестве его рефлексов привлекаются данные афразийских южно-омотских языков, для которых вряд ли возможно предположить надёжную праафразийскую реконструкцию (древнеегипетскую форму зависимого местоимения 1 л. ед.ч. wy сам же А.Б.Долгопольский помечает как более чем сомнительную с точки зрения происхождения). Указывается также на -w- в картвельской форме личного и притяжательного местоиме ния 1 л. мн.ч. *wen-, происхождение анлаутного - в кото рой до сих пор вызывает серьёзные разногласия. При анализе родственных сванских форм gu-gwej и ni-gwej с префикса ми 1 л. мн.ч. инклюзива/эксклюзива становится понятно, что форма *wen- была нейтральна по отношению к этой катего рии (Климов 1964: 219-220). Конечно, южно-омотских и ин доевропейских данных, мягко говоря, недостаточно для ре конструкции общеностратической морфемы.

Другие исследователи (в частности, В.М.Иллич-Свитыч, А.Бомхард, Дж.Гринберг, В.Блажек) не склонны постулиро вать для ностратического праязыка существования место имения на *w-.

168 Глава Представляется, что индоевропейский личный показатель *we- является не ностратическим наследием, а индоевропей ской инновацией и скорее всего восходит к числительному «два», применявшемуся в индо-хеттский период в качестве синтаксического маркера двойственности местоимений (за тем и множественности), а в собственно индоевропейский период послужившему основой нового показателя дв.ч. в имени, местоимении и глаголе, распространившегося позже на формы множественного числа. По замечанию И.М.Тронского, «двойственное число индоевропейских язы ков... в известной мере тяготеет к множественному;

в корне вой оппозиции супплетивных личных местоимений корню единственного противостоит общий корень двойственного и множественного» (цит. по: [Иванов 1981: 20]).

§ 18. Реконструкция ностратических показателей первого лица Выше нами были рассмотрены различные лексемы, несу щие в индоевропейских языках значение первого лица, и проанализировано их происхождение. В ряде случаев для сравнения привлечены данные других языков ностратиче ской макросемьи, сделаны предположения о ностратическом происхождении ряда индоевропейских личных показателей.

Попробуем систематизировать приведённый материал, с тем чтобы осуществить задачу реконструкции ностратиче ских личных показателей первого лица. Сделав выводы на ностратическом праязыковом уровне, мы сможем затем яс нее представить себе картину развития и трансформации по казателей лица в индоевропейском праязыке.

Глава 3 1. Личный показатель *mV (предположительно me или m) служит в ностратических языках для обозначения субъекта переходного глагола. В некоторых случаях при этом *mV трансформируется в объектный показатель при транзитив ном глаголе - так происходит в картвельском префиксаль ном спряжении. В мегрельском языке показатели прямого объекта могут довольно свободно переходить к обозначению субъекта и наоборот в зависимости от типа спряжения (Кип шидзе 1914). Эта черта типологически присуща многим язы кам мира (Cysouw 2003).

Опираясь на данные различных семей языков Евразии, можно предположить, что в ностратическом праязыке пока затель *mV не носил связанного характера и выступал в ка честве независимого личного местоимения.

Транзитивное значение *mV сохранилось в индоевропей ском праязыке, где данный показатель также маркирует не перфектные, транзитивные глаголы. В этом качестве *mV стало основой личного местоимения 1 л. в косвенных паде жах *me-.

По всей видимости, значение конкретного числа у лично го показателя *mV в ностратическом языке отсутствовало.

При формировании парадигмы индоевропейских личных ме стоимений множественное число личных показателей как в виде местоимений, так и в виде глагольных аффиксов фор мируется с помощью плюральных маркеров - как и во мно гих других ностратических языках. Следовательно, подобная парадигма показателей лица начинает формироваться уже в период существования ностратической языковой общности.

Ту же хронологическую глубину можно установить и для притяжательной (общекосвенной) формы данного показателя *mV-nV-, реконструируемой на основе данных сразу не 170 Глава скольких семей ностратических языков. Эта форма является контаминацией показателя лица и показателя косвенности *nV.

2. Личный показатель *qV противостоит *mV по своему синтаксическому значению. В отличие от последнего, он вы ражает значение субъекта непереходного глагола. Его проис хождение может быть увязано с первоначальным конкрет ным эмфатическим значением «сам», в котором он, очевид но, мог фигурировать на ранних этапах развития ностратиче ского праязыка в качестве независимой лексемы. Впоследст вии, после оформления в различных ностратических языках личного глагольного спряжения - очевидно, это случилось в ряде диалектов уже после распада ностратической языковой общности - *qV стал маркировать абсолютивные, статив ные, перфектные формы глаголов.

Данные реконструкции ностратической фонетической системы позволяют предположить, что индоевропейский перфективно-медиальный личный показатель *-H2e > *-Ha должен быть возведён к ностратическому *qV, что логично объясняет многие из описанных выше фактов глагольного словоизменения в анатолийских и других индоевропейских языках. Вывод об их генетическом родстве подкрепляется и синтаксическим сходством форм с индоевропейским *-Ha и форм других ностратических языков, восходящих к *qV.

В индоевропейских языках ностратический показатель *qV сохранился как основа для формирования глагольных аффиксов так называемой второй серии - перфектно стативного спряжения. При этом уже на ранних стадиях, да же в анатолийских языках, где вторая серия сохранилась лучше всего, строгое морфологическое различие между ста тивными и активными, переходными и непереходными гла Глава 3 голами начинает размываться. В прочих же индоевропейских языках формируется ряд видо-временных и залоговых кате горий, в разной степени наследующих синтаксические харак теристики прежнего статива: перфект, средний залог, тема тическое спряжение настоящего времени.

Необходимо отметить безразличие *qV к категории числа, особенно хорошо заметное на материале тех ностратических языков, которые имеют рефлексы *qV в обоих числах.

Гипотеза Л.Палмайтиса, выдвинутая в 70-е годы XX века (Палмайтис 1972), призвана была объяснить многообразие ностратических личных местоимений и тот отмеченный уже нами факт, что число в местоимениях на праязыковом уровне не различалось. Л.Палмайтис предположил, что в нострати ческом праязыке (который автор именует «бореальным») существовало два ряда местоимений. Эти ряды он восстанав ливает как эргативный (активный) и абсолютный (статив ный). Вслед за ним В.Блажек (Blaek 1995) предположил, что данные ряды впоследствии контаминируются в единую сис тему в связи с отмиранием бинарного противопоставления в системе местоимений, что объясняет супплетивизм основ личных местоимений в таких потомках ностратического, как индоевропейский и дравидийский (в частности, брауи).

При анализе рассмотренного выше материала можно под твердить вывод, что наиболее частыми оттенками значения форм ностратического *qV являются стативность и интран зитивность.

При переходе стативного местоимения в глагольную сис тему результирующий глагольный показатель логично мар кирует формы с непереходно-стативным значением. Воз можно, аналогичное развитие имел -k и в тюркских языках, где он оформляет претерит (бывший перфект?).

172 Глава Интересно также отметить, что с типологической точки зрения весьма частым случаем грамматикализации личных местоимений является формирование глагольной флексии инфекта из косвенной основы местоимения, в то время как прямые (абсолютные) основы местоимений маркируют фор мы перфектива/абсолютива (Cysouw 2003).

Так происходит и в индоевропейских, а также в уральских языках: в частности, П.Хайду при анализе венгерского языка указывает, что местоимение с аккузативным значением, ука зывающее на объект глагола, стало со временем выполнять функцию личного аффикса переходных глаголов (т.о., венг.

ltja ‘он видит’ < lt-azt ‘видит-это’, lt-t ‘видит-его’) (Хай ду 1985: 245 и след.). Возможно, в таком случае объяснимо отсутствие либо рудиментарный характер показателя *q в глагольном спряжении тех языков, которые потеряли рас пределение между субъектным и объектным спряжением.

3. Два указанных показателя составляли, таким образом, основную дихотомическую оппозицию в ностратическом праязыке, которая была сильно трансформирована во всех языках-потомках, включая индоевропейские языки.

Что касается остальных личных формантов, рассмотрен ных подробно в данной главе, то можно предположить их инновационное происхождение в период существования ин доевропейской праязыковой общности.

В частности, индоевропейское местоимение 1 л. номина тива *eg’Ho(m), как мы видели выше, не находит надёжных параллелей в других ностратических языках в качестве лич ного показателя и скорее всего является индоевропейской инновацией, созданной для замещения личного показателя * Ha в независимом положении по чисто фонетическим при чинам.

Глава 3 Индоевропейский личный показатель *we- / *wei- харак теризуется рядом особенностей, позволяющих предположить его позднее происхождение на почве индоевропейского пра языка. Данный показатель употребляется в формах преиму щественно двойственного, а также множественного числа, и не различает лица, присутствуя в местоимениях и первого, и второго лица - для индоевропейского праязыка реконструи руется также показатель 2 лица не-единственного числа *w- (подробнее об этом см. ниже).

Как показывают данные внешнего сравнения, в других но стратических языках убедительных параллелей индоевро пейскому *we- не обнаруживается, как, собственно, и не мо жет быть реконструировано единого ностратического пока зателя двойственного числа. Категории двойственного числа в ностратическом праязыке не существовало - в тех же диа лектах, где оно образуется, его источником нередко также служит числительное «два». Делается вывод, что показатель *wV является индоевропейской инновацией.

Нет оснований предполагать особого «инклюзивного» ха рактера индоевропейского *we-.

Если признать, что показатель *we- зародился на индоев ропейской почве, он, вероятнее всего, происходит из синтак сически независимого числительного «два». Образование личных местоимений двойственного числа с помощью лек семы «два» - известный феномен в языках мира, при этом типологически нормальным является образование от неё также показателя множественного числа с дополнительным аффиксом плюральности.

Происхождению показателя *wV из синтаксически неза висимого числительного «два» хорошо соответствует рекон 174 Глава струкция одного из вариантов корня данного индоевропей ского числительного как *wV-.

Индоевропейский личный показатель косвенных падежей не-единственного числа *ne/o- реконструируется на ностра тическом уровне также по материалам уральских, алтайских, картвельских, дравидийских языков. В отличие от индоевро пейского, в этих языках он не имеет чёткой привязки к кате гории числа и функционировал в формах как единственного, так и множественного числа. Основной характеристикой но стратического показателя *nV может считаться синтаксиче ское значение косвенности.

4. Анализ языкового материала ностратических языков позволяет утверждать, что не существует весомых доказа тельств наличия в ностратическом праязыке категории экс клюзивности / инклюзивности. Местоимение *nV, которому обычно приписывается значение эксклюзивности, зафикси ровано в этом качестве только в одном из картвельских язы ков, а также в чадских языках, что не позволяет построить надёжную ностратическую реконструкцию. Мы показали, что типологически эксклюзивная форма 1 л. мн.ч. обычно строится на основе того же лексического корня, что и место имение 1 л. ед.ч. – между тем в ностратических языках нет примеров образования эксклюзивных форм от местоимений ед.ч. *mV или *qV. С точки зрения сравнительного анализа реконструкция категории эксклюзивности / инклюзивности также нецелесообразна, учитывая её полное отсутствие в уральском, индоевропейском, алтайском праязыке и доволь но сомнительную реконструкцию для пракартвельского и прадравидийского.

Представляется, что опыты реконструкции этой категории для ностратического праязыка вызваны лишь стремлением Глава 3 объяснить существование сразу нескольких основ показате лей первого лица, восстанавливаемых для праязыка.

Для того, чтобы ограничить количество ностратических показателей первого лица, необходимо провести также ана лиз прочих гипотез реконструкции, предложенных различ ными исследователями.

А.Б.Долгопольский в «Ностратическом словаре» восста навливает семь (!) личных местоимений со значением перво го лица:

*mi 1 л. ед.ч. (ND 1354);

*mi a 1 л. мн.ч. (ND 1354a);

*nV 1 л. мн.ч. эксклюзива (ND 1526);

*g(u) 1 л. мн.ч. инклюзива (ND 580);

*hoyV 1 л. ед.ч. косвенная форма (ND 822);

*(o)kE 1 л. ед.ч. рефлексив (ND 19);

*wVyV 1 л. мн.ч. (ND 2555).

В основном те же формы реконструирует и А.Бомхард для ностратического праязыка:

1 л. ед.ч. (актива): *mi (*-m);

1 л. мн.ч. (инклюзива, актива): *ma (*-m);

1 л. (статива): *kha (*-kh);

1 л. (статива): *Ha (*-H);

1 л. ед.ч.: *na (*-n);

1 л. мн.ч. (эксклюзива, актива): *na;

1 л. (посессива / агентива): *iya (Bomhard 2003: 533).

Из них в проведённом нами выше анализе большинство было использовано. Так, *mi и *mi a А.Б.Долгопольского (*mi, *ma А.Бомхарда) восходят к ностратическому показа телю *mV;

*nV (*na) восстанавливается нами как косвенный маркер неместоименного происхождения;

гипотетический показатель *wVyV имеет довольно шаткие основания для ре 176 Глава конструкции на ностратическом уровне, являясь новообразо ванием индоевропейского. Местоимение *(o)kE, постули руемое А.Б.Долгопольским (*kha у А.Бомхарда), мы склонны обозначать как *qV, где ностр. *q являет собой некий уву лярный (или поствелярный) звук, устанавливаемый соответ ствием и.-е. *H2 и уральского *k.

Да и два оставшихся показателя в списке А.Б.Долгопольского представляют лишь иное фонетическое толкование тех же рефлексов: так, *g(u) восстанавливается им на основе сравнения тюрк. *-k и картвельского объектно го префикса 1 л. мн.ч. *gw-, а также неясных чадских форм *gy-, что, по нашему мнению, представляет собой недоста точно надёжную репрезентативную выборку. Местоимение *hoyV выводится из соответствия индоевропейского ларин гального показателя *-Ha, дравидийского *y- (которое, как показано Г.С.Старостиным, скорее всего восходит к *ny- не местоименного происхождения) и картвельского префикса л. *xw-.

Отметим, что эти сопоставления ни в коем случае не счи таются нами неверными. Они вполне могут представлять со бой как диалектные формы личных показателей, так и руди менты более древних парадигм личных местоимений. Одна ко для установления их синтаксического значения и син хронного места в праязыке необходимо более солидное обоснование на материале языков-потомков.

Для ностратического праязыка, таким образом, восстанав ливаются два основных показателя лица, различающихся по признаку маркирования интранзитивного / транзитивного глагола, а также вспомогательный общекосвенный / посес сивный маркер для транзитивного показателя лица:

Глава 3 Таблица 3.14.

статив/интранзитив актив/транзитив прямая форма *qV *mV косвенная / по- - *mV-nV сессивная форма § 19. Индоевропейский показатель 2 лица *-s Одна из самых больших загадок сравнительно исторической морфологии индоевропейских языков - мате риальное несоответствие между личным местоимением и ос новным глагольным показателем второго лица в единствен ном числе. Зеркального соответствия, подобного сущест вующему между формантами первого лица в виде производ ных от *m-, во втором лице не наблюдается. Основное ме стоимение второго лица реконструируется как *tu- / *te-, в качестве глагольного показателя выступает *-s(i).

Этот последний реконструируется на индоевропейском уровне для т.н. «первой» серии личных глагольных оконча ний и зафиксирован практически во всех группах индоевро пейских языков.

Таблица 4.1.

наст.вр. имперфект медий перфект актива актива (первичные) (вторичные) греч. -si -s -i < -e-sai -as < *H2e-s -ou < *-eso др.- -si -s -se < *-sai инд.

др.- -hi < *-si -he < *-sai иран. -a < *-so хетт. -i - --ta < *-s tH2e Глава 4 лат. -s -s -ri-s -i-s-t < *-s tH2e гот. -s ст- -si -0 < *-s слав.

лит. -si тох. -()st арм. -s алб. -sh -sh По данным приведённой выше таблицы реконструируют ся «первичная» форма (с актуально-презентным маркером) * si, «вторичная» *-s. В формах аффиксов среднего залога за метна контаминация *-s с личным показателем *-H-, кото рый, как мы указывали выше, был переосмыслен как показа тель перфектно-медиальных форм. На основании анатолий ских, италийских и тохарских форм есть возможность рекон струировать индоевропейский контаминированный аффикс л. ед.ч. перфекта *-s-tH2e, где элемент *-t- унаследован из перфектной парадигмы, а *-s- проник по аналогии из актив ной серии окончаний.

Схожая схема унификации аффиксов, возможно, заметна в греческом, где окончания среднего залога 2 л. дв.ч. -, мн.ч. - могут содержать *-s- из сингулярных форм. Нужно отметить, что это единственные гипотетические следы индо европейского *-s- в не- единственном числе.

В системе личных местоимений единственного числа форм, родственных глагольному *-s, не встречается, попытки некоторых исследователей найти его в греческом ‘ты’ не могут быть приняты из-за общеизвестного системного пере хода и.-е. *s- > греч. h-.

Во множественном числе личных местоимений мы можем видеть некое *s- в формах, происходящих, по-видимому, из 180 Глава индоевропейских диалектных форм *s-mes и *s-wes, а имен но в хетт. umme, др.-ирл. s, sissi ‘вы’, а также притяжа тельного aib ‘ваш’, гот. izwis (вин.п.) ‘вас’, izwara ‘ваш’ (Гамкрелидзе - Иванов 1984: 254;

Pokorny 1959: 514).

В.Блажек реконструирует древнейшую основу как *su, до полняя анализ фактами индоиранских императивных окон чаний 2 ед. др.-инд. -sva, авест. -hva и сопоставляя с этим формы возвратного местоимения и.-е. *swe (Blaek 1995: 9 10), что, по-видимому, неправомерно. Ещё одна точка зрения на происхождение *s-wes предполагает контаминацию с ме стоимением 2 л. мн.ч. на *w-, о котором речь пойдёт ниже (Иванов 1981).

Следы *s- в индоевропейской системе личных местоиме ний представляются, в любом случае, достойными анализа, хотя на сегодняшний день при опоре на собственно индоев ропейские данные восстанавливать местоимение на *s- не представляется возможным.

Асимметрию между *t- в системе местоимений и *s- в глаголе пытались объяснить гипотезой о фонетическом пере ходе *s < *t, имевшем место в период индоевропейской язы ковой общности или даже раньше, в ностратическом. Одна из гипотез такого рода выдвигается А.Эрхартом (Erhart 1989:

39). По его мнению, исконная флексия 2 л. ед.ч. *-t мутиро вала на стыке с консонантным ауслаутом основы глагола, в результате чего возникла эпентеза *-s-. Окончание - из вестно из гомеровского греческого. Впоследствии, в резуль тате создания оппозиции между маркерами 2 и 3 лица, опре деляющим во флексии *-st- становится именно *s.

Однако данная гипотеза является в корне ошибочной, хотя бы потому, что системного фонетического перехода такого рода в индоевропейских языках не обнаружено (Seebold Глава 4 1971), и ни одного примера подтверждения подобной гипоте зы со стороны фактического материала индоевропейских языков не находится. Необходимо признать наличие в индо европейском праязыке двух независимых друг от друга пока зателей лица: *s- в глаголе и *t- в глаголе и местоимении.

Это подтверждается и данными внешнего сравнения с язы ками ностратической макросемьи.

§ 20. Ностратический показатель 2 лица *si Ранее в ностратике превалировало мнение, аналогичное рассмотренному выше, о фонетическом переходе *t > *s или об их общем происхождении из ностратической фонемы, ко торую В.М.Иллич-Свитыч реконструирует как *t (1971: 6, 227), приводя лишь ещё один пример подобного чередования *s/*t, а именно ностр. *gti ‘рука’ (1971: № 80).

А.Б.Долгопольский вслед за В.М.Иллич-Свитычем скло няется к этой гипотезе, называя *sV «ассибилированным ва риантом» *tV (ND 2312) и рассматривая эти два показателя лица в рамках единой праязыковой морфемы.

Однако основным препятствием для такого предположе ния является отсутствие системного фонетического чередо вания такого рода и невозможность обоснования единой прафонемы. Кроме того, из ностратических лишь один индо европейский имеет дополнительное распределение между показателями *t- и *s- (как мы увидим позже, и это распреде ление лишь кажущееся). Другие языки макросемьи показы вают стабильные рефлексы двух различных фонем, не нуж дающихся в искусственном сведнии их к одной.

По этой причине большинство современных исследовате лей считают *sV независимой лексемой, имеющей нострати 182 Глава ческое происхождение. Среди сторонников такого подхода - С.А.Старостин, А.В.Дыбо и О.А.Мудрак (EDAL), А.Бомхард (2003: 441-442), В.Блажек (Blaek 1995), Дж.Гринберг (Greenberg 2000: 74-76) и другие ностратисты.

Проследим основные схождения с индоевропейскими данными в ностратических языках, свидетельствующие о на личии показателя 2 лица *sV на уровне ностратической пра языковой общности.

В алтайских языках *si реконструируется в качестве ос новного личного местоимения 2 л. ед.ч. В тунгусо маньчжурских языках оно сохранилось в именительном па деже (тунг., маньч. si), а в большинстве тюркских языков его косвенная основа *sin- / *sn- распространилась по аналогии на форму номинатива, как и в 1 л. ед.ч. (EDAL 225, 1237).

Подтверждением общетюркского *si является чувашская форма es, вновь с популярным в ностратических языках протетическим гласным в личных местоимениях.

Притяжательным и предикативным аффиксом 2 л. ед.ч. в тунгусо-маньчжурских языках является *-s(i), во множест венном числе *-su(n), что является поздним новообразовани ем: простым добавлением личного местоимения к имени.

В тюркских языках для образования местоимения множе ственного числа используется стандартный аффикс *-: тур.

siz ‘вы’. В тунгусо-маньчжурских языках в качестве место имения 2 л. мн.ч. употребляется форма с удлинением гласно го *s (негид. s, тунг. su), косвенная оcнова *sun-. Впрочем, маньчжурскую форму sue Г.Рамстедт возводит к *su, срав нивая её с тюркской (Рамстедт 1957: 71). Это местоимение в маньчжурском становится составным элементом новообра зованного инклюзива muse < *mu + *sue.

Глава 4 Родственным тюркским и тунгусо-маньчжурским формам является и древнеяпонское местоимение 2 л. ед.ч. si (Itabashi 1998: 130-135). К сожалению, оно довольно часто смешива ется исследователями с омофоничным указательным место имением si, служащим для обозначения 3 л. Однако это всего лишь совпадение, родственное индоевропейскому соотноше нию: ср. слав. *-si 2 л. ед.ч. в глаголе и *si- в качестве бли жайшего дейктического местоимения.

Напротив, корейское si- в формах типа si-nim, на которое указывает Рамстедт (1957: 69), по-видимому, не имеет значе ния второго лица, так как с этим же формантом зафиксиро ваны и формы третьего лица.

В глагольной системе алтайских языков показатель *si(n) встречается только в новообразованиях. В тюркских языках личное местоимение *sin становится агглютинативным гла гольным маркером 2 л. ед.ч. первой серии спряжения, рас пространяясь на формы множественного числа с дополни тельным плюральным аффиксом *- (тур. -siniz).

Общеалтайская форма, таким образом, может быть рекон струирована в виде *si (форма прямого падежа личного ме стоимения 2 л. ед.ч.), *sVn- (форма косвенного падежа). Во множественном числе использовалась та же лексема с изме нением огласовки или добавлением плюрального аффикса, при этом единой праалтайской формы 2 л. мн.ч. не восста навливается.

В картвельских языках местоимение 2 л. ед.ч. *si (Fhnrich - Sardshweladze 1995: 300) функционирует в лазском, мег рельском и сванском языках, при этом в лазском одна из его диалектных форм звучит как sin. По мнению Г.А.Климова, исходной пракартвельской формой является *sen (Klimov 1998: 164), но огласовка этой реконструкции, установленной 184 Глава ещё А.Чикобавой, не совсем понятна: логичнее на основе лазской диалектной формы было бы постулировать *sin, происходящее из древней косвенной основы, что полностью соответствует формам других ностратических языков. Гру зинское притяжательное местоимение en происходит скорее из посессива *-sen (ND 2312) с добавлением притяжатель ного префикса.

В грузинском глаголе префикс s- маркирует 2 л. ед.ч.

субъекта переходных глаголов, синтаксически соответствуя значению *-s в индоевропейских языках. В других языках картвельской семьи он, возможно, был вытеснен показателем x-, пришедшим по аналогии из форм первого лица. Однако столь же реален и аналогический переход груз. s- из системы местоимений: при сравнении двух различных форм карт вельских языков более древней обычно считается архаичная сванская.

Единственным реликтом ностратического показателя на *s- в дравидийских языках можно считать глагольный аф фикс субъекта 2 л. ед.ч. в языке брауи -s, происхождение ко торого неясно. Его вряд ли можно принять за позднее индо европейское заимствование, как это делает Ж.Блок (Bloch 1954: 53), так как типологически единичное заимствование материальной формы личного аффикса 2 л. - нехарактерное явление в языках мира. Предположить же фонетическое раз витие брауи us ‘ты еси’ < *uyi, как делает М.С.Андронов (1978: 352), представляется недоказуемым из-за общей не проработанности данных брауи. Тем не менее, предположе ние о ностратическом или даже прадравидийском происхож дении данного форманта (McAlpin 1981: 120) может на дан ном этапе считаться лишь гипотетическим.

Глава 4 Дж.Гринберг (Greenberg 2000: 75-76) указывает на ряд данных чукотско-камчатских и эксимосско-алеутских язы ков, соответствующих *s ностратических языков, в том числе камчадал. -s как аффикс 2 л. мн.ч. глагола, вост-камчадал.

местоимение 2 л. мн.ч. suze, юж-камчадал. местоимение 2 л.

ед.ч. si, эскимосский аффикс 2 л. мн.ч. глагола и посессива при имени -si.

Рефлексы, сводимые к единому показателю ностратиче ского праязыка, отражены в следующей таблице:

Таблица 4.2.

местоимения аффиксы глагола индоевропейские 2 ед. актива *-s(i) алтайские им.п. 2 ед. *si, 2 мн. маньч. *su, тюрк. *si косв.п. *sin- / *sn картвельские *si(n) груз. 2 ед. тран зитива s- дравидийские брауи 2 ед. -s чукотско- камчадал. 2 ед. si камчадал. 2 мн. -s камчатские Имеются все основания установить происхождение ука занных рефлексов из ностратического личного показателя л. *si в форме прямого падежа, *sVn- в косвенной форме.

Как и большинство показателей первого лица, рассмот ренных выше, на ностратическом уровне показатель *si, по видимому, не различал категории числа. В алтайских и, воз можно, картвельских, а также в эскимосско-алеутских и чу котско-камчатских языках он употребляется как в единст венном, так и во множественном числе. Плюралис, как пра вило, строится с помощью добавления стандартных маркеров 186 Глава множественности (аффиксация и изменение огласовки), что можно назвать двумя универсальными способами для систе мы местоимений ностратических языков.

Можно отметить черты, позволяющие предположить транзитивное значение ностратического *si, проявляющееся прежде всего в индоевропейском и старогрузинском, где с его помощью формируются формы транзитивного глаголь ного спряжения.

Вместе с тем обращает на себя внимание, что поздние процессы фонетического смешивания двух зубных соглас ных фонем в отдельных ностратических языках (в частности, алтайских), а также морфологического выравнивания, свой ственного местоименным парадигмам, в ряде языков вытес няют *sV из системы личных показателей. Именно этим, по видимому, должно объясняться отсутствие *si в уральских языках.

§ 21. Индоевропейский показатель 2 лица *t(u)e- Показатель *tu, *t(u)e восстанавливается как основное личное местоимение 2 л. ед.ч. в индоевропейском праязыке.

Обычно считается, что его номинативной основой была форма *t или *tuH, которая в косвенных падежах могла функционировать в одном из двух видов: *te или *tue (Beekes 1995: 209;

Семереньи 1980: 228-231;

Pokorny 1959:

1097). Приведём сводную таблицу местоимений 2 л. ед.ч. в различных языках семьи.

Глава 4 Таблица 4.3.

им.п. род.п. дат.п. вин.п.

греч., эол.

др.- tvam tava, te tubhyam, te tvm, tv инд.

авест. tava taiby vm tvm, t анат. лув. ti хетт. лув. tu хетт. tuk tuel тох. B tuwe ci t лат. t tu tib t др.- t -t ирл.

гот. u eina us uk ст- ty < *t tebe teb, ti tebe, t слав.

лит. tu tavs tau, др.-прус. tave, др. tebei прус. ten арм. du алб. ti ty ty, t ty, t Анатолийские и албанский языки - единственные, где в номинативе засвидетельствован другой гласный, по осталь ным диалектам форма *t кажется абсолютно надёжной.

Хорошо видно, однако, что общие праформы косвенных падежей восстановить значительно сложнее. Нередко падеж ные окончания явно заимствованы из системы именного склонения (лат. род.п. tu, греч. род.п., дат.п., слав.

дат.п. teb, хетт. род.п. tuel). Одним из таких примеров, веро ятно, является и использование окончания с наращением * bh- во флексии дат.п. (др.-инд. tubhyam, авест. taiby, лат.

tib, слав. tebe, др.-прус. tebei). Можно заметить, тем не ме нее, что и здесь мы наблюдаем две различных праформы *tu 188 Глава bh- и *te-bh-. Весьма часто можно наблюдать и унификацию звучания с соответствующей формой местоимения 1 л. (др. инд. им.п. tvam – 1 л. aham, гот. eina – 1 л. meina, лит. вин.п.

tave – 1 л. mane). Пожалуй, единственной надёжной прафор мой можно считать *t(u)e для выражения функции прямого объекта.

Интересно, что, в отличие от парадигмы местоимений первого лица, во втором лице единственного числа мы не ви дим характерного индоевропейского супплетивизма лексем:

номинатив и косвенные падежи образуются от единой фор мы. Ещё одним характерным отличием является отсутствие косвенно-притяжательной формы на *-n- типа 1 л. ед.ч. *me ne – эту форму мы видим лишь в германских языках, где она явно аналогического происхождения.

В системе глагольного спряжения индоевропейских язы ков *-t- маркирует 2 л. ед.ч. второй, стативно-перфективной серии глаголов, где фиксируется окончание *-tHa < *-tH2e.

Таблица 4.4.

язык флексия перфекта др.-инд. -ths авест. -a хетт. -ta тох. B -s-t, имперф. -ta лат. -is-t др.-ирл. имперф. -tha, -ta гот. -t Окончание *-tHa является составным из ларингального элемента (обобщённого на вторую серию глагольного спря жения из первого лица, см. выше § 12) и показателя *t-, кор релирующего с личным местоимением. В инфективных фор Глава 4 мах спряжения этот показатель на индоевропейском уровне не восстанавливается.

Другим отражением *t- в индоевропейской глагольной системе является стандартное окончание 2 л. мн.ч. *-te (ре конструируемое также как *tH1e на основании придыхатель ного в древнеиндийском и ряда древнегреческих данных, ср.

[Бурлак - Старостин 2005: 200, 233]) и его аналог в двойст венном числе *-ta (*-tH1a) (Beekes 1995: 232-234):

Таблица 4.5.

флексия 2 л. мн.ч. флексия 2 л. дв.ч.

греч. действ. залог - действ. залог - ср. залог - др.-инд. действ. залог -t(h)a -thas, -tam, -the авест. действ. залог -ta, -a хетт. действ. залог -ten(i) тох. B действ. залог -cer ср. залог -tr лат. действ. залог -tis, -te др.-ирл. -t(h)e гот. -i ст-слав. -te -ta лит. -te -ta алб. аор., имперф. -t Исходной праформой здесь является *-te или *-tHe, несу щее значение 2 л. мн.ч. действительного залога. Другие ва рианты можно считать усложнением с помощью ряда аффик сальных элементов. К примеру, латинское окончание -tis, также как и древнеиндийское -thah, как видно, получили приращение с плюральным значением по аналогии с формой первого лица *-mes.

190 Глава Единственным языком, где *-tV существует в качестве универсального личного показателя 2 л. ед.ч. глагола, явля ется тохарский, где, однако, *-tV в глаголе может представ лять собой постпозитивное личное местоимение, маркирую щее формы 2 л., где древние ауслаутные личные показатели ранее отпали в силу фонетических закономерностей (С.А.

Бурлак, устное сообщение).

Интересно, что в глагольной системе не найдено следов гласного *-u-, восстанавливаемого для местоименных форм.

Очевидно, этот элемент является своего рода наращением, так как формы с его отсутствием в местоимениях также яв ляются регулярными. Разницу между ними традиционно принято объяснять как противопоставление ударных и без ударных клитик (Cowgill 1965: 169-170).

Обобщая рефлексы данного личного показателя, можно вывести следующую таблицу:

Таблица 4.6.

местоимение 2 л. ед.ч.

*tu, косв. форма *tue, *te окончание 2 л. ед.ч. перфекта *-t-H2e окончание 2 л. мн.ч. актива *-te / *-tHe окончание 2 л. дв.ч. актива *-ta, *-tHa Показатель 2 л. *t-, таким образом, кажется индифферент ным к категории числа: он обнаруживается во всех трёх чис лах, хотя это распределение и неравномерное: местоимения обобщили его в ед.ч., в то время как глагольные формы – в ед.ч. в перфекте и в не-единственном – в активе. Глагольное распределение может носить дополнительный характер: оно могло быть создано в языке с целью различения форм пер фекта и актива, двух основных серий глагольных аффиксов.

Глава 4 § 22. Ностратический показатель 2 лица *tV В уральских языках этот показатель является основным личным местоимением второго лица обоих чисел (Rdei 1988: 539-540;

Хайду 1985: 225;

ND 2312). Здесь вновь, как и при анализе местоимения 1 л. на *m-, существует дискуссия относительно огласовки форм единственного и множествен ного числа. Например, огласовка сингулярной формы, как справедливо замечает К.Редеи, на прауральском уровне не восстанавливается из-за разброса рефлексов: если в финском, саамском и марийском мы фиксируем *i, то в коми и венгер ском это скорее *e, а в пермском и вовсе *o. Вполне возмож но, что прауральский, развивший наряду с некоторыми дру гими ностратическими диалектами морфонологические че редования гласных, допускал два варианта местоимения – с палатальным и велярным гласными, а общая праформа мо жет быть восстановлена лишь в виде *tV (Rdei 1988: 539).

Примерно тот же разброс вариаций вокализма мы видим в плюральных формах – что заставляет нас постулировать праформу *tV для обоих чисел, хотя, по-видимому, огласов кой они всё же различались уже в праязыке.

Отличие формы множественного числа достигается также факультативным добавлением плюральных аффиксов (напр., *-k в фин. *te < *te-k, лив. *teg, парадигматически тождест венного венг. mek ‘мы’;

*-n в морд. ti).

Позже, при окончательном оформлении падежной пара дигмы личных местоимений, косвенная форма ед.ч. *tinV, созданная при помощи ностратического показателя косвен ности *nV по аналогии с формой первого лица *minV, была в ряде уральских языков обобщена для единственного числа, в т.ч. в прямом падеже. Так появились формы номинатива типа 192 Глава фин. sin < *tinV, морд. ton, камасин. tan ‘ты’, изначально бывшие по происхождению косвенными.

Так как форм местоимений с показателем *sV в уральских языках не обнаруживается, можно предположить согласно фонетическим законам развития прауральского, что по фоне тическим причинам слились воедино рефлексы ностратиче ских показателей *tV и *sV (Collinder 1965: 144).

С уральскими данными перекликаются и юкагирские лич ные местоимения 2 л. ед.ч. tet и мн.ч. tit.

Уральским личным местоимениям в глагольной системе соответствует усечённый личный аффикс 2 л. ед.ч. *-t, он же выступает в качестве посессивного маркера 2 лица при име ни практически во всех языках уральской семьи. Во множе ственном числе к данному показателю во многих случаях присоединяется показатель плюральности *-k, реконструи руемый для уральского праязыка как местоименный. Впро чем, употребляются связанные показатели и без дополни тельных аффиксов плюральности, как, например, хант. 2 л.

мн.ч. (диал.) -t, -ti (Rdei 1988: 540). Эти факты говорят о том, что формирование суффиксального глагольного спря жения происходило по принципу присоединения прямых форм личных местоимений к глагольной основе (ср. личное спряжение в алтайских языках).

Среди алтайских языков монгольские сохранили место имение 2 л. ед.ч. i, восходящее к более раннему *ti. Косвен ная основа in- также возводится к праязыковому уровню:

налицо полная материальная и функциональная аналогия уральскому соотношению *tV – *tinV. Во множественном числе ассибиляции древнего *t перед заднеязычным гласным не происходит, и мы видим местоимение 2 л. мн.ч. с иной огласовкой ta, с косвенной основой tan- (EDAL 1424). Мож Глава 4 но сказать, что монгольская парадигма данного местоимения практически полностью повторяет уральскую.

В исторический период от указанных личных местоиме ний в монгольских языках начинают формироваться личные предикативные и посессивные аффиксы. Так, в бурятском языке посессивными аффиксами являются -ш для 2 л. ед.ч. и -т-най для 2 л. мн.ч., напрямую производные от соответст вующих личных местоимений бурят. ши, таа < *i, *ta. В качестве аффиксов формирующегося глагольного спряжения можно назвать бурят. 2 л. ед.ч. императива-оптатива -ыш, л. мн.ч. -ыт (Дарбеева 1997: 47-48).

Как и в уральских языках, ностратическое личное место имение *sV в монгольских языках не зафиксировано. Авторы «Этимологического словаря алтайских языков» в связи с этим предполагают, что прамонг. *ti было косвенной основой личного местоимения, заместившей в монгольском исход ную прямую основу (EDAL 1424). Впрочем, эта гипотеза не находит подтверждений: признаков косвенности в монголь ских языках *ti не обнаруживает.

Монгольские местоимения восходят к алтайскому праязы ковому состоянию: об этом свидетельствуют уже упоминав шиеся инклюзивные формы местоимений в тунгусо маньчжурских языках bi-ti, mi-ti, mn-ti (Rdei 1988: 294).

Безусловно, это один из наиболее распространённых в язы ках мира механизм образования инклюзивных форм. В фи липпинском языке илокано инклюзивное местоимение tayo представляет собой простое сложение ta ‘мы двое’ и yo ‘вы’, что находит параллели (не генетического, а типологического свойства) в других австронезийских языках (Cysouw 2003:

90). Уместно упомянуть и инклюзивную форму yu-mi место имения новогвинейского пиджина ток-писин (из англ. you me). Этот механизм находит аналогию в монгольском 1 л.

194 Глава мн.ч. инклюзива bide, bida < *bi 'я' + *ta ‘вы’ (Рамстедт 1957:

71). Очевидно, таким образом, что на раннем этапе сущест вования тунгусо-маньчжурского праязыка, когда формиро вался инклюзив, формой номинатива личного местоимения л. ед.ч. являлось *ti, которое, по-видимому, было позже вы теснено личным показателем *si-.

Противники алтайской теории обычно объясняют порази тельные сходства местоименных систем в алтайских языках «звуковым символизмом» (Doerfer 1985: 2) или процессами заимствования (Клосон 1969: 38). При этом сторонники по следнего объяснения предполагают путь заимствования сна чала из тюркского в монгольский, а затем из монгольского в тунгусо-маньчжурский праязык. Однако именно местоиме ния второго лица дают понять, что это не так: ведь в этом случае невозможно объяснить, каким образом тюркские и тунгусо-маньчжурские языки используют личное местоиме ние *si, в то время как монгольские демонстрируют *ti (Greenberg 1997).

Для прадравидийского языка В.Блажек восстанавливает энклитическое апеллативное приглагольное местоимение 2 л.

ед.ч. *-ti (Blaek 1995: 11), 2 л. мн.ч. *-t-um. Д.Мак-Алпин сопоставляет его с эламским *-t (McAlpin 1981: 120). В дра видийских языках этот элемент, не имеющий параллелей в системе местоимений, разработан пока довольно слабо и ос таётся сомнительным для праязыковой реконструкции, хотя его приводит и В.М.Иллич-Свитыч (1971: 6). Однако инте ресно, что в той же парадигме функционирует форма 1 л.

ед.ч. *-ku, ностратическую праформу которого *qV мы выше определили как ностратическое стативно-интранзитивное местоимение.

Что же касается эламского языка, то для него -t является стандартным аффиксом 2 л. ед.ч. «предикативных слов», т.е.

Глава 4 глагола и именного сказуемого (Дьяконов 1967: 101-102).

Тем не менее, несмотря на существование эламо дравидийской гипотезы, вопрос определения генетического статуса эламского языка пока остаётся открытым, и на его материал нельзя опираться при реконструкции ностратиче ских форм.

В афразийских языках *tV прослеживается как в незави симых, так и в аффиксальных формах местоимений и глаго лов. В семитских языках эта основа является одним из двух компонентов местоимения 2 л. ед.ч.: аккад. м.р. att, ж.р. att, геэз ’an-ta, ж.р. ’an-t. Схожие личные местоимения с осно вой n-t- функционируют в позднем древнеегипетском языке.

Префиксальное *’an- как уже говорилось выше, скорее всего является корнем глагольной связки, хотя существуют и дру гие мнения (Moscati 1964).

В семитских, берберских и кушитских языках личный по казатель *tV играет роль аффикса 2 л. обоих чисел, функцио нируя как в префиксальной, так и в суффиксальной позици ях: угаритский перфект -t, имперфект t-;

ташельхит (бербер.) показатель 2 л. t-... -t;

бедауйе (кушит.) префикс 2 л. личного спряжения глагола -te (Lipiski 1997: 360-371). Практически во всех кушитских языках показатель *t употребляется в обоих числах: К.Эрет реконструирует южно-кушитские пра формы 2 л. ед.ч. *-ito, мн.ч. *-ite (Ehret 1980: 65).

Рефлексы *tV в афразийских языках довольно разнообраз ны и пока ещё недостаточно систематизированы. Стоит про вести отдельную их классификацию по морфологическому принципу (ND 2312):

196 Глава Таблица 4.7.

праформа значение языки *tV- префикс 2 л. обоих семитские, бербер чисел глагола ские, кушитские *-t(i) суффикс перфекта 2 л. семитские, обоих чисел глагола кушитские *-ti маркер лица в составе семитские, древне личного местоимения египетский, кушит 2 л. ед.ч. ские, омотские?

*ti маркер 2 л. в предика- семитские, бербер тивных формах имени ские, древнеегипет ский Указанные данные вполне позволяют нам реконструиро вать праафразийский показатель 2 л. *tV с предположитель ным стативно-перфективным значением. Важно для реконст рукции также и то, что в афразийском *tV не имеет закреп лённой позиции в словоформе, что позволяет предположить его аналитическое, независимое положение в системе место имений афразийского праязыка.

Ещё одной заманчивой ностратической параллелью мож но назвать сравнение между индоевропейскими данными и чукотско-камчатскими формами личных местоимений. Выше (§ 11) уже указывалось на возможное родство между индоев ропейским личным местоимением *eg’Hom и чук.-камч. * m ‘я’. Форма местоимения второго лица чукотского место имения гыт < *-t сближает данные чукотского и индоев ропейского уже на уровне всей парадигмы. Это же место имение употребляется в предикативной связанной форме it. Впрочем, согласно устному сообщению О.А.Мудрака, в данном случае форма *-t происходит из *ne и не является родственной ностратическому *tV - последнее зафиксирова Глава 4 но лишь в форме независимого личного местоимения 2 л.

мн.ч. *turi, с аффиксом -r-, напоминающим алтайский плю ралис (Мудрак 2000: 145-146).

В.Блажек упоминает алеутские формы композитных лич ных местоимений с исходом на -t, однако их морфологиче ский разбор, по-видимому, нельзя считать зрелым (Blaek 1995: 13).

Наконец, можно отметить формы нивхского (амурский диалект) местоимения 2 л. ед.ч. i, мн.ч. i (Gruzdeva 1998:

26). Подобная аналогия формам ностратических языков, на равне с другими данными морфологии, заставила Дж.Гринберга относить нивхский к ностратической макро семье («евразийской» в его терминологии) (Greenberg 2000:

72, 75).

Таблица 4.8.

языки форма значение индоевропей- личное местоимение *t, *t(u)e ские л. ед.ч. во всех падежах *-t-H2e аффикс 2 л. ед.ч. пер фектной серии глагола *-t(H)e аффикс 2 л. дв.-мн.ч.

обеих серий глагола уральские *tV, косв. *tV-nV- личное местоимение л. ед.-мн.ч.

алтайские *ti, косв. *ti-n- личное местоимение л. ед.ч.

*ta, косв. *ta-n- личное местоимение л. мн.ч.

дравидийские *-ti, мн.ч. *-t-um личный аффикс 2 л.

именного сказуемого эламский -t аффикс 2 л. ед.-мн.ч.

глагола и именного ска зуемого 198 Глава афразийские *tV аффикс 2 л. ед.-мн.ч.

глагола и имени чукотско- turi личное местоимение камчатские л. мн.ч.

нивхский i, мн.ч. i личное местоимение л.

Таким образом, на основании рассмотренных данных мы имеем возможность реконструировать ностратическое ме стоимение 2 л. *tV. Его древнее синтаксическое значение ка жется сильно затемнённым разбросом рефлексов и, в ряде языков, ранним смешением с другим показателем на зубной – *s-. Индоевропейские, а также отчасти дравидийские и аф разийские факты позволяют нам отнести *tV к стативно интранзитивным местоимениям. Данное значение сохраняет ся в индоевропейских языках в личном глагольном оконча нии второй (перфектно-медиальной) серии. Кроме того, по казатель *tV представлен прямой основой личного место имения 2 л. ед.ч., которая позже могла по аналогии распро страниться и на формы косвенных падежей, вытеснив тран зитивный показатель *sV из системы местоимений.

В дравидийских языках *tV в своём значении сохраняется в виде глагольной энклитики апеллатива *-ti. Кроме того, в родственных ностратическим афразийских языках *tV функ ционирует в виде перфективного аффикса 2 лица, а в чукот ско-камчатских языках (предположительно) - в качестве прямой основы личного местоимения 2 л.

В то же время легко заметить, что не существует основа ний реконструировать для *tV значение только единственно го числа: этот показатель активно используется для выраже ния обоих чисел в системах местоимений и глагольных аф фиксов ностратических языков, с изменением огласовки или Глава 4 добавлением специальных маркеров плюральности. Это под тверждает гипотезу о том, что показатели лица в ностратиче ском языке изначально не различали числа.

Восстановление вокализма показателя *tV значительно более проблематична: наиболее надёжная база существует для реконструкции *ti по материалам алтайских, уральских, дравидийских и отчасти индоевропейских (анат. *ti ‘ты’) языков. Однако процессы гармонизации гласных, вокаличе ских чередований и морфологического выравнивания сильно затемнили первоначальную огласовку. Загадкой остаётся также происхождение индоевропейской огласовки *-u- в личном местоимении *t. Сходных форм в других нострати ческих языках не обнаруживается, и элемент *-u- кажется инновацией индоевропейского праязыка.

§ 23. Индоевропейский показатель 2 лица единственного числа *-eHi (*-ei) Нормальное окончание тематических форм активного за лога индоевропейского глагола *-es, находимое в большин стве индоевропейских диалектов, соседствует с рядом любо пытных примеров, на основании которых ряд исследователей реконструирует отдельное индоевропейское тематическое окончание 2 л. ед.ч. *-ei или *-eH1i. Реконструкции данного личного окончания придерживались многие выдающиеся индоевропеисты, в частности, А.Мейе (1938: 242), Р.Бикс (Beekes 1995: 233), У.Шмальштиг (Schmalstieg 1980: 103), Вяч.Вс.Иванов (1981: 58-59).

Прежде всего речь идёт о греч. - (напр., ‘не сёшь’), где финальная -, по общему убеждению, носит вто ричный характер. Ауслаутный согласный мог быть добавлен 200 Глава по аналогии с другими окончаниями 2 л. ед.ч. в глагольной системе, а также для различения с окончанием 3 л. ед.ч. - < *-eti.

Другим примером флексии, возводимой к *-eHi, является др.-ирл. -i-, выводимое из кельтского аффиксального *-i в do bir ‘несёшь’ < *beri.

Наконец, особенно любопытным является восточно балтийское (литовское и латышское) окончание 2 л. ед.ч. *-i, восходящее, по-видимому, к *-ei, согласно реконструкции В.Н.Топорова (1961: 63). Реконструкция праязыкового *-ei по балтийским данным наиболее показательна и реальна. К реконструкции *-eHi привлекаются и близкородственные славянские данные, где окончания 2 л. ед.ч. *-i и *-si могут представлять собой контаминацию нормального окончания *-s и *-ei (Beekes 1995: 233).

В то же время возведение всех этих форм на праязыковой уровень представляется сомнительным. Так, фонологически верным было бы предположить, что греческое окончание 2 л.

*-- происходит из *-esi с закономерным выпадением сви стящего, точно так же, как это произошло в форме < *essi ‘ты еси’ (Савченко 1974: 272).

Древнеирландская форма также вполне надёжно возво дится к *-es > *-is, согласно нормальным законам развития гойдельской фонологии (Thurneysen 1946: 49, 361). Наконец, литовская форма вполне может являться на самом деле бал тийской диалектной инновацией.

Кроме того, данные внешнего сравнения не позволяют сравнивать гипотетическое индоевропейское окончание *-ei с другими языками ностратической макросемьи.

Ф.Бадер было доказано, что элемент *-i в окончании 2 л.

ед.ч. *-eHi является дейктическим и носит вторичный харак тер, появляясь в составе флексии под влиянием формы импе Глава 4 ратива (Bader 1976: 65-74) или же парадигмы первичных окончаний. Следовательно, если признать *-e- тематическим гласным звуком на индоевропейском уровне, мы приходим к выводу, что либо в окончании *-eHi мы на самом деле имеем дело с выпавшим ранее *-s-, либо речь идёт о нулевом окон чании. Теоретически последнее может представляться ло гичным для системы стативных (инактивных) маркеров, ко торые в языках мира довольно часто маркированы нулевым показателем, схожим с именным показателем абсолютива. В таком случае единственным маркером в парадигме второй серии индоевропейских личных показателей глагола был *H в первом лице ед.ч.;

позже он мог быть переосмыслен как формант второй серии. Наличие нулевого показателя или даже вовсе чистой основы в 3 л. второй серии представляется исследователям очевидным для индоевропейского праязыка, в т.ч. по материалам балтийских языков (Дини 2002;

Иванов 1981: 58).

§ 24. Происхождение индоевропейских показателей лица *iu-, *wV Для выражения значения второго лица множественного числа в индоевропейских языках используются два личных местоимения. Мы сознательно объединяем их в рамках еди ного анализа, так как на основании приведённого ниже мате риала можно предположить наличие между ними генетиче ского родства.

Индоевропейские данные демонстрируют различное рас пределение *iu- и *wV по диалектам индоевропейского пра языка.

202 Глава В древнеиндийском и древнеиранском языках *iu- высту пает в качестве формы именительного падежа личных ме стоимений 2 л. двойственного числа др.-инд. yuvam и множе ственного числа др.-инд. yyam, авест. ym. В косвенных падежах тех же местоимений употребляется корень, возво димый к *we- или *wo-: др.-инд. va-, авест. v.

Греческое эол. µµ ‘вы’, выводимое из *us-sme (Pokorny 1959: 513-514) или *us-me (Blaek 1995: 2;

Иванов 1981: 22 23), сравнивается с формой аккузатива др.-инд. yusman. То же *us-мы видим в готском izwis, чаще всего возводимом к *us-wes, как и хетт. umme, происходящее из *us-wes с фоне тическим переходом *w > m после -u- (Савченко 1974: 246), Форма *us, конечно, является редуцированным *wes (Beekes 1995: 209).

Армянские формы местоимений duk` ‘вы’, род.п. jer воз водятся к *iu- (Blaek 1995: 1), при этом форма номинатива должна в этом случае возводиться к *is. То же, по видимому, можно сказать об албанском ju ‘вы’.

В тохарских языках A yas, B yes являются основными ме стоимениями 2 л. мн.ч. А. ван Виндекенс делает попытку объяснить эти формы контаминацией прямой основы *iu- и косвенной *wes (Van Windekens 1976: 587-588), что неверно:

нет никаких оснований реконструировать в тохарских фор мах морфему *wes.

Латинский язык использует корень *wes/wos в формах всех падежей личного местоимения 2 л. мн.ч. vs, род.п.

vestrum. Легко показать, что эта форма проникла в номина тив из косвенных падежей (форма vs по происхождению - аккузатив) в результате выравнивания местоименной пара дигмы и под несомненным влиянием формы 1 л. мн.ч. ns (Тронский 2001: 197).

Глава 4 О кельтском *swes и его возможном отношении к *s- см.

выше, но по аналогии с формами местоимения 1 л. мн.ч. *s nes существует гипотеза о его возведении к *wes с неким препозитивным элементом, возможно, родственным показа телю 2 л. *s-.

Германские языки показывают распределение, аналогич ное индоиранским: форма номинатива (гот. jus) восходит к *is, в косвенных падежах (гот. вин.п. izwis) используется основа *eswes. Последнюю форму иногда возводят к редуп лицированному *wes-wes > *us-wes (Семереньи 1980;

Blaek 1995: 3-4).

В балтийских формы множественного числа как в имени тельном, так и в других падежах происходят из *is: лит. и лтш. js, др.-прус. ios ‘вы’. Форма двойственного числа лит.

ju-du ‘вы двое’ является позднейшим новообразованием. В то же время в древнепрусском зафиксирована форма местоиме ния 2 л. мн.ч. вин.п. wans ‘вас’, перекликающаяся со славян скими местоимениями, что является, как уже указывалось выше, очередным подтверждением гипотезы о ранней диа лектной общности между древнепрусским и славянским, вы делившейся из балто-славянской группы диалектов.

Славянское местоимение 2 л. мн.ч. vy, род.п. vas, по мне нию А.Мейе, могут восходить как к *vos, так и к *us (Мейе 1951: 365). Однако именительный падеж vy, скорее всего, ге нетически близок древнепрусскому wans так же, как my пе рекликается с mans ‘нас’. Эти славянские формы могут про исходить из формы вин.п. множественного числа со стан дартным именным окончанием *-ons.

В итоге мы видим, что основные группы индоевропейских языков позволяют установить следующие праформы:

*is в именительном падеже;

204 Глава *us в именительном падеже;

*wes/wos в косвенных падежах.

При этом последние две из них представляют собой раз личные ступени аблаута: *wes может содержать именное окончание род.п. *-es, которому в номинативе соответствует *-s – либо маркер именительного падежа, либо показатель плюралиса. Исконную лексему можно обозначить как *u /*ue-.

В сравнительном языкознании уже много десятилетий со храняется тенденция связывать местоимения *i- и *u- об щим генетическим происхождением. Действительно, до вольно логично предположить, что *-- в основе номинатива генетически родственно *ue- в косвенных падежах, и что *wes является полной огласовкой формы *(i)-us, второй эле мент которого виден и в греческом µµ < *us-me и других родственных формах. Х.Педерсен и А.Вайян склонны видеть переход *iwes > *ius (Pedersen 1932: 264-268;

Vaillant 1950 1966, II: 543).

Основной проблемой на пути к доказательству генетиче ского родства двух основ остаётся происхождение анлаутно го *i-. Помимо фантастических теорией его появления здесь, необходимо вспомнить гипотезу о привлечении указательно го местоимения *i- (см. обзор в [Семереньи 1980: 233]).

Возможно также, что протетическое *i- могло произойти из более широкого гласного *e-, сравнимого с частым *e- в других индоевропейских местоимениях (*e-g’Hom, *e-me и пр.). Сужение могло иметь место перед другим сонантом: *e us > *ius > *ius.

Гипотеза о фонетическом объединении двух сонантов (*w > *i), хоть и имеет широкие типологические параллели по Глава 4 добных фонетических переходов и ряд подтверждающих фактов среди индоевропейских языков, не может считаться удовлетворительным объяснением характера генетических связей между двумя основами хотя бы потому, что системно го чередования такого рода на уровне индоевропейскому праязыка не существует. Процессы такого рода развились уже на почве отдельных индоевропейских диалектов: стоит назвать, к примеру, гипотезу о возведении албанского лично го местоимения 2 л. ед.ч. ju к более раннему *wes (Blaek 1995: 2).

Приходится констатировать, что материал индоевропей ских языков не даёт нам возможности доказать общий гене зис двух основ личного местоимения 2 л. мн.ч.

В глагольной системе индоевропейских языков нам не встречается рефлексов показателей *iu- и *we-, за исключе нием, возможно, формы 2 л. мн.ч. среднего залога, которую на основании древнеиндийского -dhvam, авестийского -vm, греческого -() реконструируют обычно в виде *-dhwe (Семереньи 1980: 254-255;

Beekes 1995: 252). Другими дан ными, подтверждающими эту реконструкцию, можно счи тать древнеирландское окончание депонентных глаголов -id, а также готское окончание 2 л. мн.ч. пассива -anda, для кото рого О.Семереньи предполагает цепочку трансформаций *-e dhwe > *-edu > *-eda > *-ada > -anda (Семереньи 1980: 257).

Сюда же можно привлечь данные хеттского языка, где окон чание 2 л. мн.ч. среднего залога -dumat может происходить из *-dhwe-t с закономерным переходом *m > w после u.

Происхождение этого окончания неясно. Очень вероятно, однако, что залоговым показателем здесь является *-dh-, ко торый мы видим также в форме 1 л. мн.ч. среднего залога * medhH2. В этом случае финальный элемент *-we вполне мо 206 Глава жет каким-то образом происходить из местоименной систе мы. Впрочем, вопрос этот пока следует оставить в качестве неразрешённого.

Данные внешнего сравнения позволяют пролить некото рое количество света на взаимоотношения и генезис основ индоевропейских личных местоимений 2 л. мн.ч.

Прежде всего, можно с уверенностью сказать, что корень *iu- не находит надёжных параллелей в других семьях ност ратических языков. Согласно принятой системе фонетиче ских соответствий (Dolgopolsky 1998: 105) между нострати ческими языками, индоевропейский среднеязычный сонант может происходить из ностратических *y или * - ни та, ни другая фонема не найдена среди личных показателей других ностратических языков (кроме, пожалуй, дравидийских, где эти фонемы в анлауте являются новообразованиями).

А.Б.Долгопольский предлагает гипотетическую возможность реконструкции ностратического маркера 2 л. *Hiu (ND 755a) на основании картвельского префикса 2 л. *x- и индо европейских данных. Однако следовало бы ожидать скорее анлаутного фонетического соответствия и.-е. *y ~ картв. *y-.

С большей вероятностью можно постулировать неличное значение *i-, которое легко находит родственные связи в языках ностратической макросемьи. Отметим в этой связи сванские притяжательные формы 2 л., которые Я.Г.Тестелец реконструирует как *i-Ck-u ‘твой’, *i-Ck-w- ‘ваш’ при 1 л.

*mi-k-u ‘мой’ (Тестелец 1995: 19). Здесь анлаутный элемент *i-, сравнимый с индоевропейским, является энклитической частицей с демонстративным значением. Тем более что де монстратив на *i- (по В.М.Иллич-Свитычу *i / e) присутст вует во всех семьях ностратических языков, в т.ч. в картвель Глава 4 ских - в виде связанной частицы (h)i-, (h)e- (Климов 1964:

77, 99).

Картвельский показатель субъектной версии *i-, легко вы водимый из указательного местоимения, также может быть кандидатом на сравнение (Климов 1964: 100) с индоевропей ской местоименной основой. Для индоевропейского праязы ка, местоименная парадигма которого строилась на противо поставлении субъектной (номинативной) и косвенной форм, добавление субъектного маркера *i- к основе 2 л. *w могло служить отражением этого противопоставления.

В этом качестве *i- можно было бы связать с данными дравидийских языков, для которых одним из объяснений ме стоименного анлаутного *y- является его выведение из пока зателя агентива (McAlpin 1981: 112-114;

Bomhard 2003: 438).

В брауи видим местоимение 1 л. ед.ч., возможно, происхо дящее из демонстратива (Андронов 1994: 265). Другие ис следователи не объясняют происхождение *y-, считая его «неясным» (Старостин 2006;

Krishnamurti 2003: 245 и след.).

По мнению Г.С.Старостина, разнообразие рефлексов в различных дравидийских языках позволяет реконструиро вать прямую основу местоимения 2 л. ед.ч. *ny, при этом начальный *n-, присутствующий в разных лицах, автор счи тает безличным показателем прямой основы. Таким образом, согласно Г.C.Старостину, чистой основой является *y, ана логичное индоевропейской основе17. Если *y- в обоих языках действительно являлся демонстративным или агентивным маркером, возникает возможность сравнить индоевропей Хотя для этого Г.С.Старостину приходится постулировать «сдвиг» зна чения с 2 л. мн.ч. ностратического праязыка к единственному числу в прадравидийском.

208 Глава ский показатель лица *we- с дравидийскими формами 2 л.

(Старостин 2006: 139, 145-146).

Таким образом, ряд данных внешнего сравнения подтвер ждают, что номинативная форма местоимения *is в индоев ропейском может происходить из *i-us, сочетания анлаутно го указательного элемента и личного местоимения *we-.

Что касается этого последнего, то относительно него можно констатировать, как мы уже указывали выше в § 17, что местоимение *we- второго лица мн.ч. генетически родст венно аналогичному местоимению 1 л. дв.-мн.ч. *we-. Тем самым подтверждается вывод о том, что эта основа первона чально восходит не к показателю лица, а к независимому числительному «два», ставшего показателем дуалиса после формирования этой категории как новообразования индоев ропейской системы морфологии.

§ 25. Реконструкция ностратических показателей второго лица Двумя показателями второго лица в индоевропейских язы ках, восходящими к ностратическому праязыку, являются *-s и *tu, ностратическими предками которых были, соответст венно, *si и *tV. Их бинарное противопоставление имеет древнее происхождение и уходит корнями в ностратическое языковое состояние, так как рефлексы двух указанных показа телей присутствуют в большинстве ностратических языков.

Представляется, что на основании сравнения рассмотрен ного материала с данными о местоимениях первого лица можно предположить аналогичное распределение и для вто рого лица: дихотомию интранзитивно-стативного показателя *tV и транзитивного *si.

Глава 4 Действительно, стативная природа *tV отчётливо проявля ется в индоевропейских перфектных окончаниях, восходя щих к стативу, в дравидийских формантах именного сказуе мого *-ti и *-tum, а также в афразийских перфективных пре фиксах и эламских предикативных суффиксах. Производные от *tV чаще выступают в функции независимого личного ме стоимения в прямом падеже. Во многих языках рефлексы показателей 1 л. субъекта интранзитива *qV и 2 л. *tV функ ционируют в составе одной парадигмы. К сожалению, ситуа ция в ностратических языках во многом затемнена процесса ми аналогического выравнивания и, возможно, поздним смешением зубных *t и *s, их поздней взаимной ассимиля цией (но не на уровне ностратического!) - так, к примеру, в тюркских и тунгусо-маньчжурских языках сохраняется толь ко *si, а в монгольских - только *tV, и лишь ранняя конта минация инклюзивной формы монг. bida, тунг. biti, где *t оказывается в инлауте, позволяет реконструировать для ал тайского праязыка оба показателя.

В то же время показатель *si реже играет роль личного местоимения - можно назвать лишь те случаи, где эта кос венная основа в парадигме местоимений вытесняет прямую.

В глагольной же системе *sV появляется чаще, служа марке ром субъекта транзитивных глаголов. При перестройке мор фологической структуры и появлении противопоставления актива / перфекта, а далее к созданию временнй системы настоящее / прошедшее время *si логично становится пока зателем субъекта презентных форм глагола. Особенно чётко это проявилось в индоевропейских языках.

Местоимение *si добавляет показатель косвенности *nV для формирования косвенно-притяжательной формы. Форма *sinV засвидетельствована в алтайских и картвельских язы 210 Глава ках, в то время как в уральских и монгольских она была вы теснена под действием выравнивания инновационной фор мой *tinV.

Помимо проанализированных в данной главе показателей второго лица, исследователями ностратического языкознания восстанавливается ещё ряд праформ, которые необходимо перечислить здесь.

Так, А.Б.Долгопольский приводит реконструкцию лично го местоимения 2 л. *kV ~ *gV (ND 839) на основе афразий ских местоимений и картвельского префикса 2 л. *g-.

А.Бомхард, возможно, более справедливо, относит эти и дру гие формы к ностратическому показателю императива *kV (Bomhard 2003: 503-505), который – нельзя этого исключать – мог произойти из более раннего личного показателя. Но картвельский и афразийский материал не дают, конечно, ос нований возводить его к ностратическому праязыку в качест ве личного местоимения.

Личное местоимение 2 л. *ni, приводимое А.Бомхардом (Bomhard 2003: 533), как мы показали выше, скорее всего родственно *nV первого лица и представляет собой древний косвенно-притяжательный формант.

Суммируя вышесказанное, для ностратического праязыка можно восстановить два основных показателя второго лица, основным признаком различения которых был признак тран зитивности / интранзитивности:

Таблица 4.9.

статив/интранзитив актив/транзитив прямая форма *tV *si косвенная - *si-nV форма Глава 4 Другие показатели 2 лица, употребляющиеся в индоевро пейских языках, имеют, по-видимому, позднее происхожде ние и являются собственно индоевропейскими инновациями.

Так, показатель *we/o- во множественном и двойственном числах имеет абсолютную параллель в системе первого лица и, наиболее вероятно, происходит из числительного «два», мор фологизированного в личное местоимение и позже распростра нившегося на формы множественного числа обоих лиц.

Показатель *iu- наименее понятен, находит немного убе дительных параллелей в ностратических языках и может представлять собой демонстративный элемент, префигиро ванный к местоимению *we-.

§ 26. Исследования показателей лица в ностратическом языкознании Сравнительно-исторические исследования личных место имений в ностратических языках являются очень серьёзным инструментом для обоснования ностратической гипотезы в целом. Забавно отметить, что в различных трудах по критике дальнего родства – и не только ностратического, но и, на пример, алтайского – авторы (такие, как Дж.Клосон [Clauson 1972]) старательно обходят вопрос соотношения личных ме стоимений в различных языках Евразии. Любые лексические схождения можно при желании объявить заимствованиями, но как даже типологически объяснить заимствования целых парадигм (таких, как урал. *mi, *min-, *si, *sin- ~ алт. *bi, *mn-, *si, *sn-), удовлетворительного ответа у противников ностратической теории пока не нашлось.

Но для того, чтобы личные показатели действительно лег ли в основу ещё одного надёжного доказательства генетиче ского родства ностратических языков, необходима макси мально аккуратная и выверенная реконструкция их парадиг мы в праязыке.

Между тем опыты реконструкции системы ностратиче ской морфологии в истории сравнительного языкознания, на которые сегодня может опираться дальнейший анализ, нель зя назвать многочисленными. На сегодняшний день нет об щепринятого объяснения грамматической структуры пра Глава 5 языка, и исследование идёт в основном в направлении анали за отдельных личных показателей.

Можно назвать лишь несколько монографий, в которых делается попытка проанализировать морфологическую сис тему ностратического праязыка в целом, однако глубина и качество анализа в них не представляется удовлетворитель ными.

Речь идёт прежде всего о недавнем фундаментальном тру де Аллена Бомхарда (Bomhard 2003), которому предшество вал ряд более ранних работ, в т.ч. совместно с А.Кернсом (Bomhard - Kerns 1994). При подготовке работы использован гигантский объём материала, привлечены сотни источников литературы. Ошибкой автора, однако, является прежде всего методология. Так, при нерешённости вопроса о составе ност ратической макросемьи автор предпочёл слить воедино дан ные языков ностратического «ядра», генетическое родство которых не подлежит сомнению - индоевропейских, ураль ских, алтайских, дравидийских, картвельских - с языками, представляющими более удалённую степень родства (афра зийские, чукотско-камчатские, эскимосско-алеутские), а также совсем уж сомнительными данными таких языков, как эламский, шумерский, этрусский, нивхский. В результате в качестве «ностратического праязыка» А.Бомхарда читатель получает продукт, замешанный из языковых данных различ ного синхронного уровня и наполненный неясной, малоизу ченной фактурой. Вполне естественно, что научная надёж ность такого продукта вызывает справедливые сомнения.

Отдельной критике подвергается система фонологической реконструкции А.Бомхарда, проведённая недостаточно глу боко и потому вызывающая массу нареканий у сторонников строгого метода восстановления фонетических соответствий.

214 Глава При анализе семантики сопоставляемых лексем возникает явственное впечатление, что автор весьма произвольно «при тягивает» друг к другу данные разных языковых семей ис ключительно для подтверждения своих фонетических пред положений. Элегантная критика такого, совершенно недо пустимого в изучении дальнего родства подхода содержится, к примеру, в (Хелимский 2000: 476-480).

В итоге исследование А.Бомхарда в области морфологии представляет интерес для изучения с точки зрения объёма собранных языковых фактов, но не практической значимости результата. Данные раздела «Морфология» (Bomhard 2003:

429-538) можно использовать, таким образом, в качестве строительного материала, но никак не готового изделия.

Другим масштабным произведением, в котором автор сделал попытку свести воедино данные морфологического анализа ностратических языков, является труд Дж.Гринберга (Greenberg 2000). Выше уже отмечалось, что Дж.Гринберг использует несколько отличный от традиционной ностратики набор языковых семей для реконструкции «евразийского» праязыка. В том числе и поэтому, к сожалению, методологи ческие ошибки А.Бомхарда повторяются и в данном иссле довании.

Кроме того, оба анализа - и это, пожалуй, является ос новным недостатком всех существующих трудов по ностра тической морфологии - ограничиваются перечислением от дельных морфем, их реконструкцией и выделением набора синтаксических значений. При этом не делается попыток вы строить логичные, типологически оправданные парадигмы морфологических подсистем - в том числе и системы лич ных показателей.

Глава 5 Такой описательный подход вполне оправдан для словар ных трудов, учитывая особенно тот факт, что ностратические лексемы от морфем на данном этапе исследований неотде лимы. Основополагающие работы В.М.Иллич-Свитыча (1971, 1976, 1984) и А.Б.Долгопольского (Dolgopolsky 1984, 2005) и особенно «Ностратический словарь» последнего (ND, в печати) также придерживаются описательного прин ципа и не дают обобщённого парадигматического анализа морфологии. Этот принцип, безусловно, логичен на первом этапе исследований, когда внимание уделяется реконструк ции отдельных морфологических показателей. Однако за этой реконструкцией не следует восстановление парадигма тической модели, а без неё реконструированные данные ос таются лишь нагромождением маркеров, не связанных друг с другом логикой языка. Исследование такого рода, по нашему убеждению, должно включать в себя три стадии:

1) анализ материала максимально возможного количест ва языков-потомков, проверка реконструкции форм личных показателей «промежуточных» праязыков (напр., германско го, индоевропейского) и реконструкция материальной формы и семантических значений праязыкового показателя;

2) построение полноценной и подтверждённой типоло гическими параллелями парадигмы на основании как рекон струированных ранее отдельных показателей, так и сравне ния засвидетельствованных комплексных парадигм в языках потомках;

3) реконструкция путей развития и трансформации пара дигмы в языках-потомках от праязыка к исторически засви детельствованным формам, с привлечением данных диахро нической типологии.

Недостатки, проистекающие из пренебрежения этой по следовательностью анализа, хорошо заметны при взгляде на 216 Глава существующие реконструкции показателей лица в нострати ческих языках. К примеру, А.Б.Долгопольский восстанавли вает для праязыка (логично предположить, что имеется в ви ду некое синхронное состояние) три личных местоимения со значением «я», четыре со значением «мы» и четыре со зна чением «ты». Как соотносятся между собой четыре синони мичных «я» А.Бомхарда, не объясняется, хотя вряд ли автор готов с ходу назвать хоть один известный язык ностратиче ской макросемьи, в котором синхронно существовала бы та кая ситуация (при том, что в языках мира такое, безусловно, встречается, но во всех случаях имеет своё объяснение).

Безусловно, огромный разброс - как географический, так и хронологический - языковых данных даёт почву для тако го рода предположений. Но что делать с набором отдельных показателей, реконструируемых на базе корпуса множества языковых данных разного хронологического уровня? Ответ на этот вопрос должен быть логически и, опять же, доказа тельно увязан в рамках единой системы. Должны быть най дены ответы на множество вопросов, включая противопос тавление персональных маркеров по числу, категории инк люзивности / эксклюзивности, роду или классу, или степени вежливости, а также о наличии и соотношении в языке свя занных и независимых показателей лица.

На сегодняшний день можно отметить несколько публи каций, где делаются попытки построить такого рода пара дигматическую структуру. Прежде всего выделим уже упо минавшуюся небольшую статью Л.Палмайтиса (1972), со держащую гипотетические данные, далеко небезукоризнен ные с фонетической точки зрения, но сущностно очень про грессивные - именно в этом исследовании, по-видимому, впервые делается предположение о двух сериях личных по Глава 5 казателей в ностратическом праязыке;

исследование Вяч.Вс.Иванова (1981), где с опорой на данные внешнего сравнения автор даёт возможность реконструкции первона чальной системы личных местоимений в праиндоевропей ском;

наконец, качественный анализ в статье В.Блажека (Blaek 1995) - к сожалению, предельно сжатой и схематич ной, а потому содержащей немало фактов, нуждающихся в подробном обосновании. В этой связи, следует указать, что целью настоящего раздела является суммировать языковые данные, изложенные в Главах 3 и 4, после чего реконструи ровать и обосновать парадигму показателей лица в нострати ческом языке.

§ 27. Реконструкция парадигмы личных показателей ностратического праязыка Изложенный в настоящем исследовании материал позво ляет предположить, что основным критерием противопос тавления личных показателей в ностратическом был признак транзитивности. В рамках парадигмы личные показатели де лились на две серии, значением первой из которых являлось выражение субъекта переходного глагола (транзитив), а вто рой – как субъекта непереходного глагола действия (интран зитив), так и субъекта глагола состояния (т.е. статив).

Подобная система находит надёжные типологические па раллели в языках мира. Так, в языке диегеньо (Diegueo) се вероамериканской семьи юман находим следующую пара дигму личных префиксов субъекта (Langdon 1970: 139-140):

218 Глава Таблица 5.1.

интранзитив транзитив 1 л. nj- - 2 л. m- njm- Признак транзитивности как база дихотомии парадигм личных местоимений (или даже местоимений в рамках еди ной парадигмы) играет важную роль во многих языках Аме рики и Австралии. В последних по признаку транзитивности / интранзитивности распределены как независимые, так и связанные форманты лица (Heath 1991, 1998). Словоизмене ние транзитивных и интранзитивных (стативных) глаголов является основным различительным признаком спряжения в языках центральной Америки (Campbell 1979).

Подобное распределение в системах показателей лица ха рактерно для языков эргативного строя и противопоставле нием форм по признаку активности / инактивности, где до минирующим признаком является противопоставление не субъекта и объекта, а агентива и фактитива. Мы видим, к примеру, практически аналогичную ностратическому ситуа цию в дакота, языке с элементами активной типологии (при мер из [ЛЭС: 272]):

Таблица 5.2.

актив инактив 1 л. wa-ti ‘живу’ ma-ta ‘умираю’ 2 л. ya-ti ‘живёшь’ ni-ta ‘умираешь’ ni-wa-kaka ‘тебя ma-ya-kaka ‘меня я связываю’ ты связываешь’ Глава 5 Впрочем, поиск типологических параллелей облегчён уже самими фактами ностратических языков: в индоевропейских и уральских языках мы находим две «серии» личных показа телей для интранзитивных (в т.ч. стативных) и транзитивных глаголов, которые были подробно описаны выше.

Для ностратического праязыка реконструируется пара дигма показателей 1-2 лиц в следующем виде:

Таблица 5.3.

статив/интранзитив актив/транзитив 1 лицо прям. *qV *mV косв. - (*mV) *nV 2 лицо прям. *tV *si косв. - (*si) *nV В такой системе семантическое поле показателя статива / интранзитива включает в себя следующие сферы употребле ния:

1. Употребление в качестве личного показателя при глаго лах состояния, т.е. непереходных (конструкции типа «я сплю»). Во многих ностратических языках происходит син таксическая трансформация системы местоимений: противо поставление транзитив / интранзитив меняется на противо поставление актив / статив, актив / перфектив, актив / медий.

Стативная функция остаётся крайне значимой в языках, где происходит оформление глагольного спряжения, и два типа ностратических личных показателей формируют две серии глагольного спряжения. Так происходит в индоевропейских языках, а также в алтайских и уральских языках. При этом стативный маркер становится связанным глагольным показа телем статива-перфекта, позже из перфективного значения развивается значение предшествования и оформление прете 220 Глава рита (в индоевропейских, алтайских, афразийских языках). В языках, где развивается полиперсональное спряжение, ста тивный маркер принимает значение субъекта (картвельские языки) и противопоставляется маркеру прямого объекта.

2. Употребление в качестве абсолютивной формы личного местоимения (в конструкциях типа «Кто здесь вождь?» - «Я»). В этой функции личный показатель чаще всего приоб ретает эмфатический оттенок и впоследствии, при оформле нии падежного склонения местоимений, занимает нишу но минативной (прямой) формы независимого личного место имения. То же местоимение используется в качестве преди кативного маркера при именном сказуемом в конструкциях типа «я отец». Такое грамматическое значение показатели *qV и *tV имеют в уральских, дравидийских, эламском, эс кимосско-алеутских языках.

С другой стороны, транзитивный личный показатель несёт следующую функциональную нагрузку:

1. Использование в качестве показателя субъекта переход ного глагола (т.е. глагола, подразумевающего наличие пря мого объекта: «я бью кого-либо»). В этом значении транзи тивные показатели становятся универсальными маркерами субъекта в глагольном спряжении форм настоящего времени в тех языках, где дихотомия «переходность - непереход ность» сменяется дихотомией «настоящее - прошедшее».

Именно так происходит в индоевропейских и ряде других ностратических языков (уральских, алтайских, дравидий ских). В то же время в глагольных системах с маркированием нескольких актантов (а именно картвельских) транзитивный маркер логично берёт на себя обозначение объекта (типоло гические параллели такого перехода широко засвидетельст вованы в языках мира [Corbett 2006: 99-100]).

Глава 5 2. Отсюда логично следует употребление транзитивного местоимения и независимо в функции прямого или косвен ного объекта («меня бьёт», «мне даёт»). Представляется вер ным, что на этапе ностратического праязыка в его морфоло гии начинает формироваться падежная парадигма местоиме ний, и транзитивный маркер, изначально употреблявшийся в общекосвенной функции, начинает принимать падежные клитики типа посессивного *nV. Транзитивный личный пока затель в большинстве ветвей ностратического языкового древа трансформируется в основу для формирования косвен ных падежей независимых личных местоимений, которая весьма часто затем вытесняет супплетивную ей форму номи натива, ставшую изолированной в рамках падежной пара дигмы.

3. Приименное употребление в значении притяжательного местоимения («мой дом»). Общекосвенное употребление включало в себя и обозначение посессивности, и в этом каче стве транзитивный показатель позже клитизируется к имени в качестве притяжательного маркера (в некоторых индоевро пейских, а также в уральских, алтайских, эскимосско алеутских языках).

§ 28. Происхождение ностратического показателя кос венности *nV, развитие косвенных форм транзи тивных местоимений Отдельным вопросом является происхождение и синтак сическое значение показателя *nV, функционирующего и в первом, и во втором лице во множестве ностратических язы ков.

222 Глава В § 16 описаны рефлексы ностратического личного пока зателя *nV в первом лице, для которого восстанавливается чёткое значение косвенности (притяжательности) и отсутст вия противопоставления по числу.

Однако материал ностратических языков позволяет вос становить тот же показатель *nV и для второго лица.

В алтайских языках *nV выступает в виде независимого личного местоимения 2 л. ед.ч. в корейском ne и японском na (Itabashi 1998: 130-131), а также (с не вполне ясной веляриза цией) в тюркском в виде личного аффикса 2 л. ед.ч. глагола *-. Необходимо отметить, что и алтайский показатель 1 л.

реконструируется в двух вариантах *nV и *V. Авторы «Этимологического словаря алтайских языков» считают ал тайскую форму местоимения 2 л. *na изначально косвенной формой (EDAL 225, 959), с чем согласен и А.Б.Долгопольский (ND 839).

В уральских показатель *nV демонстрируют прежде всего обско-угорские языки в формах личных местоимений 2 л.

обоих чисел (хант. na ‘ты’, nin ‘вы’, manl-an ‘ты идёшь’).

Объектный характер обско-угорского *n виден в использова нии его для выражения посессивности: хант. ula-n ‘твой лук’.

Ю.Янхунен справедливо сравнивает этот показатель с юка гирским предикативным окончанием 2 л. ед.ч. -n (Janhunen 1998: 471).

Дравидийские формы местоимений 2 л. ед.ч. *n(n), мн.ч.

*nm также демонстрируют параллелизм с формами 1 л.

Д.Мак-Алпин сравнивает указанные формы с эламским лич ным местоимением 2 л. ед.ч. ni / nu (McAlpin 1981: 114-115).

Существуют все основания утверждать, что ностратиче ская лексема *nV во втором лице, как и в первом, имеет не местоименное происхождение и является одним и тем же по Глава 5 казателем косвенности (притяжательности), не различавшим в праязыке категорий лица и числа.

В этой связи появляется возможность сопоставить место имение *nV с уже упоминавшимся в настоящей работе ност ратическим показателем косвенного падежа *-nV. Этот фор мант, о котором говорилось выше при анализе индоевропей ской косвенной основы местоимения *mV-nV- и сравнимых с ней форм других ностратических языков, употребляется так же с ностратическим местоимением 2 лица в форме *sV-nV-, везде функционируя в качестве показателя косвенной основы личных местоимений.

А.Б.Долгопольский рассматривает *nV в качестве незави симой лексемы ностратического праязыка. В качестве её рефлексов автор называет как связанные формы, так и неза висимые (Dolgopolsky 2005: 14):

Таблица 5.4.

языки форма значение индоевропейские *-n- аффикс основы косвенных паде жей «гетероклити ческих» имён лит. nuo, лтш. no предлог со значе нием удаления уральские *-n показатель род.п.

алтайские монг. *-nu, -n- показатель род.п.

тунг.-маньч. *-n- яп. no показатель род.п.

дравидийские «инкремент» – *-in- аффикс основы косвенных паде жей афразийские омот. *-nV показатель род.п.

бербер. *n предлог со значе нием удаления 224 Глава К этому ряду можно добавить ещё несколько интересных сравнений.

Так, различные оттенки пространственных значений *nV зафиксированы в уральских языках. Здесь *nV восстанавли вается в качестве основы послелога пространственных паде жей: нганасан. на ‘к’ (Костеркина и др. 2001), венг. (диал.) ni, nyi ‘к’, -nl ‘от’ и другие (Rdei 300-301). П.Хайду восста навливает на этом основании общеугорскую самостоятель ную основу со значением «место вблизи, сторона» (Хайду 1985: 302), и это значение может быть воспроизведено на прауральском уровне, т.к. в прасамодийском также реконст руируется основа *n-, производными от которой являются послелоги всех пространственных падежей: дат. *n, мест.

*nn ‘у’, отл. *nt ‘от’ (Janhunen 1977: 99).

Логичным предположением о происхождении данной ос новы в ностратических языках является восстановление но стратического праязыкового значения «сторона». Типологи чески лексема «сторона» вполне логично трансформируется в показатель косвенности / притяжательности, что действи тельно не только для местоимений, но и для имён существи тельных, в системе которых показатель *-nV приобретает синтаксическое значение генитива.

В самодийских языках мы видим явление, которое, весьма возможно, проецируется на ностратический уровень: образо вание косвенных основ личных местоимений обоих лиц от пространственного послелога с присоединением притяжа тельных показателей лица и числа: нганасан. 1 л. ед.ч. им.п.

мн ‘я’, латив нaн;

2 л. ед.ч. им.п. тн, латив нanт и пр.

(Сорокина 2001: 335). Вторым существенным примером со хранения *nV как личного показателя в косвенном значении являются монгольские данные. Форма *nama реконструиру ется как прамонгольская косвенная основа личного место Глава 5 имения 1 л. ед.ч. и функционирует в одной парадигме с но минативной формой *bi. Наконец, аналогом такого рода раз вития является ситуация в чукотском языке, где местоиме нию прямого падежа 2 л. гы-т соответствуют формы косвен ных падежей от основы гы-н-.

Типологически именно такова могла быть функция пока зателя косвенности в ностратическом праязыке. При этом по понятным причинам показатель *nV мог употребляться ис ключительно в парадигме транзитивных местоимений *mV и *sV, служа в качестве показателя косвенности (притяжатель ности). Таким образом, парадигма транзитивных местоиме ний изначально выглядела следующим образом:

Таблица 5.5.

1 лицо 2 лицо прямая форма mV si косвенная форма (mV) nV (si) nV Впоследствии при оформлении падежной парадигмы лич ных местоимений трансформация может проходить в раз личных направлениях:

1. Показатель *nV присоединяется к собственно место имениям *mV / *si для оформления их косвенных основ *mVnV- / *sinV- (в индоевропейских, алтайских, картвель ских языках).

Таблица 5.6.

1 лицо 2 лицо прямая форма mV si косвенная форма mVnV- sinV Позже в ряде языков косвенные основы в процессе пара дигматического выравнивания вытесняют прямые, и показа 226 Глава тель *nV, став элементом основы местоимения, перестаёт восприниматься носителями языка как самостоятельная морфема. Интересным результатом этого иногда является вторичное добавление *-n при создании формы генитива от основы *mVn- - например, в финском minun ‘меня, мой’.

2. Показатель *nV вытесняет прямую форму, выравнивая парадигму одного из двух лиц: либо первого (в латинском, албанском, японском и др. языках), либо второго лица (в аф разийских, корейском, ряде финно-угорских и др. языках).

При этом другое из этих двух лиц, естественно, сохраняет противопоставление или выравнивает его в другую сторону, с тем чтобы сохранить материальное различение форм лица.

Таблица 5.7.

1 или 2 лицо прямая форма nV косвенная форма nV- 3. Показатель *nV сохраняется в своей изначальной форме косвенных падежей при наличии основы *mV в номинативе.

Таблица 5.8.

1 лицо 2 лицо прямая форма mV si косвенная форма nV- nV Такая архаичная ситуация засвидетельствована в само дийских языках, а для 1 л. также в славянских, индоиран ских, монгольских языках. В самодийских языках сохрани лась уникальная ситуация, при которой *nV- сохраняется и как основа пространственных послелогов, и как основа форм косвенных падежей личных местоимений 1 и 2 лица.

Глава 5 § 29. Процессы трансформации парадигмы личных показателей в ностратических языках Свидетельства языков – потомков ностратического демон стрируют различные пути трансформации и развития рекон струируемой нами парадигмы показателей лица. Направле ния этой трансформации являются естественными языковы ми процессами и находят параллели в диахронической типо логии.

Одним из них является известный типологический про цесс выравнивания личных местоимений в составе парадигм.

Личные местоимения-«соседи» по парадигме нередко упо добляются друг другу как по горизонтали (формы прямого и косвенных падежей), где они чрезвычайно часто полностью уподобляются друг другу, так и по вертикали (первое и вто рое лицо), где они «рифмуются» друг с другом по вокализму, ударению, количеству слогов. Латинское соотношение ns – vs ‘мы – вы’, финское min – sin ‘я – ты’, турецкое ben – sen тж. представляют собой «вертикальное» рифмование в составе парадигмы, наиболее обычную ситуацию в языках мира, а формы типа венет. eo – meo ‘я – меня’ и гот. ik – mik тж. заставляют предположить, что падежное рифмование существовало уже на праязыковом уровне.

Эти процессы можно предположить и для ностратическо го праязыка и его потомков. В индоевропейском втором лице интранзитивное местоимение *tV вытеснило транзитивный показатель *si, сохранившийся лишь в глагольной системе;

в первом же лице, напротив, в ряде индоевропейских языков происходит обратный процесс - вытеснение изолированного личного местоимения номинатива *eg’Ho(m) косвенной формой *me- - что произошло и во многих других языках 228 Глава ностратической макросемьи. В этом конкретном случае роль, по-видимому, сыграла универсализация *me как показателя первого лица.

Примеры взаимного уподобления форм разных лиц типа латинского ns - vs или чувашского ep - es также свиде тельствуют о том, что изменения систем личных местоиме ний (и - шире - показателей лица) представляют собой структурные перестройки парадигм, а не хаотические сдвиги отдельных форм и граммем. Необходимо поэтому при диа хроническом анализе рассматривать не отдельные показате ли лица - их реконструкция может являться лишь первым этапом исследования - но системы показателей в комплек се. Именно отсутствие системного, парадигматического под хода при описании ностратических местоимений являлось причиной неудач многих предыдущих исследований.

Во многих языках ностратические соотношения были на рушены в связи с коренной перестройкой морфологии, в хо де которой многие показатели могли выпасть из системы или испытать сдвиг значения в связи с модификацией синтакси ческого строя. Ностратический показатель интранзитива статива первого лица *qV в алтайских языках повсюду отми рает в связи с элиминированием старого перфекта, и лишь в тюркских языках его след рудиментарно сохраняется - вполне логично - в парадигме претерита (ср. параллель в эскимосско-алеутских языках, которые в последнее время принято сближать с алтайскими). Дальнейшее выравнивание парадигмы вполне может привести к исчезновению и его, как это и происходит в историческое время в ряде тюркских язы ков, выравнивающих две серии пратюркских личных аффик сов.

Глава 5 Фонетические процессы, обычные при грамматикализа ции, также существенно видоизменили первоначальное со стояние показателей лица. Сильно затемнены многие фоне тические процессы, в частности, приведшие в ряде языков к смешению близких по месту образования фонем *s и *t в ан лауте в различных ностратических языках (напр., в ураль ских, алтайских), в то время как на ностратическом уровне этого смешения не отмечается. Как известно, фонетическое развитие в рамках грамматикализации всегда приводит к укорачиванию и звуковому выравниванию морфем (ссыл ка?), особенно связанных, и ностратические языки не явля ются исключением.

Важно также указать, что местоимения, хотя и принадле жат к числу наиболее стабильных единиц базовой лексики языка, не являются вечными и точно так же подвержены вы падению и замене, как и другие лексемы. Ошибкой многих исследователей ностратики (в т.ч. А.Бомхарда, Дж.Гринберга, отчасти А.Б.Долгопольского) является имен но подход к местоимениям как к «извечной» категории - что не может не приводить к реконструкции десятка параллель ных форм одного лица и числа с неясными синтаксическими различиями.

По нашему же мнению, члены парадигмы показателей ли ца, как и любой элемент морфологии, со временем начинают испытывать давление новых форм и формировать новые па радигмы. Это особенно касается связанных приглагольных форм показателей лица, произошедших из прежде независи мых ностратических лексем. В процессе грамматикализации эти маркеры, прежде употреблявшиеся независимо, транс формируются в клитические, а затем и аффиксальные фор мы, в то время как на их месте могут возникнуть новые неза 230 Глава висимые местоимения. «Новые формы конкурируют с более старыми, потому что кажутся более выразительными, чем те, что имелись ранее. Эта конкуренция позволяет и даже спо собствует угасанию или потере более старых форм. Свиде тельства письменного языка скорее подтверждают точку зрения о сосуществующих и конкурирующих друг с другом формах и конструкциях, нежели о циклах утери и обновле ния»18 (Hopper - Traugott 2003: 124).

Этим процессом объясняется принятие в домен показате лей лица новых и новых лексем, которые мы видим в раз личных ностратических языках. Источниками новых место имений являются независимые лексические единицы: как уже подробно описывалось выше в Главе 1, а также при ана лизе показателя *nV (§ 16), это могут быть имена (индонез.

saya ‘я’ < малай. sahaya ‘слуга’) (Cysouw 2003: 13), сочета ния с именем (исп. Usted ‘Вы’ < vuestra merced ‘ваша ми лость’;

поль. pan ‘господин’ > ‘Вы’), другие местоимения (тибет. rang ‘сам’ > ‘я’), а также числительные, к которым относится и индоевропейский личный показатель 1-2 л. дв.ч.

и мн.ч. *we/o-. В семантическую сферу личных местоимений могут добавляться (в т.ч. в качестве связанных морфем) де монстративные, анафорические и прочие частицы, которые со временем, безусловно, затемняют первоначальную карти ну праязыкового состояния. При их анализе очень важно от делять рудименты древнего состояния от инноваций, а не сводить все показатели к единому синхронному состоянию.

“...Innovated forms compete with older ones because they are felt to be more expressive than what was available before. This competition allows, even en courages, the recession of coexisting competing forms and constructions, rather than a cycle of loss and renewal”.

Глава 5 В качестве ещё одного процесса, трансформирующего систему показателей лица, можно назвать процесс контами нации морфем в системах личных местоимений и глагольных аффиксов. Это явление, классическим случаем которого яв ляется построение множественного числа с помощью плю ральных маркеров (индоевропейское *-s), а двойственного числа с помощью добавления числительного «два», широко засвидетельствовано в ностратических языках. Существуют и более редкие случаи контаминации, напр. приводимый Г.Корбеттом пример новоиндийского языка майтхили:

tohar bp aelth-un твой отец пришёл.3. ‘пришёл твой отец’ В этом предложении глагол содержит персональный аф фикс, выражающий как второе лицо (адресата), так и третье (субъекта высказывания), причём разных стилей вежливости (Corbett 2006: 61). Разумеется, речь здесь идёт о поздней кон таминации, а не об индоарийском архаизме.

Сочетания маркеров разных лиц - также один из приме ров контаминации при образовании, например, инклюзива, ср. уже цитировавшиеся в данной работе монгольскую фор му bida < *bi-ta ‘я и вы’ и тунг. biti, miti, маньч. muse с инк люзивным значением.

§ 30. Плюральность показателей лица Отдельным вопросом является проблема противопостав ления ностратических показателей лица по числу. Рассмот ренные нами рефлексы не позволяют постулировать изна 232 Глава чальный признак определённого числа ни для одного из ре конструированных показателей лица. Все корневые лексемы, обозначавшие лицо, употреблялись и в единственном, и во множественном числе: если плюральность и обозначалась, то это происходило факультативно или на уровне отдельных диалектов. Ни супплетивизма показателей разных чисел, ко торый мы видим в индоевропейских или картвельских язы ках, ни стандартизованных аффиксальных форм плюралиса, восстанавливаемых для индоевропейского праязыка, мы в ностратическом не видим.

Обычный метод образования множественного числа в но стратических языках – с помощью аффиксации. Так проис ходит в дравидийских, алтайских, частично индоевропейских языках. Тот же механизм – в палеоазиатских языках, как и в языках других народов Евразии. Типологически эта черта характерна для языков Северной и Восточной Азии, и везде, по-видимому, её более древним состоянием является клити зация прежде независимых лексем, грамматикализованных для обозначения множественности. Эта черта, возможно, развивается уже в ностратическом праязыке, но, тем не ме нее, материальное выражение плюральных частиц во всех языках разнится.

Во многих случаях плюральный маркер местоимений не соответствует именным формантам множественного числа, что для языков мира является нормальным: как писал Э.Бенвенист, «в подавляющем большинстве языков место именное множественное число не совпадает с именным» (Benvesniste 1966: 233). Тем не менее при оформлении пара дигм влияние имён приводит к взаимным заимствованиям “Dans la grande majorit des langues, le pluriel pronominal ne concide pas avec le pluriel nominal”.

Глава 5 морфологических показателей – как из местоимений в имя, так и обратно, что хорошо видно на примере индоевропей ских падежных парадигм. Не являются исключением и пока затели множественности.

Супплетивизм основ, который вырабатывают картвель ские и индоевропейские языки, находит параллели в кавказ ских языках. В абхазском языке личные местоимения имеют следующий вид:

Таблица 5.9.

ед.ч. мн.ч.

1 л. сара хара 2 л. уара, ж.р. бара шара 3 л. иара, ж.р. лара дара Типологическая параллель вполне может объясняться конвергентным влиянием между кавказскими и индоевро пейскими языками, создавшим синтаксические схожести, отмечаемые многими исследователями (Kortlandt 2002).

В уральских языках обозначение плюральности осуществ лялось с помощью различных вариантов огласовки того же корня.

То, что местоимения единственного и множественного числа для ностратического праязыка восстанавливаются в одном и том же материальном облике, вовсе не является ти пологически уникальным. Можно назвать немало языков ми ра, где наблюдается аналогичная парадигма: североамери канский язык марикопа (семья юма), древнеяванский (кави), новогвинейский язык салт-юи (Salt-Yui), а также классиче ский древнекитайский язык. Существует и ряд более экзоти ческих случаев такого типа – к примеру, в американском языке керес существует лишь два личных местоимения 234 Глава hnum ‘я’ и hium ‘ты’, других местоимений просто не существует (Siewierska 2004: 79;

Cysouw 2003: 83-84, 116 117).

Среди современных ностратических языков подобные яв ления тоже не редкость. К примеру, в ряде монгольских язы ков, где личная флексия глагола находится в стадии форми рования, часто парадигма личных аффиксов состоит из двух форм – первого и не-первого лица, без каких-либо различий по числу: баоан. jу-джi ‘иду, идём’, jу-джо ‘идёшь, идёт, идёте, идут’ (Тодаева 1997: 32).

Надо отметить, что неразличение числа в парадигме ме стоимений особенно характерно для языков изолирующего типа, где плюральность выражается лексическими средства ми, что ставит перед нами ещё один важный вопрос – о сте пени аналитизма морфологии ностратического праязыка.

§ 31. Аналитический строй ностратической морфоло гии. Падежи в ностратическом праязыке Приводимые в диссертации свидетельства аналитического характера ностратической морфологии доказывают незави симый характер личных показателей в ностратическом пра языке.

Система глагольного спряжения, развитое состояние ко торой наблюдается во множестве более поздних языков раз личных семей, является инновацией, основы которой, тем не менее, были заложены ещё на ностратической почве.

Разбор модели ностратической грамматической структуры произведён А.Б.Долгопольским в его статье (Dolgopolsky 2005). В ней обозначены следующие типологические крите Глава 5 рии аналитизма праязыковой морфемы, основные из которых мы попробуем разобрать на примерах показателей лица:

1. Мобильность: в некоторых дочерних языках морфема предшествует лексической единице, в других - следует за ней. Здесь можно указать на префиксальный характер карт вельских (и афразийских) личных показателей при суффик сальных маркерах аналогичного происхождения в других языках макросемьи. Недостаточная представительность «префиксальных» языков среди ностратических легко объяс нима: в языках мира префиксальные системы вообще встре чаются на порядок реже суффиксальных (Плунгян 2003: 89 90;

Siewierska 2004: 164-165). Картвельские языки явно поза имствовали свою префиксальность из языков соседей по Большому Кавказскому хребту.

2. Морфема хранит следы первоначального аналитизма.

Действительно, многие глагольные формы в ностратических языках сохраняют аномальное фонетическое развитие на стыках морфем, о чём свидетельствует и И.Хегедюш (Hegeds 1997).

3. В отдельных языках морфема сохраняет своё первона чальное независимое состояние, в то время как в других яв ляется связанной. Это правило верно в огромном множестве ностратических языков, сохранивших независимое личное местоимение наряду с однокоренным связанным глагольным или именным показателем - напр., индоевропейский гла гольный аффикс *-me и уральское (как и картвельское) лич ное местоимение *me. Стоит упомянуть в качестве примера и морфему *nV, которая фигурирует в качестве притяжатель ного маркера как в связанных формах (напр., в индоевропей ских языках), так и в независимом качестве (в яп. генитивной частице no и пр.).

236 Глава 4. Наконец, важно сохранение в ностратических языках порядка слов, отчётливо заметного в т.ч. в системе личных показателей. В частности, говоря словами А.Б.Долгопольского, местоименное подлежащее в большин стве языков следует за сказуемым, а местоименное опреде ление (притяжательный аффикс) - за именем существитель ным. Такой порядок слов сохраняется в индоевропейских, уральских, алтайских, дравидийских, а также в некоторых афразийских (кушитских) языках. Он же, весьма вероятно, может быть реконструирован для пракартвельского состоя ния.

Таким образом, система показателей лица даёт ещё одно весомое подтверждение тезису о том, что ностратический праязык был языком изолирующего типа. Такие языки ха рактерны для Юго-Восточной и Восточной части Евразии – сино-тибетские, австроазиатские, таи-кадайские языки, – в то время как западные регионы материка склоняются к агглю тинативно-флективной структуре. Не может ли это давать новую почву рассуждениям о ностратической прародине?

Представляется очевидным, что в ностратическом праязы ке уже начиналось формирование падежных отношений как в системе имён, так и в системе личных местоимений. По лезно дать короткий анализ того фактического материала, который подтверждает эту точку зрения.

Прежде всего, личные показатели, как представляется, дают важный фактический материал для ответа на вопрос о том, был ностратический праязык эргативным или номина тивным, или содержал элементы активного строя. Об эрга тивном или активном прошлом индоевропейского праязыка в двадцатом веке рассуждали достаточно активно (Тронский 1967;

Гамкрелидзе – Иванов 1984). Черта эргативности или Глава 5 активности видна в противопоставлении транзитивных (т.е.

активных) местоимений интранзитивным (т.е. стативным).

Между тем из всех ностратических эргативные черты при сутствуют, пожалуй, лишь в картвельских, да и то рудимен тарно и явно под воздействием соседних языков Кавказа. Как известно, сравнение типологических характеристик двух языков не является надёжным источником постулирования генетического родства – эргативность, как и другие черты синтаксической структуры, вполне может возникнуть в язы ке под влиянием языковых контактов. Именно этим объясня ется, в частности, то, что на карте языков мира легко иден тифицируются целые «номинативные» и «эргативные» ареа лы. Тем не менее отсутствие эргативных черт в большинстве языковых семей, причисляемых к ностратическим, может являться косвенным подтверждением того, что эргативности не было и в ностратическом.

Система личных показателей подтверждает эту точку зре ния, даже несмотря на то, что основным различительным признаком в парадигме личных местоимений мы считаем признак переходности – ключевой для глагольной системы эргативного языка. Как известно, в эргативных языках при глаголе функционируют два основных актанта: субъект со стояния (т.е. непереходного глагола), выражаемый абсолют ным падежом, и субъект действия (транзитива), выражаемый эргативным падежом. При этом в предложении с транзитив ным глаголом на месте прямого объекта находится субъект состояния, то есть прямой объект также обозначается марке ром абсолютива. Ср. шумерское предложение lu-e (эрг.) idru (абс.) i-b-ar-e ‘человек палку положил’, т.е. буквально ‘че ловеком (эрг.) палка (абс.) положена’. Маркирование прямо го объекта действия в эргативных языках всегда происходит 238 Глава аналогично маркированию субъекта состояния, таким обра зом, показатель лица субъекта статива идентичен показателю лица объекта действия. И субъект, и объект всегда маркиру ются (Дьяконов 1967: 29-33).

Именно этого-то мы в ностратическом языке не видим.

Во-первых, потому, что полиперсональное спряжение в пра языке не восстанавливается, и из всех ностратических оно имеется лишь в картвельских языках, где, конечно же, было сложено по образу и подобию кавказских параллелей. При этом и картвельские не стали полностью эргативными язы ками. На другом конце евразийского материка некоторые па леоазиатские языки также развили полипредикативность;

ос новные же семьи, включаемые в состав ностратических язы ков, маркируют только субъект. Во-вторых, даже если пред положить, что картвельские языки сохранили маркировку объекта, унаследованную от ностратического праязыка, то объектным маркером должен был бы служить стативный по казатель *qV для 1 л. и *tV для второго лица. Мы же видим в картвельских языках префикс объекта 1 л. *m-, происходя щий из ностратического маркера субъекта действия. Всё это говорит о том, что ностратический не был языком эргатив ной типологии и принадлежал скорее к номинативному строю.

О том же свидетельствуют и данные о падежном формо изменении. Зачатком будущего местоименного склонения была прежде всего «общекосвенная» или притяжательная конструкция, оформляемая независимой постпозитивной частицей *nV. Впоследствии эта морфема оформляет роди тельный падеж в большинстве семей ностратических языков (Иллич-Свитыч 1971: 10;

Dybo 2004: 117). Выше проводится обоснование её происхождения из ностр. *nV ‘сторона’.

Глава 5 Древнее происхождение имеет и форма определённого прямого объекта с показателем *-m. Она восстанавливается как один из наиболее стабильных маркеров именного объек та во всех семьях ностратических языков (ND 1351). Что же касается системы местоимений, то оформление аккузатива с её помощью заметно в индоевропейских языках (др.-инд., др.-ир. mm, слав. *m, др.-прус. man, алб. mua) (Порциг 1964: 267), а также в алтайских (монг. *ima- ‘тебя’). То, что в ностратическом данный аккузативный формант имел фор му клитики, подтверждается его тунгусо-маньчжурским реф лексом *-ba / *-b, так как переход *m > *b в односложных лексемах в алтайском происходил лишь в анлауте. Лексиче ское происхождение ностратического *ma неясно.

Имеются основания к реконструкции ностратического да тельного падежа с клитическим формантом *-kV, именного по происхождению: ср. драв. *-kkV (Андронов 1994: 135 150), урал. латив *-k (Хайду 1985: 229), алт. дат.п. *ga(i) (Рамстедт 1957: 39-42). Возможно, именно его мы видим в системе индоевропейских личных местоимений в таких фор мах, как лат. *mih ‘мне’ < *meghei, др.-инд. mahyam. Инте ресно предположение М.С.Андронова о том, что исконной праформой для формирования этого падежного аффикса в дравидийских языках было общедравидийское слово *kay ‘рука’, которое надёжно восходит к ностратической лексеме *gasV- / *kasV- (Иллич-Свитыч 1971: 227;

ND 653). Значение латива могло возникнуть у конструкции с этим существи тельным уже в ностратическом праязыке.

Ещё один пример древнего заимствования локативного форманта из системы имени – следы местной или аблативной частицы *da в склонении личных местоимений. Эта частица обнаруживается в качестве клитической частицы с место имениями в картвельских языках (груз. en-da ‘к тебе’, мег 240 Глава рел. skan-da), в аналогичном положении в алтайских языках (тур. sen-de ‘у тебя’, sen-den ‘от тебя’), в уральских языках (фин. sinu-l-ta ‘от тебя’), а также в индоевропейских, где в ряде языков этот формант приобрёл значение отложительно го падежа как имён, так и местоимений (лат. md ‘от тебя’, др.-инд. mad, хетт. amedaz, авест. mat. Славянский и балтий ский генитив происходит из сращения с древним аблативом:

лит. vilko ‘волка’ < *wlk-ad. В клитическом положении мы видим эту же частицу в греч. -, - ( ‘дома’). Более подробно аналитический характер данного морфологического показателя исследовала И.Хегедюш (Hegeds 1997: 108-112).

Ностратическое происхождение форманта с локативным зна чением, происходящего, очевидно, из лексемы со значением ‘место’ может считаться доказанным, что подтверждают и словари (Иллич-Свитыч 1971: 212-215;

ND 579).

Падежное склонение в парадигме личных местоимений развивается в большинстве ностратических языков. Однако разнообразие рефлексов позволяет предположить, что про цесс его формирования был сравнительного поздним, а сами падежные формы в большинстве случаев заимствованы из именного склонения. Именные элементы прослеживаются в склонении местоимений во всех без исключения семьях но стратических языков. Для ностратического праязыка мы мо жем восстановить лишь клитики, которые присоединялись к личным местоимениям для уточнения значения по аналити ческому принципу.

Андронов 1978 - Андронов М.С. Сравнительная грамма тика дравидийских языков. М., 1978.

Андронов 1994 - Андронов М.С. Сравнительная грамма тика дравидийских языков. М., 1994.

Бабаев 2007 – Бабаев К.В. К вопросу о происхождении личных показателей в языках Евразии. // Восточные языки и культуры. Материалы I международной научной конферен ции. М., 2007. Стр. 15-21.

Бабаев 2008 – Бабаев К.В. Ностратический личный пока затель *qV. // Orientalia et Classica XIX. Труды Института восточных культур и античности. Аспекты компаративисти ки 3. М., 2008. Стр. 473-498.

Баскаков 1981 - Баскаков Н.А. Алтайская семья языков и ее изучение. М., 1981.

Блумфилд 1999 – Блумфилд Л. Язык. Благовещенск, 1999.

Бурлак 2000 - Бурлак С.А. Историческая фонетика тохар ских языков. М., 2000.

Бурлак - Старостин 2001 - Бурлак С.А., Старостин С.А.

Введение в лингвистическую компаративистику. М., 2001.

Бурлак - Старостин 2005 - Бурлак С.А., Старостин С.А.

Сравнительно-историческое языкознание. М., 2005.

Бюлер 2000 - Бюлер К. Теория языка. Репрезентативная функция языка. М., 2000.

Гамкрелидзе - Иванов 1984 - Гамкрелидзе Т.В., Иванов В.В. Индоевропейский язык и индоевропейцы. Т. 1-3. М., 1984.

Головко 1997 - Головко Е.В. Алеутский язык. // Языки мира. Палеоазиатские языки. М., 1997. С. 101-116.

Гранде 1972 - Б.М. Гранде "Введение в сравнительное изучение семитских языков". М., 1972.

Груздева 1997 - Груздева Е.Ю. Нивхский язык. // Языки мира. Палеоазиатские языки. М., 1997. С. 139-154.

242 Библиография Дельбрюк 1904 - Дельбрюк Б. Введение в изучение языка.

СПб., 1904.

Дини 2002 - Дини У. Балтийские языки. М., 2002.

Долгопольский 1964 - Долгопольский А.Б. Гипотеза древ нейшего родства языковых семей Северной Европы с веро ятностной точки зрения. // Вопросы языкознания, 1964, 2.

Долгопольский 1965 - Долгопольский А.Б. Методы рекон струкции общеиндоевропейского языка и сибироевропейская гипотеза. // Этимология 1964. М., 1965, стр. 259-270.

Долгопольский 1972 - Долгопольский А.Б. Опыт реконст рукции общеностратической грамматической системы. // Ма териалы Конференции по сравнительно-исторической грам матике индоевропейских языков. М., 1972. 32-34.

Дыбо 2006 - Дыбо А.В. Реконструкция праогузского спряжения. // Orientalia et classica. Труды Института восточ ных культур и античности. Аспекты компаративистики 2. М., 2006. С. 257-281.

Дьяконов 1967 - Дьяконов И.М. Языки древней Передней Азии. М., 1967.

Дьяконов 1979 - Дьяконов И. М. Эламский язык. Языки Азии и Африки. Т. III. - М., 1979. - С. 37-49.

Дьяконов 1988 - Дьяконов И.М. Афразийские языки. М., 1988.

Дьяконов 1991 - Дьяконов И.М. Афразийские языки. Кн.

I. Семитские языки. М., 1991.

Иванов - Поливанов 2001 - Иванов А.И., Поливанов Е.Д.

Грамматика современного китайского языка. М., 2001.

Иванов 1959 - Иванов Вяч.Вс.Тохарские языки. М., 1959.

Иванов 1979 - Иванов Вяч.Вс.Сравнительно исторический анализ категории определённости - неопреде лённости в славянских, балтийских и древнебалканских язы ках в свете индоевропеистики и ностратики. // Категория оп ределённости - неопределённости в славянских и балтий ских языках. М., 1979. 11-63.

Библиография Иванов 1981 - Иванов Вяч.Вс.Славянский, балтийский и раннебалканский глагол: индоевропейские истоки. М., 1981.

Иллич-Свитыч 1971, 1976, 1984 - Иллич-Свитыч В.М.

Опыт сравнения ностратических языков. Т.1-3. М., 1971, 1976, 1984.

Канева 2006 - Канева И.Т. Шумерский язык. СПб., 2006.

Кипшидзе 1914 - Кипшидзе И. Грамматика мингрельско го языка. СПб., 1914.

Климов 1964 - Климов Г.А. Этимологический словарь картвельских языков. М., 1964.

Климов 1977 - Климов Г.А. Типология языков активного строя. М., 1977.

Клосон 1969 - Клосон Дж. Лексикостатистическая оценка алтайской теории. // Вопросы языкознания, 5. М., 1969. Стр.

22-51.

Кононов 1980 - Кононов А.Н. Грамматика языка тюрк ских рунических памятников VII-IX вв. Л., 1980.

Костеркина и др. 2001 - Костеркина Н.Т., Момде А.Ч., Жданова Т.Ю. Словарь нганасанско-русский и русско нганасанский. СПб., 2001.

Котвич 1962 - Котвич В. Исследование по алтайским языкам. М., 1962.

Коуп 1963 - Коуп А.Т. Грамматическая структура языка зулу. // Африканское языкознание. М., 1963.

Красухин 2004 - Красухин К.Г. Аспекты индоевропей ской реконструкции. М., 2004.

ЛЭС – Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990.

Майсак 2002 - Майсак Т.А. Типология грамматикализа ции конструкций с глаголами движения и позиции. Диссер тация на соискание учёной степени кандидата филологиче ских наук. М., 2002.

Майтинская 1955 - Майтинская К.Е. Венгерский язык. Т.

1. М., 1955.

244 Библиография Мейе 1938 - Мейе А. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков. М., 1938.

Мейе 1951 - Мейе А. Праславянский язык. М., 1951.

Мельчук 1997-2006 - Мельчук И.А. Курс общей морфоло гии. Т. 1-5. Москва - Вена, 1997-2006.

Меновщиков 1997 - Меновщиков Г.А. Азиатских эскимо сов язык. // Языки мира. Палеоазиатские языки. М., 1997. С.

75-80.

О’Коррань 2007 - О’Коррань А. Перфектные конструк ции в островных кельтских языках. // Вопросы языкознания, 5, 2007. Стр. 73-88.

Ониани 1965 - Ониани А.А. Относительно категории экс клюзива-инклюзива в картвельских языках. // Вестник ООН, 1965, 1.

Орел 1990 – Орел В.Э. К происхождению личных место имений в семито-хамитском. // Сравнительно-историческое языкознание на современном этапе. Конференция памяти В.М.Иллич-Свитыча. М., 1990, стр. 54.

ОФУЯ - Основы финно-угорского языкознания. Марий ский, пермские и угорские языки. М., 1976.

Палмайтис 1972 - Палмайтис Л. Личные местоимения в связи с вопросом реконструкции бореальной грамматической системы. // Материалы Конференции по сравнительно исторической грамматике индоевропейских языков. М., 1972.

Стр. 63.

Палмайтис 1975 - Палмайтис Л. О личных местоимениях в бореальных языках. // Африканский этнографический сборник, 10, 1975, стр. 165-174.

Парфионович 2003 - Парфионович Ю. Тибетский пись менный язык. М., 2003.

Перельмутер 1953 - Перельмутер И. А. Общеиндоевро пейский и греческий глагол. М., 1953.

Перельмутер 1977 - Перельмутер И.А. Общеиндоевро пейский и греческий глагол. Л., 1977.

Библиография Плунгян 2003 - Плунгян В.А. Общая морфология. М., 2003.

Поливанов 1931 - Поливанов Е.Д. За марксистское языко знание. М., 1931, с. 10-35.

Порциг 1964 - Порциг В. Членение индоевропейской языковой общности. М., 1964.

Рамстедт 1957 - Рамстедт Г.И. Введение в алтайское языкознание. М., 1957.

Савченко 1960 - Савченко А.Н. Проблема происхождения личных окончаний глагола в индоевропейском языке. Рос тов-н-Д., 1960.

Савченко 1974 - Савченко А.Н. Сравнительная граммати ка индоевропейских языков. М., 1974.

Семереньи 1980 - Семереньи О. Введение в сравнитель ное языкознание. М., 1980.

СИГТЯ - Сравнительно-историческая грамматика тюрк ских языков. Региональные реконструкции. М., 2002.

Сорокина 2001 - Сорокина И.П. Нганасанский язык. // Языки Российской Федерации и соседних государств. М., 2001. Стр. 330-338.

Соссюр 1999 - де Соссюр Ф. Курс общей лингвистики.

Екатеринбург, 1999.

Старостин 1984 - Старостин С.А. Гипотеза о генетиче ских связях синотибетских языков с енисейскими и северо кавказскими языками. // Лингвистическая реконструкция и древнейшая история Востока. М., 1984, стр. 19-38.

Старостин 1989 - Старостин С.А. Сравнительно историческое языкознание и лексикостатистика // Лингвис тическая реконструкция и древнейшая история Востока.

Часть 1. 1989.

Старостин 2006 - Старостин Г.С. Еще раз к вопросу о личных местоимениях в дравидийских языках. // Orientalia et Classica. Труды Института восточных культур и античности.

Аспекты компаративистики 2. М., 2006.

246 Библиография Суник 1978 - Суник О. Местоимения "сам", "свой" и их морфологические дериваты в алтайских языках. // Очерки сравнительной морфологии алтайских языков. М., 1978, 232 268.

Тестелец 1995 - Тестелец Я.Г. Сибилянты или комплексы в пракартвельском? (Классическая дилемма и некоторые но вые аргументы). // ВЯ, 2, 1995, стр. 10-28.

Тодаева 1997 – Тодаева Б.Х. Баоаньский язык. // Языки мира. Монгольские языки... М., 1997. Стр. 29-36.

Топоров 1961 - Топоров В.Н. К вопросу об эволюции сла вянского и балтийского глагола. // Вопросы славянского язы кознания, 5, 1961.

Тронский 1967 – Тронский И.М. О дономинативном про шлом индоевропейских языков. // Эргативная конструкция предложения в языках различных типов. М., 1967. Стр. 91 94.

Тронский 2001 - Тронский И.М. Историческая граммати ка латинского языка. Общеиндоевропейское языковое со стояние (вопросы реконструкции). М., 2001.

Трубецкой 1987 - Трубецкой Н.С. Избранные труды по филологии. М., 1987.

Фасмер 1986 - Фасмер М. Этимологический словарь рус ского языка. М., 1986.

Хайду 1985 - Хайду П. Уральские народы и языки. М., 1985.

Хелимский 1979 - Хелимский Е.А. Древнейшие угорско самодийские языковые связи. Тарту, 1979.

Хелимский 1982 - Хелимский Е.А. Древнейшие венгер ско-самодийские языковые параллели: Лингвистическая и этногенетическая интерпретация. М., 1982.

Хелимский 2000 - Хелимский Е.А. Компаративистика, уралистика. Лекции и статьи. М., 2000.

Чикобава 1976 - Чикобава А. К генезису личного спря жения в грузинском языке. // Ежегодник иберийско кавказского языкознания. III, 1976. Стр. 21-27.

Библиография Юдахин 1965 - Юдахин К.К. Киргизско-русский словарь.

М., 1965.

Якобсон 1963 - Якобсон Р.О. Типологические исследова ния и их вклад в сравнительно-историческое языкознание. // Новое в лингвистике. Вып. III. М., 1963. Стр. 95-105.

Adams 1988 - Adams D. Tocharian Historical Phonology and Morphology. New Haven, 1988.

Adams 1999 - Adams D. A dictionary of Tocharian B. Am sterdam, Atlanta, 1999.

Babaev (в печати) – Babaev K. The Problem of Clusivity in Indo-European vs. Nostratic. // Orientalia et Classica. Труды Ин ститута восточных культур и античности. Аспекты компара тивистики 4. М., в печати.

Bader 1976 - Bader F. Le present du verbe “etre” en l’indo europeen. // BSL, 1976, LXXI, 1, p. 27-111.

Beekes 1990 - Beekes R.S.P. Vergelijkende taalwetenschap.

Tussen Sanskrit en Nederlands. Utrecht, 1990.

Beekes 1994 – Beekes R. Who Were the Laryngeals? // In Honorem Holger Pedersen: Kolloquium der indogermanische Ge sellschaft. Wiesbaden, 1994. S. 449-454.

Beekes 1995 - Beekes R. Comparative Indo-European Lin guistics: an Introduction. Amsterdam - Philadelphia, 1995.

Benveniste 1971 - Benvenste E. Problems in General Linguis tics. Miami, 1971.

Bergsland 1959 - Bergsland K. The Eskimo-Uralic Hypothe sis. // JSFO 61: 3-29.

Bergsland 1986 - Bergsland K. Comparative Eskimo-Aleut phonology and lexicon. // Journal de la Socit Finno-Ougrienne, vol. 80, pp. 63-137.

Blake 1934 - Blake F.R. The origins of pronouns of the 1st and 2nd person. // American Journal of Philology, 55: 244-248, 1934.

Blaek 1991 – Blaek V. The Microsystems of Personal Pro nouns in Chadic, Compared with Afroasiatic. // Studia Chadica et Hamitosemitica. Aktes den internazionalen Symposions zur 248 Библиография Tschadsprachenforschung, Frankfurt am Main, 6-8 Mai 1991.

Kln, 1991. S. 36-57.

Blaek 1992 - Blaek V. The new Dravidian-Afroasiatic par allels. Preliminary report // Nostratic, Dene-Caucasian, Austric and Amerind, ed. V. Shevoroshkin. Bochum: Brockmeyer, 1992.

Blaek 1995 - Blaek V. Indo-European Personal Pronouns (1st and 2nd persons). // Dhumbadji! Journal for the History of Language, 2:3, Dec 1995, pp. 1-15.

Bloch 1954 - Bloch J. The Grammatical Structure of the Dra vidian Languages. // Deccan College Handbook Series 3. Poona, 1954.

Bogoras 1922 - Bogoras W. Chukchee. // Handbook of Americal Indian Languages, p. II. Washington, 1922. P. 631-903.

Bomhard 2003 - Bomhard А. Reconstructing Proto-Nostratic.

Charleston, 2003.

Bomhard - Kerns 1994 - Bomhard A., Kerns J. The Nostratic Macrofamily: A Study in Distant Linguistic Relation ship. Berlin, 1994.

Brugmann 1904 - Brugmann K. Kurze vergleichende Grammatik der indogermanischen Sprachen. Hdlb., 1904.

Brugmann - Delbrck 1897-1916 - Brugmann K., Delbrck B. Grundriss der vergleichenden Grammatik der indogermanischen Sprachen. 2.Bd., 2. Teil in 2. Aufl. Hdlb., 1897-1916.

Burrow 1968 - Burrow T. Collected Papers on Dravidian Linguistics. Annamalainagar, 1968.

Bybee 1985 - Bybee J. Morphology: A Study of the Relation between Meaning and Form. // Typological Studies in Language, 9. Amsterdam, 1985.

Bybee 1994 - Bybee J. et al. The Evolution of Grammar:

Tense, Aspect and Modality in the Languages of the World. Chi cago, 1994.

Bybee 2003 – Bybee J. Mechanisms of Change in Grammati calization: the Role of Frequency. // The Handbook of Historical Linguistics. Blackwell Publishing, 2003. Pp. 602-623.

Библиография Bybee - Dahl 1989 - Bybee J., Dahl. The Creation of Tense and Aspect Systems in the Languages of the World. // Studies in Language, vol. 13, p. 51-103. 1989.

Callaghan 1974 – Callaghan C.A. Increase in Morphological Complexity. // Proceedings of the 11th International Congress of Linguistics. Bologna, 1974. Pp. 383-388.

Campbell 1979 – Campbell L. Middle American Languages. // The Languages of Native America: Historical and Comparative Assessment. Austin-London, 1979. Pp. 956-957.

Chantraine 1927 - Chantraine P. Histoire du parfait grec.

Paris, 1927.

Clauson 1972 - Clauson G. An etymological dictionary of pre-13th century Turkish. Oxford, 1972.

Cohen 2004 - Cohen P.S. Relationships Between Initial Velar Stops and Laryngeals in PIE. // Nostratic Centennial Conference:

the Pcs Papers. Pecs, 2004. Pp. 51-62.

Collinder 1960 - Collinder B. Comparative Grammar of the Uralic languages. Part 3. Uppsala, 1960.

Collinder 1965 - Collinder B. An Introduction to the Uralic Languages. Berkeley & Los Angeles, 1965.

Cooke 1968 - Cooke J.R. Pronominal reference in Thai, Bur mese and Vietnamese. // Univ. of California Publications in Lin guistics, 52, 1968.

Cowgill 1965 - Cowgill R. Greek Evidence // Evidence for Laryngeals. The Hague, 1965, 142-180.

Cuny 1924 - Cuny A. tudes prgrammaticales sur le do maine des langues indo-europenes et chamito-smitiques. Paris, 1924.

Cysouw 2003 - Cysouw M. The Paradygmatic Structure of Person Marking. Oxford, 2003.

Dahl 1985 - Dahl,. Tense and aspect systems. Oxford, 1985.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.