WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«Институт языкознания Российской Академии наук Российский государственный гуманитарный университет К.В. Бабаев ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ПОКАЗАТЕЛЕЙ ЛИЦА Исторический анализ и данные внешнего ...»

-- [ Страница 2 ] --

*dh > тох. *t. Исходя из форм единственного числа, где, как указано чуть выше, аффикс *-mai является аналогической инновацией, можно предположить, что инкорпорация *-m- в форму мн.ч. также происходит относительно поздно, на эта пе распада языковой общности. Элемент *-dh-, как известно, присутствует и в формах второго лица мн.ч. (обычно рекон струируется в виде *-dhwe): это позволяет подтвердить рас пространённую гипотезу о том, что в древнем среднем залоге лицо субъекта не обозначалось вовсе или было обозначено сравнительно поздно (Красухин 2004: 47 и след.).

В языках, где функционирует медиальное спряжение на -r, этот формант прибавляется к формам и 1 л. мн.ч., результи 86 Глава руя в окончание *-mV-r (др.-ирл. -mir / -mor / -mar, лат. -mur) (Thurneysen 1946: 367).

Мы получаем в итоге лишь следующие формы глагольных аффиксов неперфектной парадигмы, которые можно при строгом анализе возвести к праязыку до эпохи выделения диалектов:

Таблица 3.1.

значение формант 1 л. ед.ч. *-m 1 л. ед.ч. наст.вр. *-m-i 1 л. мн.ч. *-me-(s) / *-mo-(s) Основной праформой здесь можно считать личный аф фикс первого лица *-m, приобретающий различные элементы наращения в зависимости от дополнительных значений – как числа, так и вида/времени.

Неперфектная парадигма окончаний индоевропейского глагола противостоит второй (перфектной) серии, в которой *-m- в единственном числе не засвидетельствовано, а в фор мы мн.ч. попало скорее всего по аналогии. Напомним, что значения глагольных форм, использующих личные оконча ния неперфектной серии, типологически характеризуются как инфектив, транзитив - в противовес таким характери стикам второй серии, как абсолютив, перфектив, статив (Beekes 1990: 288-289;

Иванов 1981;

Blaek 1995).

В системе местоимений производное от корня *me- вы ступает в качестве косвенной основы личного местоимения лица единственного числа, действуя в индоевропейских язы ках во всех падежах, кроме номинатива.

Основной косвенной праформой предстаёт *me / *m (ва риативная долгота остаётся неясной). По-видимому, в индо Глава 3 европейском праязыке эта форма подразумевала прямое до полнение, в результате чего в ряде языков получила чёткую привязку к винительному падежу (лат. m, греч. µ, алб. mё, др.-инд. m, кельт. инфикс *-m-). Однако именно от этой формы строятся и многие другие падежи, как, например, от ложительный, появившийся в ряде диалектов в самом начале распада праязыка: итал. md, др.-инд. mad, хетт. amedaz, авест. mat содержат, видимо, тот же элемент, что и греч. от ложительная частица -. Гипотеза О.Семереньи о том, что *md возникло под воздействием *td < *tt < удвоение *te te, кажется фантастической (Семереньи 1980: 228).

От той же древнейшей общекосвенной формы *me / *m позже нередко образуется и собственно винительный падеж – с добавлением маркера именного аккузатива *-m (др.-инд., др.-ир. mm, слав. *m, др.-прус. man, алб. mua) (Порциг 1964: 267) или других частиц (гот. mik, венет. meo и пр.).

Это свидетельствует о том, что узкого значения аккузатива у древнего *me / *m ещё не было, как не было в праязыке и устоявшейся падежной парадигмы данного личного место имения.

Другим дополнительным элементом в общекосвенной форме является протетическая гласная фонема (греч. -, хетт.

a-, арм. i-), возводимая обычно к дейктическому местоиме нию (Иллич-Свитыч 1976: 66). Она вполне может коррели ровать с таким же протетическим элементом в форме имени тельного падежа *eg’Hom и быть результатом аналогическо го выравнивания. Протетическая гласная в формах личных местоимений - весьма распространённое явление в индоев ропейских языках: ср. лат. диалектное enos ‘мы’ (Тронский 2001: 200), хетт. anza ‘мы’ и т.д.

88 Глава Вторым падежом, надёжно восстанавливаемым для индо европейского праязыка, является генитив. Для родительного падежа в качестве праформы реконструируется *mene (Szmerenyi 1990: 220), определяемое сравнением др.-хетт.

man, валл. fy < *men (Thurneysen 1946: 281), др.-инд. mama < ассимиляция *mene, авест. mana, слав. *mene, лит. mans.

Образована эта форма, как нетрудно заметить, также от опи санной выше основы *me с добавлением генитивного показа теля *-ne. Здесь элемент *-n- является показателем генитива, или в более общем смысле значения косвенности и находит надёжную параллель не только в системе именного склоне ния, но и в качестве показателя косвенной основы гетерокли тических имён индоевропейских языков (Greenberg 2000: 13, 132-136). В ряде диалектов показатель генитива создаёт но вую категорию притяжательного местоимения (др.-лит. ma nas ‘мой’), которого в индоевропейском праязыке, по видимому, не существовало.

Что касается прочих падежей, то их образование относит ся уже к этапу формирования отдельных индоевропейских диалектов. Не исключено, впрочем, что некоторые падежные форманты существовали уже в праязыковую эпоху, как уже рассмотренная выше локальная (или отложительная) частица *-de(n), служившая ранее, по-видимому, независимой лексе мой, см. об этом ниже. В древнеиндийском, италийских и армянском языках существует также общность при образо вании дательного падежа личного местоимения с аффиксом *-g'(h)i, параллель которого в системе имени не обнаружива ется (Pokorny 1959: 702).

Форма дательного падежа *moi (Dolgopolsky 1984: 66) имеет отражения в греч. ()µ, ст.-слав. mi и, возможно, в лит. клитическом -mi- (pamisakyk ‘скажи мне’): однако эти формы содержат именную флексию и, надо полагать, были Глава 3 созданы по образцу именного склонения, что является типо логически общепринятым механизмом при формировании местоименного склонения во множестве языков мира. Уни фикация падежного склонения по именному образцу в сис теме индоевропейских местоимений происходила, по наше му мнению, уже на уровне диалектов.

Р.Бикс склонен восстанавливать индоевропейскую притя жательную именную форму *Hmos ‘мой’ на основании греч.

µ, авест. ma-, однако она, по всей видимости, была диа лектной разновидностью выражения посессивности: в других языках мы видим другие основы (гот. meins из формы род.п., хетт. -mi, лат. meus, слав. mojь и пр.) (Beekes 1995: 210-211).

Таким образом, собственно индоевропейская праязыковая парадигма местоимения единственного числа состояла из трёх синтаксических форм:

Таблица 3.2.

значение форма номинативное *eg’Ho(m) «общекосвенное» (объектное) *me / *m генитивное (притяжательное) *me-ne Можно заключить, что исходной индоевропейской фор мой косвенного местоимения первого лица ед.ч. была форма объекта *me / *m, существовавшая ещё в ту эпоху, когда па радигмы склонения личного местоимения в праязыке не су ществовало (Порциг 1964: 267). Это подтверждается мнени ем К.Бругмана, считающего аккузативную форму греч. µ восходящей к древнему casus indefinitus (Brugmann 1894, II:

762). Позднее, как и формы других падежей, аккузатив полу чает дополнительные падежные признаки, такие, как имен ная флексия винительного падежа *-m.

90 Глава Местоимение *me на ранних стадиях развития индоевро пейского праязыка могло, по-видимому, играть роль притя жательной энклитики. Это явление было сохранено в анато лийских языках, где стандартной притяжательной формой л. ед.ч. является *-mi- ‘мой’ (др.-хетт. atta-mi ‘мой отец’;

в поздних текстах эта конструкция чаще заменяется формой род.п. личного местоимения: atta ammel букв. ‘отец меня’).

Притяжательный приименной характер *me виден в древ неирландских местоименных предлогах, восходящих к соче танию имени с притяжательным маркером лица: liumm ‘у меня’ < *leth-mV ‘моя сторона’ (Красухин 2004: 64). Однако здесь они с большей вероятностью являются непосредствен но ирландским новообразованием.

В ряде индоевропейских языков личное местоимение пер вого лица множественного числа также восходит к форме единственного числа *me с плюральными наращениями. В частности, это местоимение отражено в армянском mek`, в балтийских языках (лит. и др.-прус. mes) (Meillet 1938: 341;

Иллич-Свитыч 1976: 54), где в качестве наращения выступа ет уже знакомый нам по глагольной системе аффикс *-s, а также в славянских языках. Cлавянское *my должно, по идее, восходить к более раннему *mons / *mans, реконструкция ко торого косвенно подтверждается древнепрусским местоиме нием 2 л. мн.ч. wans ‘вы’, соответствующее славянскому *vy.

Здесь заметно выравнивание парадигмы, однако какая из форм была изначальной – 1 л. или 2 л. – установить сложно.

Можно лишь предположить, что и *mans > my, и *wans > vy были созданы в праславянском (или пра-прусскославянском) языке под влиянием именного окончания винительного па дежа мн.ч. *-ons > *-y, а затем распространились на форму номинатива.

Глава 3 Необходимо упомянуть и о притяжательной энклитике л. мн.ч. -me в хеттском языке (род.п. -man, вин.п. -mu), что может дополнительно свидетельствовать о существовании *mVs в индоевропейском в качестве не только глагольного аффикса, но и прежде всего независимого местоимения 1 ли ца мн.ч.

Личное местоимение *mes может рассматриваться как общеиндоевропейский архаизм, заменённый синонимичны ми основами в других языках семьи. Часто эта форма номи натива вытесняется косвенной основой *nV: особенно чётко это видно в латинском и албанском, где личные местоимения номинатива повторяют аккузативные (лат. nos, алб. ne, na).

Греческое и индоарийское *ns-me-, видимо, содержит два контаминированных местоимения.

А.Б.Долгопольский считает, что местоимение мн.ч. *mV(s) было в индоевропейском вытеснено другими основами, со хранившись лишь в виде глагольных флексий, и позже под влиянием тех же флексий было восстановлено в части диа лектов (ND 1354). Но гипотеза о том, что личное местоиме ние *mes во множественном числе создано по аналогии с глагольным окончанием, не находит надёжных подтвержде ний ни в индоевропеистике, ни в лингвистической типоло гии. Их схожесть можно со значительно большей вероятно стью объяснить обратным воздействием.

Интересно, что личный показатель *mV не засвиде тельствован в формах двойственного числа - за исключени ем местоименных новообразований типа лит. mudu, словен.

midva, являющихся композитами основ местоимения и чис лительного ‘два’. Отсутствие его на индоевропейском уровне языка может свидетельствовать о том, что на этапе, когда число в парадигме показателей лица формировалось агглю 92 Глава тинативно, категории двойственного числа в праязыке ещё не существовало.

Общая парадигма местоимений, выводимых из *me, в ин доевропейском праязыке предстаёт такой:

Таблица 3.3.

значение ед.ч. мн.ч.

«общекосвенное» *me / *m *me-s / *mos (объектное) генитивное *me-ne - (притяжательное) В результате анализа вышеприведённых форм индоевро пейских местоимений и глагольных показателей первого ли ца единственного и множественного числа можно сделать вывод, что они восходят к независимому личному местоиме нию *me.

На основании сравнения глагольной системы, где оно вы ступает в неперфектной парадигме, и местоименной систе мы, где (в ед.ч.) оно фигурирует в косвенных падежах, его праязыковым синтаксическим значением должно являться значение первого лица субъекта переходного глагола дейст вия. Временные маркеры, показатели наклонений, множест венности и прочие, менее ясные флективные элементы при соединились к нему позже для уточнения семантики слово формы (Тронский 1946).

Таким образом, на индоевропейском праязыковом уровне показатель 1 лица *m- мог функционировать в качестве неза висимого полнозначного объектного местоимения, присое диняться к имени в качестве притяжательного показателя и быть частью глагольной словоформы в виде показателя пер Глава 3 вого лица неперфектного глагола в единственном и множест венном числе.

§ 11. Ностратический показатель 1 лица *mV Местоимения, образованные от корня *mV-, можно счи тать наиболее широко распространёнными показателями первого лица в языках Евразии. Действительно, это место имение выражает первое лицо в большинстве языковых се мей материка и используется специалистами по ностратиче скому языкознанию в качестве одного из важнейших доказа тельств генетического родства семей Евразии друг с другом.

Впервые в качестве одного из аргументов генетического род ства между ностратическими языками его упоминает ещё Х.Педерсен в начале XX века (Pedersen 1908: 342-343) на ос новании данных индоевропейских, финно-угорских, алтай ских и эскимосского языков.

Несмотря на то, что существующие материалы по лексике ностратического праязыка (Иллич-Свитыч 1976;

ND;

Bom hard 2003) разделяют основы единственного и множествен ного числа личных показателей от *mV, нам представляется очевидным, что они должны рассматриваться совместно, т.к.

имеют единое происхождение и, как будет показано ниже, на ностратическом уровне не различали категории числа.

Несмотря на общность значения *mV как показателя пер вого лица в ностратических языках, его более детальные узу альные различия по языкам весьма существенны.

В уральских языках *mV является основным местоимени ем первого лица обоих чисел. Прямую основу формы един ственного числа целесообразно вслед за П.Хайду реконст руировать как *me (Хайду 1985: 225), хотя, возможно, с бо 94 Глава лее широкой гласной фонемой типа. Как и в индоевропей ских языках, косвенная основа единственного числа образо вана в уральских языках с помощью приращения *-nV (Rdei 1988, I: 294);

противопоставление двух основ сохранилось в коми (коми-перм. me, вин.п. men) и обско-угорских языках (хант. сев. ma, косв.п. man), в финском и эстонском также употребляются формы номинатива с *-n и без него (фин.

min, m), хотя последняя считается новообразованием.

В прибалтийско-финском и удмуртском также сохраняет ся противопоставление передней и задней огласовок в пря мой и косвенной формах - последняя, по мнению В.М.Иллич-Свитыча, вызвана заднеязычным характером гласного ностратического *nV. Хотя Б.Коллиндер (Collinder 1965: 134-135) восстанавливает прауральскую форму как *min, это неверно: как и в других языках ностратической макросемьи, косвенная основа в процессе развития языка вы теснила основу прямого падежа: морд. mon ‘я’, ненец. ma, фин. min, селькуп. man (Иллич-Свитыч 1976: 64).

В венгерском и мансийском языках наблюдается парал лель с индоевропейскими языками в добавлении протетиче ской гласной к личному местоимению: во всяком случае, К.Редеи выводит венг. n из *mVnV, с чем сравнивает также манс. (диал.) m, om, am ‘я’.

Особенностью уральских языков, представляющей, как видно, более ранний архаизм, является неразличение искон ных форм местоимения 1 л. в единственном и множествен ном числе. Основа множественного числа, как в независимом положении, так и в составе глагола, также реконструируется вполне надёжно как *me. В ряде языков она принимает на ращения местоименных аффиксов плюральности, подобно индоевропейским языкам: *-k (фин. me < *mek, лив. meg;

в Глава 3 глагольных формах: саам. -mek, морд. диал. -mok, ст-венг.

muc) (Иллич-Свитыч 1976: 55), *-n (эрзя, мокша mi, сев. манс. mn, нганасан. me, нен. mae). Можно сделать вывод, что местоимение *me в уральском праязыке не различало числа (Dcsy 1990: 103;

Rdei 1988, I: 294).

Можно сделать вывод, что прауральское личное место имение выглядело следующим образом:

Таблица 3.4.

значение ед.ч. мн.ч.

«общекосвенное» *me *me(-k, -n) (объектное) генитивное *menV (притяжательное) Общекосвенная форма, скорее всего, засвидетельствована и в широко распространённых притяжательных аффиксах уральских языков, которые могут фонетически восходить как к *-mi (фин., эст. -ni < *n-mi, ненец., селькуп. -mi) (ND 1354), так в ряде случаев и к *-me, а также к *-m (венг. -am / -om, хант. -m и пр.). Любопытно сравнение прибалт.-фин. *-mi с анатолийским притяжательным аффиксом -mi-. Во множест венном числе мы снова видим агглютинативное присоедине ние плюральных формантов (Хайду 1985: 236-239).

Вполне надёжно реконструируется связанный аффикс * m(V) для форм первого лица единственного числа праураль ского глагола.

По справедливому мнению В.М.Иллич-Свитыча и А.Б.Долгопольского, при прауральской реконструкции этого глагольного показателя речь должна идти о древнем финаль ном гласном, на существование которого указывают эстон ское -n и саамское -m (Иллич-Свитыч 1976: 65;

ND 1354).

96 Глава Однако, по-видимому, эта гласная отпала ещё на этапе рас пада уральского праязыка, и на сегодняшний день мы не мо жем судить о её качестве.

Глагольный личный аффикс *-m(V) оформляет переход ные глаголы с наличием определённого объекта, противо поставляясь безобъектному (абсолютивному) типу спряже ния, что лучше всего отражено в венгерском и селькупском языках.

Независимым личным местоимением первого лица в юка гирском языке является met, мн.ч. mit, финальный согласный которого Вяч.Вс.Иванов сравнивает с финно-угорским, ин доевропейским и афразийским формантом аккузатива при местоимениях (Иванов 1990). В вопросительной форме субъ екта первого лица ед.ч. глагола употребляется личный аф фикс -m, который Б.Коллиндер обнаруживает также в посес сивных формах колымского диалекта (Collinder 1940: 11).

Алтайское личное местоимение 1 л. ед.ч. реконструирует ся как *bi (EDAL 225, 341-342), и основной гипотезой его происхождения считается ранний праалтайский переход *mi > *bi. Фонетическая природа этого перехода неясна, на её счёт высказываются различные гипотезы. Скорее всего, со гласно мнению В.М.Иллич-Свитыча и А.Б.Долгопольского, подобный переход сонанта в губной смычный закономерен в односложных словах с открытым слогом, чему есть опреде лённое количество примеров подтверждений (Иллич-Свитыч 1976: 55-56, 65). На сегодняшний день эта точка зрения под держивается большинством алтаистов, к ней склоняется и автор.

Исходная японская форма местоимения восстанавливается как *b- > др.-яп. wa без различия по числу (EDAL 341-342).

Р.А.Миллер в своих трудах постулирует наличие в древне японском местоимения 1 л. ед.ч. mї, приводя пример mї-ni-wa Глава 3 ared ‘хотя я и являюсь’ (Miller 1971: 158-159). Эта форма, впрочем, должна считаться сомнительной с точки зрения фо нетики: нормальным праяпонским рефлексом алтайского *b- было бы *w-, в то время как японское *m происходит из ал тайского *m9.

Р.А. Миллер цитирует обнаруженное им в «Манъёсю» диалектное др.-яп. wan(u) ‘меня’, сравнимое с косвенными формами алтайских и других ностратических местоимений (Miller 1967: 163).

Корейский рефлекс показателя *mV засвидетельствован только во множественном числе личного местоимения 1 лица uri (EDAL 341-342). Эта форма надёжно возводится к *bu-ri, ср. диалектное wuri (Ramsey 1978: 110) с суффиксом множе ственности, сравнимым с тюрк. *-. В результате отсутствия в японском и корейском системы личного словоизменения глагола употребление личных показателей в обоих языках исключительно независимое.

Косвенная основа тюркского местоимения надёжно ре конструируется как *mn- и в абсолютном большинстве тюркских языков по аналогии была распространена на всю парадигму (EDAL 225), причём настолько широко, что это позволило Г.Рамстедту реконструировать форму им.п. с *-n (Ramstedt 1952-1957, II: 68). Однако древнее противопостав ление сохранилось в чувашском языке в виде ep <*e-bi ‘я’ - род.п. manan ‘меня’.

Чувашская форма даёт пищу и для сравнения с указанны ми выше уральскими и индоевропейскими формами личного Любопытно сравнение др.-яп. mї с лексемой mї ‘тело’: происхождение личных местоимений 1 лица из лексем с подобным значением типологи чески очень часто встречается в языках мира.

98 Глава местоимения 1 л. ед.ч. с протетическим гласным (греч. µ, лув. amu, арм. im, венг. n, манс. m). Возможно, речь идёт об общеностратической особенности протетической эмфазы, свойственной именно форме со значением ‘я’.

Косвенной основой личного местоимения 1 л. ед.ч. в мон гольских языках является *mini, повторяющая, таким обра зом, тюркскую модель, но с несколько иной, узкой огласов кой. Несмотря на то, что типологически наиболее вероятным является развитие как тюркского, так и монгольского i из более древнего алтайского *e, огласовка общеалтайской формы остаётся неясной, и в дальнейшем будет обозначаться нами как *mV-nV.

Независимое личное местоимение 1 лица мн.ч. в алтай ских языках образовано от той же основы *bi- с добавлением маркера множественного числа *- (Иллич-Свитыч 1976: 65;

EDAL 222). Агглютинативный порядок композиции формы плюралиса повторяет структуру строения местоимения мн.ч.

в индоевропейских и уральских языках.

В итоге получаем следующую картину парадигмы обще алтайского местоимения:

Таблица 3.5.

значение ед.ч. мн.ч.

номинатив *(e)bi < *mi *bi- косвенное *mV-nV (*m-nV, *me-nV) - Отметим присутствие -m в тюркских языках в качестве основного аффикса притяжательности 1 л. ед.ч. при имени (Dolgopolsky 1984: 77). Во множественном числе его формой является -miz, являющееся тюркской инновацией с аффиксом плюральности.

Глава 3 В качестве личного аффикса в составе финитной глаголь ной словоформы для праалтайского реконструируется *-mn, относимое к т.н. «первой» серии алтайских личных аффиксов и восходящее к форме независимого личного местоимения *mV-nV (Котвич 1962: 172). Функция связанного личного аф фикса для этой формы является инновацией, что можно ска зать и обо всей парадигме «первой» серии современного лич ного глагольного спряжения в тюркских языках (СИГТЯ 124).

В монгольских и тунгусо-маньчжурских языках личное спряжение глагола находится в стадии формирования на ос нове прямых форм личных местоимений. В ряде тунгусо маньчжурских и монгольских диалектов при глаголе обна руживается личный суффикс 1 л. ед.ч. -b / -w (вариации см.

Приложение 2): в этой форме мы также имеем дело со срав нительно недавними новообразованиями из прямой основы личного местоимения bi (Sinor 1988: 726). Во множественном числе в тунгусо-маньчжурских языках такой формой являет ся -wun.

В дравидийских языках суффикс *-m функционирует в формах личных местоимений и глагольных показателей лица во множественном числе. Дравидийские языки различают категорию эксклюзивности / инклюзивности, однако в дан ном случае предпочтения аффикса *-m- определить невоз можно: он одинаково широко засвидетельствован и в экс клюзивных, и в инклюзивных формах. Кроме того, сущест вуют справедливые сомнения в том, что этот суффикс вооб ще можно сравнивать с личными местоимениями других но стратических языков – он употребляется и во 2 л. и скорее всего является показателем множественности, нежели чем лица (Krishnamurti 2003: 246-247, 308). Впрочем, Г.С.Старостин (2006) полагает, что в результате фонетиче ского сдвига ностратическое *m было трансформировано в 100 Глава прадравидийское инклюзивное *Vm, где конечное *-m было позже переосмыслено как формант множественного числа и стало одной из составных частей «нового эксклюзива» *nym. Доказательной базы для подтверждения этого поло жения мы не находим.

В.М.Иллич-Свитыч сопоставляет ностратическое место имение *mV со смешанной инклюзивно-эксклюзивной кос венной основой дравидийского местоимения множественно го числа *m, представленной в телугу и в гондванских язы ках. Однако, по мнению Г.С.Старостина, эта дравидийская форма представляет собой усечённый вариант обычной дра видийской косвенной основы 1 л. мн.ч. *yem-, где -m- – всё тот же плюральный аффикс.

На сегодняшний день надёжных рефлексов *m-, сравни мых с рассмотренными формами индоевропейских, ураль ских и алтайских языков, не установлено.

Картвельские языки демонстрируют продуктивный харак тер *me как основной формы личного местоимения первого лица единственного числа. На пракартвельском уровне про сматривается аналогичное индоевропейскому, уральскому и алтайскому распределение основ: *me в функции прямого падежа и *me-n(V) в функции косвенного падежа. В лазском и грузинском языках произошло выравнивание парадигмы путём вытеснения прямой основы косвенной *men-, но древ нее распределение сохранилось в диалектах мегрельского языка (им. ma, косв. man-) (ND 1354). В сванском языке ис чезла основа косвенного падежа, вытесненная местоимением mi < *me (Климов 1964: 132). Варьирующий гласный может свидетельствовать о древнем аблаутном чередовании (Ил лич-Свитыч 1976: 63), но наличие формы *me в пракартвель ском представляется несомненным.

Глава 3 Тем не менее надо признать, что вскоре после распада пракартвельского языка система распределения основ *me / *men- была нарушена. И если в качестве номинативной фор мы утвердилась одна из этих двух основ, то в качестве новой косвенной основы была принята форма с относительной час тицей *(k)e-. То, что сращивание частицы с личным показа телем в единую словоформу произошло уже в самостоятель ных языках, доказывается формой в сванском языке, где час тица, согласно синтаксическим нормам, стала суффиксаль ной (груз. род.п. e-m, мегрело-чанское ki-mi, k-mi, сван.

*mi-k-u > migu) (Тестелец 1995: 19).

Картвельское местоимение 1 л. мн.ч. *(w)en 'мы, наш' также содержит эту частицу и является контаминацией её с неким собственно личным показателем. Элемент -n в этом слове А.Б.Долгопольский объясняет из *-m, а В.М.Иллич Свитыч, в свою очередь, считает возможным переход *-men > *wen, также вычленяя здесь ностратическое *m. Обе ги потезы сложно доказуемы с типологической и фонологиче ской точки зрения из-за сильной неразберихи с консонант ными комплексами в пракартвельском (ND 1354;

Иллич Свитыч 1976: 54;

Тестелец 1995).

В системе картвельского глагола *m- функционирует в ка честве префикса 1 лица ед.ч. в объектном, т.н. «относитель ном» спряжении (т.е. спряжении переходных глаголов) во всех языках семьи. Для показателей 1 лица субъекта в абсо лютном (непереходном) спряжении используются другие по казатели. Следы использования *m- для выражения обоих чисел в картвельском глаголе отмечены в старогрузинских (e-m-i-c qalen wen ‘помилуй нас!’) и мегрельских (ki m iuna ‘nobis est’) объективных формах (Кипшидзе 1914: 080;

Климов 1964: 123;

Иллич-Свитыч 1976: 53;

ND 1354). Необ ходимо отметить, что единственное и множественное число в 102 Глава глагольных префиксах лица противопоставляется нерегуляр но: в картвельском праязыке это противопоставление, по видимому, вовсе отсутствовало.

В.М.Иллич-Свитыч, отстаивающий гипотезу инклюзивно го значения реконструируемого им ностратического место имения 1 л. мн.ч. *m, находит его следы в сванских формах, однако именно в этом языке - единственном, имеющем ка тегорию эксклюзивности / инклюзивности, - картвельское *m- как показатель объекта множественного числа отсутст вует, заменённый другим формантом, что свидетельствует против мнения В.М.Иллич-Свитыча. А.Ониани более верно восстанавливает *m- как эксклюзивное местоимение в пра картвельском (Ониани 1965: 230-234;

Иллич-Свитыч 1971: 6 7;

1976: 53), хотя в целом нужно отметить, что реконструк ция категории инклюзивности / эксклюзивности для праязы ка при наличии одних лишь сванских данных является про блематичным.

Для ностратического праязыка мы можем постулировать следующую реконструкцию данного личного показателя:

Таблица 3.6.

значение форма номинатив *mV косвенное *mV-nV Отметим, что наиболее предпочтительной гласной фоне мой в корне можно считать *e или даже её более открытый вариант *. Реконструкция В.М.Иллич-Свитычем (1971: 7) формы *mi для единственного числа не находит подтвержде ния ни в индоевропейских (здесь мы видим *me), ни в ураль ских языках (прямая форма также *me). Картвельское соот Глава 3 ношение *me для грузинско-занского и *mi для сванского позволяет опираться на сванский вокализм только с помо щью тезиса об общей архаичности сванской фонетики. Фор ма с *-nV также приводит к реконструкции * или *e, в том числе благодаря алтайскому *mn-.

Для гласной в составе *nV можно предположить заднея зычный характер, однако более смелые гипотезы здесь вы двигать опасно: очевидно, что в процессе сосуществования эти две морфемы унифицировали свой вокализм.

Помимо языков, относимых к ядру ностратической макро семьи, показатель первого лица *mV засвидетельствован во множестве языков Евразии, древних и современных, родство которых с ностратическими является гипотетическим.

Независимое местоимение 1 л. ед.ч. в чукотско камчатском реконструируется как композиция двух основ *-m(), из которых собственно личным показателем явля ется вторая (как следует из формы 2 л. ед.ч. чук. гыт). Ме стоимение 1 л. мн.ч. чук. мури также возводимо к *mV- (Мудрак 2000: 39, 97), где элемент -r- может быть родствен ным тюркскому форманту множественного числа *- в *bi ‘мы’.

Отдельные и подчас весьма любопытные следы показате ля *mV обнаруживаются в эскимосско-алеутских языках.

Так, в языке азиатских эскимосов -ma является притяжатель ным маркером 1 л. обоих чисел в относительном падеже, иг рающем в языке роль, близкую к роли как субъекта переход ного глагола, так и прямого объекта (Меновщиков 1997: 77).

Относительный падеж в эскимосско-алеутских языках мар кирует: 1) лицо подлежащего при топикализации любого другого актанта;

2) имя обладателя в посессивном сочетании;

3) зависимую глагольную форму (Головко 1997: 107).

104 Глава Стандартным показателем 1 л. мн.ч. глагола в алеутском языке является -mas, эскимосское -man - обе формы, воз можно, перекликаются с аналогами в индоевропейских и уральских языках (Головко 1997: 113;

Blaek 1995: 13).

В нивхских диалектах легко просматривается местоиме ние 1 л. *mV-, исходя из форм дв.ч. (амур.) мэги/мэгэ, (вост. сахалин.) мэ, (сев.-сахалин.) мэмак;

мн.ч. инклюзива (амур., сев.-сахалин.) мэр/мир, (вост.-сахалин.) мин (Груздева 1997:

149).

Три вышеперечисленные группы диалектов, объединяе мые в составе условной общности палеоазиатских языков, весьма часто сравнивают с ностратическими, предполагая их (возможно, отдалённое) генетическое родство (Dolgopolsky 1984;

Greenberg 2000). Дальнейшие исследования должны ответить на вопрос, как схождения в области морфологии могут быть подкреплены регулярными фонетическими соот ветствиями.

В языках афразийской семьи показатели, образованные от корня с центральной фонемой *m, засвидетельствованы в чадских и кушитских языках. Его сравнение с ностратиче скими данными не всегда корректно, так как затемнено или не до конца выяснено происхождение и развитие многих чадских и кушитских местоимений.

Для прачадского реконструируется личное местоимение первого лица мн.ч. инклюзива *muni, которое В.М.Иллич Свитыч представляет как *m(n), имея в виду неясную глас ную фонему в корне. На основании сравнения хауса *mu, су ра-герка mun(i), боле-тангале mana, хиги -mun (объект. mwa), котоко -mu и других его отражений стоит признать, что пра вильной реконструкцией будет скорее *mun(V) (Blaek 1991:

Глава 3 40-41). В ряде случаев (в языках сев. и юж. баучи) эта форма переходит по аналогии на единственное число.

Эти чадские формы сложно сравнивать с ностратическими рефлексами в индоевропейских, уральских, алтайских и картвельских языках, где, как показано выше, центральной гласной личного показателя являлась *e / *. Элемент *-n- в чадских языках также не может быть сравниваем с ностр. * nV, поскольку, во-первых, речь идёт о форме мн.ч., в отличие от *nV в ед.ч. в ностратических, а во-вторых, с большей ве роятностью чадское *-n- может быть названо плюральным аффиксом, широко распространённым в афразийских языках.

Однако существует возможность формально увязать афра зийскую форму с корейским *buri < *muri ‘мы’ и чукотско камчатским мури, в которым элемент *-r- также может быть назван древним плюральным суффиксом (ср. тюркское biz < *bi). Подобное сравнение (совпадают структура формы, корневая лексема, огласовка и значение) может отражать древнейшее генетическое родство между ностратическими, афразийскими и чукотско-камчатскими языками.

С большей вероятностью мы находим возможность срав нения с ностратическими данными в формах посессивных суффиксов чадского (бура) -mi, (пидлимди) -ma и восточно горно-кушитского (камбата) -mi (yom-mi ‘есмь’, yon-ti ‘еси’) и (сидамо) -mo, где они и синтаксически, и фонетически со относятся с ностратическим материалом (Blaek 1991: 38, 49 50;

Dolgopolsky 1984: 73;

Bomhard 2003: 430). Однако изоли рованность, нераспространённость этих форм мешает более чёткому доказательству их родства как между собой, так и с ностратическими.

В этрусском языке отмечено личное местоимение mi, с полной аналогией ностратической косвенной основы в фор ме вин.п. mini ([Bomhard 2003: 432] единственным из ностра 106 Глава тистов вводит этрусский в состав ностратической макросе мьи). Впрочем, на этапе распада этрусского языка эти дан ные могли быть почерпнуты хронистами уже из некоего ла тинско-этрусского пиджина, элементы которого могли фор мироваться в Италии первых веков нашей эры: причём, как и во многих пиджинах, форма номинатива могла быть заимст вована из латинского аккузатива (ср. ток-писин mi ‘я’ < англ.

me ‘меня’;

кяхтинское косвенное местоимение моя ‘я’).

Было бы весьма необычно с типологической точки зрения делать предположение о личном местоимении первого лица как «культурном» термине, мигрирующем по Евразии - дру гих подобных случаев в лингвистике не засвидетельствовано;

однако столь же странно видеть столь схожие формы личных показателей в языках, родство которых не прослеживается на лексическом уровне с помощью традиционного сравнитель но-исторического метода.

Одним из предположений является гипотеза о заимство вании местоимения типа *mV из ностратического в другие языки древней Евразии. Однако, хотя в зарубежном типоло гическом языкознании можно встретить утверждения о рас пространённости заимствований личных местоимений между языками, абсолютное большинство примеров касается гене тически близко родственных языков. Именно так древнеанг лийский воспринял скандинавские формы 3 л. мн.ч. they, their, them. Другим распространённым случаем является за имствование личных местоимений и других элементов мор фологии на поздних стадиях ассимиляции языка - ср. выше об этрусском языке периода последних столетий его сущест вования. Другие примеры заимствования личных местоиме ний см. (Siewierska 2004: 274-277).

Глава 3 Единственный найденный нами пример заимствования личного местоимения ‘я’ имеет особую социолингвистиче скую подоплёку (предоставлен В.И.Беликовым): в двух тер риториально смежных, но в лучшем случае лишь очень отда ленно родственных папуасских языках камбот и ятмул сис темы личных местоимений представляют собой «зеркальное отражение»:

камбот ятмул nyi ‘я’ nyin ‘ты (женщина)’ win ‘ты’ win ‘я’.

Такое положение вряд ли можно объяснить иначе как именно заимствование, основанное на принципе социолин гвистической аккомодации к речи собеседника.

С большей долей вероятности можно предположить нали чие генетического родства между языковыми семьями Евра зии, где в числе основных личных показателей фигурирует *mV.

На основании проведённого выше анализа можно сделать ряд выводов о характере и синтаксических значениях ност ратического показателя первого лица *mV.

Прежде всего, стоит рассмотреть вопрос об отношении ностратического *mV к категории числа. Во всех семьях язы ков, объединяемых в состав ностратической макросемьи, он засвидетельствован как в единственном, так и во множест венном числе (индоевропейские, уральские, юкагирский, ал тайские, картвельские, а также чукотско-камчатские и эски мосско-алеутские). В корейском языке данный показатель сохраняется только в плюралисе, в то время как единствен ное число образуется от других лексических основ. В япон ском, индоевропейских, картвельских и уральских языках имеются очевидные следы древней индифферентности дан ного личного показателя к числу. Можно утверждать, что 108 Глава ностратическая праформа для обоих чисел формировалась от единой лексической основы, а различие форм двух чисел бы ло маркировано позже распада общности.

Распределение парадигм личных показателей по признаку числа было принято американской типологической школой в качестве одной из лингвистических универсалий (Greenberg 1963: 96). Последующие исследования показали, что и это правило имеет множество исключений, однако большинство языков мира использует категорию числа в парадигмах пока зателей лица, как независимых, так и связанных. При этом число выражается с помощью одного из двух средств - либо супплетивизмом основ, либо агглютинативной аффиксацией.

Языки, объединяемые в составе ностратической макросе мьи, в основной своей массе демонстрируют суффиксальное образование множественного числа личного местоимения и личных глагольных показателей 1 лица. Некоторые примеры такого рода единства приведены в таблице:

Таблица 3.7.

ед.ч. мн.ч.

индоевропейские *me / *m, *-m *mes, *-mos, *-men уральские *me *men, *-mek алтайские *bi < *mi тюрк. *bi кор. *wuri картвельские *me, *m- *m- афразийские чад. -mi, -ma чад. *muni вост-кушит. -mi, -mo чукотско-камчатские гы-м мури эскимосско-алеутские притяж. -ma -mas, -man Таким образом, наличие исходного показателя *mV в ос новах показателей первого лица как единственного, так и Глава 3 множественного числа поддаётся реконструкции на ностра тическом уровне. С точки зрения типологии это вполне рас пространённый тип парадигматической конструкции.

Агглютинативный способ маркирования плюральности является одним из широко распространённых в языках мира.

Ср. строение парадигмы личных местоимений в бирманских языках:

ед.ч. мн.ч.

1 ke(i) keni 2 nang nangni 3 ani anni (язык мизо, пример из [Siewierska 2004: 80]).

Аналогичная структура представлена в енисейских языках, где для праязыка восстанавливается следующая па радигма с суффиксом мн.ч. *-:

ед.ч. мн.ч.

1 *a *a 2 *aw *awo 3 *wV *wV ? (пример из [Старостин 1995: 148]).

Формировалось ли множественное число уже в нострати ческом праязыке с помощью плюрального аффикса? Скорее всего, как показывает таблица, различные аффиксы были адаптированы для этой цели уже в самостоятельных диалек тах, т.е. единой праформы для местоимения ‘мы’ от данной лексемы (типа *m В.М.Иллич-Свитыча) для ностратическо го языка не восстанавливается. Так, типичные для своих язы ков показатели множественности в парадигме показателей первого лица демонстрируют индоевропейские (*-s, *-n), уральские (*-n, *-k), алтайские языки (*-). Аблаутное разли чие гласной показателей единственного и множественного 110 Глава числа в ряде языков может свидетельствовать как о древней отпавшей финальной согласной, так и о гласной фонеме на конце формы. Мы приходим к выводу, что система место имений подвергалась влиянию именного формообразования уже на этапе ностратической общности - этот процесс позже можно наблюдать во множестве языков ностратической мак росемьи, в первую очередь - в индоевропейских, что хорошо видно на примерах парадигм личных местоимений конкрет ных языков (см. Приложение 1).

Важно отметить, что агглютинация, зафиксированная в индоевропейском глагольном аффиксе и личном местоиме нии 1 л. мн.ч., восходит к аналогичному явлению в нострати ческом праязыке.

Далее следует рассмотреть вопрос о других оттенках син таксического значения ностратического личного показателя *mV.

Можно заметить склонность *mV к выражению значения субъекта действия при транзитивном глаголе. Другие функ ции, перекликающиеся с общим значением транзитивности, - употребление *mV в качестве особой косвенной (посес сивной, аккузативной) основы личной местоимения, в каче стве притяжательного аффикса при имени.

Среди языков мира маркировка объекта в личных гла гольных формах является сравнительно редкой (Siewierska 2004: 43), среди засвидетельствованных ностратических язы ков таких тоже немного - можно выделить картвельские языки, которые разделяют эту типологическую черту с со седними кавказскими языками, древними языками Передней Азии (Дьяконов 1967) и, возможно, заимствовали её как аре альную характеристику морфологии вместе с другими осо бенностями эргативных языков.

Глава 3 В индоевропейском *me формирует основу личного ме стоимения 1 л. ед.ч. в косвенных падежах и личный непер фектный глагол. Синтаксическое значение его приглагольно го использования особенно ярко выражено в индоевропей ском противопоставлении двух серий личных окончаний, из которых *mV относится к инфективно-транзитивной пара дигме, противостоящей парадигме второй, перфективно интранзитивной (ещё называемой «стативной») серии. В ана толийских языках заметны следы его древнего использова ния в качестве притяжательного суффикса при имени - ру димент того состояния индоевропейского (или индо хеттского) праязыка, который ещё не выработал категории независимых притяжательных и генитивных местоимений.

В уральских языках глагольный аффикс *-m маркирует объектное (транзитивное) спряжение, которое в ряде языков чётко противопоставлено субъектно-абсолютивному. Осо бенно явственно это противопоставление заметно в венгер ском (финно-угорская группа) и селькупском (самодийская группа) языках, что увеличивает достоверность праураль ской реконструкции, предложенной ещё Е.А.Хелимским (1979). В качестве основного прауральского притяжательно го суффикса первого лица (т.е. показателя косвенной формы) также логично используется транзитивный показатель *-m.

Двойная маркировка актантов в картвельском глаголе, как уже говорилось, возможно, является ареальным новообразо ванием и развилась уже на собственно картвельской почве.

Картвельские языки носят черты, свойственные языкам эрга тивного типа (Иванов 1979: 14-15). При этом можно предпо ложить, что *mV, докартвельская косвенная форма транзи тивного местоимения, при формировании полиперсонально го спряжения трансформировалась в глагольный показатель 112 Глава прямого объекта. Это значение, впрочем, выражается нере гулярно: напр., в древнегрузинском языке лицо объекта в им.п. при переходном глаголе не обозначается (Чикобава 1976).

Таким образом, можно сделать вывод о том, что транзи тивное, объектное значение индоевропейского местоимения 1 лица *me восходит к доиндоевропейскому языковому со стоянию и находит параллели в других языках, относимых к ностратической макросемье.

Можно утверждать также, что в ностратическом праязыке показатель *mV не носил связанного характера и выступал в качестве независимого личного местоимения. Об этом свиде тельствуют вариации его синтаксической роли в предложе нии и словоформе - префиксы в картвельских языках, суф фиксы в уральских и индоевропейских языках, приименное (притяжательное и предикативное) и приглагольное положе ние, функционирование в качестве как независимых место имений, так и клитик, и аффиксов.

Падежное склонение показателя *mV не восстанавливает ся на ностратическом уровне. При этом, тем не менее, мы можем с уверенностью реконструировать косвенную форму местоимения 1 л. ед.ч. *mV-nV, выполнявшую в т.ч. и притя жательную функцию и в последующем занявшую своё место родительного падежа в парадигме склонения во многих язы ках макросемьи:

Таблица 3.8.

индоевропейские род.п. *me-ne уральские косв.п. *menV алтайские косв.п. *mVnV- (mnV-, menV-) картвельские косв.п. *men Глава 3 Резюмируем анализ данного личного показателя, прове дённый в последних двух параграфах, следующим образом:

1. Индоевропейское косвенное личное местоимение 1 л.

ед.ч. *me, личное местоимение 1 л. мн.ч. *mes, глагольные показатели 1 л. ед.ч. *-m и мн.ч. *-me- / *-mo- имеют единое генетическое происхождение.

2. На основании внешнего сравнения индоевропейских форм с материалом других ностратических языков реконст руируется ностратический показатель 1 л. *mV (предположи тельно *me / *m), игравший в праязыке роль независимого личного местоимения.

3. Для ностратического языка восстанавливается также косвенная (притяжательная) форма местоимения *mV-nV.

3. Основным синтаксическим значением ностратического показателя *mV было значение субъекта 1 л. обоих чисел при переходном глаголе.

Можно только гадать о глубинных истоках происхожде ния ностратического местоимения 1 л. *mV, однако логично предположить, что оно имеет лексические истоки. Необхо димо учитывать и описанный выше известный типологиче ский факт происхождения местоимения ‘я’ из лексем со зна чением ‘сам, тело’ в различных языках мира. Исходя из это го, наиболее подходящей ностратической лексемой, которую можно предположить в качестве родоначальника местоиме ния *mV, является корень *menV ‘сам, тело’ (ND 1434).

Его рефлексы в различных ностратических языках не вы зывают сомнений в его реконструкции на праязыковом уров не. В дравидийских языках корень *mni ‘тело’ восстанавли вается по материалам языков всех подгрупп (DED 5099).

В алтайских языках мы видим схожие значения у лексемы *mnV, имеющей рефлексы в яп. *mn > mono ‘вещь, пред 114 Глава мет’, тунг.-маньч. *mn ‘сам, свой’, монг. mn ‘он, тот же са мый’ и кор. mom ‘тело’.

На роль родственной формы может претендовать и грече ское µ ‘один’, а также афразийские корни типа восточно кушитского *mVn ‘один’.

Предположение о происхождении местоимения из лексе мы *menV с типологической точки зрения вполне имеет пра во на существование. В этом случае, однако, приходится признать древнюю редукцию этой формы, что довольно час то происходит при формировании местоимений. Во всяком случае, уже на уровне ностратического праязыка местоиме ние *mV было односложным, что хорошо показывают алтай ские языки, где только в моносиллабических корнях зафик сирован переход *b- > *m-.

§ 12. Индоевропейский ларингальный показатель 1 лица Ларингальный личный показатель является, пожалуй, наименее разработанным среди индоевропейских формантов первого лица. Из-за исчезновения ларингала в большинстве индоевропейских диалектов фонемный состав флексий силь но видоизменился, в результате чего потребовалось немало времени, прежде чем исследователи пришли к более или ме нее единому мнению относительно следов ларингальных личных показателей в индоевропейских языках.

К ларингальному показателю возводятся следующие фор мы:

1) в форме 1 л. ед.ч. перфекта (статива) *-Ha или *-H2e;

2) в форме 1 л. ед.ч. "тематического" спряжения презенса *-oH или *-oH2;

Глава 3 3) в форме 1 л. ед.ч. медия *-H- или *-H2-;

4) в формах 1 л. ед.ч. т.н. hi-спряжения в анатолийских языках -hi / -ha.

В рамках теории о двух сериях глагольных окончаний в индоевропейском праязыке все четыре указанных рефлекса были справедливо объединены общим происхождением.

Теория, основы которой заложена Е.Куриловичем (Kury owicz 1932) и Х.Педерсеном (Pedersen 1938), была детально разработана Вяч.Вс.Ивановым (1959) и В.Н.Топоровым. Её основной постулат - объединение в единую серию с синтак сическим значение интранзитива (или статива) окончания индоевропейского медия, перфекта, тематического спряже ния инъюнктива, а также хеттских форм на -hi в противовес индоевропейскому транзитивному (атематическому) спряже нию на *-mi. Подробный обзор и критика теории двух серий глагольных окончаний содержится в третьем томе «Индоев ропейской грамматики» авторства К.Уоткинса (Watkins 1969:

66-68, 105-107). Более поздние исследования по теории двух серий глагольных окончаний описаны в работе Вяч.Вс.Иванова (Иванов 1981).

Наиболее доказанным представляется существование ла рингального личного аффикса в форме 1 л. ед.ч. индоевро пейского перфекта (называемого также стативом). Оконча ния в формах типа др.-инд. ved-a, греч. - ‘знаю’ практи чески единогласно трактуются в современных исследованиях как ларингальные, хотя подчас реконструируются в причуд ливых формах ([Lehmann 2002:71] *--e;

[Гамкрелидзе Иванов 1984]: *-Ha;

[Dolgopolsky 1984: 58] *-He;

[Bomhard 2003: 435] *-ћhe и пр.). Наиболее корректным вариантом ре конструкции является *-Ha, исходя из заднего гласного гре ческих и древнеиндийских форм.

116 Глава Ларингал, присутствующий здесь, это именно та фонема, которая при выпадении окрашивает последующую гласную в *a. Скорее всего, таким образом, речь идёт о заднеязычном или более глубоком звуке: её обычно восстанавливают как велярный щелевой (Rasmussen 1999: 74) или фарингальный щелевой (Beekes 1994). Если так, то *-Ha восходит к *-H2e.

Ларингальный элемент присутствует и в аффиксе второго лица перфектной (второй) серии индоевропейского глагола в единственном числе. Обычно для трёх лиц восстанавливают ся следующие формы (Иванов 1981: 49):

1 л. ед.ч. *-H2-e 2 л. ед.ч. *-t-H2-e 3 л. ед.ч. *-e В третьем лице ларингального звука, очевидно, не было, т.к. гласная фонема не меняет своего качества в тех языках, где ларингал выпал.

О чём может свидетельствовать данная реконструкция?

Во-первых, можно сделать вывод, что в третьем лице личное окончание было нулевым, что является типологически нор мальным для систем спряжения многих языков мира, в т.ч. и индоевропейских, особенно в перфектной серии. Во-вторых, ларингальный показатель был распространён на форму вто рого лица.

Последнее заставляло ряд исследователей сделать вывод, что ларингальная морфема в перфектных формах является скорее не личным, а видо-временным показателем.

Вяч.Вс.Иванов (1981: 50) считает его показателем второй се рии индоевропейских глаголов, к которой он относит многие основы с финальным ларингалом - *dheH-, *doH-, *stoH- и др.

Глава 3 Однако если предположить, что ларингальная фонема не является показателем лица, то этот последний сложно и во все обнаружить в формах 1 л. ед.ч. перфекта. Во втором лице единственного числа ларингалу предшествует нормальный личный показатель *-t-, что, казалось бы, должно свидетель ствовать о структуре словоформы «Stem - Pers - Perf», но в этом случае структура, где видо-временной показатель сле дует за показателем лица, не соответствует схеме морфоло гической ранговой последовательности аффиксов индоевро пейской глагольной словоформы (Гамкрелидзе - Иванов 1984).

Впрочем, гипотезы о толковании *-H- как личного и как видо-временного показателя не обязательно противоречат друг другу, если допустить раннюю трансформацию его зна чения - распространение его на всю перфектную парадигму.

В процессе развития язык мог переосмыслить формант 1 л.

как показатель перфекта, который и стал прообразом форм индоевропейского перфекта и медия, по аналогии был спроецирован на форму 2 л., присоединяясь к личному пока зателю *-t-.

Скорее всего эта аналогия распространилась и на формы множественного числа. В древнеиранском мы видим пер фектные окончания 1-2 л. мн.ч., восходящие к *-m, *-t, т.е.

пережившие удлинение гласной после выпадения ларингаль ного. Отсутствие этого удлинения в санскрите и древнегре ческом объясняется тем, что окончания мн.ч. были унифици рованы с типом имперфекта.

Перфектное спряжение в индоевропейских языках обычно сравнивают с т.н. hi-спряжением в анатолийских языках - первым их признал происходящими из единого генетическо го источника Е.Курилович (Kuryowicz 1932), гипотеза кото 118 Глава рого в настоящее время считается общепринятой. По мнению А.Камменхубер, древнейшей формой анатолийского спряже ния является *-ha, засвидетельствованное в прошедшем вре мени в лувийском языке (aha ‘я был’) и в точности соответ ствующее индоевропейскому (греко-индоарийскому) пер фектному *-Ha (Kammenhuber 1969: 320). В хеттском это окончание сохранилось в форме среднего залога -ha, в то время как форма настоящего времени -hi, по всей видимости, содержит индоевропейскую «актуально-презентную» части цу *-i. Основным препятствием к стройной реконструкции праязыкового прошлого анатолийских и прочих индоевро пейских форм является тот известный факт, что, в то время как индоевропейское *-Ha отчётливо является маркером перфектно-стативных безобъектных глаголов, хеттское спряжение на *-hi объединяет вовсе не только перфективные глаголы, но и часть переходных. К этой проблеме мы вер нёмся чуть ниже.

Происхождение индоевропейского маркера 1 л. ед.ч.

среднего залога *-H- (сторонниками мультиларингальной гипотезы также восстанавливается как *H2, ср. [Beekes 1995:

252]) также связывают с формами индоевропейского перфек та, исходя из их формального и семантического сходства.

Форма перфекта нередко имеет параллельную форму средне го залога в настоящем времени, типа греч. µ - ‘вижу, увидел’. Кроме того, индоевропейский пер фект не имел форм среднего залога. Ещё одним сходством двух категорий является отсутствие противопоставления первичных и вторичных окончаний. В результате принято реконструировать единую подсистему окончаний перфекта / медия, которую можно назвать стативной, так как глаголы в Глава 3 формах медия и перфекта обозначают состояние (Beekes 1995: 253).

Парадигма медиальных окончаний восстанавливается сле дующим образом (Beekes 1995: 240):

Таблица 3.9.

переходные непереходные 1 ед. -mH2 -H 2 ед. -stH2o -tH2o 1 мн. -me(s)dhH2 -medhH 2 мн.

-t-dhue -dhue Праформа 1 л. ед.ч. может быть восстановлена на основа нии хеттского -ha(ha)ri, др.-инд. -e < *-ai, лат. -or, тох. -r.

Повсюду мы видим добавление дополнительного элемента в виде *-r, характерного для медиального спряжения, или *-i как показателя актуальности. Отняв эти элементы, мы вполне корректно получаем форму *-Ha или *-H2e, аналогичную перфектному окончанию 1 л. ед.ч. Формы медия на *-mH- инкорпорировали личный показатель *-m- по аналогии с ак тивным спряжением, и произошло это, скорее всего, уже по сле распада праязыка, т.к. такие формы отмечены лишь в греч. -µ и тох. -mar / -mai.

Форма множественного числа восстанавливается как *medhH2 с неким, возможно, медиальным зубным элементом при сопоставлении греч. -µ(), др.-инд. -mahe, тох. -mtr / -mte.

Ещё одним важным элементом системы показателей лица, содержащим ларингал, является «тематическое» окончание л. ед.ч. индоевропейского глагола, восстанавливаемого тра диционно в диахроническом освещении как *oH2 > *. Во всей парадигме чередующийся тематический гласный *o/e 120 Глава может быть легко отсечён и не является показателем лица - то есть ларингальная фонема остаётся единственным показа телем первого лица. Тематическое спряжение в индоевро пейских языках объединяет формы настоящего времени, им перфекта, инъюнктива и ряда других форм неперфектных глаголов.

Причина, по которой это, изначально перфектное, оконча ние, оказалось в парадигме настоящего времени, неясна.

Возможно, мы здесь имеем дело с особым семантическим типом глаголов – это предположение активно дискутирова лось в индоевропеистике, однако дать исчерпывающий ответ на данном этапе, по-видимому, невозможно.

Разбору семантических и генетических отношений между несколькими формами ларингального личного показателя в индоевропейском глаголе посвящено множество работ - это, пожалуй, один из наиболее широко дискутируемых вопросов индоевропейской глагольной морфологии. Есть смысл при вести основные взгляды в современной лингвистике на эту проблему.

Все четыре типа личных окончаний принято возводить ко второй серии индоевропейских личных аффиксов. Для этой серии предлагались различные, иногда полярные, интерпре тации ещё начиная с труда Х.Педерсена (Pedersen 1938: 84), который полагал, что вторая серия имела интранзитивное значение в индоевропейском. Позже оппозицию «транзитив ность / интранзитивность» некоторые исследователи сравни вали с «активностью / инактивностью» в рамках гипотезы об активном синтаксическом строя индоевропейского праязыка.

Об этом, в частности, писали И.А.Перельмутер (1977: 30), Вяч.Вс.Иванов (1981: 72 и далее;

также Гамкрелидзе - Ива нов 1984: 296-301). Е.Курилович (Kuryowicz 1964: 57-58) Глава 3 был, пожалуй, одним из первых, кто сравнил две серии окон чаний глагола с соотношением номинативных и косвенных основ индоевропейских личных местоимений.

Индоевропейский перфект, согласно общепринятому се годня пониманию, выражал значение субъекта состояния.

Понятно, что по этому типу могли спрягаться только непере ходные глаголы, что и обусловило близкую связь между ста тивным и интранзитивным значением. Выражение медия с помощью той же парадигмы диктовалось значением центро стремительного действия, действия в себе в отличие от дей ствия вовне, присущее среднему залогу индоевропейских праязыков (Перельмутер 1977).

Некоторые, как И.Кноблох, считали, что вторая серия, на против, несёт транзитивную семантику. По его мнению, пра язык отличался эргативным строем морфологии, и вторая се рия окончаний маркировала именно эргатив. Индоевропей ские пассивные и стативные глаголы выводит из эргатива также У.Шмальштиг (Schmalstieg 1980). Возражая Х.Педерсену, И.Кноблох указывал на ряд глаголов hi спряжения в хеттском языке, имеющих явно переходное зна чение: dahhi ‘беру’, halzahhi ‘зову’, pehhi ‘устанавливаю’ и другие, число которых было позже значительно умножено (Knobloch 1953: 401-416). На это Вяч.Вс.Иванов отвечает, что «самое противопоставление и способы его выражения могут сохраняться, но конкретные его семантические интер претации могут быть различны для различных периодов... Но сам факт наличия этих соотношений несомненен» (Иванов 1981: 72). В любом случае, даже сторонник реконструкции оппозиции «активность / инактивность» Б.Розенкранц при знавал, что лишь примерно половина хеттских глаголов на hi являются стативными.

122 Глава По нашему мнению, однозначно декларировать значение непереходности для хеттских глаголов серии -hi действи тельно нельзя. Можно, однако, предположить, основываясь на сравнении хеттского с другими языками индоевропейской семьи, что древняя семантическая оппозиция двух спряже ний в хеттском языке, безусловно, существовала: но в исто рический период эта архаичная характеристика была уже на пути к забвению, и два морфологических типа глаголов ак тивно смешивались между собой.

По мнению Э.Зеебольда (Seebold 1971), аффиксы глагола, происходящие из местоимений *me, *se, *te, стоят в аккуза тиве и указывают на объект глагола, в то время как *ha явля ется поздней редуцированной версией индоевропейского *eg’Ho - номинатива, указывающего на субъект. Автор даже сделал попытку объяснить фонетический переход *egho > *ha, однако других примеров такого перехода не представил.

Эта экзотическая точка зрения, как и некоторые другие (Кра сухин 2004: 53-63;

Erhart 1970: 40), безусловно, ошибочна.

Суммируя проведённый выше анализ, мы можем утвер ждать, что все четыре индоевропейских формы с ларингаль ным показателем 1 л. ед.ч. восходят к интранзитивно стативному личному показателю в праязыке.

Важно отметить, что ларингальный показатель существо вал лишь в единственном числе первого лица, распространя ясь на множественное только в соединении с *-mes. Впрочем, это явление может оказаться весьма поздним, а может и объ ясняться нераспространением маркирования статива в плю ралисе. Во всяком случае, форма 1 л. мн.ч. перфекта и других форм второй серии содержит показатель *-me/o(s), который, весьма вероятно, присоединялся к ларингалу в более древнем Глава 3 виде *-H2-me/o(s) (отсюда и заднеязычная огласовка в фи нальном слоге, с которой связывают звучание *H2?).

§ 13. Ностратический показатель 1 лица *qV Приступая к рассмотрению рефлексов других ностратиче ских языков, соответствующих индоевропейскому ларин гальному личному показателю, необходимо привести крат кий анализ обоснований фонетического соответствия между индоевропейской ларингальной фонемой *H2 и велярными фонемами других ностратических языков.

Несмотря на отсутствие соответствий такого рода в клас сических трудах по ностратике (Иллич-Свитыч 1971: 147 150;

Dolgopolsky 1998: 115), в последнее время исследовате лями всё чаще приводятся данные в пользу подтверждения системного соответствия между индоевропейскими ларинга лами и глухой велярной фонемой *k других ностратических языков.

В частности, ряд неплохих примеров соответствия между тремя ларингалами индоевропейского и прауральским *k приводит А.Хюллестед (Hyllested 2007), указывая, что более раннее убеждение, будто бы в уральском праязыке индоев ропейскому ларингалу соответствует ноль, основано лишь на сравнении индоевропейского и афразийского материала. Да же если при сравнении индоевропейских и уральских фактов опустить сомнительные с точки зрения общего генезиса лек семы (т.е. возможные заимствования), существует большое количество лексем, подтверждающих регулярность соответ ствия урал. *k всем трём индоевропейским ларингалам. Надо заметить, что ларингал *H2 («a-окрашенный») соответствует уральскому велярному в позиции перед *a / *. Особенно 124 Глава важно наличие качественных примеров такого соответствия в анлауте: если принять во внимание точку зрения об анали тическом статусе показателей лица в ностратическом пра языке, то при сопоставлении *H – *k акцент должен ставить ся именно на лексемы с анлаутными соответствиями. Приве дём ряд примеров, подтверждающих данную точку зрения:

и.-е. *H2emg’h- ‘узкий’ – финно-угор. *knV ‘узкий, су жаться’, угор. *knV ‘тонкий’;

и.-е. *H2engw- ‘змея’ – финно-угор. *kune ‘червь, глист’, юкагир. *kn’ ‘червь’;

и.-е. *H2ous- ‘ухо’ – урал. *kawe, финно-угор. *kawe-ra ‘ухо’;

и.-е. *H2eug- ‘расти, увеличиваться’ – финно-угор. *kawka ‘длинный’, *kawa- ‘расти’ (Hyllested 2007: 12-14).

Эта точка зрения поддерживается и И.Хегедюш, которая возводит соответствие между индоевропейским ларингалом 2 и уральским *k к ностратической увулярной фонеме * (Hegeds 2004). Последнее, правда, не исключает и того, что в определённых случаях *H2, как полагает Ф.Кортландт, раз вивается из *kV, сочетания велярного с некой заднеязычной гласной фонемой (Kortlandt 2002).

Несмотря на относительно слабую проработанность гипо тезы, существует возможность возведения индоевропейского ларингала *H2 к одной из ностратических фонем, рефлексами которой являлись также урал. *k, алт. *k, драв. *k.

Хорошим подтверждением здесь могла бы послужить бо лее тщательная проработка соответствий аффикса дуалиса, происходящего из числительного «два» и реконструируемого для ностратического языка на основании урал. *-k (тж. *kakta ‘два’), юкагир. *ki- ‘два’, и.-е. *H2-ent- ‘второй, другой’, *H2 Глава 3 ebh- ‘оба’ и и.-е. дуального окончания *-H2, т.е. материально аналогичного личному показателю *H2.

Глагольные показатели первого лица, содержащие заднея зычный смычный, сравнимый с индоевропейским ларинга лом, обнаруживаются в целом ряде ностратических языков в системах личных местоимений и глагола. Приведённый ниже анализ дополняет нашу более раннюю работу (Бабаев 2008), посвящённую анализу ностратических данных, ведущих к реконструкции местоимения, которое условно можно обо значить как *qV.

В уральских языках личный аффикс *-k глагола можно определить как показатель 1 л. субъекта состояния с абсолю тивно-интранзитивным значением на основании соответст вия венгерского (финно-угорская группа) и селькупского (самодийская группа) языков. В венгерском речь идёт о лич ном глагольном аффиксе 1 л. ед.ч. -ok / -ek. Тип спряжения на -k в венгерском является показателем «безобъектного», т.е.

интранзитивного спряжения, также называемого «неопреде лённым» (Майтинская 1955: 210 и след.). Для более ранней стадии языка может предполагаться форма *-kV с финальным гласным звуком.

Одной из традиционных гипотез происхождения этого форманта является аналогический переход -k из уральского показателя множественного (или двойственного) числа, рас пространённого в т.ч. в венгерском. Точка зрения о том, что значение плюральности перешло и на форму единственного числа путем «переосмысления внутри фразы», содержится и у П.Хайду (Hajd 1966: 144;

Хайду 1985: 330), однако опро вергается работами других авторов, в частности, С.Имре (Imr 1988). Общеуральский характер венгерского личного показателя -k подтверждается наличием аналогичного пока зателя 1 л. в селькупском языке. Здесь данный формант 126 Глава употребляется в обоих числах и является показателем непе реходного спряжения глагола, таким образом совпадая по значению с венгерским аналогом (qoa-k ‘я [себя, нас] знаю’). Этот же показатель оформляет предикативные имена (kum-a-k ‘я человек’), типологически принимающие обычно на себя стативные окончания. Е.А.Хелимский определяет данное окончание как прасамодийское и прауральское (Хе лимский 1982: 81;

2000: 48). Отметим, что, как и в венгер ском, в селькупском объектном спряжении также употребля ется показатель 1 л. -m, т.е. соответствие между венгерскими и селькупскими формантами является системным.

Дж.Гринберг увязывает с вышеуказанным также факты пермских языков, напр. коми o-g ‘я не являюсь’ и удмурт. u-g тж. (где элемент -g присоединяется к т.н. отрицательному глаголу-связке), ссылаясь на более раннюю работу Й.Буденца (Greenberg 2000: 68).

Стативное происхождение парадигмы спряжения с пока зателем *-k подтверждается отсутствием в этой парадигме - как в венгерском, так и в селькупском - показателя для лица, в отличие от объектного типа спряжения. Эта типоло гическая характеристика присуща стативным глаголам во многих языках мира (Greenberg 2000: 68), в том числе и ин доевропейских.

На основании данных фактов можно сделать вывод, что в уральском праязыке *-k уже существовал как показатель 1 л.

субъекта, причем, по всей вероятности, не различал числа, что для уральских языков прослеживается и по рассмотрен ным выше данным показателя *-m. В.Блажек поддерживает эту версию, восстанавливая для прауральского субъектно рефлексивный и объектный типы спряжения, к первому из Глава 3 которых относится показатель 1 л. ед.ч. *-k(V)/*-kkV (Blaek 1995: 12).

На связь между уральскими и алтайскими (а именно тюркскими) формами 1 л. на *-k впервые обратил внимание Ж.Дени (Deny 1924). В тюркских языках формант *-k выра жает значение 1 л. множественного числа претерита.

В.Котвич (1962) отрицает общетюркское происхождение данного показателя на основании его отсутствия в древне тюркских текстах и сибирских диалектах, однако на основа нии современных исследований можно говорить о пратюрк ском характере *-k (СИГТЯ) и его несомненной архаичности.

Распределение между тюркскими показателями 1 л. *-m и *-k, в отличие от уральских, заключается в видо-временном значении. Однако как глагольная форма претерит по своему синтаксическому значению вполне перекликается с индоев ропейским перфектом и с интранзитивно-стативными фор мами уральского «субъектного» спряжения. Более того, ти пологически характерным направлением развития перфекта в языках мира является сдвиг его значения от обозначения со стояния к обозначению предшествования и далее к простому прошедшему времени - т.е. в сторону претерита. Так, в ча стности, происходит во множестве индоевропейских языков:

типологический анализ этого явления на множестве приме ров см. в исследовании А.О’Коррань (2007: 73-75). Прете ритные формы семитских языков со стативным значением сравнивает с индоевропейским перфектом Вяч.Вс.Иванов (1981: 67).

Относительно происхождения тюркского *-k существуют самые различные версии. В.Котвич сравнивает его с суффик сами оптативного, императивного и условного значения в монгольских и тунгусо-маньчжурских языках, возводя их к 128 Глава праалтайской форме *-ki. Согласно его объяснению, из форм желательно-повелительного наклонения, «наиболее типич ной» из которых В.Котвич называет форму 1 л. мн.ч., данный формант перешел в систему личного спряжения (Котвич 1962: 168, 266). Однако гипотеза о проникновении показате ля наклонения из его «основной» формы 1 л. мн.ч. в другие подсистемы довольно проблематична с точки зрения типоло гии. Неясно, почему именно форма 1 л. мн.ч. должна счи таться «основной» для желательного наклонения. Более того, если в монгольском и тунгусо-маньчжурском *-ki - это дей ствительно показатель лишь наклонения, не связанный с ли цом, то в тюркском родственный ему суффикс желательного накл. *-gai, с одной стороны, и личный показатель *-k, с дру гой, очень хорошо различаются. Кроме того, суффикс жела тельного наклонения и сам принимает на себя личные пока затели.

Более логичная гипотеза, высказываемая рядом ведущих алтаистов, рассматривает алтайскую систему личных аффик сов как бинарную оппозицию парадигм. Именно в тюркских языках хорошо сохранились две серии личных аффиксов, имеющие различное происхождение. В качестве первой се рии выступают формы *-mn, *-sn в постпозитивной пози ции, возводимые к независимым личным местоимениям.

Этот тип является явно инновационным и поздним для ал тайского, что хорошо прослеживается на материале монголь ских и тунгусо-маньчжурских языков, где эта серия в на стоящее время находится на стадии формирования. Вторая серия окончаний, к которой и относится тюркское *-k, мар кирует претерит и условное наклонение - древнейшие гла гольные формы тюркских языков;

большинство аффиксов этой серии аналогичны притяжательным показателям имени Глава 3 и может быть возведено к ним. Их история в значительной степени затемнена, что может объясняться древностью их происхождения еще из алтайского праязыка. Скорее всего, показатели второй серии восходят к более древнему ряду (или нескольким рядам) личных местоимений, которые поз же были вытеснены притяжательными суффиксами. Во вся ком случае, показатель *-k в качестве притяжательного суф фикса не зафиксирован. Таким образом, аффиксы второй се рии на самом деле представляют собой более древнее со стояние языка, чем аффиксы первой, соответствующие пря мой основе личного местоимения. Можно сделать вывод о наличии в тюркском древнейшей парадигмы личных место имений, сохранившейся в показателях 2 ед. *-, 3 л. *-i и 1 л.

мн. *-k (СИГТЯ 124-125;

Дыбо 2006).

В эскимосско-алеутских языках, которые некоторые ис следователи сближают с алтайскими, -ka / -qa является пока зателем абсолютива (интранзитива) 1 лица.

В.Г. Богораз приводит набор чукотских глагольных аф фиксов, содержащих показатель 1 л. -k. Эти аффиксы в ос новном формируют непереходные глаголы (Bogoras 1922:

736).

В дравидийских языках отмечается целый ряд интересных, но, к сожалению, пока малоизученных элементов, сопостав ляемых с описанными выше уральским и тюркским *-k.

Отметим без каких-либо комментариев косвенную основу личного местоимения 1 л. брауи kan-, которая не засвиде тельствована более ни в одном языке семьи. Д.Мак-Алпин указывает также на притяжательную местоименную энкли тику 1 л. брауи -ka. По его мнению, высказанному в рамках поддерживаемой им эламо-дравидийской теории, этот изо лированный в рамках семьи элемент восходит к «эламо 130 Глава дравидийскому» личному аппеллативу *-k и находит парал лели в эламском языке (McAlpin 1981: 119-120).

На более надёжные дравидийские данные указывает К.Звелебил: он реконструирует прадравидийское окончание 1 л. ед.ч. настояще-будущего времени *-ku на основании древнетамильского окончания -0-ku и окончания будущего времени языка гонди -k. Согласно К.Звелебилу, форма 1 л.

мн.ч. эксклюзива прадравидийского реконструируется как *-kum, исходя из др.-тамил. -kum и гонди -k-em (Zvelebil 1990: 35-36). В.Блажек называет дравидийское местоимение *-ku апеллативом. Материалы по этому вопросу довольно малочисленны, но, по мнению Г.С.Старостина (2008, устное сообщение), древнетамильские факты вполне могут отобра жать некий дравидийский архаизм.

В эламском языке существовало независимое личное ме стоимение 1 л. мн.ч. эксклюзива nuku, морфемный статус ко торого неясен. В то же время суффикс -k в эламском языке служит классным показателем существительных-лиц 1 л.

ед.ч.: u Unta-GAL ak Humpanummena-k-e sunki-k Ancan uun-k-a ‘я, Унташ-гал, сын Хумпануммены, царь Анчана, Суз’. И.М.Дьяконов определяет данную форму как «локутив, соотносящий имя с говорящим» (Дьяконов 1967: 98;

1979:

37-49), а Д.Мак-Алпин - как апеллатив или показатель лица «именного спряжения» (McAlpin 1981: 119-120). В традици онном понимании это типичный предикативный суффикс, аналогичный упомянутому выше селькупскому -k. Интерес но, что из среднеэламской системы имени этот приименной показатель состояния (т.е. статива) в эпоху Ахеменидов пе реходит в глагольное спряжение в перфектно-претеритном значении, схожем с тюркским: hutta-k 'я сделал'.

Глава 3 Эти данные в рамках эламо-дравидийской теории соотно сятся с описанными выше дравидийскими данными.

В афразийских языках реконструируется древнее место имение *-(a)ku, которое можно рассмотреть с точки зрения родственных связей с указанными ностратическими форма ми.

В независимом положении личное местоимение прямого падежа 1 л. ед.ч. реконструируется в виде *an-ku. Эта фор ма выводится в прасемитском из аккадского ’an-ku и древ нееврейского ’ank (Дьяконов 1967: 222). В древнеегипет ском оно в виде nk функционирует как независимое место имение, происходящее, по мнению И.М.Дьяконова (1988), из формы прямого падежа, выражавшего значение субъекта именного сказуемого в формах типа nk nfr ‘я добрый’ (пря мой аналог значения эламского -k и селькупского -k, рас смотренных выше). Эта же форма засвидетельствована в берберских языках (ташельхит nki, диал. nk). В.Блажек при водит и возможные чадские эквиваленты в обоих числах в языках леле (1 л. ед.ч. -ng) и сокоро (1 л. мн.ч. ono) (Blaek 1991: 38).

Так как в суффиксальной форме засвидетельствованы формы семит. *-ku в том же значении (аккад. gar-ku ‘я сильный’), установлено, что местоимение *an-ku состоит из двух частей: собственно местоименной основы и препози тивной частицы *an-. Частица эта присутствует при место имениях почти во всех группах афразийских языков, высту пая в виде n- в берберских, an- или ’a- в кушитских, n- в древнеегипетском, ’an- / ’a- в кушитских и, возможно, также (’a)n- в чадских (1 л. ед.ч.). И.М.Дьяконов называет её просто «указательным элементом» (1967: 217), а А.Б.Долгопольский 132 Глава считал усилительным местоимением «сам» (Dolgopolsky 1984: 91), однако В.Э.Орел (1990: 54) убедительно доказал, что она скорее является основой субстантивного глагола, ко торый сохранился в афразийских языках и в других формах.

Таким образом, независимое местоимение абсолютного субъекта в афразийских языках логично происходит из ста рой глагольной словоформы, где личные суффиксы присое диняются к основе verbum substantivum.

Афразийское *-(a)ku реконструируется также в серии суффиксальных местоимений со стативным значением: по мимо аккадской формы, среди его рефлексов можно назвать западносемитское *-ku (геэз -k), древнеегипетское перфек тивное -kw / -ky, берберское *-a (ND 19).

Синтаксическое значение афразийских форм, таким обра зом, повторяет реконструированное нами выше для ностра тического праязыка – значение субъекта непереходного гла гола состояния.

На основе анализа описанного выше материала языков че тырех семей, относимых к ностратической макросемье, при ведём следующую таблицу:

Таблица 3.10.

языки аффиксы значение индоевропейские *-H(e) 1 л. ед.ч. перфекта/медия уральские *-k(V) 1 л. субъекта непереходных глаголов, предикативный суф фикс 1 л.

алтайские *-k 1 л. мн.ч. претерита (древнего перфекта?) дравидийские *-kV 1 л. апеллатива афразийские -(a)ku 1 л. субъекта перфекта / стати ва, предикативный суффикс л.

Глава 3 эскимосско- -ka / -qa 1 л. субъекта абсолютива алеутские чукотско- *-k 1 л. непереходных глаголов камчатские эламский -k предикативный суффикс 1 л.

ед.ч.

Таким образом, можно сделать вывод о возможности ре конструкции ностратического личного показателя 1 л. *qV, имеющего значение субъекта непереходных глаголов и/или субъекта глагола состояния.

Отдельно необходимо сказать о картвельских данных, сравниваемых иногда с индоевропейским ларингальным по казателем. В картвельских языках наиболее очевидным кан дидатом на генетическое родство с индоевропейским ларин галом является *x(w)-, префикс первого лица единственного и множественного числа эксклюзива в сванском языке (в ос новах с начальным гласным), зафиксированный также в ряде старогрузинских и диалектных форм грузинского языка.

Интересно, что элемент *x в картвельских личных показа телях глагола обнаруживается и во втором (префикс лица субъекта), и в третьем лице (префикс лица объекта).

А.Бомхард считает такое «распространение значения 1 л.» уникальной особенностью картвельского (Bomhard 2003:

435). Между тем это позволяет сравнить картвельский с ин доевропейскими формами перфекта с маркером *-H- в 1- лицах и предположить, что распространение данной морфе мы на другие члены парадигмы могло иметь место ещё в но стратическом, где она уже начинала играть более широкую роль видового форманта с перфективно-стативным значени ем. Вяч.Вс.Иванов (1981: 69) напрямую сравнивает картвель скую и индоевропейскую парадигмы с уральским типом не 134 Глава переходного спряжения на *-k, предполагая их родство на уровне ностратического праязыка.

Отдельным вопросом является фонетическое соответствие картвельского *x ностратическому увулярному *q. Согласно сравнительно-фонетическим таблицам В.М.Иллич-Свитыча (1971: 149), ностратическому увулярному соответствует ана логичный картвельский *q. Аналогичное мнение имеет А.Б.Долгопольский (Dolgopolsky 1998: 103). Однако, соглас но последним исследованиям, существует ряд вполне надёж ных лексических соответствий, указывающих на переход но стратического *q > *x в различных картвельских языках:

ностр. *q[o]dV- ‘двигаться, идти’, груз. xad-, лаз. xt- (ND 1856;

Климов 1964: 263);

ностр. *mVqwV- ‘двигать’, груз. mx- ‘валить, опрокиды вать’, лаз. xu- (ND 1455;

Климов 1964: 149);

ностр. *mVq(e)r- ‘плечо’, груз. mxar-, мегр. xu-, лаз.

(m)xu- (ND 1483;

Климов 1964: 144).

Вместе с тем приходится признать, что картвельские дан ные остаются сомнительными именно с фонетической точки зрения, и прежде всего по двум причинам. Во-первых, пра картвельское *q регулярно отражается в сванском *q (Fhnrich 2002: 6), в то время как именно сванский наиболее последовательно отражает префикс 1 л. xw-. Во-вторых, в картвельских языках за пределами парадигмы личных ме стоимений так и не удалось обнаружить соответствий анла утных сван. xw-, груз. или лаз. v-. Весьма вероятно поэтому, что картвельское x- в субъектных префиксах на самом деле происходит не из 1 л., а из неясного x- второго лица;

искон ной же формой 1 л. был префикс *w-.

Объединение рефлексов ностратического *qV, рассмот ренных выше, и ларингального индоевропейского показателя Глава 3 *H(e) поддерживается рядом исследователей (Greenberg 2000: 67). Индоевропейский ларингал с ностратическими рефлексами в виде *k сравнивал Е.А.Хелимский, проводя щий параллель между субъектной парадигмой личного спряжения в уральском и индоевропейскими данными (Хе лимский 1979: 17-18).

Необходимо отметить, что существует и версия о выведе нии индоевропейского *H(e) из ностратического ларингаль ного показателя. А.Б.Долгопольский в «Ностратическом сло варе» предпринимает попытку реконструкции ностратиче ского ларингального показателя первого лица. Но такой по казатель находит лишь слабые параллели в ностратических языках, причём многие из них на сегодняшний день более чем сомнительны и плохо разработаны - в основном речь идёт об афразийских языках. Видимо, именно поэтому сам А.Б.Долгопольский ставит знак вопроса при реконструкции отдельного ностратического маркера лица *H (ND 822).

Между тем описанная выше гипотеза о возведении индо европейского *H(e) к ностратическому *qV является более надёжной альтернативой реконструкции.

Фонетический переход ларингального в велярный и об ратно – частое типологическое явление в языках мира. Учи тывая это, можно сделать предположение о том, что в случа ях с показателями *qV и *HV мы говорим об одной и той же ностратической лексеме.

Сходство синтаксических значений между этими двумя показателями также очевидна: как ностратический *qV, так и индоевропейский *H(e) можно характеризовать как показа тель субъекта при интранзитивном (стативном) глаголе (Blaek 1995: 12-14).

136 Глава Интересную гипотезу предложил А.Б.Долгопольский: на основе ностратических данных он предположил, что ностра тическое местоимение *qV (в реконструкции А.Б.Долгопольского *k) происходит из некоего «неместо именного слова, способного замещать личное местоимение» (Dolgopolsky 1984: 69-71). В своем «Ностратическом слова ре», готовящемся в настоящее время к печати, он реконст руирует ностратическую форму и определяет первоначаль ное значение этого слова: «*[o]kE 'self > myself'» (ND 19), делая ссылку на семито-хамитский, индоевропейский, алтай ский, эламский и чукотско-камчатский материал.

Таким образом, А.Б.Долгопольский сделал вывод, что *qV восходит к эмфатическому «сам», семантически переходя щему впоследствии в «я сам». Это синтаксическое объясне ние происхождения ностратического *qV представляется вполне приемлемым: данный показатель вполне можно рас сматривать как отражение ранее полнозначной лексемы со значением «сам, я сам».

Устоявшееся мнение в ностратическом языкознании пред ставляет ностратическую систему морфологии как преиму щественно аналитическую. Это, в частности, на множестве примеров морфем показано в специальной работе А.Б.Долгопольского (Dolgopolsky 2005), а также в ряде работ И.Хегедюш (в частности, [Hegeds 1997]). Процесс грамма тикализации значимых лексем, начавшийся, очевидно, еще на ностратическом уровне, происходит затем во всех без ис ключения праязыках ностратической макросемьи. Этот про цесс синтеза, о котором уже говорилось в Главе 1, детально описан с точки зрения общей типологии в работе П.Хоппера - Э.Трауготт о грамматикализации (Hopper - Traugott 2003:

9). В нашем случае и с учетом принятия нами гипотезы Глава 3 А.Б.Долгопольского о происхождении ностратического *qV процесс превращения лексемы «сам» в морфологический по казатель первого лица можно представить в виде следующе го процесса трансформации:

1. Стадия существования в языке полнозначного слова со значением «сам» - его существование в праязыке предпола гает А.Б.Долгопольский. В дальнейшем данная лексема, оче видно, развивалась уже независимо в отдельных праязыках макросемьи, и развитие это шло по нескольким направлениям:

2.1. Направление развития «служебного слова» со значе нием личного местоимения 1 лица.

2.2. Направление трансформации полнозначной лексемы в местоименную приглагольную клитику. По всей видимости, это происходит ещё на этапе существования ностратической праязыковой общности, так как отражения *qV во многих ностратических языках уже являются связанными формами.

3. Превращение местоименной клитики в аффикс личного спряжения статива / интранзитива первого лица. Это проис ходит в индоевропейском, тюркском и уральском глаголе.

Очевидно, что данная фаза была хронологически наиболее поздней10.

Путь превращения полнозначной лексемы со значением «сам» в личное местоимение первого лица типологически хорошо иллюстрируется на примере различных языков мира.

В этом процессе можно при желании восстановить и т.н. «нулевую» фазу, на которой лексема имела некое конкретное именное значение. Ти пологически слова со значением «сам» (как и местоимения «я») обычно образуются в языках мира от обозначений «тела» или его частей (в ал тайских: тув. пот ‘тело’, под-ум ‘я-сам’;

маньч. бэjэ ‘тело’, би бэjэ ‘я сам’;

кор. мом ‘тело’, мом-ыль толлида ‘себя поворачивать’ [Суник 1978, 242-266]), «головы» (груз. tav- ‘голова > сам’, хауса kj ‘голова > cам’), «мужа-господина» (лит. pats ‘хозяин > сам’).

138 Глава В языке зулу личные абсолютивные местоимения марки руются присоединенным к местоименной основе суффиксом -na, существующем в языке также как полнозначное слово na со значением ‘сам’ (Коуп 1963: 233).

В японском языке современное местоимение 1 л. ед.ч. wa takushi ранее означало ‘сам’ (Dolgopolsky 1984: 90).

Очень показателен пример классического тибетского язы ка, в котором трансформация, подобная той, что восстанав ливается нами для ностратических языков, произошла уже в период исторического развития по следующей хронологиче ской схеме:

1) в старом письменном языке засвидетельствована полно значная лексема rang со значением ‘сам’, употреблявшаяся в том числе и с местоимениями, однако действовавшая незави симо от них;

2) на втором этапе (новый письменный язык) присоедине ние rang к личным местоимениям начинает служить для придания эмфазы, при этом значение ‘сам’ теряется (nga rang ‘я’, kho-rang ‘они’);

3) в современном разговорном языке rang приобретает значение местоимения 1 л. ед.ч. ‘я’, заменяя таким образом более старые nga и nga-rang;

4) наконец, происходит окончательное освоение нового ме стоимения в составе парадигмы показателей лица: например, создаётся местоимение со значение множественного числа инклюзива: rang-gnyis ‘я и ты’ (Парфионович 1970: 82-83).

По аналогичной схеме диахронической типологии мог развиваться и ностратический личный показатель *qV.

Если принять гипотезу о происхождении личного место имения из ранее независимой лексемы со значением ‘сам’, то хорошим подтверждением ей могли бы стать рефлексы такой Глава 3 лексемы в ностратических языках не только в качестве ме стоимения, но и в качестве полнозначного слова. Такие при меры можно привести. Прежде всего речь идёт о пратюрк ском имени *ok ‘сам’, которая выступает в различных языках группы либо как самостоятельная лексема, либо как энкли тика при личных и указательных местоимениях, ср. др.-тюрк.

bn k ‘я (и никто другой)’, z-m k ‘я сам’ (Clauson 1972:

76);

кирг. z-um oq ‘я сам, только я’ (Юдахин 1965: 564);

якут. -o ‘сам’;

алт. ol oq ‘он же’.

В «Ностратическом словаре» А.Б.Долгопольский сравни вает тюркское слово с монгольской частицей *k / g ‘ведь, же’(ND 19) 11.

В.Блажек приводит пример северо-мансийского усили тельного местоимения am-ki ‘я сам’, упоминая его параллели и в других уральских языках. Другим свидетельством, близ ким к уральскому ареалу, можно считать южно-юкагирское эмфатическое mete-kc ‘я’ при стандартном личном местоиме нии met (Blaek 1995: 13).

Эти свидетельства могут служить ещё одним обосновани ем подобного происхождения ностратического местоимения *qV.

§ 14. Индоевропейское местоимение 1 лица единственного числа номинатива *eg’Ho(m) Праязыковая форма *eg’Ho(m), к которой восходят индо европейские личные местоимения 1 л. ед.ч. в именительном Обращает на себя внимание ср-яп. местоимение 1 л. ед.ч. ako, которое Т.Кавамото относит к детской речи, предполагая его существование и в древнеяпонском (Kawamoto 1977: 22). Ср. праяпонское личное местоиме ние *a- (EDAL 1024).

140 Глава падеже, на протяжении многих десятилетий остается одной из наиболее спорных форм в парадигме индоевропейских личных местоимений. В первую очередь в силу своей изоли рованности: данная форма прослеживается едва ли не во всех группах индоевропейских языков в качестве номинатива не зависимого личного местоимения, однако нигде не просмат ривается в качестве глагольного или приименного аффикса12.

Ни в одном индоевропейском языке эта основа не функцио нирует в косвенных падежах местоимения.

Архаизм и маргинальность данного местоимения подчёр кивается его неустойчивостью в языке. Процесс выравнива ния парадигмы личных местоимений, неуклонно происходя щий в индоевропейских языках, нередко приводит к вытес нению обособленной формы номинатива супплетивной кос венной формой *mV. Так происходит, в частности, в ново иранских, новых индоарийских, кельтских и некоторых дру гих языках.

Наконец, интересно отметить, что, в отличие от индоевро пейского показателя *me, зафиксированного и в единствен ном, и во множественном числе, местоимение *eg'Ho(m) употребляется сугубо в единственном числе.

Разнообразие рефлексов данной формы в индоевропей ских диалектах делает невозможным реконструкцию какой либо единой праязыковой формы;

приходится признать, что в праязыке местоимение 1 лица существовало в нескольких несводимых друг к другу диалектных разновидностях.

Во-первых, отмечается наличие разновидностей данного местоимения с конечным *-m и без него (напр., др.-инд. aham Если не брать в расчёт новейшие формы аналитических языков Евро пы, таких как французский, где в форме j'aime местоименный элемент является клитикой и находится на пути превращения в префикс синтети ческого личного спряжения.

Глава 3 vs. лат. eg и пр.). Форма с конечным носовым согласным объединяет славяно-германский и индоиранский ареалы, а также засвидетельствована в греческом и, возможно, восстанавливаема для алб. диал. utha < *eukham (Pokorny 1959: 291).

Другим диалектно варьирующим элементом является ос новной согласный местоимения *eg’Ho(m), который может быть восстановлен (в традиционном понимании фонологиче ской системы индоевропейского праязыка) как *g'h на основе индо-иранских и балто-славянских форм, либо как *g' на ос нове форм германского, латинского и греческого (Савченко 1974: 238). В индоиранском придыхательный элемент вполне может быть вторичным на основании таких форм, как дат.

mahyam.

Наконец, третьим элементом, несводимым к единой пра форме на основе анализа различных и.-е. языков, является протетический гласный: по данным греческого, латинского и германского, этим гласным был *e, в то время как литовский и хеттский скорее дают *o, а славянское *azъ и вовсе заста вило предположить индоевропейский долгий гласный */* (Мейе 1938: 339;

Савченко 1974: 238), однако позже В.А.Дыбо доказал существующее здесь удлинение по закону Винтера и предположил «балто-славянскую тенденцию к смене e- на a-» (Dybo 2002: 410). Как уже указывалось выше, протеза вообще свойственна индоевропейским личным ме стоимениям и, вероятно, имела эмфатический оттенок, что уже упоминалось выше при анализе местоимения *me.

О.Семереньи называет *-m единственным "значащим эле ментом" в номинативной форме и.-е. личного местоимения, к которому добавляется «префикс» *eg'(h)-;

по его мнению, форма с конечным *-m была первичной и лишь позже в ряде 142 Глава диалектов была укорочена по аналогии с глагольными фор мами 1 л. ед.ч. (Семереньи 1980: 231). В противовес этому можно сказать, что значение такого рода префикса остается неясной, а сам он выглядит единичным в этой конкретной форме.

Противоположную точку зрения высказывают Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванов: форма на *-m является ареальной инновацией, а исходная форма имела форму *eg' с основой *-g'- (Гамкрелидзе - Иванов 1984: 383). Эта точка зрения подводит к выводу, что индоевропейское слово *eg'oH / eg'Hom по своему строению и значению напоминает глагольную форму 1 л. ед.ч., с тематическим окончанием в одной группе диалектов и атематическим - в другой (Green berg 2000: 77).

В индоевропейской лингвистической литературе высказы валось несколько гипотез относительно происхождения ме стоимения 1 л. ед.ч. Недостатком их, как можно заметить, является невозможность выдвижения системного доказа тельства на индоевропейском материале. Одной из таких ги потез является происхождение местоимения из древнего междометия *ehem / *eheu / *eho, выражающего «радостное удивление» (Pokorny 1959: 291). Другой, часто высказывае мой этимологией является интерпретация *eg’Hom как *e gho-me ‘вот-он-я’, состоящего из двух полнозначных состав ляющих: дейктической частицы *ghe/gho (со значением третьего лица) и личного местоимения *me. Впрочем, интер претация и.-е. *ghe/gho как указательного местоимения вы глядит также небезупречно: это значение зафиксировано только в латинском языке, где основа *he-/ho- формирует ме стоимение hic 'этот', в то время как генетически родственные ему лексемы можно найти только в древнеиндийском и гре Глава 3 ческом, где они служат усилительными частицами (др.-инд.

gha, ha, присоединяемая к местоимениям, греч. послеложная частица ;

Тронский 2001: 208). В индоевропейском значе ние этой частицы можно характеризовать как чисто эмфати ческое, но её первоначальная семантика продолжает оста ваться тёмной.

Й.Шмидт согласен с гипотезой о генетическом тождестве *eg’Hom и частицы *gho/ghe и вслед за К.Бругманом возво дит указанное местоимение к праязыковому существитель ному среднего рода со значением «моё нахождение здесь» («meine Hierheit») (J.Schmidt, 1899: 405).

А.Бомхард сравнивает индоевропейское *eg’Hom и осо бенно дейктические морфемы типа лат. hic с картвельскими указательными местоимениями ege ‘тот’, igi ‘тот, вдали’, вы водя их из одного ностратического источника (Bomhard 2003: 443-444).

В числе других примеров можно назвать часто приводи мое сопоставление индоевропейского *eg’Hom и чукотско камчатского личного местоимения 1 л. ед.ч. *-m (Мудрак 2000: 39). Его строение представляется некоторым исследо вателям идентичным индоевропейской форме: усилительная частица, действующая в этом виде не только в первом, но и в других лицах, дополненная собственно показателем лица *-m. К сожалению, данный аффикс не зафиксирован в чукот ском глаголе, что дало бы нам возможность представить * m как глагольную форму - гипотеза, выдвигавшаяся и для индоевропейских языков.

Суммируя приведённый обзор данных и гипотез, можно сделать вывод, что на сегодняшний день происхождение ин доевропейского местоимения *eg’Ho(m) остаётся недоказан ным. Данные внешнего сравнения не дают возможности про 144 Глава ецировать эту форму на ностратический уровень – материала для сравнения в ностратических языках пока не найдено.

В индоевропейской номинативной (прямой) форме лично го местоимения 1 л. ожидался бы личный показатель *H(e), однако, в силу фонетических характеристик ларингальной фонемы такая форма в качестве независимого личного ме стоимения не могла бы существовать в индоевропейском праязыке, что, по-видимому, и привело к появлению суппле тивного новообразования *eg’Ho(m).

§ 15. Индоевропейский показатель 1 лица *ne/o В индоевропейских языках местоимение *ne- / *no- обыч но реконструируется как форма 1 лица не-единственного числа. За интересным исключением тохарского, о котором речь чуть ниже, его рефлексами в языках индоевропейской семьи являются формы номинатива местоимений двойствен ного числа, а также преимущественно косвенные падежные формы местоимения множественного числа.

В числе первых можно назвать форму номинатива дуалиса в греческом, гомер.. В категориях и двойственного, и множественного числа именительного падежа *ne/o присут ствует в древнеиндийском (в форме дательного и винитель ного падежей) nau, древнеиранском (авест. косвенные паде жи n, n, n), старославянском (вин.п. дв.ч. на, мн.ч. ны, насъ) и кельтских языках (др.-ирл. энклитики -nn, -ni). Нако нец, в албанском (ne, na) и латинском (ns, род.п. nostrum) языках, не имеющих категории двойственного числа, данная основа служит местоимением 1 л. мн.ч.

В качестве косвенной основы местоимения 1 л. мн.ч. (при наличии иной, супплетивной основы в номинативе) мы нахо Глава 3 дим *ne/o в славянском, германском, древнеиндийском, ана толийском и балтийском (древнепрусское nouson, если это не единичное заимствование из славянского [Дини 2002] ).

Точка зрения о том, что исходным значением данной индо европейской праформы было косвенное значение, основана именно на этих данных - что с точки зрения диалектного распределения является вполне корректной реконструкцией (Pokorny 1959: 758;

Beekes 1995: 209). Позже косвенная ос нова - возможно, по аналогии с единственным числом - в ряде языков вытесняет прямую. Так происходит в албанском, италийских языках и в кельтском, где форма *n реконструи руется для бриттского местоимения (валл., брет. ni, корн. ny), а *sn – для прагойдельского.

То, что *ne/o не могло быть изначальной формой номина тива, легко доказуемо логически: существуют языки, где эта лексема функционирует в номинативе и косвенных падежах, и языки, где она существует только в косвенных. Но языков, где *ne/o встречается только в номинативе, не существует.

Таким образом, предположить, что она проникла в косвен ные падежи из именительного (а потом в ряде языков была вытеснена из именительного), довольно трудно.

Единственным исключением из общего правила косвенно сти *ne/o могут являться тохарские формы личного место имения A м.р. ns / ж.р. uk, а также B (согласно С.А.Бурлак (2008, устное сообщение), формы двух языков не возводимы фонетически к единой праформе), представляю Многие древнепрусские факты в настоящее время пересматриваются в свете данных о существовании славяно-прусской языковой общности внутри балто-славянской группы языков, что логично объясняет многие факты морфологии и лексики, в том числе и данную форму (Топоров 2006: 19-20;

Бурлак - Старостин 2005: 336).

146 Глава щие собой единственное, а не множественное число и рас пространённые также на форму второго падежа парадигмы - генитива. Отметим, что в системе тохарского глагола личные аффиксы 1 л. мн.ч. и аффиксы медия 1 л. мн.ч. происходят из *-m / *-m (Бурлак 2000: 165).

Интерпретация тохарских местоимений остаётся откры тым вопросом. Д.Адамс выводит их из косвенных форм на *m типа *mene > *mn > mn > n (Adams 1999: 255-256).

С.А.Бурлак склонна предполагать, что при наличии несо мненно важной роли субстрата в формировании тохарских языков местоимение первого лица может быть заимствова нием (Бурлак 2000: 180-181), что представляется нам до вольно сомнительным как с точки зрения определения ис точника заимствования, так и с точки зрения типологии - как уже отмечалось в настоящем исследовании, языков с за имствованным личным местоимением ‘я’ в мире крайне ма ло.

Предположение об уникальном сохранении группой то харских языков древней индоевропейской формы первого лица А.Бомхард именует «спекуляцией» (Bomhard 2003: 436 437), а советские ностратисты В.М.Иллич-Свитыч и А.Б.Долгопольский даже не упоминают, хотя, к примеру, на личие формы личного местоимения *naj в одном единственном картвельском языке (а именно сванском, см.

ниже) возводится к пракартвельскому состоянию, и эту ре конструкцию никто спекуляцией не называет.

Индоевропейская форма *nsmes, реконструируемая на ос новании греческих, анатолийских и индоиранских форм, обычно рассматривается как контаминация двух личных по казателей с плюральными аффиксами: *nos и *mes. В лин гвистической литературе двадцатого века велась оживлённая Глава 3 дискуссия по поводу этой формы и её происхождения.

О.Семереньи считает данную форму эмфатической и пред полагает её развитие из усилительно удвоенного *mes-mes.

Впоследствии, по его мнению, *nsmes стало параллельной формой местоимения с *mes, по аналогии с ней возникла форма косвенного падежа *nos, из которой путём регрессив ной ассимиляции *nos > *ns > *n произошла форма дуали са. На внутреннем индоевропейском материале эта гипотеза трудно доказуема и столь же трудно опровержима (Семере ньи 1980: 232-233).

Таким образом, основываясь на индоевропейской рекон струкции, *ne/o можно характеризовать как показатель кос венной формы личного местоимения 1 лица не единственного числа.

Однако в качестве двух основных форм, в которых этот показатель выступает в различных языках, мы видим форму дв.ч. *n со стандартным для индоевропейского долгим окончанием дуалиса, и форму мн.ч. *ns со стандартным мар кером плюральности *-s. Вывод, который на этом основании можно сделать, указывает на первоначальную семантику *ne/o как форманта 1 лица без различения числа, к которой позже были добавлены аффиксы числа. Косвенным свиде тельством этому могут являться возможные рефлексы *ne/o в местоимениях единственного числа в тохарских языках.

§ 16. Ностратический личный показатель *nV.

Проблема инклюзивности в ностратическом В.М.Иллич-Свитыч (1971: 7) и А.Б.Долгопольский (Dol gopolsky 1984: 90) восстанавливают для ностратического праязыка местоимение 1 л. мн.ч. эксклюзива *n. Вместе с 148 Глава тем сколько-нибудь подробного сравнительно-этимо логического анализа местоимений, возводимых к этой ност ратической праформе, пока не проводилось ни одним иссле дователем. Между тем вопрос о синтаксических оттенках значения местоимения *nV фактически ведёт к ответу на во прос о наличии или отсутствии категории инклюзивности / эксклюзивности в ностратическом праязыке в целом, кото рый сам по себе является очень важным при реконструкции системы личных показателей как в ностратическом, так и в индоевропейском праязыке14.

Традиционная реконструкция В.М.Иллич-Свитыча и А.Б.Долгопольского постулирует для ностратического инк люзивное местоимение первого лица мн.ч. *mV и эксклюзив ное *nV. Эту конструкцию поддерживает А.Бомхард (Bom hard 2003).

Эксклюзивное значение местоимения 1 л. мн.ч. *ne (наря ду с инклюзивным *we) для древнейших стадий существова ния индоевропейского языка ещё в 1930 предположил М.Йенсен (Jensen 1930), которого поддержал Э.Прокош (Pro kosch 1939), а затем и К.Уоткинс, который, тем не менее, сам считал эту свою гипотезу «в лучшем случае недоказанной» (Watkins 1969: 47). Его мнение было основано на том факте, что двойственное число в индоевропейском представляется явно поздней по происхождению категорией, и многие гла гольные окончания для двойственного и множественного числа на самом деле происходят из единого источника. Экс клюзивный характер *ne, по К.Уоткинсу, доказывается его наличием исключительно в формах первого лица, в то время как *we существует и во втором лице. Такое совпадение См. также отдельную работу по этому вопросу на английском языке в (Babaev, в печати).

Глава 3 функций, по мнению К.Уоткинса, объяснимо только при предположении о наличии в древности категории инклюзива.

В дальнейшем эта гипотеза была поддержана рядом ис следователей, в т.ч. Вяч.Вс.Ивановым (Иванов 1981: 21-22;

Гамкрелидзе – Иванов 1984: 292-293). Однако при постули ровании выводов не учитывались свидетельства других но стратических языков и данные типологического развития па радигм личных местоимений в различных языках мира. В результате сам Вяч.Вс.Иванов задаётся вопросом, как объяс нить существование наряду с эксклюзивным *nV двух инк люзивных местоимений *mV и *wV (Иванов 1981: 24).

Между тем выводы эти противоречат типологическим за кономерностям. Начнём с известного правила, процитировав М.Сисоу: «Почти во всех случаях эксклюзивное ‘мы’ марки руется той же морфемой, какая используется для 1 лица единственного числа» (Cysouw 2003: 84)15. О том же свиде тельствует и Дж.Гринберг, приводя в пример параллелизм между монгольскими формами 1 ед. bi / 1 мн. экскл. ba vs. ед. i / 2 мн. ta (Greenberg 2000: 16). Другим хорошим приме ром является образование эксклюзива множественного числа личного местоимения в тамильском языке, где форма yngal ‘мы’ (экскл.) является расширением местоимения yn ‘я’ плюральной частицей – gal (Андронов 1994: 176).

В общей классификации парадигм личных маркеров язы ка, разработанной М.Сисоу, не встречается примеров пара дигм с общим происхождением форм 1 л. ед.ч. и 1 л. мн.ч.

инклюзива при отдельно маркированном эксклюзиве. Инк люзив, таким образом, является более маркированной кате горией в системе личных показателей, и языков, не разли “In almost all cases, the exclusive ‘we’ is marked by the same morpheme that is used for the first person singular”.

150 Глава чающих показателей лица по числу, но имеющих особую форму инклюзива, в мире встречается очень много. Одним из примеров такого рода парадигмы является сванская система субъектных префиксов при глаголе, приводимая М.Сисоу в следующем виде (Cysouw 2003: 97, 147-151):

Таблица 3.11.

l- 1 инкл.

xw- x- 0/l- Таким образом, для ностратического *mV во множествен ном числе, коррелирующего с наиболее распространённым маркером 1 л. ед.ч. *m, ожидалось бы скорее значение экс клюзива, но никак не инклюзива. Однако, как мы показывали выше при обзоре ностратических рефлексов *mV, в этом зна чении он не обнаруживается нигде в языках ностратической макросемьи. Напротив, «эксклюзивное» *nV в единственном числе в ностратических языках употребляется крайне марги нально по сравнению с *mV.

Другая гипотеза, предлагаемая Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Ивановым (1984: 292), пытается объяснить аналогию форм 1 и 2 лица с основой *wV как отголосок древней инк люзивности этого местоимения в индоевропейском праязы ке: сочетание в категории инклюзива значений «я + ты» яко бы могло способствовать переходу этого местоимения во второе лицо.

Типологически найти примеры подобного сдвига оказа лось невозможно. М.Сисоу приводит лишь один пример язы ка, в котором фонетически совпадают местоимения 1 и 2 лиц - это язык виннебаго американской семьи хока-сиу. В не Глава 3 скольких языках по описаниям М.Сисоу засвидетельствова ны омофоны связанных глагольных маркеров 1-2 лица, одна ко в большинстве случаев это совпадение в нулевом показа теле (напр., современный английский язык), и сам автор на зывает такие совпадения «пограничным случаем» (Cysouw 2003: 48-50). Диахронический же переход из инклюзивно эксклюзивной парадигмы к парадигме с омофонией 1-2 лиц типологически вообще не засвидетельствован в рассмотрен ных автором языках (там же, 260)16.

Однако не только типологические, но и сравнительно исторические данные не дают весомых доказательств проти вопоставления, реконструированного В.М.Иллич-Свитычем.

В уральских языках не засвидетельствовано ни категории инклюзива, ни местоимений множественного числа от корня *nV. Однако в самодийских языках местоименная основа *na- в единственном числе фигурирует для образования кос венных падежей личных местоимений обоих лиц: нганасан. л. ед.ч. им.п. мн ‘я’, латив нaн;

2 л. ед.ч. им.п. тн, латив нanт и пр. (Сорокина 2001: 335). Значение косвенности по вторяет то, что было выше реконструировано нами для индо европейского *ne/o.

Параллель самодийским формам обнаруживается в мон гольских языках, где основа *na-(ma)- служит основой кос венных падежей независимого личного местоимения 1 л.

ед.ч. (монг. дат.п. nada, namadur, вин.п. namayi). В других алтайских языках родственных ей форм не найдено, однако существует ряд других рефлексов, позволяющих восстанав Типологизыкового состояния или явления - они лишь могут служить дополнительным основанием для реконструкции или указывать на не обычайную редкость явления, что делает его реконструкцию сомнитель ной (но не невозможной).

152 Глава ливать для алтайского праязыка личное местоимение первого лица единственного числа *na / *a (ND 1526;

EDAL 1024).

Так, пракорейская форма *n реконструируется для совре менного корейского na - основного местоимения 1 л. ед.ч.

Древнеяпонское a- возводится к той же праформе и, по спра ведливому мнению авторов EDAL, значение этой основы яв ляется косвенным (объектным), т.к. яп. a- служит основой для множества композитов в качестве притяжательного пре фикса (a-se ‘моя супруга’, a-duma ‘моя жена’).

Таким образом, в алтайских языках мы снова не находим свидетельств об эксклюзивности данного показателя, и снова же приходим к выводу о праязыковом значении косвенности.

Надо сказать, что категория эксклюзивности / инклюзив ности в алтайских языках существует: она является новооб разованием монгольских и тунгусо-маньчжурских диалектов.

Формирование инклюзивных форм происходит на основе контаминации показателей первого и второго лица в значе нии ‘я и ты’: *bi-tV < *bi + *tV (солон. biti, монг. bide). К об щеалтайскому архетипу подобные формы не возводятся.

Дравидийские языки, напротив, являются практически единственной семьёй в составе ностратической макросемьи, где категория и материальный вид праформ эксклюзивных и инклюзивных местоимений надёжно реконструируются на праязыковом уровне. Здесь к ностратическому эксклюзивно му местоимению *n традиционно сводилась форма место имения 1 л. мн.ч. *nm - являющаяся, однако, как ни стран но, не эксклюзивом, а инклюзивом. В результате В.М.Иллич Свитычу и А.Б.Долгопольскому приходилось объяснять это несоответствие как «функциональный сдвиг», обоснования для которого не указываются (Dolgopolsky 1984: 90).

Глава 3 Реинтерпретация системы дравидийских личных место имений была проведена Г.С.Старостиным (2006). Основыва ясь на внутренней фонетической реконструкции прадрави дийских личных местоимений, автор предложил считать ан лаутное *n- в дравидийских языках аффиксом номинативных основ. Смысловым элементом, указывающим на лицо, по мнению Г.С.Старостина, является финальный элемент дра видийских местоимений. Таким образом, инклюзивное *nym (в реконструкции Г.С.Старостина) относится им к рефлексам ностратического показателя *mV, а ностратиче ское местоимение *nV он видит в форме местоимения 1 л.

ед.ч. *nyn, косвенная основа *yen- (Старостин 2006: 144).

Эта реконструкция представляется весьма остроумным ре шением запутанной проблемы происхождения дравидийских личных местоимений, так как позволяет сравнить их с ме стоимениями 1 л. ед.ч. в алтайских языках (известна и фоне тическая, и лексическая близость дравидийских и алтайских языков в составе макросемьи). Этот показатель 1 л. ед.ч. при сутствует и в глагольных маркерах языков дравидийской се мьи, восходя к *-Vn.

Однако для реконструкции значения эксклюзива в ностра тическом приходится вновь признать некий «функциональ ный сдвиг» от ностратического множественного числа экс клюзива к дравидийскому единственному числу с вытесне нием древней формы 1 л. ед.ч. Типологически подобный сдвиг нельзя признать нормальным: естественным и распро странённым в языках мира считается как раз обратное на правление развития - от единственного числа к эксклюзиву множественного числа (Cysouw 2003). По нашему мнению, на основании анализа дравидийских местоимений нет воз 154 Глава можности реконструировать ностратический эксклюзив для *nV.

Общедравидийская эксклюзивность / инклюзивность в системе местоимений вполне может быть и относительно поздним явлением. Необходимо заметить, что эта категория отсутствует в языке брауи, который, согласно принятой ре конструкции, был первым диалектным ответвлением от дра видийской праязыковой общности. Отделение брауи, про изошедшее ещё до прихода древних дравидов на Индостан, датируется серединой третьего тысячелетия до н.э. (Андро нов 1994). В то же время инклюзивность других дравидий ских диалектов могла быть заимствована на поздним прадра видийским из мунда, автохтонных языков Индии. Морфоло гическая категория инклюзивности нередко заимствуется языками в результате ареальных контактов и субстратного взаимодействия (Jacobsen 1980, Nichols 2003: 304). Неудиви тельно, что на поздней стадии существования дравидийского праязыка (без брауи) эта характеристика могла развиться под влиянием мунда, где эксклюзивность/инклюзивность являет ся одной из характерных черт местоименной морфологии.

Приобретение и утеря категории эксклюзивности дравидий скими языками упомянуты С.Н.Сридхаром (Sridhar 1990:

203), который указывает, в частности, на пример языка кан нада, потерявшего данную категорию под влиянием сосед них индоарийских диалектов.

Обращает на себя внимание форма брауи nan ‘мы’. Её происхождение остаётся неясным.

В картвельских языках личный показатель *nV зафикси рован только в сванском языке в виде местоимений 1 л. мн.ч.

эксклюзива (по различным диалектам) nj, n, naj, а также глагольного префикса 1 л. мн.ч. эксклюзива объекта n-. При тяжательное эксклюзивное местоимение содержит его в Глава 3 форме nigwej. В других языках семьи эта форма не засвиде тельствована, и тем не менее сванская форма реконструиру ется на пракартвельском уровне В.М.Иллич-Свитычем (1971:

7) и А.Б.Долгопольским (1984: 90;

ND 1526). Оснований де лать это на базе лишь одного языка мы не видим: эксклюзив ность сванских местоимений можно с той же вероятностью считать инновацией, возникшей под влиянием соседних кав казских языков – категория инклюзивности / эксклюзивности присутствует в большинстве нахско-дагестанских языков. В то же время наличие префиксального местоимения *n- в зна чении множественного числа объекта (в противопоставлении субъекту) может свидетельствовать о родстве этой формы с объектными местоимениями других ностратических языков.

Помимо перечисленных рефлексов, в анализ ностратиче ского местоимения *nV нередко включают данные афразий ских языков, родственных ностратическим.

Довольно обширный корпус данных афразийских языков делает необходимым очень тщательный разбор каждой фор мы с тем, чтобы отделить реальные рефлексы древнего ме стоимения *nV от многочисленных новообразований. Здесь данная основа функционирует как в независимом положе нии, так и в связанной приглагольной форме.

В глагольной системе личные аффиксы, производные от *nV, употребляются практически во всех сериях (системати зация серий проводится по [Дьяконов 1967]). Легко показать при этом, что они действуют для выражения не только мно жественного, но и единственного числа.

Для префиксальной серии, выражающей значение субъек та глагола, восстанавливается форма 1 л. мн.ч. *nV- (аккад.

ni-, араб. na-;

ташельхит n-;

бедауйе ni- и проч.). Праафра зийский вокализм остаётся неясным.

156 Глава Суффиксальная серия, выражающая субъект глагола со стояния в прямом падеже или предикативный суффикс, так же позволяет реконструировать праафразийское *-nV (аккад.

-nu, геэз -n;

др.-егип. n).

В серии притяжательных суффиксальных местоимений также имеются вполне надёжные рефлексы для восстановле ния праформы *-nV: аккад. -ni / -nu, араб. -na;

др.-егип. -n;

ташельхит -na;

беджа (кушит.) -n, яку -ni. В чадских языках, впрочем, данная притяжательная форма может быть восста новлена для 1 л. ед.ч. на основании сура-герка *-na, боле тангале *na-u, тера *-na, мандара *-na, она же, по-видимому, с помощью расширений перенесена в парадигму 1 л. мн.ч.

эксклюзива.

Суффиксальные местоимения прямого объекта дают нам формы 1 л. ед.ч. аккад. -na, а также в чадских языках хауса ni, сокоро *na, -no, а также 1 л. мн.ч. ташельхит -na.

Самостоятельные личные местоимения прямого падежа (значение субъекта состояния) демонстрируют аналогичную распылённость рефлексов по числам: 1 л. ед.ч. хауса ni, со мали (кушит.) ana, 1 л. мн.ч. семит. *nahna, др.-егип. n, in-n, сомали (экскл.) anna, (инкл.) inna. Напомним, что элемент Vn- здесь представляет собой древний афразийский префикс, вероятно, представляющий старую глагольную связку.

Аналогичная основа *nV используется при формировании самостоятельных объектных и притяжательных местоиме ний, причём как в единственном числе (напр., хауса ni ‘ме ня’), так и – в основном – во множественном (напр., сомали na ‘нас’) (Дьяконов 1967: 225;

Blaek 1991, Dolgopolsky 1984:

90, ND 1526).

Суммируя эти многочисленные формы афразийских язы ков, можно сделать вывод, что местоимением 1 л. множест венного числа в праафразийском было именно *nV, способ Глава 3 ное выступать в различных значениях как в префиксальной, так и в суффиксальной, и в независимой форме (в виде ста рой глагольной словоформы). Распределения между личным маркированием переходного и непереходного глагола не от мечается – *nV функционирует при обоих. Интересными яв ляются факты, позволяющие предположить наличие *nV и в единственном числе в афразийском праязыке. Если это пред положение верно (а этот вопрос остаётся спорным), объяс нимо развитие значения *nV как эксклюзивного местоимения в чадских языках. Кушитские языки, как легко заметить, де монстрируют *nV как в эксклюзиве, так и в инклюзиве. Пра афразийская реконструкция категории инклюзивности мо жет, таким образом, базироваться только на чадских данных, что методологически представляется весьма и весьма натя нутым.

Любопытная аналогия чадским данным обнаруживается в нивхском языке, который А.Б.Долгопольский и А.Бомхард включают в состав ностратических. Мы находим в нивхском языке личное местоимение 1 л. ед.ч. н'и ‘я’ и 1 л. мн.ч. экс клюзива ны, н'ин ‘мы’ с местоименными суффиксами плю ральности (Груздева 1997: 149;

Gruzdeva 1998: 25).

Эскимосско-алеутская посессивная аффиксальная морфе ма -n, приводимая К.Бергсландом, может быть отнесена к этому же списку (Bergsland 1986: 88).

Таким образом, распределение рефлексов ностратического личного показателя *nV в 1 лице по различным языкам и синтаксическим значениям можно отразить в следующей таблице:

158 Глава Таблица 3.12.

языки праформа значение дв.ч. и мн.ч. в косвенных па индоевропейские *ne-/no- дежах основа косвенных падежей уральские *na- ед.ч., косвенная основа ед.ч.

алтайские *na / *a, *na- ед.ч.

дравидийские *nyn, *yen мн.ч. эксклюзива объекта картвельские *n-, *naj (сван.) ед.ч., мн.ч. эксклюзива (чад.) афразийские *nV ед.ч., мн.ч. эксклюзива нивхский н'и- ед.ч. посессива эскимосско- -n ?

алеутские Выводы о значении праформы, которая может быть вос создана по итогам такого анализа, делаются следующие.

Ностратическая праформа *nV не может быть однозначно отнесена к средствам выражения множественного числа. По добное значение может быть предположено лишь на мате риале индоевропейских и картвельских данных, в то время как дравидийские, уральские и алтайские факты позволяют реконструировать и форму сингуляриса.

Значение эксклюзивности *nV, предположенное ранее для ностратического праязыка, опирается лишь на сванские и чад ские данные, в то время как ни один из праязыков семей ност ратических языков не позволяет подтвердить этой гипотезы.

Представляется, что реконструкция этой категории для ностратического стала лишь попыткой объяснить в ностра тических языках наличие сразу нескольких лексических кор ней показателей первого лица. На сегодняшний день убеди тельных данных для доказательства существования эксклю зивности / инклюзивности в системе показателей лица в но Глава 3 стратическом праязыке явно недостаточно. В индоевропей ских языках категория эксклюзивности / инклюзивности не имеет доказательной базы, и гипотеза о её реконструкции опирается в основном на данные внешнего сравнения.

Скорее можно предположить, что показатель *nV носил общее значение первого лица. При этом другим выраженным синтаксическим значением, которое может быть восстанов лено для ностратического *nV, является оттенок объектно сти, косвенности (obliquity). Это значение для *nV, видимо, было первоначальным в индоевропейском, уральском и ал тайском праязыках, значение косвенности / объектности присутствует и в сванском языке. В ряде афразийских языков *nV является основой притяжательного или общекосвенного аффикса.

§ 17. Происхождение индоевропейского показателя 1 лица *we- В индоевропейских языках не зафиксировано ни одного личного местоимения единственного числа, восходящего к показателю на *w-. Весь материал относится к формам двой ственного (с основой *w-) и множественного (с основами *wei- / *wes-) числа, что даёт объективную возможность ре конструировать индоевропейскую праформу личного место имения со значением первого лица не-единственного числа.

Индоарийская форма личного местоимения номинатива двойственного числа vm < *wm ‘мы двое’ дополняется формой множественного числа др.-инд. vayam < *weiom. В косвенных падежах используется основа от показателя *ne/o.

Глагольные окончания др.-инд. дв.ч. -vas (первич.) и -va (вторич.), -vahi / -vahe (средний залог) свидетельствуют о 160 Глава праформе *we-. Этим данным соответствуют древнеиранское (авестийское) местоимение дв.ч. в им.п. vam, мн.ч. авест.

vam, др.-перс. vayam, а также глагольные аффиксы авест.

дв.ч. -vah (первич.), -va (вторич.).

В германских и балтийских языках форма двойственного числа личного местоимения образована слиянием основы *we- с числительным *dwo (гот. wit, лит. жемайт. vedu) и яв ляется новообразованием. В глагольной системе балтийских языков -va является маркером 1 л. дв.ч.

Во множественном числе германские языки показывают *weis в номинативе (но не в других падежах). Наряду с ин доиранскими эта форма – единственная, позволяющая рекон струировать индоевропейскую основу * wei- наряду с *we-.

В славянских языках существует форма номинатива ме стоимения ст.-слав. дв.ч. v < *w (косвенные падежи обра зованы от *ne/o), а также глагольное окончание дв.ч. -v. Во множественном числе употребляются показатели *my (в но минативе) и na- < *no- (в косвенных падежах).

В хеттском языке основным местоимением 1 л. мн.ч. явля ется wes (иер. лув. waza? [Meriggi 1980: 317]), в косвенной основе находим рефлекс показателя *ne/o. В качестве родст венной формы в системе глагола можно назвать анатолий ское окончание 1 л. мн.ч. -weni, пал. -wani. Его интересно сравнить с формами двойственного числа других индоевро пейских языков, особенно с учётом широко цитируемой глоссы aku-wa ‘глаза’, в которой видят отголоски (или за чатки?) двойственного числа в анатолийских языках. При наличии параллельного -men(i) в системе глагола оконча ния -wen, -weni могут свидетельствовать о следах дуалиса в хеттском (Иванов 1981: 17-18).

Глава 3 В тохарских языках *wo- формирует формы независимых местоимений двойственного (в тохарском B) и множествен ного числа. В двойственном числе мы видим тох. В wene с аффиксом дв.ч. -ne, в тохарском А wu или we, т.е. просто числительное «два» в роли местоимения дв.ч. Во множест венном числе оба языка возводят свои формы к *wes. В то харском глаголе также засвидетельствовано окончание 1 л.

ед.ч. претерита -w, которое Д.Адамс реконструирует на пра тохарском уровне как перфектный аффикс *-w (Adams 1988:

57), хотя более правильной фонетической реконструкцией было бы *-w (С.А. Бурлак, устное сообщение).

В связи с тохарским материалом необходимо отметить, что с личным местоимением *we- можно сравнить ряд гла гольных форм первого лица различных индоевропейских языков на *-u- / *-w-. Речь, в частности, идёт об анатолий ских формах настоящего времени типа лувийского 1 л. ед.ч.

настоящего времени -wi, в ликийском -u / -v. Эти формы уже довольно давно сравнивали с тохарским претеритным окон чанием 1 л. ед.ч. -w, которое, в свою очередь, может быть генетически родственным латинскому перфектному оконча нию 1 л. ед.ч. -u / -v, др.-инд. перфекту 1 л. ед.ч. -u и албан скому аористу на -va (Иванов 1981: 48), а также литовским формам прошедшего времени на -au.

Однако именно сравнение этих окончаний не позволяет выделить в них показатель первого лица *we- по причине то го, что *-w- явственно проявляется и в других лицах: в ла тинском окончания перфекта содержат -v- во всей парадигме, а в древнеиндийском перфектная форма типа papru ‘напол нил’ означает и первое, и третье лицо. Кроме того, в пере численных примерах (кроме лувийского) *-w- явно тяготеет к не-презентным видо-временным конструкциям.

162 Глава Лувийская форма может рассматриваться как контамина ция *-u- и показателя актуальности *-i (он присутствует во всей парадигме), где первый может быть выведен из индоев ропейского *-. Это окончание в данном контексте сравнива ется с хетт. претеритным -un, ликийским и лидийским -u / -v (Семереньи 1980: 262-263).

В этой связи представляется более обоснованным опи раться на другие гипотезы о происхождении глагольного * w- / *-u в не-презентных формах. В.Краузе полагал, что со нант *-u- мог образоваться чисто фонетически перед пер фектным показателем *H, в качестве модели мог выступать глагол *bh-: лат. fu < *fuvai. Под влиянием таких форм возникает перфект латинских каузативов типа monui, doui (Krause 1955).

Г.Шмидт, отрицая фонетическую гипотезу происхожде ния *-u-, считает этот элемент маркером «не-презентности» и сравнивает его с указательным местоимением, к которому восходят скр. asau ‘тот’, слав. ovъ (Schmidt 1984). Этой точки зрения придерживается и К.Г.Красухин (2004: 110-111). Ве роятнее всего, глагольное *-u / *-w- с местоименным показа телем лица связано не было.

Итак, систематизируя вышесказанное, мы получаем сле дующую таблицу соответствий:

Таблица 3.13.

языки форма местоимения форма глагольного аффикса анатолийские мн.ч. wes мн.ч. *-wen(i) индоарийские дв.ч. *(e)wm, дв.ч. *-we(s) мн.ч. *weiom иранские дв.ч. *e-wem, дв.ч. *-we- мн.ч. *weiom Глава 3 германские дв.ч. wit < *we-dwo, мн.ч. *weis балтийские дв.ч. (жемайт.) vedu < дв.ч. -va *we-dwo славянские дв.ч. v < *w дв.ч. -v тохарские дв.ч. *we-, мн.ч. *wes мн.ч. перфекта * w ?

То есть индоевропейский личный показатель *we- обна руживается в местоимениях и глагольных формах:

а) только двойственного числа в славянских и балтийских;

б) только множественного числа в анатолийских (при от сутствии дуалиса в языке в целом);

в) в обоих этих числах в индоарийских, иранских, герман ских и тохарских.

Таким образом, единственным языком, где *we- не засви детельствовано в двойственном числе, является хеттский, где этого числа не существовало вовсе. Так как существует мно жество языков, где *we- функционирует в дуалисе и плюра лисе, или же только в дуалисе, но нет ни одного, где он был бы только в плюралисе, можно считать доказанным, что пер воначальным значением основы было именно значение двой ственности, позже перенесённое на множественное число. И возражение о том, что морфологическое двойственное число, как полагают, развилось в индоевропейском только после выделения анатолийских диалектов, здесь не играет роли:

значение двойственности может выражаться в языке синтак сически, причём очень тривиально: с помощью числительно го «два».

Противопоставление показателей 1 л. во множественном и двойственном числах номинатива *me, *ne/o и *we- по разному объясняется в современных исследованиях.

164 Глава Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванов (1984: 254) считают *we- инклюзивной основой - отсюда сдвиг на значение двойст венного числа, - при этом *ne/o рассматривается как экс клюзив. Но, как мы говорили выше, ни то, ни другое значе ние в индоевропейском языке реконструировано быть не может по причине тотального отсутствия категории инклю зивности / эксклюзивности в индоевропейских языках. К то му же в этом случае игнорируется местоимение множествен ного числа от показателя *me, что, конечно, недопустимо. А включение его в парадигму сделало бы её абсолютно несис темной.

Обычно считается, что индоевропейское местоимение *wes могло быть стандартной формой номинатива множест венного числа, вытесненного в ряде языков (напр., италий ских и тохарских) косвенной основой *ne/o, а в ряде других (балтийском, славянском и армянском) - основой ед.ч. *me с частицей плюральности *-s.

Однако более логично было бы вслед за О.Семереньи (1980: 232-234) придать *we- «вторичный и неместоименный характер», справедливо указав на одну важную его особен ность: эта лексема существует и во втором лице двойствен ного и множественного числа. Местоимение 2 л. мн.ч. *we /wo- ‘вы’ восстанавливается для праиндоевропейского и рас смотрено нами ниже в § 24. Нам, таким образом, приходится иметь дело с местоимением, выражающим значения и перво го, и второго лица, причём общим значением при этом явля ется значение не-единственного числа.

Если мы будем искать лексические источники происхож дения индоевропейского местоимения двойственного числа, то логичнее всего предположить, что изначальное значение этого показателя парности в индоевропейском - числитель Глава 3 ное «два», употреблявшееся в качестве синтаксического мар кера ещё до создания в праязыке морфологического марки рования категории дуалиса. Позже числительное распро странилось на формы множественного числа с расширением плюральными частицами *-i- и *-s.

Подобная модель - употребление числительного «два» для обозначения двойственного числа с его последующей грамматикализацией в качестве личного местоимения - име ет типологические параллели в языках мира. Так, в северо американских языках мивок (Miwok) в качестве личного ме стоимения дв.ч. закрепилось старое числительное *oti·- ‘два’: ср. бодега-мивок c.i ‘мы двое’, юж. сьерра-мивок oti.me- ‘мы двое’, где -me является аффиксом 1 л. мн.ч., присоединённым для различения формы дв.ч. от другого ме стоимения oti.c.i- ‘я, ты и он’ (Callaghan 1974: 385-386).

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.