WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Институт языкознания Российской Академии наук Российский государственный гуманитарный университет К.В. Бабаев ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ПОКАЗАТЕЛЕЙ ЛИЦА Исторический анализ и данные внешнего

сравнения Москва, Калуга 2008 ББК 81.2 Б12 Рецензенты:

доктор филологических наук, член-корреспондент РАН, профессор А.В. Дыбо;

кандидат филологических наук С.А. Бурлак Бабаев К.В.

Б12 Происхождение индоевропейских показателей лица: историче ский анализ и данные внешнего сравнения. – М.-Калуга: ИП Ко шелев А.Б. (Издательство «Эйдос»), 2008. – 298 с.

ISBN 978-5-902948-30-8 Книга является первым в сравнительном языкознании опытом рекон струкции индоевропейских систем личных местоимений и глагольных показателей на основе данных не только собственно индоевропейских языков, но и данных внешнего сравнения и диахронической типологии.

Автор восстанавливает пути развития обеих систем из некогда единого источника – независимых личных местоимений ностратического языка.

Для специалистов по общему и сравнительному языкознанию, фило логов, а также для всех, кто интересуется происхождением и историей человеческого языка.

Origins of the Indo-European Personal Markers: a Historical Analysis and External Comparison.

The book is the first ever research devoted to the reconstruction of Indo European personal pronouns and verb endings on the basis of both internal and external comparison, with the extensive use of diachronic typological data.

The author reconstructs the path of development of the Indo-European per sonal markers from their ancestors, the independent personal pronouns of the Nostratic proto-language.

The book is addressed to a broad audience, including specialists in histori cal, comparative, typological and general linguistics, as well as all those inter ested in the origins and history of the human language.

ББК 81. © Бабаев К.В., Предисловие Список принятых сокращений Введение § 1. Направления исследований индоевропейских показателей лица § 2. Гипотезы дальнего родство языков. Нострати- ческая гипотеза § 3. Роль типологии при сравнительно- историческом анализе Глава 1. Типология происхождения и развития пока зателей лица в языках мира § 4. Типологическая классификация показателей лица § 5. Роль грамматикализации при развитии систем показателей лица § 6. Лексические источники происхождения пока- зателей лица Глава 2. История реконструкции и гипотезы проис хождения индоевропейских показателей лица § 7. История реконструкции парадигмы личных ме- стоимений индоевропейского праязыка § 8. История систематизации парадигмы показате- лей лица индоевропейского глагола § 9. История исследований происхождения личных показателей глагола 4 Оглавление Глава 3. Реконструкция и происхождение показате лей первого лица § 10. Индоевропейский показатель 1 лица *me § 11. Ностратический показатель 1 лица *mV § 12. Индоевропейский ларингальный показатель 1 лица § 13. Ностратический показатель 1 лица *qV § 14. Индоевропейское местоимение 1 лица един- ственного числа номинатива *eg’Ho(m) § 15. Индоевропейский показатель 1 лица *ne/o § 16. Ностратический показатель 1 лица *nV. Про- блема инклюзивности в ностратическом § 17. Происхождение индоевропейского показателя 1 лица *we- § 18. Реконструкция ностратических показателей первого лица Глава 4. Реконструкция и происхождение показате лей второго лица § 19. Индоевропейский показатель 2 лица *-s § 20. Ностратический показатель 2 лица *si § 21. Индоевропейский показатель 2 лица *t(u)e § 22. Ностратический показатель 2 лица *tV § 23. Индоевропейский показатель 2 лица единст- венного числа *-eHi (*-ei) § 24. Происхождение индоевропейских показате- лей 2 лица*iu-, *wV § 25. Реконструкция ностратических показателей второго лица Оглавление Глава 5. Опыт реконструкции парадигмы показате- лей лица в ностратическом праязыке § 26. Исследования показателей лица в нострати- ческом языкознании § 27. Реконструкция парадигмы личных местоиме- ний ностратического праязыка § 28. Происхождение ностратического показателя косвенности *nV, развитие косвенных форм транзитивных местоимений § 29. Процессы трансформации парадигмы личных показателей в ностратических языках § 30. Плюральность показателей лица § 31. Аналитический строй ностратической мор- фологии. Падежи в ностратическом языке Библиография Приложения Посвящается С.А.Старостину Проблемы происхождения личных местоимений и глаголь ных окончаний в течение многих лет продолжают оставаться одним из острых дискуссионных вопросов языкознания. Че ловека всегда занимало, как наши предки, жившие тысячеле тия назад, выражали понятия «я» и «ты» – два слова, без кото рых немыслим ни один язык и которые, как показывает исто рия языка, могут сохраняться в неизменном виде значительно дольше других слов. Откуда же берутся в языке обозначения для этих понятий? Как они развиваются и какие причудливые формы могут принимать? Как получилось, к примеру, что у всех глаголов русского языка в первом лице единственного числа настоящего времени мы видим окончания -у / -ю, и лишь один глагол – «есть» – является исключением? И поче му, в конце концов, слова «ты» и «тебя» очевидно однокорен ные, а «я» и «меня» происходят из разных источников?

Всё это простые вопросы для исторического языкознания.

Но есть и другие, более сложные и более интересные, по ко торым высказываются и разбиваются вдребезги десятки са мых фантастических гипотез, растут тома исследований по типологии, истории и сравнению личных показателей.

Да, несмотря на обилие исследований в сфере истории по казателей лица в индоевропейских языках, накопленных за последние два столетия, вопросов в этой области по прежнему больше, чем ответов. На сегодняшний день не су ществует завершённой реконструкции системы личных ме стоимений в индоевропейском праязыке. Неясно, почему для праязыка восстанавливается сразу несколько местоимений Предисловие первого лица множественного числа, для объяснения сино нимичности которых выдвигаются различные гипотезы вплоть до реконструкции категории инклюзивности. Нет по нимания того, откуда происходит предок русского «я» – но минативное местоимение первого лица единственного числа *eg’ho(m). Не существует удовлетворительного объяснения генетической связи между системами независимых личных местоимений и показателей лица глагола – при том, что об щепринятой является точка зрения об их едином происхож дении. Здесь достаточно лишь привести пример соотношения личного местоимения *t ‘ты’ и личного глагольного показа теля 2 лица единственного числа *-s(i) – вопрос, о который сломано немало копий достойными лингвистами. И это лишь некоторые из вопросов, без ответа на которые сомнительной останется любая система показателей лица, реконструируе мая для индоевропейского праязыка.

Можно назвать несколько причин определённого тупика, который видится в исследованиях этой области индоевро пейской морфологии.

Во-первых, большинство исследований в течение двух ве ков строились на анализе внутреннего, собственно индоев ропейского материала, который, безусловно, является огра ниченным и не даёт возможности доказательно обосновать множество интересных и логичных гипотез. В последние де сятилетия эта проблема решается за счёт последовательного привлечения данных внешнего сравнения индоевропейских языков с языками других семей Старого Света, в особенно сти в рамках ностратической гипотезы. Именно материаль ная форма личных показателей является одним из наиболее поразительных сходств между языками, объединяемых в со став ностратической макросемьи, а потому их тщательное, скрупулёзное исследование может пролить немало света на 8 Предисловие собственно индоевропейскую реконструкцию и прояснение доиндоевропейского прошлого как личных местоимений, так и личных показателей глагола, исследование которого вплоть до последнего времени ограничивалось догадками различной степени смелости. Необходимо провести большую работу по системному сравнению формантов лица в индоевропейских и других ностратических языках, осуществить максимально точную реконструкцию ностратической парадигмы личных показателей, чтобы затем обосновать пути развития индоев ропейской местоименной системы и системы личного спря жения из более раннего состояния. На сегодняшний день су ществует явственный недостаток такого рода исследований, и именно в проведении такой работы видится нам наша задача.

Во-вторых, при реконструкции индоевропейских показа телей лица (как и их гипотетического более раннего состоя ния) исследователи традиционно пренебрегали данными лингвистической типологии, особенно диахронической, дос тигшей в последние годы важных высот. Это пренебрежение приводит к тому, что сравнительно-исторический анализ приводит нас к, казалось бы, выверенной парадигматической системе, которая, тем не менее, с точки зрения закономерно стей развития живого языка выглядит подчас по меньшей мере странной. Для праиндоевропейского насчитывается че тыре или пять лексических корней местоимений первого ли ца, и их при желании ещё можно разложить по оттенкам син таксических значений. Для ностратического праязыка таких местоимений реконструируется уже до десятка, и их значе ния нередко выглядят синонимичными, в то время как науке неизвестны языки с таким количеством синонимичных лич ных местоимений.

Подобное многообразие легко объясняется временнй глубиной реконструкции – чем дольше развивается язык, тем Предисловие больше в нём накапливается изменений. Система показате лей лица подвержена обновлению точно так же, как и другие подсистемы языка, а увеличение количества сравниваемых языков, в каждом из которых могли сохраниться следы раз ных хронологических эпох и накопиться инновации, неиз бежно приводит к многообразию реконструкций. Разделить хронологические уровни языка, отделить новообразования от исконных форм – задача сравнительно-исторического анали за, но она никогда не будет выполнена корректно, если рас смотрение проводится по принципу реконструкции отдель ных показателей, а не единой и логичной парадигмы. Пара дигма трансформируется в рамках системы и в рамках сис темы же присутствует на каждом конкретном хронологиче ском срезе истории языка – об этом, к сожалению, забывают многие исследователи морфологии. Без привлечения данных лингвистической типологии, без восстановления взаимосвя занной парадигматической системы показателей лица в пра языке, без ответа на вопрос «а бывает ли так в языках мира?» праязыковая морфология останется реконструктом, а не язы ковой реальностью.

Происхождение показателей лица, в особенности личных глагольных аффиксов, в индоевропейских языках многими исследователями воспринималось как заведомая terra incog nita. Ещё во второй половине девятнадцатого века Ф. де Сос сюр писал: «Лингвисты бесконечно спорят об индоевропей ских формах *es-mi, *ed-mi и т.д. Были ли элементы es-, ed- когда-то, в отдаленном прошлом, подлинными словами, ко торые впоследствии агглютинировались с другими словами mi, ti, или же *es-mi, *es-ti явились в результате соединения с элементами, извлеченными из иных сложных единиц того же порядка, что означало бы отнесение агглютинации к эпохе, предшествовавшей образованию индоевропейских оконча 10 Предисловие ний? При отсутствии исторической документации вопрос этот, по-видимому, неразрешим» (1999: 179).

Подобная точка зрения выглядит как признание сущест вующего «потолка» исследований. Преодоление этого барье ра с помощью данных внешнего сравнения и с дополнитель ной опорой на широкий корпус типологических данных - задача современного сравнительно-исторического языкозна ния. Сегодня мы можем смело ответить Ф. де Соссюру сло вами одного из основателей ностратического языкознания В.М.Иллич-Свитыча: только внедрение в анализ данных внешнего сравнения поможет «вывести индоевропеистику из тупика бесконечно разнообразных и в равной степени недо казуемых интерпретаций только индоевропейских фактов» (1971: 41).

Сейчас, после двух столетий существования научной дис циплины сравнительно-исторического языкознания, эта за дача может считаться разрешимой. Её успешное решение, без сомнения, выведет индоевропеистику на новый уровень познания праязыка в широком смысле, путей его развития и трансформации.

В свете изложенного, целью настоящей работы является сравнительный анализ морфологии показателей лица в индо европейских языках с широким привлечением материала других языков ностратической макросемьи и реконструкция системы личных показателей (как личных местоимений, так и глагольных показателей лица) ностратического праязыка.

Эта цель, по мнению автора, может быть достигнута посред ством выполнения нескольких задач:

1. Анализ морфологии показателей лица в языках, вводи мых в состав ностратической макросемьи, и последующая Предисловие реконструкция материальной формы и грамматических зна чений показателей лица в ностратических языках.

2. На основании реконструкции отдельных показателей, реконструкция целостной, синтаксически обоснованной па радигмы показателей лица в ностратическом праязыке.

3. Реконструкция путей трансформации ностратической системы в системы языков-потомков, включая индоевропей ский праязык, и выявление новообразований, возникших по сле распада ностратической языковой общности.

4. Анализ диахронических процессов в языках мира, сход ных с процессами и явлениями в ностратических языках, и демонстрация типологической обоснованности развития ре конструированной парадигмы показателей лица в праязыке и языках-потомках.

На сегодняшний день в литературе не существует иссле дования, покрывающего все четыре указанных задачи. Меж ду тем данная тема, безусловно, представляет особый инте рес и требует детальной проработки в рамках отдельного ис следования, призванного описать современное состояние изучения вопросов зарождения и развития системы показате лей лица в индоевропейских языках, проанализировать гипо тезы ее происхождения с привлечением данных внешнего сравнения с другими языками ностратической макросемьи.

Только так мы, возможно, сможем ответить на вопрос, как могли выглядеть слова «я» и «ты» в языке наших предков десять тысячелетий назад.

Это исследование посвящено Сергею Анатольевичу Ста ростину, крупнейшему языковеду-компаративисту нашего времени, оказавшему, в качестве научного руководителя, не оценимую помощь при формулировании темы исследования и давшему ценные советы на ранних этапах его подготовки.

авест. авестийский жем. жемайтский диалект аккад. аккадский и.-е. индоевропейский алб. албанский ирл. ирландский алт. алтайские исп. испанский амур. амурский диалект итал. италийские анат. анатолийские калм. калмыцкий англ. английский камасин. камасинский араб. арабский картв. картвельские арам. арамейский кельт. кельтские арм. армянский кирг. киргизский афр. афразийские кор. корейский балт. балтийские корн. корнский баоан. баоаньский куш. кушитские бербер. берберские лаз. лазский болг. болгарский лат. латинский брет. бретонский лид. лидийский бурят. бурятский лик. ликийский валл. валлийский лит. литовский венг. венгерский лтш. латышский венет. венетский лув. лувийский вост.- восточно-сахалинский манс. мансийский сахал. диалект маньч. маньчжурский герм. германские мегр. мегрельский гот. готский монг. монгольские греч. греческий нганасан. нганасанский груз. грузинский нен. ненецкий дор. дорийский диалект нивх. нивхский др.-англ. древнеанглийский ностр. ностратический др.-евр. древнееврейский омот. омотские др.-егип. древнеегипетский оск. оскский др.-инд. древнеиндийский пал. палайский др.-ир. древнеиранские поль. польский др.-ирл. древнеирландский русин. русинские диалекты др.-лит. древнелитовский сван. сванский др.-перс. древнеперсидский сев.- северо-сахалинский др.-прус. древнепрусский сахал. диалект др.-рус. древнерусский селькуп. селькупский др.-сев. древнесеверный сем. семитские др.-тамил. древнетамильский слав. славянские др.-тюрк. древнетюркский словац. словацкий др.-хетт. древнехеттский словен. словенский др.-яп. древнеяпонский ст.-аккад. староаккадский драв. дравидийские ст.-слав. старославянский Список принятых сокращений там. тамильский хетт. хеттский тибет. тибетский чад. чадские тох. тохарский чеш. чешский тунг. тунгусские чуваш. чувашский тунг.- тунгусо-маньчжурские чук.- чукотско-камчатские маньч. камч.

тур. турецкий шумер. шумерский тюрк. тюркские элам. эламский угор. угорские эол. эолийский диалект удмурт. удмуртский эск.-алеут. эскимосско-алеутские урал. уральские эст. эстонский фин. финский этрус. этрусский финно- финно-угорские юкагир. юкагирский угор. якут. якутский хант. хантыйский яп. японский § 1. Направления исследований индоевропейских показателей лица Первым, кто занялся вопросами сравнительно-истори ческого анализа личных показателей в индоевропейских язы ках, стал Франц Бопп. Основу его фундаментального труда «Система спряжения санскритского языка» составило описа ние систем глагольного спряжения индоевропейских языков, где Бопп впервые поставил вопрос не только о том, в каком виде можно реконструировать индоевропейские форманты личного спряжения, но и о том, каково происхождение лич ных окончаний в индоевропейских языках.

Именно тогда обнаружились первые проблемы реконст рукции праязыковой системы показателей лица. Последую щая глубокая проработка индоевропейской сравнительной морфологии поставила множество новых вопросов о проис хождении и развитии её элементов. Достижение ответов на эти вопросы в течение десятилетий движется по нескольким направлениям.

В первую очередь, за истекшие двести лет была много кратно расширена материальная база исследований в области морфологии. Компаративисты первой половины девятнадца того века оперировали данными пяти-шести групп индоев ропейских языков, преимущественно классических: древне греческого, санскрита, латинского, германских языков. По степенное привлечение к анализу данных других языков ин доевропейской семьи позволило уточнить, а во многих слу чаях и пересмотреть первоначальную реконструкцию пра языка. Открытие и описание множества древних индоевро Введение пейских языков в двадцатом веке дало возможность сопоста вить гипотезы с новыми данными и, в результате, сущест венно модифицировать взгляд на индоевропейскую морфо логическую систему. Прежде всего речь идет об исследова нии анатолийских и тохарских языков, а также, в меньшей степени, т.н. «малых» языков древней Европы и Малой Азии, таких как фракийского, иллирийского, фригийского и неко торых других.

Второе направление расширения исследований - работа по интенсификации, углублению внутренней реконструкции языков индоевропейской семьи. Важнейшую роль здесь сыг рала разработка такой дисциплины, как диалектология. Эта отрасль лингвистики, интерес к которой резко усилился в эпоху «младограмматизма» второй половины XIX века в Ев ропе, позволила значительно увеличить корпус грамматиче ских и лексических данных множества языков, выйти за пре делы канонических текстов, в том числе и древних литера турных языков.

Первые шаги сравнительного языкознания сопровожда лись созданием упрощённых схем постепенного диалектного дробления первоначального праязыкового единства. В осно ве этих схем лежала концепция разрастания «языкового дре ва», обоснованная в 1850-х годах и далее А.Шлейхером и Э.Лоттнером, а также представление о том, что факты исто рических языков дадут возможность полностью воссоздать праязыковое состояние. Однако углубление в языковой ма териал довольно скоро рассеяло эти иллюзии, поставив ис следователей перед лицом разнообразных и сложных фактов, не укладывавшихся ни в одну из схем диалектного членения праязыкового древа и не сводившихся к исходному единству.

16 Введение В 60-е годы девятнадцатого века Х.Эбелем, А.Пикте и Й.Шмидтом была выдвинута «теория волн», ставшая своеоб разной альтернативой теории «языкового древа». В основе концепции Й.Шмидта лежала идея о том, что древняя индо европейская языковая область, подобно области распростра нения любого современного языка, представляла собой лин гвистическую непрерывность, в разных направлениях пере секавшуюся многочисленными линиями распространения отдельных диалектных признаков, позже названных изоглос сами.

В ходе дальнейшего исследования проблемы диалектного членения индоевропейского праязыка две обозначенные концепции не только не стали антиподами, но и фактически были объединены исследованиями В.Порцига, А.Мейе, И.А.Шмеллера, Ж.Жильерона, Г.Асколи, Х.Краэ, А.И.Соболевского и других выдающихся диалектологов. В двадцатом веке рождается такая дисциплина, как лингвисти ческая география с её методикой выделения и анализа изо глосс, раскрывшая новые перспективы исследования диалек тов праязыка.

На сегодняшний день данные диалектов индоевропейских языков признаются одним из ценнейших источников иссле дования сравнительной морфологии, и работа по их изуче нию продолжается. Пока ещё не достигнуты однозначные решения относительно конкретных путей и этапов разделе ния индоевропейского лингвистического единства. Споры продолжаются как вокруг вопросов членения, группировки различных языковых общностей в пределах индоевропейско го праязыкового ареала, так и вокруг вопросов относитель ной хронологии языковых фактов.

Проблема хронологии занимает центральное место в те матике исследований по сравнительной индоевропеистике. С Введение одной стороны, постоянно отмечается некорректность соот несения и сравнения фактов отдельных индоевропейских языков, письменно зафиксированных в различные эпохи (от середины II тысячелетия до н.э. до XVI века н.э., как древне индийский и литовский). С другой стороны, перед исследо вателями встаёт в полный рост комплекс вопросов, связан ных с периодизацией развития самой индоевропейской общ ности и определением относительной степени архаичности или консервативности структуры отдельных языков, незави симо от времени их письменной фиксации.

Именно поэтому метод внутренней реконструкции индо европейского праязыка нуждался во внешнем подспорье, ко торым и стало в двадцатом веке открытие метода дальнего родства языков.

§ 2. Гипотезы дальнего родства языков.

Ностратическая гипотеза Исследования, посвящённые анализу сходств в различных семьях языков Евразии, появились в сравнительном языко знании сразу же после того, как были установлены границы между языками различных семей, то есть уже в первой поло вине девятнадцатого века. В эпоху становления сравнитель но-исторического метода учёные, занимавшиеся такими со поставлениями, вынуждены были ограничиваться констата цией отдельных лексических и, реже, морфологических схо ждений, большинство из которых в ходе дальнейшего анали за было безусловно отвергнуто - как совпадения или заим ствования. Однако надо признать, что уже в девятнадцатом столетии среди множества фантастических теорий сближе 18 Введение ния различных языковых семей можно выделить ряд вполне надёжных схождений.

В частности, логичные сравнения индоевропейских и финно-угорских языков были проведены в ранних работах И.Куно, Н.Андерсона, Ф.Кеппена. В дальнейшем эти иссле дования были систематизированы в более строгих рамках сравнительно-исторического метода. В частности, подроб ную сводку грамматических и лексических схождений меж ду индоевропейскими и уральскими языками даёт в своих работах начала двадцатого века К.Виклунд, а первый опыт разработки фонетических соответствий между двумя семья ми языков предпринимает Х.Шелд в 1927 году. Наконец, крупнейший уралист двадцатого века Б.Коллиндер система тизировал методику сравнения и предложил сближения меж ду семьями на основании разработанных им фонетических соответствий - большинство из этих сближений принима ются современными исследователями как верные.

Большую роль в сравнительном изучении языков Евразии сыграла урало-алтайская гипотеза, развитие которой шло практически параллельно с развитием алтайского языкозна ния. Исторически урало-алтайская гипотеза, еще на «донауч ной» стадии исследования, возникла раньше собственно ал тайской. Выдающиеся исследователи XVIII-XIX столетий Й.

фон Страленберг, М.Мюллер и особенно М.А.Кастрен в сво их трудах пытались обосновать родство финно-угорских, са модийских языков и языков трех групп алтайской семьи.

Урало-алтайская гипотеза процветала в Европе в середине и второй половине девятнадцатого века, когда были написаны труды М.А.Кастрена, Ж.Шимони, Г.Асколи, В.Шотта, Г.Винклера и других.

Введение В двадцатом веке наиболее яркими последователями ура ло-алтайской теории стали крупнейшие уралисты Б.Коллиндер, М.Рясянен, а также Д.Шинор. Эти исследова тели в своих трудах справедливо указывали на значительное сходство морфологической структуры уральских и алтайских языков, их агглютинативный характер, пытались обосновать лексические схождения, в частности, в системе личных ме стоимений - где они больше всего бросаются в глаза. Вместе с тем, урало-алтайская гипотеза, став безусловно полезным шагом вперед в исследовании языков Евразии, в то же время существенным образом негативно повлияла на восприятие лингвистическим научным сообществом гипотез родства ал тайских языков.

Причина этого лежит в том, что урало-алтайская гипотеза с самого ее возникновения и вплоть до двадцатого столетия была проработана слабо и предоставляла лишь неубедитель ные доказательства, к которым скептически относилось большинство ученых. Делались попытки «привязать» к ура ло-алтайским языкам и другие языки континента, как вы мершие, так и современные: аккадский (и другие семитские), шумерский, нивхский, айнский и прочие. Эти попытки, бу дучи не подтвержденными научными данными, не могли не вызвать рост скепсиса в лингвистическом сообществе по по воду дальнего родства вообще и генетической аффилирован ности уральских и алтайских языков между собой.

Частично охлаждение интереса к алтаистике и урало алтаистике в середине двадцатого века было связано и с ра совыми теориями фашистской Германии, пропаганда кото рых на некоторое время сделала политически некорректным изучение удаленного родства языков. Кроме того, ставшие популярными на Западе труды Н.Н.Поппе, не сумевшего 20 Введение должным образом отделить заимствования от исконно род ственных лексем, подготовили благодатную почву для «оп ровержений» алтайской теории. При этом, к сожалению, в трудах западных ученых не упоминались многие выдающие ся труды советских алтаистов.

Родоначальником индоевропейско-картвельского сравне ния стал ещё Франц Бопп, в 1847 предпринявший попытку описания морфологических сходств двух семей языков. Од нако на тот момент картвельское языкознание находилось ещё в зачаточном состоянии, что не могло не привести этот опыт к неудаче. В дальнейшем сопоставления картвельских языков с индоевропейскими и уральскими продвинулись бо лее существенно в работах конца девятнадцатого века Б.Мункачи и А.Глейе.

Основатель научного исследования дравидийских языков Р.Колдуэлл в своей сравнительной грамматике, изданной в 1875 году, сопоставляет лексический, морфологический и словообразовательный материал дравидийских языков с со ответствующими данными уралистики и алтаистики, что приводит его к гипотезе об их едином происхождении в рам ках т.н. «скифской» семьи языков. В двадцатом веке урало дравидийское сравнения серьёзно продвинулось вперёд уси лиями таких учёных, как Т.Бэрроу, Ф.Шрадер, К.Боуда, а также М.С.Андронов.

Работы Г.Мёллера и его последователя А.Кюни, изданные в первой половине двадцатого столетия по вопросам индоев ропейско-семитских языковых связей, во многом предопре делили направления исследований этих вопросов на протя жении многих десятилетий. К сожалению, Г.Мёллер в своей реконструкции фонетических соответствий предложил такое количество схождений, что каждой фонеме индоевропейско го праязыка соответствовало до 5-6 фонем семитского, и на Введение оборот. Это, безусловно, не могло не привести к массовым ошибкам, многие из которых, надо признать, на сегодняшний день повторяются западными исследователями, такими как А.Бомхард и А.Кернс. Кроме того, в работах Г.Мёллера не учитываются данные других групп афразийской языковой семьи, кроме собственно семитской.

Отдельные исследования по вопросам генетических взаи моотношений языков различных семей Евразии в начале двадцатого века наконец были объединены и систематизиро ваны. В 1908 А.Тромбетти стал первым, кто детально срав нил личные местоимения шести языковых семей и на осно вании этого сравнения сделал вывод об их общем происхож дении. В том же 1908 году независимо от него Х.Педерсен использовал аргумент общности личных показателей для обоснования генетического родства между индоевропейски ми, уральскими и алтайскими языками, которые он причис лил к постулированной им «ностратической» общности язы ков. В своей работе (Pedersen 1908: 342-343) автор предпо ложил также гипотетическое родство ностратических с эски мосскими языками - опять же на основании сходства систем личных показателей.

Системное сравнение ностратических языков и изучение ностратического наследия в индоевропейских языках нача лось в 60-х годах двадцатого века с появлением трудов В.М.Иллич-Свитыча и А.Б.Долгопольского. В начале 1960-х годов, двигаясь по стопам более ранних исследователей, со ветский ученый В.М.Иллич-Свитыч разработал и обосновал ностратическую гипотезу о родстве индоевропейского, ал тайского, уральского, дравидийского, картвельского и афра зийского праязыков между собой.

22 Введение Ностратическое языкознание существенно расширило кругозор исследований. Как писал Платон, научный исследо ватель, «продвигаясь к неизвестному, приходит к истинным началам всего и, лишь постигнув их,... вновь нисходит» («Государство», §509d-). Именно такое значение имеет ност ратика для исследования индоевропейских языков. Появи лась возможность подтвердить многие гипотезы о развитии и происхождении отдельных элементов и целых систем грам матической структуры языка. Если до возникновения ностра тики исследователи индоевропейской морфологии вынужде ны были ограничиваться внутренними данными семьи, то с ее появлением область исследований многократно расшири лась. Доказательство родства языков ностратической макро семьи позволяет уточнить и более детально проанализиро вать многие аспекты морфологической системы индоевро пейских языков.

В первом томе «Опыта сравнения ностратических языков» (1971) В.М.Иллич-Свитыч приводит краткий сравнительный анализ реконструкции ностратических личных местоимений и показателей лица глагола, подробный анализ некоторых из них нашёл отражение в томе втором (1976). Многим из при водимых форм сопутствует знак вопроса, которым автор по казывал свою недостаточную уверенность в правильной ре конструкции форманта или его семантики.

Последние изыскания В.М.Иллич-Свитыча в области морфологии личных местоимений нашли отражение в черно вике его статьи «Основные черты праязыка ностратической языковой семьи», написанной, по-видимому, в 1965 году.

Материалы этого черновика были систематизированы и опубликованы В.А.Дыбо в его статье (Dybo 2004). Здесь также довольно много туманных форм, текст пестрит вопро Введение сительными знаками. К тому же реконструкция показателей никак не обосновывается ссылками на фактический материал.

А.Б.Долгопольский был первым, кто удостоил реконст рукцию личных местоимений ностратического праязыка от дельного исследования (Dolgopolsky 1984), касаясь этого во проса также в ряде других работ (Долгопольский 1972, Dol gopolsky 2005), а также в готовящемся к печати «Нострати ческом словаре» (ND). Черновая версия словаря содержит детальные статьи по отдельным формантам лица, при этом автор логично не проводит разграничения между независи мыми и связанными показателями. А.Б.Долгопольскому принадлежит обоснование гипотезы о преимущественно ана литическом характере ностратической морфологии и после дующей грамматикализации ранее самостоятельных синтак сических элементов при создании системы индоевропейско го глагольного спряжения (Dolgopolsky 2005).

Важную роль в разработке аппарата данных внешнего сравнения для реконструкции индоевропейской морфологии показателей лица сыграли работы Вяч.Вс.Иванова (1979, 1981, а также совместно с Т.В.Гамкрелидзе 1984). В частно сти, Вяч.Вс.Иванов значительно продвинул вперед обосно вание на ностратическом материале известной современной гипотезы о двух сериях индоевропейских личных глагольных окончаний, а также (в т.ч. совместно с Т.В.Гамкрелидзе) раз работал гипотезу об активной типологии раннеиндоевропей ского глагола. Описанная в той же работе точка зрения о ранговой структуре индоевропейских глагольных словоформ позволила более точно систематизировать личные показате ли в языке.

В последнее время Вяч.Вс.Иванов пришёл к выводу о су ществовании в ностратическом праязыке двух серий личных 24 Введение местоимений - а именно прямого и косвенного (устное со общение, 2007). Эта точка зрения поддерживается и обосно вывается в настоящей работе.

В 1980-е годы С.А.Старостину удалось доработать мето дику дальнего сравнения между праязыками и сделать важ ный шаг в направлении доказательства теории макросемей. В своем исследовании (1984) С.А.Старостин доказал существо вание второй - сино-кавказской - макросемьи языков, чем в значительной степени упрочил теоретический базис всей теории дальнего родства языков.

Внешнему сравнению изучаемого аспекта индоевропей ской морфологии с морфологией других языков ностратиче ской макросемьи посвятили ряд исследований российские и зарубежные исследователи: Е.А.Хелимский (1982, 2000), П.Хайду (1985), Б.Коллиндер (Collinder 1960), А.Бомхард (Bomhard 2003), Дж.Гринберг (Greenberg 1997, 2000), Ф.Кор тландт (Kortlandt 2004), В.Блажек (Blaek 1995) и другие.

В данной работе мы придерживаемся ностратической ги потезы В.М.Иллич-Свитыча в том доработанном виде, в ка ком она представлена в трудах его последователей в течение последних двух десятилетий. Мы исходим из положения, что ностратическая макросемья языков существует, и в её рамках может быть проведено внешнее сравнение индоевропейских языков с языками других семей Евразии.

Подобное убеждение автора настоящего исследования ос новывается на нескольких базовых соображениях.

Прежде всего, мы исходим из наличия регулярных фоне тических соответствий, установленных для языков различ ных семей Евразии В.М.Иллич-Свитычем (1971), А.Б.Долгопольским (Dolgopolsky 1998), С.А.Старостиным с соавторами (EDAL) и другими представителями ностратиче Введение ского языкознания. Данные соответствия хорошо обоснова ны с помощью обширного корпуса лингвистических данных и со строгой опорой на общепринятый сравнительный метод в языкознании. Система фонетических соответствий между ностратическими языками и реконструкция фонетической системы самого ностратического праязыка, впрочем, про должают постоянно уточняться в настоящее время в трудах как российских, так и зарубежных лингвистов, многие из ко торых названы выше.

Во-вторых, наличие ностратической макросемьи языков доказывается данными лексикостатистики и глоттохроноло гии, успешно применяющимися в последние десятилетия для уточнения генеалогической классификации языков мира.

Уточнённый метод глоттохронологии, доработанный С.А.Старостиным (Старостин 1989), значительно повысил планку достоверности анализируемых данных и позволяет на сегодняшний день исследовать генетические связи языков на глубине до 15-18 тысяч лет, в то время как существование ностратического праязыка постулируется на уровне 12- тысяч лет назад.

В-третьих, существует значительный корпус сравнитель ного материала служебных морфем, реконструируемых для ностратического праязыка. Безусловно, одной из наиболее разработанных категорий ностратической морфологии явля ются личные показатели (точнее, личные местоимения), од нако существуют и другие классы морфем, реконструкцию которых на ностратическом уровне можно считать доказан ной. Это ряд именных показателей синтаксических ролей, близких по значению падежным (аккузатив, генитив, воз можно, датив), словообразовательные аффиксы, некоторые показатели глагольных категорий, указательные местоиме ния, показатели множественного числа. И хотя работа по ре 26 Введение конструкции логичной и взаимосвязанной ностратической морфологии на сегодняшний день находится лишь на на чальном этапе, уже можно говорить о некоторых подсисте мах морфологии, существование которых доказано с исполь зованием сравнительно-исторического метода.

В этой связи мы считаем возможным опираться в данном исследовании на достижения ностратического языкознания.

Следует отдельно остановиться на вопросе о классифика ции ностратических языков, так как от этой нашей позиции зависит объём привлекаемого для анализа языкового мате риала.

Ностратическая гипотеза, предложенная в 1960-х годах двадцатого века В.М.Иллич-Свитычем, включает в состав макросемьи шесть семей языков: индоевропейскую, драви дийскую, алтайскую, уральскую, картвельскую и семито хамитскую (афразийскую). А.Б.Долгопольский, приблизи тельно в то же время разработавший свою «сибироевропей скую» гипотезу, вводит в состав макросемьи также эскимос ско-алеутские языки - их ещё в начале двадцатого века при числял к ностратическим Х.Педерсен, - однако исключает дравидийские (Долгопольский 1964;

1965). В своих после дующих работах (Dolgopolsky 1984) он также принимает ги потезу о генетическом родстве ностратических языков - уже вместе с дравидийскими - с чукотско-камчатскими и нивх ским языками.

В 1990 году С.А.Старостин сделал вывод о значительно более отдалённом родстве афразийских языков с другими ностратическими, чем последних между собой (Starostin 1990). В дальнейшем эту точку зрения поддержали другие исследователи, в т.ч. А.Манастер-Рамер и В.В.Шеворошкин, заметив, что афразийский является скорее «сестрой» ностра Введение тического, нежели «дочерью» (Shevoroshkin -Manaster Ramer 1991). Подобное мнение в настоящее время разделяет, как кажется, большинство ностратистов.

В то же время учёные ностратической школы провели ряд исследований, сблизивших языки основных семей Евразии с чукотско-камчатскими и эскимосско-алеутскими. Особенно следует отметить работы А.Н.Головастикова, А.Б.Долго польского (Dolgopolsky 1972), а также О.А.Мудрака (Mudrak 1989;

Мудрак 2000).

Представители американской школы дальнего родства за нимают по вопросу классификации языков позиции, всё бо лее сближающиеся с современными воззрениями т.н. «мос ковских ностратистов». В частности, Дж.Гринберг объединя ет в состав «евразийской» макросемьи индоевропейские, ал тайские, уральские, чукотско-камчатские, эскимосско алеутские, нивхский и айнский языки, признавая в то же время, что картвельские и афразийские также имеют основа ния для констатации генетического родства с «евразийски ми» (Greenberg 1987;

2000). Последняя работа А.Бомхарда объединяет позиции Гринберга и точку зрения классической ностратики, добавляя сюда же этрусский, шумерский и элам ский языки (Bomhard 2003).

Таким образом, можно считать общепризнанным тот факт, что основные языковые семьи Евразии находятся между со бой в отношениях генетического родства. При этом степень этого родства между отдельными семьями может быть раз личной.

В настоящей работе мы принимаем именно такую точку зрения. При сравнительном анализе в настоящей работе ис пользуются данные следующих языков, генетическое родст во которых с индоевропейскими может считаться доказан ным:

28 Введение • алтайские;

• дравидийские;

• картвельские;

• уральские;

• афразийские;

• чукотско-камчатские;

• эскимосско-алеутские.

В то же время ностратическими будут именоваться по традиции лишь первые четыре из них, а также собственно индоевропейский, составляющие вместе «ядро» макросемьи.

Материал трёх последних языковых семей используется в качестве вспомогательного или даётся в качестве информа ции для будущего анализа. В отдельных случаях привлека ются также данные древних языков Европы и Передней Азии - таких, как этрусский, шумерский, эламский, а также малых изолированных языков Дальнего Востока - нивхского и айн ского. Несмотря на недоказанность их генетического родства с ностратическими, их включение в анализ оправдывается в том числе и тем, что все они находились в тесном контакте с теми или иными индоевропейскими и - шире - ностратиче скими языками, а следовательно, могли разделять с ними оп ределённые ареальные особенности.

§ 3. Роль типологии при сравнительно-историческом анализе Большую роль при реконструкции и анализе происхожде ния индоевропейских показателей лица должны сыграть ра боты по лингвистической типологии, ставшей в двадцатом Введение веке одним из важнейших направлений научного развития лингвистики.

Значение данных лингвистической типологии для сравни тельной морфологии в современный период неуклонно воз растает, позволяя оценить многие гипотетические реконст рукции с теоретической точки зрения и построить логичные парадигмы морфологических показателей. Современная сравнительная морфология не может уже, подобно трудам середины XX века, ограничиваться реконструкцией некото рого количества служебных морфем с расплывчатыми син таксическим значением. Сегодня реконструкция морфологии праязыка - это воссоздание целостных систем, функциони рующих в языке и подверженных таким же закономерно стям, как и системы живых языков. Данные типологии по зволяют провести более качественный системный анализ, построить непротиворечивые парадигмы морфологических показателей и, таким образом, аргументировать многие про цессы доисторического развития языка либо, напротив, по ставить под сомнение многие гипотезы из-за их типологиче ской необоснованности. Особенную роль при этом, как от мечал С.А.Старостин, играют данные не синхронной, а диа хронической типологии, т.е. типологии языковых изменений.

На основании материала исторически засвидетельствован ных языков можно делать вывод о том, какие пути развития более или менее характерны для языков мира вообще, в т.ч. и для праязыков (Бурлак – Старостин 2005: 185).

Конечно, не стоит ставить типологические данные во гла ву угла реконструкции – они были и останутся лишь вспомо гательным материалом. Причина этого в том, что лингвисти ческая типология как научная дисциплина ещё очень молода, и объём обработанного типологами материала не столь ве 30 Введение лик, чтобы делать выводы об универсальных законах разви тия человеческого языка. Поэтому-то столь много постули рованных когда-то «универсалий» было впоследствии опро вергнуто находками какого-либо затерянного языка, демон стрирующего, казалось бы, непостижимые характеристики.

По словам Л.Блумфилда, «явления, которые мы считаем универсальными, могут отсутствовать в первом же новом языке, с которым мы столкнёмся» (Блумфилд 1999: 34).

Тем не менее, учение Дж.Гринберга о лингвистических универсалиях, хотя и носит явно несовершенный характер, внесло свой вклад в типологическую систематизацию языков мира и представляет собой вспомогательный материал в т.ч.

для анализа парадигм показателей лица в различных языках мира.

Особенное развитие типологическое языкознание получи ло в трудах американской лингвистической школы, основан ной на трудах Дж.Гринберга (Greenberg 1963), Т.Гивона (Givn 1971), П.Хоппера и Э.Трауготт (Hopper - Traugott 2003) и других. В Европе такое же значение имели труды участников Пражского лингвистического кружка, в т.ч.

Н.С.Трубецкого (1987), Р.О.Якобсона (Jakobson 1962, Якоб сон 1963). Так, именно Р.О.Якобсон говорил о важной роли типологических данных при сравнительно-историческом анализе и праязыковой реконструкции: «Конфликт между реконструированным состоянием языка и общими законами, которые открывает типология, делает реконструкцию сомни тельной... Реалистичный подход к технике реконструкции – это ретроспективный путь от одного состояния к другому и структурное соответствие каждого из этих состояний данным типологии» (Jakobson 1962: 528-529).

Введение Одним из важных типологических достижений, которое необходимо использовать при сравнительно-историческом анализе личных показателей, является установленное фунда ментальное различие между показателями первых двух лиц и показателями третьего лица.

В лингвистической литературе общепринято мнение, что «существует фундаментальная разница между первым и вто рым лицами, с одной стороны, и третьим лицом, с другой» (Lyons 1977: 638). Эта разница обычно объясняется тем, что первое и второе лица обозначаются личными показателями, в то время как третье лицо в языке может быть выражено лю бой именной лексической единицей. Очевидно, именно по этому во множестве языков при наличии показателей первых двух лиц третье лицо не имеет особых показателей.

Столь же распространённым явлением в языках мира счи тается использование для обозначения не-именного третьего лица указательных местоимений. Типологически демонстра тивы в абсолютном большинстве языков мира являются ис точником происхождения личных местоимений третьего ли ца, то же можно с уверенностью сказать о многих языках но стратической макросемьи, напр. дравидийских (Старостин 2006: 102), алтайских, уральских, а также афразийских (Гранде 1972: 203). В результате многие лингвисты называют третье лицо «не-лицом», не включая его и вовсе в систему личных показателей (Benveniste 1971).

Маркеры третьего лица в индоевропейских языках также происходят из указательных местоимений и требуют совер шенно иного подхода к их реконструкции и морфологиче скому анализу, нежели показатели 1-2 лица. Во множестве случаев, кроме того, формы третьего лица глагола являются немаркированными, т.е. не имеют личного окончания, что позволяет предположить вариант с нулевым окончанием и 32 Введение для индоевропейского праязыка. В этой связи в настоящем исследовании анализ будет ограничен показателями первого и второго лица.

Среди типологических исследований по нашей тематике необходимо отметить важнейшие работы по синхронному исследованию и систематизации маркеров лица в различных языках мира. В качестве наиболее современных научных вех в этой области можно отметить работы Г.Корбетта (Corbett 2006), А.Северской (Siewierska 2004), М.Сисоу (Cysouw 2003), в которых детально анализируются и сопоставляются различные системы и парадигмы показателей лица в различ ных языках, приводятся важные статистические данные на больших массивах языкового материала, делаются отдельные выводы по диахроническому развитию маркеров лица в язы ках мира, в т.ч. в индоевропейских языках.

В отечественной литературе также существует ряд качест венных современных работ по типологическому языкозна нию. Применительно к грамматическим исследованиям, можно выделить труды И.А.Мельчука (1997-2006) и В.А.Плунгяна (2003) по общей морфологии.

§ 4. Типологическая классификация показателей лица Личные показатели в языках мира представляют собой одну из наиболее распространённых и стабильных языковых категорий и один из самых любопытных предметов изучения в лингвистике. Немало исследований посвящено типологии показателей лица, системам их функционирования, струк турному разнообразию и вариабельности.

Кроме того, довольно давно был открыт феномен хроно логической стабильности показателей лица в системе языка.

Они редко поддаются заимствованию, могут сохранять свою материальную форму в языке на протяжении нескольких ты сячелетий и потому представляют значительный интерес для сравнительно-исторического языкознания. Сравнение от дельных личных местоимений и глагольных формантов лица нередко служит одним из краеугольных камней доказатель ства родства языков – конечно, имеется в виду материальная форма лексем, выражающих понятие лица, а не парадигма тическая структура показателей – последняя как раз, как бу дет не раз отмечено ниже, довольно легко заимствуется как отдельными элементами, так и целиком. Но показатели лица как лексические единицы вполне приравниваются компара тивистикой к базовой лексике языка и потому тщательно ис следуются при историческом анализе. Неудивительно, что с момента зарождения исторической лингвистики личные по казатели в течение уже двух столетий продолжают привле 34 Глава кать к себе внимание языковедов всего мира с диахрониче ской точки зрения.

Одним из важных вопросов, который необходимо рас смотреть при определении термина «показатели лица», явля ется содержание этого понятия. В качестве личных показате лей в языке могут выступать форманты следующих катего рий, разделённых по принципам синтаксической независи мости и роли в предложении:

а) независимые личные показатели, в том числе, но не только, личные местоимения;

б) личные показатели в составе глагольной словоформы, нередко (и не только во флективных языках) выражающие несколько категорий, объединённых в единую морфему (напр., в агглютинативном турецком -k – показатель первого лица, множественного числа и прошедшего времени);

в) личные показатели при имени, подразделяемые на по сессивные (типа тур. ata-m ‘мой отец’) и предикативные (ти па селькуп. kum-ak ‘я (есмь) человек’);

г) личные показатели при служебных частях речи, типа ирландских местоименных предлогов (ag-am ‘у меня’);

по добные комплексы в диахронической перспективе, конечно же, происходят из более древнего субстантивного имени с посессивным показателем лица.

Рассмотрение показателей лица как языковой категории должно включать в себя анализ всех четырёх групп при их наличии в анализируемом языке. Это важно учитывать как при типологическом, так и – особенно – при сравнительно историческом исследовании личных показателей, их проис хождения и развития в языке. И вот почему.

Утверждения о том, что выражение первого и второго ли ца является языковой универсалией, по-видимому, верны.

Вопрос лишь в том, являются ли их выразители в языке лек Глава 1 сическими или обособлены в отдельный класс в системе морфологии. По этому критерию языки мира можно смело разделить на два чётких типа по способу выражения – лекси ческие и грамматические. В первом случае морфология язы ка не содержит отдельного класса показателей лица (то есть личных местоимений), однако понятия «я», «ты» как в един ственном, так и в других числах выражаются с помощью полнозначных лексических единиц. Таким образом, широко распространённая точка зрения о существовании языков, не содержащих личных показателей, неверна, так как подменяет понятия: да, безусловно, существуют языки без личных ме стоимений, но языков без средств выражения категории лица – не существует.

Современный взгляд на проблему (Siewierska 2004: 247) позволяет взглянуть на независимые личные показатели ши ре, чем контекст собственно личных местоимений. Ранее ряд исследователей приводили изолирующие языки Юго Восточной Азии как пример отсутствия собственно показа телей лица – прежде всего во вьет-мыонгских, таи-кадайских и ряде бирманских языков, где не только не проводится гла гольного спряжения по лицу, но и не существует отдельного класса независимых личных местоимений. Однако отсутст вие такой части речи, как местоимение, или такой категории глагольного словоизменения, как лицо, вовсе не означает, что такая категория отсутствует в языке в целом. Она может быть выражена с помощью иных лексических средств: преж де всего имён и их сочетаний.

Дж. Кук (Cooke 1968) приводит несколько терминов рефе ренции к первому и второму лицу в тайском языке, напр.:

klaw-1-kraphm (букв. «волос головы») – используется для выражения значения 1 л. при обращении к вышестояще му по социальному статусу;

36 Глава taj 1thaw’2 (букв. «внизу нога») – используется для вы ражения 1 л. при обращении к высокому руководству;

По подсчётам Дж. Кука, всего в тайском насчитывается таких лексических форм, используемых для выражения пер вого лица, и 22 формы для выражения второго лица. Все они ведут своё начало из полнозначных лексических единиц в виде имён существительных или имён-композитов. В то же время устоявшихся местоимений в традиционном понимании этого термина в языке не существует.

Во многом аналогичная ситуация наблюдается и в китай ском языке, где маркеры лица постоянно возникают из имён со смежными значениями («сам, тело», «лично», «основ ной»), и их жизненный цикл составляет, как правило, не сколько столетий. В китайском письменном языке насчиты вается до десятка терминов со значением «я» (Иванов, Поли ванов 2001: 42-48), и все они по своему происхождению – имена.

§ 5. Роль грамматикализации при развитии систем показателей лица Приведённый краткий анализ позволяет перейти к вопро су о происхождении личных показателей в языке. Этот во прос для исторического языкознания безусловно важен. По видимому, даже такая стабильная и устоявшаяся система, как система независимых личных местоимений в индоевропей ских языках, где эта часть речи, по-видимому, функциониру ет в течение уже много тысячелетий, не является первород ной данностью. Типологический анализ языков мира позво ляет применить к анализу развития показателей лица прин ципы грамматикализации, постепенного формирования неза Глава 1 висимого класса личных показателей из более ранних само стоятельных полнозначных лексем.

Ключевое понятие грамматикализации стало своеобраз ным мостом между хронологическими стадиями развития языка с различным морфологическим строем. Одно из опре делений этого понятия дал в своё время Т.Гивон: известно его крылатое изречение «сегодняшняя морфология - это вчерашний синтаксис» (Givn 1971: 413). Т.Майсак замечает, что «грамматика получается из лексики, потому что иначе ее неоткуда было бы взять»1. В этих случаях мы имеем дело с процессом грамматикализации, процессом превращения лек сической единицы в грамматический показатель (Майсак 2002).

Идеи грамматикализации были высказаны ещё на заре сравнительно-исторического языкознания в начале XIX века, когда В. фон Гумбольдт сформулировал популярную в то время точку зрения о стадиях развития языка от «примитив ного» к «современному». Согласно этой концепции, синтак сический строй языка проходит фазы от изолирующего через агглютинирующий к флективному, и в ходе этого процесса прежде независимые лексические единицы приобретают морфологический статус аффиксов и флексий (Humboldt 1825).

В конце XIX века идея грамматикализации получила но вое качественное развитие в трудах Г. фон дер Габеленца. В противовес В. фон Гумбольдту, он предположил, что процесс языковых изменений является не линейным, а скорее заколь цованным, так как отпадение старых и создание новых грам матических форм происходит в языке постоянно. Более того, Что не совсем точно: нередко новые грамматические конструкции появ ляются в результате процесса переразложения старых.

38 Глава этот процесс Г.Габеленц представлял себе не как круг, а ско рее как спираль, на которой новые грамматические формы не воспроизводят старые по материальной форме, так как про исходят из других лексических единиц, однако напоминают их по своему значению (Gabelentz 1891).

Однако родоначальником самого термина «грамматикали зация» является А.Мейе, который, очевидно, первым осознал огромное значение этого процесса для теории языковых из менений в целом. По его мнению, грамматикализация как «сведение независимого слова к роли грамматического эле мента» наряду с аналогией является одним из двух основных механизмов изменений в языке (Meillet 1912).

Процессы грамматической эволюции и в особенности грамматикализации вновь стали предметом интенсивного теоретического обсуждения в западной лингвистике прибли зительно с 70-х годов двадцатого века. Ключевыми работами в рамках теории грамматикализации являются прежде всего монографии К.Лемана (Lehmann 1982), Б.Хайне (Heine - Reh 1984;

Heine 2003), П.Хоппера и Э.Трауготт (Hopper - Traugott 2003;

Traugott 2003), а также работы Дж.Байби и Э.Даля по типологии грамматических категорий в языках мира (Bybee 1985;

Dahl 1985;

Bybee - Dahl 1989), в особен ности (Bybee 1994, 2003).

С развитием и утверждением теории грамматикализации в сравнительном языкознании теория происхождения формооб разовательных элементов морфологии языка из прежних са мостоятельных лексических единиц была широко принята лингвистами всего мира. Нередко не только аффиксация, но и внутренняя флексия - например, в семитских языках - объ ясняется компаративистами как результат интеграции ранее самостоятельных элементов в состав корня (Гранде 1972).

Глава 1 Одним из основных понятий в современном понимании процесса грамматикализации является т.н. «градиент» (англ.

cline, термин впервые предложен М.Халлидеем [Halliday 1961]). Лексические единицы и конструкции не испытывают резкой трансформации в грамматические формы - этот про цесс является постепенным и проходит несколько обязатель ных стадий, которые можно обозначить следующим образом (Hopper - Traugott 2003: 7):

независимая лексема > служебное слово > >клитика > аффикс > ноль Смысл этого процесса нуждается в небольшом пояснении.

На первой стадии независимая в языке лексическая единица в определённом смысловом контексте начинает играть роль грамматическую роль, например, употребляться в составе композитной глагольной конструкции типа лат. aedem habuit tuendam ‘он имел дом, за которым (нужно было) смотреть’.

Здесь глагол habere употребляется в своём прямом значении ‘иметь’, однако носитель языка - как и современный пере водчик-романист - скорее воспринял бы habuit tuendam уже как комплексную конструкцию, литературным значением которой является ‘он должен был смотреть’. Первоначальная синтаксическая схема aedem - habuit - tuendam постепенно начинает восприниматься как aedem - habuit tuendam. По добное положение глагола habuit в отечественной литературе называется ещё «полуклитикой» (Плунгян 2003: 29-33) На втором этапе «служебное слово» (по П.Хопперу - Э.Трауготт) обретает черты полноценной клитики - в част ности, если речь идёт о глагольной конструкции, то вспомо гательный глагол теряет своё самостоятельное значение и служит лишь для выражения значения смыслового глагола - 40 Глава видо-временного или модального. В старославянской фразе Ходилъ есмь форма вспомогательного глагола eсмь является составной частью глагольной формы перфекта, со смысло вым глаголом ходити. Она присутствует здесь, т.к. передаёт грамматические значения 1 лица, единственного числа, а также времени - всё это в отличие от причастия ходилъ - однако никакого лексического значения уже не имеет.

Наконец, в результате универсальной языковой тенденции к рационализации речевого потока говорящего (Плунгян 2003: 66-67) происходит сращивание двух первоначально не зависимых элементов в единую словоформу. Латинское can tare habeo становится французской флективной формой chanter-ai ‘буду петь’, а вышеупомянутая старославянская форма грамматикализуется в польском chodziem ‘я ходил’.

Исходя из этого, приведённый выше хронологический про цесс градиента для глагольных форм будет выглядеть сле дующим образом (Hopper - Traugott 2003: 110-114):

смысловой глагол > вспомогательный глагол > >клитика > аффикс Таким образом, можно уточнить высказывание Т. Гивона «Сегодняшняя морфология - это вчерашний синтаксис» – и позавчерашняя лексика, добавим мы. Именно в работе Т.Гивона впервые на примерах различных языков мира (пре имущественно африканских) проведён детальный анализ процесса грамматикализации в отношении показателей лица.

В частности, автор показал, как ряд ныне флективных лич ных глагольных форм возводится к сочетаниям глагола и личного местоимения.

Понимание грамматикализации очень важно именно при анализе показателей лица в диахроническом разрезе, т.к. ти пологическая картина развития языка даёт дополнительную Глава 1 опору при реконструкции праязыкового состояния - особен но там, где засвидетельствованных данных сравнительного анализа бывает недостаточно для доказательного обоснова ния гипотезы. Анализ процессов грамматикализации в язы ках мира позволяет выявить общие закономерности и на правления развития грамматических форм в языке, в том числе, безусловно, и показателей лица. Тем ценнее использо вание данных такого типологического и сопоставительного анализа при исследовании показателей лица в индоевропей ском с применением данных дальнего родства языков. В дан ной работе указанные данные будут широко использоваться для подкрепления сравнительно-исторического анализа.

В результате утверждения теории грамматикализации возникла логическая необходимость рассматривать все четы ре группы показателей лица, обозначенные выше, не как обособленные элементы в морфологический системе, а как взаимосвязанную систему, имеющую элементы общего про исхождения. Взаимное проникновение одного типа показате лей в другой спаивает в единую диахроническую систему форманты, обозначающие в языке категорию лица, а диахро нический процесс грамматикализации нередко связывает все четыре группы показателей лица единством происхождения.

§ 6. Лексические источники происхождения показателей лица Каковы основные источники происхождения показателей лица в языках мира?

Как было нами отмечено ранее в специальном исследова нии (Бабаев 2007), одной из основных исходных лексических единиц является имя существительное. Имена в языках мира 42 Глава являются наиболее распространённым кросс-лингвисти ческим источником образования личных местоимений, в т.ч., что можно показать наиболее широко, неопределённо личных (нем. man < Mann ‘человек’), а также личных место имений всех трёх лиц.

При этом можно назвать целый ряд значений, которые в результате процесса грамматикализации трансформируют полнозначные имена в личные местоимения. Среди наиболее распространённых лексем, служащих источниками образова ния независимых личных местоимений, можно назвать сле дующие:

1 л.: сам, тело, лицо, существо, жизнь, основной, раб, слу га (см. также [Суник 1978]);

2 л.: господин, хозяин, остальной;

3 л.: вещь, человек, мужчина, тело, другой;

Тем не менее трансформации не ограничиваются этими конкретными случаями: нередко встречаются случаи, когда имя со значением человек / мужчина трансформируется в местоимение 1 л., как это произошло в нило-сахарском языке нгити, где лексема al ‘человек, люди’ проникла в систему личных местоимений и систему личных префиксов глагола в виде l- / l- (Heine – Kuteva 2007: 68-69). Это может происхо дить и через посредство неопределённо-личного местоиме ния: так, франц. on, происходящее из лат. homo ‘человек’, из неопределённого превратилось в разговорной речи в личное местоимение 1 л. мн.ч., всё чаще заменяя привычное nous (on dit ‘говорят’, ‘мы говорим’).

Широко используются в качестве маркеров лица также имена собственные (ср. распространённую на Ближнем Вос токе и в Южной Азии конструкцию типа Абдул сделает в значении «я сделаю»). Интересно, что в ходе экспериментов при изучении языка высших приматов шимпанзе и орангута Глава 1 ны, хотя и были ознакомлены с основными личными место имениями, предпочитали употреблять вместо них собствен ные имена, что, быть может, свидетельствует об аналогичной стадии в раннем языке человечества, когда личных место имений как таковых ещё не существовало (Heine – Kuteva 2007: 139-140).

Подобный список лексем можно продолжить;

его состав ление чрезвычайно важно для сравнительно-исторического анализа, так как может во многих случаях дать ключ к во просу о происхождении личных местоимений в ряде языков:

становится понятнее, «где искать» лексические прообразы устоявшихся в языке местоимений. Это, безусловно, может помочь и при исследованиях в области индоевропейских языков и других языковых семей Старого Света, где личные местоимения являются древней и структурно обособленной частью речи, но их происхождение остаётся во многих слу чаях неясным.

Вторым возможным источником происхождения личных показателей могут являться указательные местоимения. Ра нее эту гипотезу на материале некоторых языков мира вы сказывал Ф. Блэйк (Blake 1934), указывая на тождество дейк тической функции тех и других. Н.А.Баскаков выводит тюркские личные местоимения трёх лиц из трёх соответст вующих градаций демонстративов в форме родительного па дежа: *bul ‘этот, у меня’ > *bu-ny ‘этого, это нечто’ > *ben ‘я’ (Баскаков 1981: 62-63). Эта точка зрения не получает под тверждения, но материальное родство между парадигмами личных и указательных местоимений, безусловно, имеет ге нетические корни.

С типологической точки зрения развитие значения «я» из дейктического «это, у меня в руке» нельзя не назвать логич ным, так же, как и широко распространённое противопостав 44 Глава ление трёх степеней удалённости указательных местоимений, соответствующее трём лицам. В японском языке словосоче тание kono ho может употребляться как в прямом значении «эта сторона», так и при указании на первое лицо (аналогич но sono ho «та сторона» – в значении 2 л.) (Бюлер 2000: 125).

Особенно широкие типологические корреляции сущест вуют, безусловно, между демонстративами и местоимениями 3 лица. В таком языке, как баскский, любое указательное ме стоимение можно использовать для референции к третьему лицу, что, по-видимому, было верным и для такого языка, как народная латынь, предок романских языков. В абсолют ном большинстве индоевропейских языков местоимения 3 л.

произошли из демонстративов, что находит широчайшие ти пологические параллели в языках мира (Бюлер 2000: 93-95).

К той же точке зрения на примере индоевропейских язы ков присоединяются К. Бругман и Б. Дельбрюк: «Местоиме ния 3 л. нельзя четко отделить от указательных;

нередко они совпадают с ними по смыслу... Но и местоимения со значе нием «я» и «ты», по-видимому, первоначально были, по крайней мере отчасти, демонстративами, чем могла бы объ ясняться, допустим, этимологическая связь греч. µ и т.д. с др.-инд. amah 'этот здешний' или др.-инд. te, греч.

, лат. tibi и т.п. с др.-инд. tam, греч. (указание на предмет речи, не принадлежащий сфере «я», но находящийся прямо перед говорящим)» (Вrugmann, Delbrck 1916: 306 307).

Местоимения 1-2 лица действительно имеют во множест ве языков очевидную связь с демонстративами. Связь между всеми тремя лицами местоимений и тремя ступенями демон стративов очевидна, например, в армянском языке, где де монстративные маркеры -s, -d, -n фактически функциониру Глава 1 ют в качестве личных показателей, напр. ter-s может озна чать и «этот господин», и «я» (Brugmann 1904: 43).

В индоевропеистике хорошо известна гипотеза об общем происхождении номинативного местоимения первого лица ед.ч. *eg’ho(m) и дейктической частицы *ghe/o. В латыни по следняя стала источником происхождения ближайшего ука зательного местоимения hic (основа *ho-). Ряд исследовате лей полагают, что показатели 2 и 3 лица в индоевропейских лицах *-s и *t- возникли из различных основ указательного ме стоимения *so-/to- (Савченко 1960: 12-13). С типологической точки зрения происхождение личных маркеров третьего лица из маркеров дейксиса – вполне распространённое явление.

В-третьих, можно назвать ряд примеров того, как личные местоимения кристаллизуются в языке путём грамматикали зации старых финитных глагольных форм. Это процесс, свя занный с обновлением системы личного маркирования: ком позитные конструкции, состоящие из глагола и личного аф фикса, заменяют собой независимые личные местоимения.

Как правило, в качестве глагольной основы в таких компози тах выступают формы вспомогательного глагола «быть» («copula verb» в западной литературе), оформленного показа телем лица.

Возможно, одним из наиболее известных (и в высшей сте пени дискуссионных) примеров является уже упомянутое выше индоевропейское личное местоимение первого лица ед.ч. в им.п. *eg’hom/eg. Затемнённость его происхождения позволила выдвинуть, в частности, версию о том, что по структуре данное местоимение является древней глагольной формой, образованной при помощи нормальных личных окончаний 1 л. – соответственно, атематического *-m и тема тического *-, различных по диалектам. Типологическую па раллель такого рода развития можно легко найти в семит 46 Глава ских языках, где независимые личные местоимения являются по происхождению глагольными формами – черта, восходя щая, по-видимому, к афразийскому праязыку (Орел 1990).

Впрочем, эта гипотеза для индоевропейского местоимения не может быть подтверждена, пока не определено синтаксиче ское значение смыслового глагола данной формы.

А.Северска в своём исследовании перечисляет примеры местоименных парадигм, построенных на основе спрягаемых форм глагола, в омотских и кушитских языках афразийской семьи, а также в айнском языке (Siewierska 2004: 255-260).

Примеры вспомогательного глагола «быть» в рамках личной глагольной формы кушитского языка бедауйе приводит Б.М.Гранде (Гранде 1972: 235).

В современной польском языке спрягаемая глагольная форма перфекта происходит из древнего сочетания причас тия на *-l- с личной формой вспомогательного глагола «быть». Сращивание этих двух изначально обособленных синтаксических элементов в конструкцию типа padem ‘я упал’ – один из многочисленных примеров аналогичного развития старых аналитических видо-временных форм во флективные личные конструкции в новых индоевропейских языках как Европы, так и Азии.

Таковы, на наш взгляд три принципиальных источника лексического происхождения показателей лица в языках ми ра. Данный типологический анализ позволит привлечь до полнительные данные при реконструкции системы показате лей лица в индоевропейском и ностратическом праязыках, которая будет проведена в настоящем исследовании.

§ 7. История реконструкции парадигмы личных местоимений индоевропейского праязыка Не только внешний вид отдельных личных местоимений, но и строение местоименной парадигмы в целом довольно легко восстанавливается для индоевропейского праязыкового состояния. Индоевропейские языки, где личные местоимения первых двух лиц с глубокой древности являлись чётко обо собленным классом в грамматической системе, сохранили без существенных изменений праязыковую структуру пара дигмы и семантику местоимений.

В первой половине девятнадцатого века исследованиями в области морфологии для индоевропейского праязыка была установлена парадигма личных местоимений, состоящая из трёх форм лица и двух форм числа и в целом отражающая состояние в латинском языке.

Таблица 2.1.

ед.ч. мн.ч.

1 л. *ego(m) *ns 2 л. *t *vs Однако уже такая парадигма, по набору граммем отра жающая современное состояние европейских языков - ро манских, германских, славянских, - для праязыкового уров ня оказалась явно непрочной из-за особенностей форм 48 Глава третьего лица. Наличие в современных индоевропейских языках личных местоимений третьего лица бесспорно, одна ко бросаются в глаза упомянутые выше грамматические и синтаксические различия между 1-2 лицами, с одной сторо ны, и 3 лицом, с другой стороны. Местоимения третьего лица имеют категорию рода, по-иному строят множественные формы;

наконец, повсеместное происхождение их из различ ных указательных местоимений заставило исследователей «младограмматической» школы говорить о первоначально четырёхчленной парадигме личных местоимений имени тельного падежа как в индоевропейском праязыке, так и в древних языках Европы и Азии - латинском, греческом, сан скрите и других (приводится по [Семереньи 1980: 231]):

Таблица 2.2.

Лицо \ число ед.ч. мн.ч.

1 *eg, *eg(h)om *wei-, *nsmes 2 *t / *tu *ys, *usmes (uswes?) Выше приведены лишь номинативные формы парадигмы, восстановленной младограмматистами. Они же реконструи ровали и систему из четырёх косвенных падежей: аккузати ва, генитива, аблатива и датива. Между тем, по мнению А.Н.Савченко, «падежные окончания личных местоимений в индоевропейских языках совершенно различны и не возво дятся к архетипам» (Савченко 1974: 237). По его мнению, для праязыковой общности можно говорить только об общих основах местоимений - а именно прямой и косвенной.

Истина, на наш взгляд, лежит посредине между двумя этими точками зрения: для индоевропейского праязыка прочно реконструируются формы номинатива и генитива - последний образован от косвенной основы (см. подробные Глава 2 парадигмы личных местоимений индоевропейских языков в Приложении 1).

Другим вопросом для размышления оказались местоиме ния двойственного числа, засвидетельствованные во множе стве индоевропейских языков. Их наличие, в частности, в древнейших индоиранских и архаичных балто-славянских языках было признано индоевропейским архаизмом, и пра языковая парадигма приобрела новую форму.

Таблица 2.3.

Лицо \ число ед.ч. дв.ч. мн.ч.

1 прям. *eg’(o)H(o)(m) *w *ms, *wi- 1 косв. *me- *n- *n- / n- / n- 2 прям. *t *ys 2 косв. *tu- / *t- *we- / *wo- Открытие данных анатолийских языков в начале двадца того века внесло свои коррективы в реконструкцию указан ной парадигмы. Анатолийские языки демонстрируют ряд глубоких архаизмов в системе грамматики - и вместе с тем отсутствие надёжных следов категории двойственного числа.

Была высказана гипотеза о позднем возникновении дуалиса в индоевропейском уже после отпадения анатолийских диа лектов (иногда называемого также «распадом индо хеттского»). Однако дискуссия о хронологии происхождения двойственного числа в языкознании продолжается, и удовле творительного ответа на этот вопрос сегодня не найдено.

Последней по времени из важных гипотез происхождения парадигмы личных местоимений стало предположение о на личии в индоевропейском праязыке категории инклюзи ва/эксклюзива. Данная гипотеза основана на реконструкции 50 Глава сразу нескольких корней индоевропейских личных место имений первого лица во множественном числе. Одним из ти пологически возможных объяснений такого разнообразия является раннее существование категории инклюзивности.

В работе Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванова (1984: 292 293). реконструируется следующая парадигма личных ме стоимений в праиндоевропейском:

Таблица 2.4.

Лицо \ число ед.ч. мн.ч.

1 инкл. *wei- / *wes- 1 экскл. *eg’h(m), *me- *mes 2 *t, *t(w)e- *ys, *ywes- Тем самым декларируется, что праязыковое противопос тавление личных местоимений существовало в двух числах, двух лицах и в категории инклюзивности / эксклюзивности (в 1 л. мн.ч.).

Вместе с тем доказательная база для такого вывода по данным внутренней реконструкции индоевропейского языка остаётся недостаточной. Среди индоевропейских языков нет примеров сохранения категории инклюзивности. Ссылки же на данные внешнего сравнения также представляются нам несостоятельными - эти данные подробно разбираются в Главе 3 настоящего исследования.

В наиболее актуальном по времени исследовании индоев ропейской грамматики Р.Бикса (Beekes 1995: 208-209) мы видим возвращение к младограмматической парадигме лич ных местоимений в праиндоевропейском, содержащей па дежные формы, с небольшими фонетическими инновациями:

Глава 2 Таблица 2.5.

1 л. ед.ч. 2 л. ед.ч. 1 л. мн.ч. 2 л. мн.ч.

им. heg’(oH, Hom) tuH uei iuH вин. hm, hme tu nsm, ns usm, vs род. hmne, hmoi teue, toi ns(er)o-, ius(er)o-, nos vos отл. hmed tued nsmed usmed дат. hmghio, tbhio, nsmei, ns usmei hmoi toi мест. hmo to nsmi usmi инстр. hmo to ? ?

Отметим, что реконструкция Р.Бикса содержит ряд оши бок, в частности, не учитывает балтийских данных при ре конструкции долготы индоевропейских форм.

Повторимся, что реконструкция падежной парадигмы, в отличие от парадигматического соотношения лиц и чисел, представляется сомнительной из-за сильного разнообразия падежных форм по отдельным языкам. Большинство из при ведённых в таблице 1.4. форм можно считать лишь диалект ными.

Существует множество гипотез о лексическом происхож дении отдельных местоимений в рамках парадигмы (и осо бенно, пожалуй, формы им.п. местоимения 1 л. ед.ч.

*eg’Hom). Предположения, основанные на внутреннем мате риале индоевропейских языков, где мало что осталось неизу ченным или неописанным, остаются спекуляциями, т.к. ни один из известных языков семьи не сохранил лексического источника личных местоимений в первозданном виде. Пред ставляется необходимым существенно подкрепить реконст рукцию парадигмы личных местоимений данными внешнего сравнения.

52 Глава § 8. История систематизации показателей лица индоевропейского глагола Проблема происхождения личных показателей глагола была поднята учеными первой волны компаративистики, создателями индоевропейского сравнительно-исторического языкознания. Первые попытки реконструкции индоевропей ского праязыка, предпринятые в начале девятнадцатого века, наглядно продемонстрировали, что реконструируемое со стояние языка было высокофлективным, типологически сравнимым по структуре морфологии с древнегреческим языком или санскритом. На основании первых опытов срав нения лингвистами был сделан правильный вывод, что индо европейский праязык уже использовал систему личных пока зателей глагола.

Антуан Мейе, один из наиболее ярких представителей «младограмматической» школы индоевропейского сравни тельного языкознания, определяет глагольное спряжение в языках индоевропейской семьи как состоящее из трех эле ментов формоизменения:

1) личные окончания;

2) чередование гласных в корне;

3) место тонального ударения (Мейе 1938: 240).

Углубление исследований на протяжении девятнадцатого века позволило реконструировать материальную праформу множества личных показателей, которые были распределены исследователями по нескольким различным «сериям» или «рядам». База для реконструкции цельной системы глаголь ного спряжения для индоевропейского праязыка, таким обра зом, была сведена к воссозданию отдельных подсистем, или «рядов» флективных аффиксов, содержащих в себе указание как на лицо, так и на видо-временные значения словоформы.

Глава 2 Однако на сегодняшний день даже реконструкция таких подсистем на уровне праязыка индоевропейской семьи вы зывает значительные разногласия. По словам О.Семереньи, «восстановление единой праиндоевропейской системы гла гольных форм является наиболее сложной задачей сравни тельной грамматики» (Семереньи 1980).

Существуют различные мнения относительно количества «рядов» окончаний, их праязыковых значений, а также ис точников их происхождения.

А.Мейе в своем исследовании опирается на традиционный подход и считает наиболее архаичными греческую и индои ранскую системы личных окончаний. В соответствии с ними, А.Мейе выделяет пять рядов личных окончаний глагола.

Кроме того, как указывает А.Мейе, окончания некоторых ря дов (если не всех) также подразделялись на два подряда – тематический и атематический. А.Мейе при этом обходит вопрос реконструкции индоевропейских праформ для многих личных окончаний – в частности, форм 1 л. дв.ч., 2 л. мн.ч.

(Мейе 1938: 240-249).

Таблица 2.6.

1 ед. 2 ед. 3 ед. 2 дв. 3 мн.

первичные -mi -si -ti -t -nti актива атема тические первичные - -ei / -i -t -nti актива тема тические вторичные -m / -n -s -t -nt актива первичные -ai -sai -tai -ntai медия / -mai 54 Глава вторичные -e/o, - -nto, -r медия te/to перфекта -w императива - -0 / -dhi -ntu Присущая младограмматической школе ориентация на данные древнегреческого и древнеиндийского языков вполне объяснима, так как именно эти языки обладают наиболее разветвленными, богатыми системами флективного глаголь ного спряжения: некоторые древнегреческие глаголы имеют до 250 различных форм словоизменения. На фоне общеизве стной тенденции к упрощению и выравниванию парадигм в исторических индоевропейских языках наиболее очевидным был вывод, что именно греко-арийская система представляет собой архаизм в сравнении с системами других групп языков.

Однако уже спустя несколько десятилетий существовав ший в индоевропеистике излишний «крен» в сторону пере оценки данных греческого и индоарийского языков был уст ранен. Этому способствовали в первую очередь более углуб ленное изучение и описание многих других древних языков индоевропейской семьи, а также прогресс в разработке мето дики лингвистической реконструкции.

Большое значение, как мы уже упоминали выше, имело открытие и описание в начале XX века языков анатолийской группы, прежде всего хеттского, глагольная система которо го кардинально изменила взгляд исследователей на структу ру индоевропейского спряжения. Встал вопрос о допустимо сти восстановления праиндоевропейских архетипов для всего корпуса личных окончаний, присущих различным языкам индоевропейской семьи. С одной стороны, не всякую флек сию, найденную в языках отдельных групп языков, можно считать восходящим к праиндоевропейскому уровню - мно Глава 2 гие из них очевидно являются новообразованиями, такими, к примеру, как латинские личные формы имперфекта и футу рума на *-b- (ornb, ornbam). Многие из таких окончаний до сих пор не объяснены убедительно.

С другой стороны, возможность наличия новообразований нельзя исключать и для систем, считающихся наиболее арха ичными, в т.ч. древнегреческой и древнеиндийской. После изучения хеттского языка ряд исследователей сделали вывод, что его система морфологии хронологически предваряет бо лее развитую флективную систему санскрита (Kuryowicz 1964). Если этот вывод верен, можно говорить о тенденциях не только к сокращению флективности в индоевропейских языках, но и, наоборот, к ее развитию в отдельных диалектах распавшегося индоевропейского языкового единства, хотя вопрос об источниках образования инноваций в системе гла гольного спряжения на сегодняшний день ответа не имеет.

В опубликованном в 1970 «Введении в сравнительное языкознание» Освальд Семереньи (в русском переводе: [Се мереньи 1980]), в целом следуя младограмматической моде ли, дает следующую классификацию подсистем личных окончаний в индоевропейских языках:

а) активные окончания презентно-аористной системы (первичные и вторичные окончания как варианты) (Семере ньи 1980: 250-251):

Таблица 2.7.

первичные вторичные 1 л. ед.ч. -mi, - -m 2 л. ед.ч. -si -s 3 л. ед.ч. -ti -t 1 л. дв.ч. -wes / -wos -we / -wo 2 л. дв.ч. -tes ? ?

56 Глава 3 л. дв.ч. ? -t(m) ?

1 л. мн.ч. -mes -me(m), -m 2 л. мн.ч. -te(s) -te 3 л. мн.ч. -nti -nt б) медиальные окончания презентно-аористной системы, первичные и вторичные (Семереньи 1980: 256):

Таблица 2.8.

первичные вторичные 1 л. ед.ч. -ai / -mai -ha / -m 2 л. ед.ч. -soi -so 3 л. ед.ч. -toi, -tor(i) -to 1 л. мн.ч. -mes-dha -me-dha 2 л. мн.ч. -dhwe -dhwe 3 л. мн.ч. -ntoi, -ntor(i) -nto в) окончания перфекта (Семереньи 1980: 260):

Таблица 2.9.

1 л. ед.ч. -a 2 л. ед.ч. -tha 3 л. ед.ч. -e 1 л. дв.ч. -we 1 л. мн.ч. -me 3 л. мн.ч. -r г) окончания императива (Семереньи 1980: 263-264):

Таблица 2.10.

актив медиопассив 2 л. ед.ч. -0, -dhi -so 3 л. ед.ч. -t(u) -to 2 л. мн.ч. -te -dhwe 3 л. мн.ч. -ent(u) -nto Глава 2 Особняком О.Семереньи ставит анатолийскую серию окончаний на -hi, однако не находит ей места в общеиндоев ропейской глагольной системе и считает «хеттской иннова цией», не унаследованной из праязыка. Подобный взгляд на анатолийскую систему личных окончаний характерен в це лом для последователей младограмматической школы, стре мившихся сохранить, казалось бы, стройную модель индоев ропейской реконструкции даже в условиях появления каче ственно нового материала, однозначно требующего модифи кации всей структуры.

Во многом аналогичную систему личных окончаний ре конструирует в третьем томе «Индоевропейской граммати ки» К.Уоткинс (Watkins 1969), рассматривающий систему хеттских личных окончаний как несколько обособленную от общеиндоевропейской.

В своем исследовании индоевропейского глагола (1974) А.Н.Савченко указал, что санскрит и древнегреческий разде ляют не только исконно архаичные черты, но и грамматиче ские инновации. Например, таким новообразованием, по его мнению, являются указанные А.Мейе первичные окончания среднего залога2. Система, которую представляет А.Н.Сав ченко в своих выводах, состоит из следующих подсистем:

1) первичные окончания (презенс, частично конъюнктив);

2) вторичные окончания (аорист, оптатив, инъюнктив, частично конъюнктив);

3) окончания перфекта;

4) окончания медия (возможно, единого происхождения с окончаниями перфекта);

5) окончания императива (диалектного происхождения).

Что неверно: следы медиальных окончаний обнаруживаются и в кельт ских языках.

58 Глава Автор не берётся с уверенностью определять место хетт ских личных окончаний спряжения на -hi, высказывая лишь предположение их родства с окончаниями греческого пер фекта и таким образом оставляя без рассмотрения один из наиболее дискутируемых вопросов индоевропейской гла гольной морфологии.

Исследования А.Мейе, О.Семереньи, К.Уоткинса, А.Н.Савченко и других лингвистов XX века идут в основном в фарватере младограмматического учения об индоевропей ских языках. Вместе с тем выводы учёных второй половины девятнадцатого века не учитывали столь важные данные ин доевропейского языкознания, как данные анатолийских (хет то-лувийских) языков и прежде всего хеттского. Новый взгляд на историю развития индоевропейской морфологии возник после всестороннего анализа материала морфологии хеттского языка, который во многом представляет собой су щественное дополнение к имевшемуся корпусу данных.

Прежде всего, в хеттском языке отсутствуют различия между первичными и вторичными окончаниями, так же, как и между тематическим и атематическим типом спряжения. В хеттском по-иному построена система глагольных времен, в корне отличная от систем древнегреческого или санскрита, долго считавшихся «образцовыми» языками для реконструк ции языкового единства. И, что наиболее существенно, в хеттском имеется противопоставление двух типов спряжения (-mi / -hi), неизвестное другим индоевропейским языкам.

Первый качественный анализ индоевропейской праязыко вой системы спряжения, проведенный с учетом данных ана толийских языков, принадлежит Е.Куриловичу (Kuryowicz 1932;

1964). Используя материал анатолийских языков, он сумел доказать дискутируемое ранее генетическое и семан тическое родство форм индоевропейского медия и перфекта.

Глава 2 Последняя гипотеза была высказана ранее Я.Вак кернагелем (Wackernagel 1926: 168), а также подробно опи сана П.Шантреном на материале греческого языка в его ис следовании «История греческого перфекта» (Chantraine 1927:

26 и след.). Из советских учёных середины XX века к этой точке зрения примыкает со своими доводами И.А.Перельмутер (1953).

П.Шантрен приводит семантические дублеты греческих перфектных и медиальных форм типа - µ ‘вижу’, µ ‘просыпаюсь’ > ‘бодрствую’, а Я.Ваккернагель добавляет, что подобная оппозиция в древ негреческом была жива и в классический, и в эллинистиче ский периоды.

Е.Курилович доказывает генетическое родство медиопас сива и перфекта на примере данных других индоевропейских языков, включая и анализ звукового состава двух серий окончаний, и семантические сходства обеих категорий.

Итогом исследований Е.Куриловича стала первая рекон струкция двух основных серий индоевропейского глагола:

активной и медиопассивно-перфектной (Kuryowicz 1964:

150). Исследователь делает оговорку, что наиболее последо вательно противопоставление двух серий проявляется в формах трех лиц единственного числа, в то время как оппо зиция во множественном числе менее очевидна. В то же вре мя для индоевропейского можно предположить более позд нее маркирование форм множественного числа глагола (ср. л. *-mV - *-me-s и т.п.) с помощью именных плюральных аффиксов. Подобное развитие можно приписать свойствен ной языкам мира тенденции к единообразию образования множественного числа от единственного с помощью агглю тинации и, соответственно, устранению супплетивизма. Од 60 Глава нако, как мы увидим ниже (Главы 2, 3), в индоевропейских и, шире, ностратических языках супплетивизм личных показа телей ед.ч. и мн.ч. не восстанавливается.

Теория о двух рядах индоевропейских глагольных окон чаний была подробно рассмотрена и суммирована Вяч.Вс.Ивановым в отдельных работах (1979, 1981) и совме стном исследовании с Т.В.Гамкрелидзе (1984) и в настоящее время поддержана большинством современных исследовате лей.

По мнению Вяч.Вс.Иванова и Т.В.Гамкрелидзе, исходная бинарная оппозиция, свойственная индоевропейскому глаго лу, проводилась по признаку активности - инактивности.

Вслед за Г.А.Климовым (1977) авторы склонны считать ран неиндоевропейский праязык языком активного синтаксиче ского строя, в котором бинарная оппозиция по признаку ак тивности / инактивности последовательно проводилась и в местоименной, и в глагольной системах. По мнению Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванова, глаголы действия и гла голы состояния представляли два разных типа личного спря жения, и это противопоставление легло в основу двух серий личных окончаний, которые мы наблюдаем в анатолийских языках. Авторы перебрасывают мостик от хеттского hi спряжения к окончаниям среднего залога типа хетт. -haha(ri), указывая на «очевидную историческую связь» между ними.

Аналогичная генетическая связь существует между индоев ропейским перфектом и средним залогом. Авторы пишут:

«Первоначальной функцией индоевропейского перфекта бы ло выражение состояния субъекта (которое возникло в ре зультате предшествующего действия)... Тем самым устанав ливается естественная формальная и семантическая связь Глава 2 между образованиями перфекта и индоевропейским медио пассивом» (1984: 296).

По словам Т.В.Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванова, подобное развитие маркеров медиопассива/перфекта указывает на их происхождение в качестве маркеров инактивной формы, «в противовес окончаниям ряда *-mi, являвшимся своего рода экспонентами именных образований активного класса».

На этом основании авторы также делают вывод о более позднем происхождении парадигмы с окончаниями на *-Ha (1984: 297)3. По их мнению, изначальная парадигма инактив ного ряда состояла лишь из формы третьего лица единствен ного числа *-e, так как семантика инактивности подразуме вает отсутствие маркирования 1 и 2 лиц глагола как участни ков речевого акта. Противопоставление лиц в указанной па радигме возникает на более позднем этапе.

Т.В. Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванов реконструируют сле дующую (снова неполную) парадигму индоевропейских лич ных глагольных показателей, сведённую к двум сериям:

Таблица 2.11.

«активная» серия «инактивная» серия 1 л. ед.ч. *-m(i) *-Ha 2 л. ед.ч. *-s(i) *-t-Ha 3 л. ед.ч. *-t(i) *-e 3 л. мн.ч. *-nt(i) *-r Позже, после отделения анатолийского диалекта, по мне нию авторов, в индоевропейском праязыке произошел окон чательный переход к флективному синтаксическому строю, В противоположность более ранней точке зрения Вяч.Вс.Иванова (1979, стр. 31) о вторичном характере парадигмы на *-mi, происходящей из при соединения местоименных элементов к предикату.

62 Глава при котором противопоставление «активность - инактив ность» сменилось противопоставлением спряжения глаголов действия (актив) и глаголов состояния (медий/перфект).

Теория об активном характере индоевропейского праязы ка, по нашему мнению, не имеет надёжных подтверждений.

Помимо того, что ни в одном известном языке семьи катего рии активности/инактивности не сохранилось, приводимые указанными авторами следы былой активности не распро страняются на имя, обнаруживаясь исключительно в системе глагола. Это говорит о том, что корректнее было бы реконст руировать глагольную категорию перфекта/статива, нежели характеризовать всю систему морфологии как активную.

Т.В. Гамкрелидзе и Вяч.Вс.Иванову принадлежит также важная идея о т.н. "ранговой структуре" строения индоевро пейской глагольной словоформы. Авторы сравнивают ран ний индоевропейский праязык с языками древней Передней Азии и Кавказа и считают структуру глагольной формы ис конно агглютинативной, состоящей из элементов с различ ными грамматическими значениями. Традиционное индоев ропейское "первичное" окончание *-mi, таким образом, рас кладывается ими вслед за более ранними предположениями на показатель лица *-m- и показатель настоящего времени * i, а в греческом медиальном окончании -mai между ними ин корпорирован залоговый показатель -a-. При этом каждый показатель в структуре словоформы занимает строго отве денное ему по иерархии место.

Данная точка зрения имеет свою логику. Особенно такая гипотеза важна для анализа индоевропейской глагольной флексии, так как позволяет выделять собственно личные по казатели из высокофлективных аффиксов глагольного спря жения. Таким образом, сведение нескольких серий оконча Глава 2 ний к двум основным рядам (актива и статива, или актива и перфекта) возможно, если вычленить основные элементы па радигм глагольной флексии, отделив от них аффиксы с тем поральным или модальным значением. Именно к такому вы воду склоняются в своих исследованиях зарубежные лин гвисты Ф.Кортландт, Р.Бикс, В.Блажек. Последний в своей работе (Blaek 1995: 9) сперва, подобно младограмматикам, приводит восемь рядов личных окончаний, суммировав в общих чертах наиболее современную реконструкцию Р.Бикса (Beekes 1995):

Таблица 2.12.

1 ед. -mi -m -mH2 -oH -om -omH2 -H2 -H2e 2 ед. -si -s -stH2o -eH1i -es -estH2o -tH2o -tH2e 3 ед. -ti -t -to -e -et -eto -o -e 1 дв. -wes -we -wedhH2 -wedhH 2 дв. -tHe/os -tom -eHtH1- -HtH1- ?

3 дв. -tes teH2m -eHteH2 -HteH2 ?

1 мн. -mes -me - -omom -omo / - - -me(s)dhH2 -me me(s)dhH2 ome ome(s)dhH 2 мн. -tH1e -te -(t)dhwe -etH1e -ete -etdhwe -dhwe -(H1)e 3 мн. -enti -ent -ntro -o -ont -ontro -ro -(e)r Очевидно, делает вывод В.Блажек, что ряд морфем, яв ляющихся составными элементами указанных личных флек сий, маркируют модальность, время или аспект глагола и не носят значения лица. Такие морфемы легко вычислить, так как они логично индифферентны к категории лица и повто ряются во всех трёх лицах. В частности, В.Блажек называет *-i маркером настоящего времени, *-e - показателем пер га га залога среднего перфекта атематич.

атематич.

атематич.

стативные аористные вторичные вторичные первичные первичные презентные презентные презентные переходные тематические тематические тематические непереходные среднего зало среднего зало 64 Глава фекта, *-o - среднего залога4. То же можно сказать и о т.н.

«тематической гласной» *-e/o-. Опуская эти морфемы, автор сводит восемь серий личных аффиксов к трём сериям собст венно личных показателей глагола:

Таблица 2.13.

атематического тематического перфекта / актива актива статива 1 л. ед.ч. -m- -0 < *-H- ? -H 2 л. ед.ч. -s- -t- -H1 ?

1 л. мн.ч. -me(s)- -me(s)- -mom 2 л. мн.ч. -t(H1)e- -twe(s)- -tH1e Принимая во внимание маргинальность и неполноту пара дигмы тематических окончаний, мы приходим к гипотезе о двух сериях личных окончаний в глаголе, разделяя тем са мым точку зрения, впервые высказанную Е.Куриловичем.

В современной литературе господствуют, таким образом, две основные точки зрения на индоевропейскую систему глагольного спряжения. Первая из них придерживается тра диционного младограмматического взгляда на праязык, при писывая ему разветвленную систему личных окончаний, вы водимую на основании прежде всего греческого и индоарий ского материала. Согласно данной точке зрения, в праязыке на этапе распада общности существовали следующие ряды личных окончаний:

1. Первичные и вторичные действительного залога (вклю чая атематический и тематический подвиды парадигмы).

При этом можно заметить, что данные маркеры появляются лишь в оп ределённых формах (скажем, 1 л. ед.ч.), а в некоторых стабильно не при сутствуют (напр., 1 л. мн.ч.). Причину этого явления ещё предстоит объ яснить.

Глава 2 2. Первичные и вторичные среднего залога.

3. Перфекта.

4. Повелительного наклонения.

Как показано выше, данную гипотезу развивают в своих сочинениях Г.Хирт, К.Уоткинс, А.Н.Савченко, О.Семереньи и другие.

Вторая гипотеза стремится анализировать более ранний этап развития индоевропейского (или «индо-хеттского») праязыка, вычленять персональные маркеры из композитных глагольных флексий и на основании сравнительного анализа с учётом анатолийского материала выводит два ряда личных показателей в праязыке:

1. Активные, представленные в хеттском серией спряже ния -mi, а в других языках окончаниями действительного за лога.

2. Стативно-перфективные (или «инактивные»), представ ленные хеттским спряжением на -hi и индоевропейскими окончаниями перфекта и отчасти среднего залога.

Две указанные гипотезы, как можно заметить, не кон фликтуют между собой, а дополняют друг друга, в том числе в диахроническом смысле, так как вторая описывает состоя ние языка, предшествующее отделению анатолийской груп пы, а первая - более высокофлективное состояние, развив шееся в диалектах типа греческого и индоарийского.

Более того, один из выразителей младограмматического взгляда на индоевропейскую морфологию О.Семереньи в своих исследованиях (Семереньи 1980;

Szmerenyi 1990) до пускает, что индоевропейские личные окончания во всём их многообразии чётко разграничивали две «диатезы»: актив и медий (или инактив). Автор затрудняется дать содержатель ную интерпретацию значения обеих диатез, а также провести 66 Глава чёткую границу между ними, которая, по-видимому, начала размываться уже на этапе индоевропейской праязыковой общности. Тем не менее, О.Семереньи постулирует «субъ ектный характер» индоевропейского медия в отличие от ак тивной диатезы и согласен с теорией сближения медия с перфектом. Подобный взгляд на предысторию и субстанцию индоевропейской глагольной флексии перекликается с точ кой зрения о двух сериях индоевропейских личных глаголь ных аффиксов - активной (транзитивной) и стативной (ин транзитивной) (Семереньи 1980: 269: 271).

Приведённый выше материал показывает, что несмотря на многие десятилетия исследований в области индоевропей ского глагольного спряжения, доказанность реконструкции праязыкового состояния во многих конкретных случаях ос таётся под сомнением. Слишком много осталось нерешённых вопросов в системе глагольных флексий, и споры вокруг от дельных форм продолжаются. Безусловно, праязык и его формальная структура всегда останутся гипотезой - но зада ча языкознания сделать эту гипотезу максимально доказа тельной и уточнённой.

§ 9. История исследований происхождения личных показателей глагола Диахроническая лингвистика, продукт сравнительно исторического метода, не может останавливаться на описа нии и систематизации языковых явлений. Она ставит вопрос об их происхождении в языке.

Проблеме происхождения показателей лица индоевропей ского глагола уделялось повышенное внимание, начиная с самых ранних стадий развития сравнительного индоевропей Глава 2 ского языкознания, есть смысл привести основные этапы эволюции воззрений компаративистов на данный вопрос.

В девятнадцатом веке было выдвинуто три основных тео рии происхождения глагольных окончаний в индоевропей ских языках.

Проблему происхождения флексии вообще и личных гла гольных окончаний в частности одним из первых поднял Фридрих Шлегель (цит. по: [Дельбрюк 1904]). Согласно его воззрениям, все языки мира условно можно разделить на две группы - те, где формообразование происходит путем внут реннего чередования элементов корня, и те, в которых неиз меняемый корень прибавляет дополнительные элементы (суффиксально или префиксально) для формирования новых значений. В число первых, получивших наименование флек тивных языков, Ф.Шлегель безусловно включает индоевро пейские.

Таким образом, именно Ф.Шлегель впервые типологиче ски описал два источника происхождения флексии - т.н.

«аблаут» для языков с флективной морфологией и прираще ние ранее самостоятельных элементов для языков с агглюти нативной морфологией.

Ошибкой Ф.Шлегеля, очевидно, было безусловное отне сение индоевропейских языков к первой группе. Вполне в духе европейской гуманитарной мысли своей эпохи и фило софии романтической школы Ф.Шлегель видит в языках флективного строя некое «внутреннее богатство», которого якобы лишены агглютинативные языки. Это богатство, по мнению автора, выражается в способности индоевропейских корней формировать систему морфологии исключительно посредством внутреннего изменения корня. По словам Ф.Шлегеля, в таком языке, как санскрит, нельзя найти ни ма 68 Глава лейшей возможности возвести флексии к некогда самостоя тельным словам. Как полагает Ф.Шлегель, «строение этого языка образовалось чисто органически... путем внутренних изменений и преобразований звуков корня». И хотя Ф.Шлегель изначально допускал агглютинативные элементы во флексиях других индоевропейских языков (в частности, греческого), со временем его взгляды радикализовались - очевидно, под влиянием полемики с рядом авторов фанта стических теорий о бесконечном расщеплении корня.

Франц Бопп, автор первой "Сравнительной грамматики" индоевропейских языков, был лишен подобной предвзятости и подошел к вопросу происхождения флексии более мето дично. В своем раннем труде («Konjugationssystem der San skritsprache», 1816) он еще находится под воздействием тео рии Ф.Шлегеля. В частности, автор вполне принимает точку зрения о том, что флективные формы словоизменения явля ются следствием «внутреннего изменения и преобразования корневого слога». Правда, уже здесь Ф.Бопп делает допуще ния, привлекая вспомогательные глаголы как элементы фор мирования спряжения. Однако никаких других сочетаний во флективных формах автор не признает. В одном из рассуж дений он говорит о неких «личных приметах M, S, T», но не видит в них признаков некогда самостоятельных лексиче ских единиц, оставляя их «темное», по его словами, проис хождение за кадром своего исследования (здесь и далее тру ды Ф.Боппа цит. по: [Дельбрюк 1904: 3-26]).

Впоследствии, однако, точка зрения Ф.Боппа начинает существенным образом меняться. В английском перерабо танном издании своего упомянутого труда «Система спряже ния санскрита» он признает, что наиболее вероятным источ ником флективных окончаний в индоевропейском, как и в Глава 2 других языках Евразии, следует считать именно приращение некогда самостоятельных элементов. При этом в случае с глагольными флексиями эти элементы имеют прямое проис хождение от личных местоимений.

Надо сказать, что точка зрения о слиянии глагольной формы и личного местоимения при образовании форм лич ного спряжения была впервые высказано еще до Ф.Боппа.

Принцип «сложения» в формировании словоизменения был описан еще немецким лингвистом В.Шейдиусом, на которо го и ссылается Ф.Бопп в своем исследовании. В частности, сам же Бопп приводит следующую интересную цитату из В.Шейдиуса, давшую первые ростки его «теории агглютин ции»: «...Так называемые образовательные суффиксы про шедшего времени, подобно тому, как в глаголах восточных языков, в сущности представляют собой слоги или буквы, как бы отрезанные от древних местоимений;

тот же внутрен ний принцип речи был, по его мнению, и во временах и ли цах греческого глагола».

В 1816 году Бопп окончательно сформулировал свою тео рию, названную позже «теорией агглютинации»5: в индоев ропейских языках глагольные флективные формы возникли из сложения именных корней с местоименными. Ранее, по его мнению, в языке существовали самостоятельные неизме няемые слова со значением предмета и действия, а также са мостоятельные лексические единицы местоимений. Необхо димость выражения категории лица в глаголе вызвала при соединение местоимений к глагольным словам и образование системы личного спряжения.

Данное название звучит не совсем корректно с точки зрения современ ного понятия агглютинации: впервые о теории Ф.Боппа так выразился К.Лассен в своем критическом отзыве.

70 Глава Среди основных логических предпосылок, приведших Ф.Боппа к его фундаментальному выводу, можно назвать ре зультаты внешнего сравнения индоевропейского языка с языками различных семей Евразии. Именно Ф.Бопп одним из первых среди выдающихся компаративистов уделял повы шенное внимание внешнему сравнению индоевропейских языков с языками других семей Европы и Азии. Он хорошо знал структуру уральских, алтайских, кавказских, семитских языков, имел хорошее представление о ряде языков Юго Восточной Азии (напр., малайско-полинезийских6). Паралле ли между личными местоимениями и глагольными оконча ниями во многих из этих языков были для него очевидны, а материальное сходство ряда индоевропейских местоимений с соответствующими глагольными окончаниями естественным образом подкрепило вывод об их общем происхождении. Та кое предположение подтверждается приведенной выше ци татой из работы В.Шейдиуса. Б.Дельбрюк в своем исследо вании полагает, что «теория агглютинации» была навеяна прежде всего семитской грамматикой.

Отметим, что Ф.Бопп не только высказал идею о место именном элементе во флективных формах глагола, но и по шел дальше, по пути логического и структурного анализа личной формы как завершенной системы. Уже в своем «Ана литическом спряжении» он сделал предположение, что в структуре личных форм индоевропейского глагола заложено цельное логическое суждение - содержащее предикат в виде Известны попытки Ф.Боппа включить малайско-полинезийские языки в состав индоевропейской семьи языков - объясняемые, в частности, тем удивительным фактом, что звуковой состав числительных «два» и «три» действительно во многом совпадает с индоевропейскими числительными (ср. Поливанов 1931).

Глава 2 глагольного корня, субъект в виде местоименного элемента и связку со значением «быть».

Так, по мнению Ф.Боппа, латинская форма спряжения or nabat соединяет в себе три указанных элемента: orna- как предикат, -ba- как связку «быть» и -t как подлежащее, место имение со значением 3 лица. При этом Ф.Бопп полагает, что в качестве связки может выступать исключительно глагол «быть» как глагол, «не имеющий признака», «абстрактный» глагол. Подобную мысль первым высказал еще предшест венник Ф.Боппа, немецкий лингвист Готфрид Герман.

Таким образом, Ф.Бопп на полтора столетия предвосхитил теорию грамматикализации и открыл дорогу к понятиям взаимосвязанности изолирующих, агглютинативных и флек тивных языков, разработанным лингвистами уже во второй половине двадцатого века. С другой стороны, им были пред ложены первые шаги теории о вспомогательных глаголах, что автоматически перекинуло мост к установленному, опять же, намного позже, учению о синтетическом и аналитиче ском строе языков.

Вместе с тем, в теории Ф.Боппа не обошлось без серьез ных ошибок. Например, её автору не удалось полностью отойти от символизма, бывшего краеугольным камнем лин гвистической мысли предшествующего ему столетия. Так, Ф.Бопп полагал, в частности, что как окончания двойствен ного числа глагола употребляются более долгие личные окончания, так как «в основании дв.ч. лежит более ясное воз зрение, чем воззрение неопределенного множества», и пото му оно требует «более сильного впечатления и более живого олицетворения». Подобное воззрение лежит в одной плоско сти с широко известным в XIX веке предположением, что женский род «любит пышное богатство формы» и ему по добными. Аналогично Ф.Бопп высказывается об окончании 72 Глава л. мн.ч. -nt, которое якобы произошло из -t единственного числа «посредством вставки носового звука».

Ошибочной была и абсолютная опора на глагол «быть» без анализа множества лежащих на поверхности языковых форм с другими вспомогательными глаголами, имеющихся практически в каждом языке мира. Ограничение семантики глагольной связки значением «быть» привело к тому, что в своих дальнейших трудах Ф.Бопп искал глагол типа лат. esse во всех индоевропейских глагольных формах, имеющих формант -s- любого происхождения.

Недочеты теории Ф.Боппа вызвали резкую критику со стороны лингвистического кружка братьев Шлегелей. Так, один из учеников А.-В. Шлегеля Кристиан Лассен указывал на то, что в исследованиях Боппа глагол «быть» «играет во обще роль известного ‘везде и нигде’ и превращается, как Протей, в самые разнообразные формы».

Однако дальше критики Лассен не пошел, не сумев вы двинуть противовес теории «агглютинации». Получилось, что теория происхождения флективных форм посредством изменения односложного корня слова, выдвинутая Ф.Шлегелем, была подвергнута в трудах Ф.Боппа всесторон нему анализу и фактически опровергнута, в то время как сам Ф.Шлегель и его ученики так и не смогли противопоставить Ф.Боппу нового логичного объяснения происхождения гла гольной флексии.

Тем временем к теории Ф.Боппа примыкали и другие вид ные лингвисты Европы. Август Фридрих Потт главным дей ствующим механизмом образования спряжения считал сло жение основ глаголов и местоимений. А.Ф.Потт высказал лишь несколько новых идей: так, он считал -n- в окончании л. мн.ч. также местоименной основой, а санскритское окон Глава 2 чание 1 л. мн.ч. -masi считал произведенным по методу сло жения окончаний 1 и 2 лица ед.ч. *-ma + *-si.

Во многом аналогичную точку зрения занял в своем «Компендии» Август Шлейхер, поддержавший теорию сло жения как основной механизм образования личных форм глагола. А.Шлейхер видел местоименные корни даже там, где в их существовании сомневался Ф.Бопп: например, в окончаниях индоевропейского среднего залога и в аффик сальных показателях желательного и сослагательного накло нений. По словам Б.Дельбрюка, «Шлейхер по праву может быть признан приверженцем теории агглютинации Боппа» (Дельбрюк 1904: 49).

Вплоть до середины XIX века, таким образом, теория Ф.Боппа оставалась единственной научно разработанной и подкрепленной солидным аппаратом гипотезой происхожде ния флексии. Однако уже во второй половине столетия появ ляются альтернативные взгляды на эту проблему, выражен ные в двух основополагающих теориях: «эволюции» и «адаптации».

Альтернативную Ф.Боппу точку зрения, выдвинутую еще до появления его основных трудов Ф.Шлегелем, разработали уже ученики последнего. Отрицая местоименное происхож дение личных окончаний глагола, немецкие лингвисты Кри стиан Лассен, Карл-Фердинанд Беккер, Мориц Рапп и Ру дольф Вестфаль обосновали иную теория развития глаголь ной флексии, названную ими «теорией эволюции».

Согласно данной теории, развитие морфологии индоевро пейского праязыка происходило в обратном направлении, нежели у Ф.Боппа: личные местоимения являются в языке вторичным явлением и выработались из более древних лич ных окончаний глагола. Объяснение этой гипотезы наиболее 74 Глава отчетливо приведено в трудах известного немецкого филоло га и музыковеда Р.Вестфаля.

Согласно его доводам, для определения языковых отно шений в праязыке был выработан механизм присоединения к односложному корню расширения - гласного элемента a, i или u. По мнению Р.Вестфаля, данные звуки «лежат ближе всего» в речевом аппарате человека. Слово в языке таким об разом приобретает второй слог. На следующем этапе проис ходит еще большая конкретизация языкового значения слова, и перед гласным элементом для дополнительной дифферен циации появляется согласный - а именно «близко лежащий» зубной смычный или носовой звук. Так произошли суффик сы na, ni, nu, ta, ti, tu. Таких этапов было в языке несколько, потому что от значимого слова образуются деривативы, про изводные основы и т.п. - и «каждое расширение понятия ка ким-нибудь признаком... требует обогащения уже имеющей ся словесной формы новым звуковым элементом» (Дельбрюк 1904: 80).

Так как, полагает автор, носовые и зубные звуки являются «наиболее близко лежащими», первым флективным глаголь ным образованием была форма типа *sta-m, где -m получает значение говорящего, или 1 л. ед.ч. «Дальше лежащий» звук t оформляет форму 3 л. *sta-t. Наконец, 2 л. ед.ч. глагола пер воначально использовало формы *stata, stati, statu, из кото рых последняя стала, по выражению автора, «самой люби мой» - а уже из нее посредством не указанных автором фо нетических переходов возникает форма *sta-s, завершившая оформление парадигмы спряжения глагола в единственном числе.

Подобными положениями, довольно одиозными даже для середины XIX века (основные труды Р.Вестфаля, содержа Глава 2 щие «теорию эволюции», опубликованы в 1869-1872 годах), автор попытался обосновать происхождение всех флектив ных формантов индоевропейского праязыка. Что же до ме стоимений, то они, по мнению автора, выделились позже из окончаний медия: «возникли формы среднего залога tudama и tudatva, и из них выделились ma и tva».

С точки зрения современного языкознания «теория эво люции» не выдерживает критики. Во-первых, остается край не неясной гипотеза о «близости» тех или иных звуков для человека: она никак не соотносится с исследованиями о раз витии речевого аппарата человека, начатыми уже в XIX веке.

Кроме того, оставлены совершенно без объяснения большое количество промежуточных звеньев логической цепи автора:

например, причина возникновения согласных элементов «расширения» и их расположение перед гласным элементом.

Наконец, как справедливо заметил современник Р.Вестфаля Георг Курциус, сторонники теории «эволюции» делают воз можным предположение о том, что язык первоначально су ществовал без личных местоимений. Такого языка среди из вестных науке не обнаруживается.

Это, как и многое другое в теории Р.Вестфаля, выглядит маловероятно даже с типологической точки зрения. Языки мира не могут предоставить нам примеров такого рода раз вития, когда личные окончания возникают в глаголе как бы сами по себе, а затем становятся родоначальниками системы личных местоимений 7.

Интересный пример развития местоимения из спрягаемой глагольной формы (но не окончания!) наблюдается, по-видимому, в шумерском язы ке, где личное местоимение 1 ед. "женского языка" ES me происходит из формы 1 л. ед. связки "быть" (то же - во 1-2 л. мн.ч.) (Дьяконов 1967).

76 Глава Теория «эволюции» не была широко признана в лингвис тическом сообществе и фактически была признана банкро том уже в эпоху А.Шлейхера. Во-первых, если теория «агг лютинации» Ф.Боппа изначально была основана и подтвер ждена самыми широкими типологическими параллелями во множестве языков мира, объяснить обратный процесс - пре вращение личных окончаний глагола в личные местоимения - с точки зрения типологии весьма затруднительно. Кроме того, компаративисты никогда не ставили под сомнение, что личные местоимения в индоевропейских языках представля ют собой один из древнейших элементов грамматической системы, в то время как глагольная флексия во многих слу чаях явно доказывает свою вторичность.

Третья точка зрения, названная «теорией адаптации», бы ла представлена чешско-немецким ученым Альфредом Люд вигом (Ludvig 1893) и в начале XX века поддержана и разви та немецким лингвистом Германом Хиртом. По мнению А.Людвига, первоначально в истории индоевропейского язы ка-основы существовали лишь глагольные основы, а также некий набор суффиксов, не имевших никакого определенно го значения, а носивших лишь общий дейктический харак тер. Но с течением времени, когда надо было обозначать в языке все новые отношения предметов и абстрактные идеи, суффиксы эти стали получать известные постоянные оттенки значения, например падежных окончаний имен или личных окончаний глагола. При этом многозначность этих пра суффиксов осталась в языке в качестве реликтов: так, А.Людвиг полагает, что окончание среднего залога -e было присуще и первому, и третьему лицу, а окончание -se отно сится как к первому, так и ко второму лицу.

Глава 2 На вопрос о том, каким путем суффиксы «общего назна чения» пришли к выражению конкретных грамматических значений, А.Людвиг отвечает, что с течением времени ду ховная потребность человека заставила его конкретизировать суффиксы, которые стали выражать отдельные именные или глагольные значения. При этом, по словам А.Людвига, один и тот же суффикс мог войти и в глагольную, и в именную систему - так, к примеру, постулируется родство между лич ным аффиксом 1 л. ед.ч. *-m и аналогичным окончанием ви нительного падежа имени.

Материальное сходство между личными окончаниями и личными местоимениями А.Людвиг не объясняет. В его тру дах проходит лишь следующая туманная мысль: «Когда чис ло [суффиксов] возросло, их по случайным аналогиям, а час то и совсем без них, привели в связь с выработавшимися за это время у личных местоимений категориями грамматиче ских лиц» (Дельбрюк 1904: 86). Генетических связей, таким образом, между ними нет.

Автор фундаментальной «Индогерманской грамматики» немецкий лингвист Герман Хирт (Hirt 1932) также полагал, что глагольные окончания родственны именным флексиям и ведут свое происхождение от неких первичных суффиксов с дейктическими значениями. Так, окончание 1 л. ед.ч. -m род ственно окончанию винительного падежа имени -m, оба они происходят из суффикса *-mo. Эта же флексия отмечается Г.Хиртом в инструментальном падеже (славяно-германо балтийское *-mo-), а также в дательном падеже ед.ч. и роди тельном падеже ед./мн.ч. -om. Словообразовательный суф фикс *-mo- тоже находится в родстве с вышеуказанными флексиями (напр., греч. µ, лат. formus, др.-инд. gharma-).

По мнению Г.Хирта, появление этого именного образования 78 Глава в системе глагольного спряжения обусловлено его внешним сходством с личным местоимением 1 л.

Точно так же глагольное окончание 2 л. ед.ч. связывается Г.Хиртом с формантом именительного падежа ед.ч. имен *-s.

Окончание 2 л. мн.ч. *-te он объясняет как форму звательно го падежа отглагольного имени на *-to, лежащего, по его мнению, также в основе окончаний глагола 3 л. ед.ч. Форма л. ед.ч. среднего залога на *-ai, *-sai он сопоставляет с грече ским инфинитивом на -sai. В своих трудах Г.Хирт объясняет подобным образом практически все индоевропейские личные окончания (Hirt 1932: 134).

Тем не менее установленные Г.Хиртом взаимосвязи, как отмечает К.Г.Красухин, "плохо поддаются семантической реконструкции" (Красухин 2004: 40 и след.). Случаи отме чаемого А.Людвигом и Г.Хиртом влияния личных местоиме ний на личные окончания действительно зафиксированы в языках мира, в том числе и в индоевропейских. Однако слу чаи эти единичны и, как правило, отмечаются лишь в фоне тически близких формах.

Как и теория «эволюции», гипотеза А.Людвига сильно страдает непроработанностью, отсутствием объяснения мно гих заложенных в ней посылов, на которых строятся финаль ные умозаключения. Прежде всего это касается фонетиче ских законов и соответствий, которые авторами обеих теорий нередко игнорируются. Более того, авторы выдвигают под час принципиально новые фонетические закономерности, доказать которые на индоевропейском материале им же са мим не представляется возможным.

Кроме того, что очень важно, теории «эволюции» и «адап тации», вооруженные солидным терминологическим аппара том, не содержат опоры на практические данные ни собст венно индоевропейских языков, ни языков мира. А.Людвиг, Глава 2 признанный знаток санскритской филологии, сделал попыт ку обосновать свою гипотезу на древнеиндийских примерах, однако привел слишком мало данных, многие из которых к тому же могут быть истолкованы двояко.

Фактически из трех основоположников теорий происхож дения флексии лишь Ф.Бопп понимал важность такого мето да исследований, как опора на типологические данные язы ков мира, которые могут подвести теоретическую базу под умопостроения лингвистов.

В середине XX века чешский ученый А.Эрхарт в ряде своих трудов (Erhart 1954;

1970) предпринял попытку соеди нить теории "агглютинации" и "адаптации". А.Эрхарт допус кает, что внешнее сходство глагольных аффиксов и служеб ных слов (в частности, личных местоимений) вполне может свидетельствовать об их общем происхождении, особенно если принять во внимание простоту раннеиндоевропейской фонологической системы. Впрочем, за исключением отдель ных элементов, доказательная база данной гипотезы остаётся достаточно слабой, и потому точка зрения А.Эрхарта не по лучила поддержки в современном языкознании, хотя отдель ные её положения поддержаны рядом исследователей (Кра сухин 2004).

Утверждение теории Ф.Боппа о происхождении личных окончаний глагола из личных местоимений в качестве доми нирующей в науке точки зрения имело значение не только для сравнительно-исторического исследования индоевропей ских языков. Лингвисты начала девятнадцатого века опери ровали преимущественно данными индоевропеистики, не имея надежного материала языков других семей для анализа.

Однако в наше время очевидно, что теория Боппа вполне применима вообще к языкам мира и является одной из т.н.

лингвистических универсалий. Не случайно, реконструируя 80 Глава механизм формирования индоевропейской флексии, Бопп, по общему мнению, опирался на данные известных ему языков Евразии - алтайских, уральских, семитских.

Подобная опора, как это уже давно и прочно доказано сравнительно-историческим методом, вполне оправдана. С одной стороны, обособленный анализ языков одной отдельно взятой семьи открывает простор для лингвистических домы слов, предположений о языковых явлениях, аналогий кото рым не зафиксировано в языках мира. В то же время типоло гическое подтверждение того или иного явления на материа ле других языковых семей является солидным подкреплени ем любой лингвистической гипотезы.

Пренебрежение этим правилом сослужило плохую службу многим лингвистам прошлого, которые ради доказательства своих идей вынуждены были изобретать нереальные законо мерности развития языка. Безусловно, необходимо признать, что отсутствие типологических аналогий некоему языковому явлению еще не доказывает его невозможности. Однако дан ное утверждение верно в позитивном смысле: наличие типо логической параллели в материале языков мира доказывает возможность существования данного явления.

С другой стороны, мощным подспорьем т.н. внутренней реконструкции является внешняя реконструкция, и на совре менном этапе ни одно грамотное лингвистическое исследо вание в рамках компаративистики не может не объединять эти два метода. Правильный анализ германского праязыка невозможен без привлечения данных языков других групп индоевропейской семьи, и, к примеру, закон Вернера нико гда не был бы открыт без использования этих данных, на ма териале одних лишь потомков общегерманского праязыка.

Глава 2 Можно сделать вывод, что и корректная реконструкция индоевропейского праязыка требует не только анализа хро нологически более поздних стадий его развития, но и нарав не с данными собственно индоевропейских языков привле чения внешних данных. И если вплоть до XX века это было возможным только с точки зрения лингвистической типоло гии, то после доказательства ностратической гипотезы поя вилась и возможность широкого внешнего сравнения данных индоевропеистики с данными языков других семей Евразии, исходя из их генетического родства в рамках ностратической макросемьи. В области фонетики и лексики в этом направле нии сделано уже немало, однако в области морфологии ис следователям предстоит ещё много работы.

§ 10. Индоевропейский показатель 1 лица *me Индоевропейские местоимения и связанные личные пока затели, восходящие к лексеме на *m-, являются наиболее распространёнными формантами первого лица. Эта морфема функционирует и в системе глагола, и в парадигме личных местоимений, и безусловно восходит к праязыковому со стоянию. Рассмотрим рефлексы *m- в индоевропейских язы ках с тем, чтобы верифицировать принятую реконструкцию ряда праформ, возводимых к этому корню.

1. Вторичное окончание 1 л. ед.ч. глагола в таких формах, как имперфект, аорист и желательное наклонение, реконст руируется как *-m. Вполне естественно предположить, как это было сделано уже в младограмматический период, что на самом деле именно этот аффикс был первичным в глаголь ной системе для обозначения 1 л. ед.ч., что доказывается формами древнеиндийского инъюнктива. К нему путём кон таминации присоединялись другие морфемы, формирующие показатели различных видо-временных и залоговых значе ний.

2. Первичное атематическое окончание глагола в настоя щем времени может быть логично реконструировано как * mi на основании материала целого ряда языков семьи. Аус лаутный элемент -i толкуется обычно как показатель презен са или, шире, категории «актуальности» (Гамкрелидзе - Иванов 1984: 340-344), исходя из того, что он присутствует в Глава 3 презентной парадигме также в 2-3 лицах единственного чис ла и в 3 л. множественного числа, а в ряде языков (напр., в иранских и хеттском), скорее всего по аналогии, проник и в другие формы. Отсутствие форм на -i в ряде индоевропей ских языков (а именно в италийских, германских, албанском, армянском, тохарском) может быть в ряде случаев объяснено поздним отпадением гласной (ср. для латыни [Тронский 2001: 241]).

3. Окончание 1 л. ед.ч. среднего залога переходных глаго лов может быть реконструировано в виде *-mH2, как это де лает Р.Бикс (Beekes 1995: 252). Однако с большей вероятно стью в качестве исконного индоевропейского окончания можно считать форму *-ai, восходящую к ларингалу (ср. ни же § 12), а медиальные формы с добавлением к нему *-m- скорее всего являются диалектными инновациями тех язы ков, которые распространили *-m- из парадигмы презента на парадигму среднего залога по аналогии. Таких языков не много – это прежде всего греческий, а также тохарские, где окончание 1 л. ед.ч. среднего залога -mar происходит из *-т r, родственного латинскому -or (Watkins 1969: 178). Формы *-mai, *-mH, *-mr среднего залога нельзя, таким образом, выводить на праязыковое состояние – это более поздние диа лектные новообразования.

4. Показатели, возводимые к *-m-, широко отмечены так же в формах 1 л. мн.ч. В качестве исходной формы, по видимому, функционировало одно из вокалических расши рений сингулярного *-m, однако тип этого расширения варь ируется по диалектам. Установленным для праязыка можно считать «вторичное» окончание *-me, которое присутствует в индоиранском *-ma, литовском -me, славянском -me (болг., чеш., словац., русин., древненовгородский), албанском -m(ё).

Древнеиндийская и индоиранская формы -ma, впрочем, мо 84 Глава гут восходить и к форме огласовки *-mo, на которое, вероят но, указывают и ирл. melom < *-o-mo, и латинское -mur < * mo-r, и славянское диалектное окончание 1 л. мн.ч. -мо. На праязыковом уровне можно предположить диалектную ва риативность огласовок *-me/mo.

Различие между первичной и вторичной формами оконча ний в 1 л. мн.ч. сохранили лишь индоиранские, анатолийские и кельтские языки, в то время как в остальных диалектах этой дистрибуции не наблюдается. Существовала ли она в таком случае в индоевропейском праязыке или была нарабо тана лишь в отдельных диалектах, по примеру форм единст венного числа? Факты скорее позволяют говорить о послед нем: нельзя считать это распределение однозначно восходя щим к праязыку. Более вероятно, на наш взгляд, что в пра языке для образования плюралиса начали употребляться раз личные наращения, в т.ч. как вокалические, так и консонант ные. В числе последних, безусловно, фигурирует основной формант множественного числа *-s, под влиянием именного склонения (а именно окончания им.п. мн.ч. *-es) оформив ший в праязыке «первичное» окончание *-mes, прослежи ваемое по различным диалектам (греч. дор. -µ, др.-инд. mas, авест. -mahi и кельт. *-mesi с добавлением «актуально го» презентного маркера), с другой огласовкой *-mos (ст слав. *-mъ, лат. -mus, тох. -mo). Существует и диалектное на ращение -n, засвидетельствованное в греческом (аттич. -µ8) и хеттском -meni.

Итак, характер гласного, следующего за *-m-, варьируется по отдельным диалектам, выступая в виде *-e- (греческий, литовский, хеттский), и *-o- (славянские, латинский, кельт ские, возможно, и тохарские) (Бурлак - Старостин 2005:

Греческое *-n, впрочем, может восходить также и к *-m.

Глава 3 232), что, по-видимому, свидетельствует о фонетическом внутриморфемном чередовании либо представляет собой древнюю соединительную гласную между двумя некогда не зависимыми морфемами.

Можно сделать обобщение, что форма показателя 1 л.

мн.ч. в индоевропейском глаголе выглядела как *me/o, с диа лектными вариантами *-mes/mos и *-men. Таким образом, собственно показателем множественности здесь выступают либо огласовка, либо суффиксы плюралиса.

5. В других видо-временных и залоговых формах множе ственного числа к окончанию настоящего времени добавля ются прочие форманты, не имеющие собственно значения лица. В их числе формант среднего залога *-dh- (очевидно, с последующим ларингалом, по Р.Биксу *-dhH2-), формирую щий окончание *-medha в греческом и индоиранском, а воз можно, и в тохарском, где формы 1 л. мн.ч. медия *-mtr (первич.) и *-mte (вторич.) можно объяснить как родствен ные греческим и индоиранским (Watkins 1969: 179), чему благоприятствует регулярное фонетическое развитие и.-е.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.