WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«Л.П. Ануфриева Международное частное право Общая часть Том 1 Учебник Рекомендовано Советом по правоведению Учебно-методического объединения по классическому университетскому образованию в качестве ...»

-- [ Страница 4 ] --

Таким образом, палитра мнений в отечественной доктрине международного частного права применительно к данной проблеме выглядит примерно следующим образом: 1) отстаивание тезиса о «двойственности» источников МЧП, т.е. о двух категориях источников — национальных и международных, следовательно, и обоснование различий в правовой природе источников права;

2) отрицание тезиса о «двойственности» источников МЧП, ведущее к признанию гомогенности (однородности) источников МЧП;

3) квалификация МЧП в качестве «комплексной отрасли права», включающей как внутригосударственные, так и международно-правовые нормы.

Между тем, обращаясь к практике регулирования международных гражданских и хозяйственных отношений, становится очевидным факт, что вне зависимости от теоретических баталий по вопросу о качестве международного договора он служит источником МЧП. В последние годы резко активизировалось участие России в международно-правовом сотрудничестве, выражающееся в том, что она присоединилась, подписала, ратифицировала и иным способом подтвердила свое согласие с юридической обязательностью для нее значительного числа тех или иных международных договоров. Достаточно сказать, что за период 1995—1999 гг.

Российская Федерация стала участницей следующих широких многосторонних соглашений, в ряде случаев имеющих длительную историю и практику применения: Бернской конвенции об охране литературных и художественных произведений в редакции 1971 г., Всемирной конвенции об авторском праве и ее Дополнительным протоколам 1 и 2;

Женевской конвенции об охране производителей фонограмм от незаконного воспроизводства и копирования от 29 октября года (участвует в этих международных соглашениях с 13 марта 1995 года);

Международной конвенции об унификации некоторых правил, касающихся ареста морских судов, от 10 мая 1952 г.

(соответствующий Федеральный закон о присоединении был принят 6 января 1999 г.);

Международной конвенции о спасании 1989 г. (Федеральный закон о ратификации от 17 декабря 1998 г.), Международной конвенции о морских залогах и ипотеках 1993 г. (Федеральный закон о присоединении от 17 декабря 1998 г.);

Оттавской конвенции о международном финансовом лизинге от 28 мая 1988 г. (Федеральный закон о присоединении от 8 февраля 1998 г.);

Протокола об изменении Международной конвенции об унификации некоторых правил о коносаменте от августа 1924 г., измененной Протоколом от 23 февраля 1968 года (Федеральный закон о присоединении принят 6 января 1999 г.);

серии европейских договоров, в частности, в области Mdl F., Vks L. The Law of Conflicts and Foreign Trade. Bud., 1987. P. 41.

образования: Европейской конвенции об эквивалентности дипломов, ведущих к доступу в университеты, от 11 декабря 1953 г. и Протокола к ней от 3 июня 1964 г., Европейской конвенции об академическом признании университетских квалификаций от 14 декабря 1959 г.;

Европейской конвенции об эквивалентности периодов университетского образования от 15 декабря 1956 г.

(федеральные законы о ратификации всех трех перечисленных конвенций приняты 8 июля г.);

Соглашения о партнерстве и сотрудничестве, учреждающего партнерство между Российской Федерацией, с одной стороны, и Европейскими сообществами и их государствами-членами, с другой стороны, подписанного на острове Корфу 24 июня 1994 г. (Федеральный закон о ратификации от 25 ноября 1996 г.), а также Протокола к данному Соглашению от 21 мая 1997 г.

(Федеральный закон о ратификации от 18 июня 1998 г.). Общих правил, применимых к техническому содействию Европейских сообществ, подписанных 18 июля 1997 г. (Федеральный закон РФ о ратификации принят 6 января 1999 г.);

Конвенции 1947 г. об инспекции труда.

Конвенции 1978 г. о регулировании вопросов труда, Конвенции 1981 г. о безопасности и гигиене труда в производственной среде (Федеральный закон о ратификации данных конвенций, принятых в рамках Международной организации труда (МОТ), был подписан Президентом РФ 11 апреля 1998 г.). Таким образом, более заметными стали договорные связи России и с международными организациями. В частности, укрепление отношений с Организацией экономического сотрудничества и развития (ОЭСР) привело к созданию Правительством в 1994 г.

Межведомственной комиссии по вопросам взаимодействия Российской Федерации с ОЭСР. Ранее (в 1992 т.) в РФ была создана Межведомственная комиссия по Генеральному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ) в связи с вхождением России в это соглашение в качестве наблюдателя. В том же году (22 мая 1992 г.), как известно, Верховный Совет РФ принял Постановление о вступлении Российской Федерации в Международный валютный фонд (МВФ), Международный банк реконструкции и развития (МБРР) и Международную ассоциацию развития (MAP). Продолжается развитие и взаимное обогащение правовых систем стран-членов СНГ за счет унификации права, правового сотрудничества, разработки новых и корректировки заключенных международных соглашений в самых различных областях. Из числа лишь некоторых примеров самых недавних актов следует назвать Протокол от 28 марта 1997 г. к Минской Конвенции о правовой помощи и правовым отношениям по гражданским, семейным и уголовным делам от 22 января 1993 г., Конвенцию о межгосударственном лизинге от 25 ноября 1998 г.. Соглашение о порядке взаимного исполнения решений арбитражных, хозяйственных и экономических судов на территориях государств-участников Содружества от 6 марта 1998 г. и др.

В рамках двусторонних отношений Российская Федерация укрепляет исторически сложившиеся и вновь возникающие торговые, экономические, культурные, гуманитарные и иные отношения со многими государствами мира посредством заключения торговых договоров, соглашений о принципах взаимоотношений (см., например, Соглашение об основах отношений между РФ и Аргентинской Республикой от 25 июня 1998 г., ратифицированное РФ 1 июня 1999 г., Соглашение о принципах отношений между РФ и Республикой Панама от 27 ноября 1997 г., ратифицированное РФ 5 июля 1999 г.), консульских конвенций (см., скажем, Консульскую конвенцию между РФ и Республикой Куба, подписанную 23 марта 1998 г. (Федеральный закон РФ о ратификации от 1 июня 1999 г.) и других международно-правовых договоров (см., в частности, Соглашение «Об организации расчетов по внешнеэкономическим связям» от 26 августа 1998 г.

между РФ и СРВ, заключенное Центральным Банком России и Государственным банком Вьетнама). Разумеется, невозможно даже назвать основные документы международно договорного характера, которые заключены Российской Федерацией, будь то в многостороннем или двустороннем порядке, во всех конкретных областях. Приведенный список отражает лишь часть и только некоторые акты, на которые стоит обратить внимание по причине того, что они были подписаны, приняты, ратифицированы или вступили в силу совсем в недавнее время. Кроме того, необходимо иметь в виду участие России в международных договорах в порядке правопреемства, заявленного в Письме № 11-УГП Министерства иностранных дел Российской Федерации от 13 января 1992 г.

В нем говорилось, в частности: «Российская Федерация продолжает осуществлять права и выполнять обязательства, вытекающие из международных договоров, заключенных Союзом Советских Социалистических Республик. Соответственно Правительство Российской Федерации будет выполнять вместо Правительства Союза ССР функции депозитария по соответствующим многосторонним договорам. В этой связи Правительство Российской Федерации просит рассматривать Российскую Федерацию в качестве Стороны всех действующих международных договоров вместо Союза ССР».

3. Обычай как источник МЧП.

Обычаи международной торговли.

Обычаи делового оборота Несмотря на то, что обычай в частноправовых отношениях, особенно международного характера, является старейшей формой права, позиция современных обществ к нему, по свидетельству виднейших правоведов, неодинакова в разных странах.

Как пишет французский компаративист Р. Давид, проводя свое сравнительно-правовое исследование, французские юристы пытаются видеть в нем несколько устаревший источник права, роль которого упала ввиду признания верховенства закона вследствие кодификации. В законодательстве Италии и Австрии содержится формула, согласно которой обычай применяется лишь тогда, когда закон прямо отсылает к нему. В ФРГ, Швейцарии, Греции закон и обычай рассматриваются как два источника одного уровня. По мнению Р. Давида, закон в ряде случаев для своего понимания нуждается в обычае. В современном правопорядке Российской Федерации обычаю уделено более значительное определенное место, чем раньше. В частности, ГК РФ наряду с другими формами права, применяемыми для регулирования гражданско-правовых отношений, называет и «обычаи делового оборота» (ст. 5), к которым относит «сложившееся и широко применяемое в какой-либо области предпринимательской деятельности правило поведения, не предусмотренное законодательством, независимо от того, зафиксировано ли оно в каком-либо документе».

Существуют области, например международная торговля и мореплавание, банковские и кредитно расчетные отношения, в которых обычай занимает особое место, так как первоначально исключительно с его помощью обеспечивалось регулирование соответствующих отношений.

Вследствие этого совсем не случаен факт, что достаточно многочисленные диспозитивные положения ГК РФ отправляют регулирование к обычно-правовым нормам (п. 5 ст. 421, ст. 836, 848, 853, 862 и др.).

Для большого числа коммерческих операций применение обычаев делового оборота составляют общее указание основного правового акта в области регулирования гражданских отношений.

Вместе с тем в ряде статей, посвященных отдельным видам обязательств, уточнение о том, что возможно обращение к обычаям делового оборота, может преследовать и иную цель:

установление иерархии между диспозитивными нормами закона и обычно-правовой нормой. Так, ст. 459, содержащая диспозитивное правило о переходе риска случайной гибели или случайного повреждения вещи в ходе купли-продажи товара, находящегося в пути, допускает отход от установленного правила, если иное предусмотрено обычаем делового оборота. Тем самым диспозитивная норма закона уступает место специальному обычаю делового оборота.

Можно найти примеры применения обычаев делового оборота как единственного источника при отыскании применимого к договорным отношениям права в практике МКАС при ТПП РФ. В частности, в 1999 г. при разрешении спора между российским внешнеторговым акционерным обществом и алжирской производственной компанией по поставке красок для производства дорожных работ, поставляемых на условиях СИП-Москва и СИП-Курск, в обстоятельствах, когда в контракте стороны не избрали право, которому они желали бы подчинить свои взаимоотношения, арбитраж счел возможным даже в отсутствие специального указания контракта трактовать базисное условие «СИП — пункт назначения» в смысле ИНКОТЕРМС—90, руководствоваться Давид Р. Основные правовые системы современности. М., 1988. С. 128—129.

при вынесении решения международными конвенциями в области морской перевозки под коносаментом с учетом обычаев делового оборота, применимых к правоотношениям сторон, в том числе ИНКОТЕРМС-90.

В отечественной юридической литературе последних лет по частному международному праву специальное рассмотрение обычая было предпринято именно применительно к международной торговле108. Наряду с этим данная категория представляет особый интерес также и с сточки зрения разграничения источников МЧП в зависимости от их видов. Обычай принято относить к группе международно-правовых источников МЧП, поскольку речь идет не о внутренних обычно правовых нормах какого-либо отдельного государства, а именно о правилах поведения, сложившихся в международной сфере.

В Основах гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. в качестве одного из оснований применения иностранного права наряду с законодательными актами, международными договорами, не противоречащими им соглашениями сторон указан признаваемый СССР международный обычай (ст. 156). В свое время Л.А. Лунц дал достаточно четкое разъяснение по поводу того, о каких обычаях идет речь в международном частном праве. Дело в том, что в международной сфере существуют различные по своей природе, характеру и иерархической силе международно-правовые нормы. Есть общепризнанные принципы и нормы, несоблюдение которых тем или иным государством, даже если оно не выражало каким-то определенным образом своего согласия на юридическую обязательность их для себя, во всех случаях будут действовать в отношении него, поскольку они суть общепризнанные нормы международного права. Вместе с тем, если какая-либо норма существует в отдельном международном договоре, в котором данное государство не участвует, нельзя требовать от него следовать положениям такого договора, так как государство не соглашалось на обязательность содержащихся в нем норм. Аналогично этому правило поведения, выраженное в обычае, становится обязательным для данного субъекта права, если последнее молча согласилось с ним и соответствующим образом признало его обязательность.

Подобная позиция в отношении характера и юридической обязательности международного обычая зафиксирована ныне в нормах действующего законодательства РФ. Так, в КТМ 1999 г.

установлено, что право, подлежащее применению к отношениям торгового мореплавания, определяется наряду с прочими источниками права признаваемыми в Российской Федерации обычаями торгового мореплавания (п. 1 ст. 414).

Международный обычай представляет собой длительно повторяемое в аналогичных условиях правило поведения, которое молчаливо соблюдается и признается субъектами международного права. Согласно Статуту Международного суда ООН обычай есть «доказательство всеобщей практики, признанной в качестве правовой нормы» (ст. 38). Обычно-правовая норма, например, основанная на принципах суверенитета и равенства государства (сначала суверена — монарха, — а затем и государства как такового) и обусловливающая иммунитет государства, должна рассматриваться в качестве общепризнанного императивного правила поведения. От такой нормы невозможно отступить, даже если в собственной практике у соответствующего государства не было возможности подтвердить молчаливым путем его признание и соблюдение. Другое дело обычаи международной торговли. Одни нормы могут соблюдаться одной группой государств, другие — другой. В одних регионах действуют одни правила поведения в той или иной области, в других — другие. Например, правила захода в порты, швартовки, причаливания, подачи сигнала при подходе к порту и т.д. могут разниться в зависимости от того, на каком континенте или в какой его части находится данный порт. Такие правила не могут носить общеобязательного характера. Они связывают только те государства, которые в той или иной форме согласились на их обязательность и молчаливо признали необходимость их соблюдения. В подобных ситуациях можно говорить об «освоении» каждым конкретным государством данного международного обычая. Подобный подход имеет легальные «корни», поскольку зафиксирован в законодательстве некоторых стран. Так, положения упомянутой ст. 156 Основ гражданского законодательства См.: Зыкин И.С. Обычаи и обыкновения в международной торговле. М., 1990.

Союза ССР и республик 1991 г., относящиеся к «признаваемым международным обычаям», воспроизведены в проекте третьей части Гражданского кодекса РФ. Закон Украины от 16 апреля 1991 г. о внешнеэкономической деятельности в части, правда, только обязательственных отношений предусматривает сходное регулирование: при составлении внешнеэкономических контрактов их субъекты имеют право «использовать известные международные обычаи... если это не запрещено прямо и в исключительной форме» (курсив мой — Л.А.) действующим законодательством Украинской Республики.

Традиционными элементами, из которых слагается международный обычай, являются следующие: длительность существования некоего правила поведения, устойчивость практики его соблюдения несколькими субъектами международного права, молчаливое признание государствами этого правила поведения в качестве обязательной нормы.

В аспекте международного частного права вопрос об обычае, как явствует из изложенного, стоит главным образом как одна из проблем источников МЧП. С другой стороны, наличие определенных материально-правовых норм в международных обычаях не снимает коллизионного направления исследования: является ли обычай источником коллизионного права? В XIX в.

некоторыми юристами (П. Манчини в Италии, К. фон Баром и Э. Цительманом в Германии, В.

Нидерером в Швейцарии) выдвигались концепции обоснования с помощью обычая и выведения на этой основе из международного права общеобязательной системы коллизионных норм. Однако подобные взгляды не были поддержаны. Э. Рабель, например, полагая, что каждое государство обязано признавать на своей территории действие иностранных законов, тем не менее не усматривал наличия таких общеобязательных конкретных коллизионных норм, которые можно было бы вывести из международного права. По его мнению, можно говорить лишь о нормах, принятых в большинстве стран. В свою очередь, такой выдающийся русский исследователь международного частного права, как М.И. Брун, написавший ряд разделов по МЧП в первое издание словаря Брокгауза и Ефрона (1890 г.), особо отмечал, что «систематическое изложение норм МЧП содержится в немногих законодательствах (итальянский кодекс, проект германского уложения во 2-й редакции)... Главным источником МЧП является обычное право... и международные конвенции по специальным вопросам».

Швейцарский ученый В. Нидерер также считает, что в области коллизионного права находится немало коллизионных правил, которые являются признанными всеми или большинством государств и поэтому должны квалифицироваться основанными на международном обычае, в том числе: принцип locus regit actum;

lex rei sitae, согласно которому права на недвижимость определяются по закону места ее нахождения;

lex pro voluntate — принцип, в силу которого субъекты, заключающие сделку, могут сами выбрать применимое к договору право;

коллизионная формула lex fori, в соответствии с которой вопросы, касающиеся существа отношения, решаются по закону того государства, компетентное учреждение которого рассматривает дело, а также некоторые другие. Снабжая данный перечень коллизионных норм комментарием, отрицающим главный постулат упомянутого автора, Л.А Лунц резюмирует, что в коллизионном праве роль международного обычая, за некоторым исключением, ограничивается нормами, непосредственно вытекающими из начала государственного суверенитета. Однако, как представляется, в самом содержании критики советского авторитета в области МЧП нет должной аргументированности, поскольку принцип суверенитета как фундамент создания обычно-правовым путем коллизионных норм, пусть даже и немногочисленных, не отрицается и не может отрицаться. Приведенный ряд коллизионных формул прикрепления действительно имеет обычно-правовое происхождение и в этом качестве может быть признанным источником МЧП, и именно коллизионного права.

4. Судебный прецедент — источник международного частного права В теории права прецедентом, точнее, судебным прецедентом признается вынесенное судом по Лунц Л.А. Международное частное право. М., 1970. С. 103.

конкретному делу решение, обоснование которого становится правилом, обязательным для всех судов той же или низшей инстанции при решении аналогичных дел. Известно, что прецедент является основой права в государствах «общего права», так называемых англосаксонских странах (Великобритании, точнее, в Англии, некоторых штатах США, ЮАР, Австралии, ряде провинций Канады, Новой Зеландии, Индии и др.). Нельзя тем не менее недооценивать значения этой формы права и в странах континентальной Европы (Франции, Германии, Италии, Швейцарии, Лихтенштейне, Люксембурге, Монако, Финляндии, Швеции, Испании), а также в странах Латинской Америки. Например, в ст. 1 Гражданского кодекса Швейцарии сформулировано следующее указание: «при отсутствии закона и обычая судья должен решать на основании такого правила, которое он установил, если бы был законодателем, следуя традиции и судебной практике. Следует иметь в виду, что далеко не всякое решение суда может выступать в качестве прецедента — источника права. Не создаются также прецеденты и квазисудебными органами.

В Англии решения, выносимые Палатой лордов, являются обязательными для нее самой и всех прочих судов;

решения, принятые Апелляционным судом, обязательны для всех судов, кроме Палаты лордов;

решения, принятые Высоким судом правосудия, обязательны для судов низших инстанций. В судебном прецеденте содержится особый элемент — ratio decidendi (сущность решения), который в дальнейшем и используется судами при решении дел подобного характера.

Ratio decidendi определяется английскими авторами как «правоположение, применяемое к правовым вопросам, возникающим в связи с установленными судом фактами, на которых основано решение»110.

Судебный прецедент по англо-американскому праву может быть отвергнут либо законом, либо вышестоящим судом. Сила прецедента не исчезает с течением времени, если только он не ошибочен или не становится противоречащим действительности.

Известны современные решения судебных инстанций, принятые на базе прецедентов периода феодализма. При этом совсем не обязательно следовать тому объему создаваемого прецедентом правила поведения, которое положено в основу первого решения суда.

Например, если речь идет о гражданско-правовой ответственности изготовителя товара за вред, причиненный потребителю в условиях настоящего времени (product liability), скорее всего будет применено решение по делу Доногью, суть которого состояла в том, что ненадлежащее качество напитка, произведенного изготовителем, привело к заболеванию покупателя. В этом случае будут игнорироваться фактически имевшие место события и обстоятельства, положенные в основу решения, которое образует прецедент, и именно формулирование положения о том, «что изготовитель имбирного напитка несет ответственность перед шотландцем, купившим напиток в бутылке из темного стекла в таком-то месте и т.д.», о чем шла речь первоначально. Ratio decidendi и, следовательно, прецедент будет выражаться в том, что «изготовитель продукции, направляемой розничному покупателю в той упаковке, в которой она выпускается и которая исключает возможность промежуточной проверки, если ему известно, что при отсутствии надлежащей осторожности при изготовлении и отправке товаров здоровью покупателя может быть нанесен вред, обязан осуществить разумную заботу о покупателе»111. В свете этого указанный прецедент будет применен и в случаях, когда в отношении участвуют субъекты, принадлежащие различным государствам, если данное дело рассматривает английский суд или если к разрешению спора надлежит применить материальное право Англии.

В государствах континентальной Европы — Франции, Бельгии, Германии (странах «цивильного права») — прецедент имеет значение для решения вопросов правоприменительного порядка, дополнения позитивного права путем восполнения пробелов в законе, признания обычая, толкования закона и т.д.

Как уже отмечалось ранее, в учебных курсах в числе источников международного частного права внутригосударственного характера помимо закона называется еще и судебная практика. В Уолкер Р. Английская судебная система. М., 1985. С. 159 Цит. по: — Максимов А.А.

Прецедент как один из источников английского права//Государство и право. 1995, № 2. С. 97.

Кросс Р. Прецедент в английском праве. М., 1985. С. 59.

данном случае целесообразно подчеркнуть, что не только для стран, которые характеризуются соответствующими правовыми традициями и культурой, т.е. имеют в числе источников национального права такую форму, как судебный прецедент, но и для прочих государств, использующих названную разновидность источников права в качестве субсидиарного средства правового регулирования, адекватной формой выражения юридических норм, т.е. источником права в формальном смысле, выступает не судебная практика, а судебный прецедент.

Качество судебной практики быть источником права в объективном, т.е. материальном, смысле, ни в коем случае не отрицается, так как именно в процессе деятельности судов в ходе разбирательств гражданских дел уточняются, а иногда и создаются вновь (при наличии соответствующих условий) нормы права. Именно судебная практика сама по себе являет собой часть сложившейся государственно-правовой системы и правопорядка конкретной страны и, следовательно, должна быть отнесена к источникам права в материальном смысле, равно как и вообще объективные условия жизни данного общества. Источником же права в формально юридическом отношении следует рассматривать судебный прецедент - конкретную форму выражения норм права, которая получает надлежащее одобрение со стороны государства и обеспечена гарантиями соблюдения.

Нельзя недооценивать судебную практику в вышеуказанном смысле как результат обобщения отдельных судебных решений для выявления общих закономерностей действия той или иной нормы закона или положения договора, а также учета отдельных противодействующих надлежащему регулятивному воздействию на объект факторов, определения с ее помощью желательного развития отдельной нормы или совокупности норм — правовых институтов. Но при этом бесспорно, что сочетание признаков источников права — три ранее сформулированных элемента — обнаруживаются не у судебной практики, а именно в конкретном, индивидуализированном прецеденте. Установившееся выражение «судебная практика — источник права», если и может быть принято, то как условная формула объединения двух юридических понятий: источника права в объективном смысле и источника права в формальном значении.

Вхождение данного выражения в правовой обиход должно, думается, связываться прежде всего с континентальной доктриной. Недаром концепции разделения источников международного частного права на виды, представленные, например, старейшими французскими исследователями, характеризуются столь широким разнообразием, которое в немалой степени достигается именно благодаря смешению и неразграничению источников права в формальном и объективном смыслах112.

Для англосаксонской системы права утверждение «судебная практика — источник права» по самой своей сути представляется противоестественным. В этом случае лишается смысла собственно основа прецедента в «общем праве» — доктрина «stare decisis». Кроме того, если принять за истину то положение, что источником права является судебная практика, то применительно к англосаксонскому прецедентному праву было бы лишено оснований существующее здесь различие между судебными решениями, имеющими «убеждающее» либо «связывающее» действие, между прецедентами в собственном смысле и просто судебными решениями. Наконец, беспочвенной была бы также и теория «единой юрисдикции», действующая в США, так как вся судебная практика должна была бы составлять источник права113.

Отечественные авторитеты в области теории права, занимавшиеся исследованием этой проблемы, однозначно определяют судебную практику как итог судебной деятельности, «результаты толкования норм права в процессе их применения судом при разрешении конкретных См.: Arminjon P. Prcis du droit international priv. P., 3-me dition. Tome 1, 1947;

Batiffol. H.

Droit international priv. P., 4-me dition.1967;

Niboyet I.P. Trait de droit international priv francais.

P., Vol. 1. P., 1938.

См.: Мозолин В.П., Фарсворт Е.А. Договорное право в США и СССР. История и общие концепции. М., 1988.

дел»114. Несмотря на то, что эта констатация осуществлена на базе анализа советской судебной практики — СССР и союзных республик, она верно отражает суть судебной практики вообще.

Подчеркнем: именно судебной практики, а не судебного прецедента. В силу этого естественно, что понимаемое таким образом явление не может быть квалифицировано источником права, поскольку судебная практика есть правоприменение, результат (или совокупность результатов) толкования норм, между тем как источник права — это результат правотворчества. Таковым, следовательно, может быть при наличии определенные признаков и обстоятельств конституирующего порядка только судебное решение — прецедент.

Важным вопросом в этом отношении выступает следующий: а есть ли место в составе российского международного частного права (и вообще частного права России) судебному решению как источнику права? С поверхностной точки зрения напрашивается отрицательный ответ. Вместе с тем ретроспективный взгляд на этапы правового развития России, анализ качественных параметров имеющихся ныне в арсенале правовых средств источников права, наконец, оценка через призму этого настоящей и прогнозируемой юридической действительности Российского государства позволяют критически осмыслить современное состояние средств правового воздействия на рассматриваемые отношения и прийти к несколько иным суждениям. В этом плане стержневой предстает проблема адекватности действующих источников права результатам и целям регулирования.

Основной аргумент противников признания судебного решения, в частности постановлений пленумов Верховного Суда и Высшего Арбитражного Суда, как ранее, в условиях Советского Союза, так и ныне — Российской Федерации, в качестве источника права сводится к тому, что суд не творит право, а только следует ему, т.е. применяет право.115 Вместе с тем нельзя не упомянуть, что аналогичная позиция характеризует и ситуацию в англосаксонских странах — «классических» в том, что касается прецедентного права. Здесь также утверждается, что судья, формулируя прецедент, не создает новых норм, а лишь «извлекает» их из глубин естественного права.

Следовательно, в данном случае при создании судебного решения (прецедента) нет указанного противоречия, поскольку ab initio не идет речь о правотворчестве в собственном смысле.

Соображением принципиального характера при постановке данной проблемы выступает то, что сегодня при лавинообразном росте объемов законотворчества, т.е. принятия актов в ранге закона, истинные ориентиры регламентации общественных отношений с помощью права остаются так и не достигнутыми. При этом целый пласт, оперирующий элементами, которые ученые относят «к исторически накопленным ценностям социальной и правовой культуры»116, остается за пределами правового массива Российской Федерации. В строительстве новой системы частного права, а именно о таком подходе, думается, надо в нынешних обстоятельствах вести речь, так называемым нетрадиционным источникам права в правопорядке Российской Федерации, каким является См.: Судебная практика в советской правовой системе /Отв. ред. С.Н. Братусь М., 1975. С.

16.

Характерны в этом смысле высказывания Р. Давида, которые создают противоречивую картину в оценке позиции последнего по отношению к судебному решению как источнику правовых норм: «норма, созданная законодателем, — это не более чем ядро, вокруг которого вращаются вторичные правовые нормы... когда фактическая ситуация кажется достаточно типичной, часто повторяющейся, то, используя тот или иной технический метод, ее пытаются охватить соответствующей правовой нормой, чтобы заинтересованные лица знали, как им следует себя вести. Так, французский Кассационный суд не только контролирует способ применения судьями правовой нормы, но и дает собственное толкование этой нормы. Приводя далее суждение Ж. Марти, Р. Давид в принципе убеждает в обратном: «Кассационный суд должен занять определенную позицию всякий раз, когда вследствие характера обжалуемого решения его постановление может иметь общее значение и служить руководством при разрешении подобных споров в будущем» (Давид Р. Основные правовые системы современности. С. 101—102, 134).

См.: Разумович Н.Н. Источники и форма лрава//Советское государство и право. 1988. № 3.

С. 20.

судебный прецедент, необходимо отыскать должное место аналогично тому, как это случилось с обычаем (по терминологии ГК РФ — «обычаями делового оборота»), закрепленным в ГК.

Основанием для указанного вывода служит то, что если во внутрихозяйственной жизни определенная пробельность в правовом регулировании проявляет себя не так заметно, то интенсификация внешнеэкономических обменов между российскими и зарубежными физическими и юридическими лицами, все большая вовлеченность России в мировое хозяйство объективно обостряют подобного рода проблемы. Вследствие этого экономические потребности международного хозяйственного оборота сказываются гораздо более ощутимо и посему более настоятельно подталкивают к формированию устойчивости в правовом плане. По мере расширения практики международного хозяйственного взаимодействия связанная с этим сфера рассмотрения споров, которые вытекают из отношений, подпадающих под действие МЧП, дает, как представляется, нарастающий объем материала для кристаллизации и укрепления такой формы внутригосударственного права, как судебный прецедент. Для этого имеются предпосылки объективного характера. Во-первых, в так называемом писаном праве невозможно предусмотреть все жизненные ситуации во всем их разнообразии, которые тем не менее должны быть обеспечены надлежащими юридическими решениями, отражаемыми в нормах права. Во-вторых, правовая надстройка, как правило, более инерционна и консервативна, чем процессы, происходящие в регулируемых экономических отношениях. Между первым и вторым всегда существует известный разрыв. Однако он не должен превышать допустимого предела, чтобы не превратить право в тормоз развития экономики. Судебный прецедент представляется адекватным средством, которое могло бы способствовать созданию и поддержанию необходимого равновесия в системе правового регулирования базисных отношений.

Некоторый оптимизм в этом плане, т.е. продвижение в направлении освоения и укоренения этого вида источника права в нашей стране, внушает деятельность Конституционного Суда Российской Федерации. Выносимые Конституционным Судом в процессе толкования права постановления имеют нормативный характер. Рассмотренный им ряд дел, касающихся отношений, выходящих за рамки правопорядка Российской Федерации, как, например, о проверке конституционности положения ч. 2 ст. 31 Закона СССР от 24 июня 1981 г. «О правовом положении иностранных граждан в СССР», ч. 1 и 3 ст. 8 Федерального закона от 15 августа 1996 г.

«О порядке выезда из Российской Федерации и въезда в Российскую Федерацию», статей 2, 5 и Закона Российской Федерации от 2 июля 1993 г. «О выплате пенсий гражаданам, выезжающим на постоянное место жительство за пределы Российской Федерации», по делу «о пограничном сборе» и других свидетельствует о позитивных результатах создания правовых норм, в том числе и в области международного частного права, подобным способом.

Поставленный в свое время автором настоящего учебника вопрос о необходимости по-новому взглянуть на возможности данной формы права117, кажется, начинает приносить плоды. Во всяком случае такого рода взгляд уже не является единичным. На основе того, что ст. 126, Конституции РФ наделяет Верховный Суд РФ и Высший Арбитражный Суд РФ правом давать разъяснения по вопросам судебной практики, высказывается мнение о том, что «решения судов и арбитражей, формулируемые в общей форме в постановлениях их высших органов по разъяснению норм законодательства, представляют собой источник гражданского права»118.

Контрольные вопросы:

1. Каковы виды и в чем своеобразие источников МЧП?

2. В чем заключается проблема «двойственности» источников МЧП? Каковы существующие в российской науке МЧП доктринальные суждения по поводу «двойственности» источников?

3. Основные примеры кодификации МЧП.

4. Место международного договора в системе источников МЧП.

См.: Ануфриева Л.П. Об источниках международного частного права (некоторые вопросы теории)//Московский журнал международного права. 1994, № 4.

Гражданское право России. Курс лекций. Часть первая. М., 1996. С. 21.

5. Торговые обычаи и обычаи делового оборота в международном частном праве.

6. Место судебного решения (прецедента) в совокупности источников МЧП.

7. Каковы доктрина и практика Российской Федерации применительно к судебному решению в сфере МЧП?

Глава 11. Коллизионные нормы Литература: Энциклопедический словарь. Брокгаузь и Ефронъ. СПб., 1895. Т. 30;

1896. Т. 36;

Грабарь В.Э. Материалы к истории литературы международного частного права в России. М., 1958;

Перетерский И.С., Крылов С.Б. Международное частное право. М., 1959. С. 40—65;

Лунц Л.А. Курс международного частного права. Общая часть. М., 1970. С. 136—268;

Лунц Л.А. К вопросу о «квалификации» в международном частном праве//Советский ежегодник международного права. 1979. М., 1980. С. 212—219;

Садиков О.Н. Императивные нормы в международном частном праве//Московский журнал международного права. 1992, № 2;

Садиков О.Н. Коллизионные нормы в современном международном частном праве// Советский ежегодник международного права. 1982. М., 1983. С. 205—220;

Международное частное право: современные проблемы. М., 1994. С. 145—164;

Швыдак Н.Г. Международная унификация коллизионных норм семейного права//Право и экономика. 1995, № 15—16;

Лунц Л.А., Марышева Н.И., Садиков О.Н.

Международное частное право. М., 1984;

Иссад М. Международное частное право. М., 1989;

Международное частное право: современные проблемы. М., 1994;

Зыкин И.С.

Внешнеэкономические операции: право и практика. М., 1994;

Кабатова Е.В. Новое коллизионное регулирование в проекте Гражданского кодекса//Журнал международного частного права. 1996, № 4;

Богуславский М.М. Международное частное право. Учебник. М., 1998;

Звеков В.П.

Международное частное право. Курс лекций. М., 1999.

§ 1. Понятие коллизионной нормы Коллизионные нормы — особый вид правовых норм, являющийся характерной специфической особенностью международного частного права. Коллизионные нормы применяются в тех случаях, когда речь идет о регулировании отношений, возникающих в международной сфере хозяйственного (гражданского) оборота, и именно в условиях, когда на регламентацию конкретного общественного отношения претендуют два или более правопорядка различных государств. Коллизионная норма по форме своего внешнего выражения представляет собой отсылочную норму, позволяющую определить право, которое выступает компетентным правопорядком применительно к данному конкретному отношению и содержит необходимые ответы на вопросы, касающиеся его существа. Коллизионная норма, таким образом, сама по себе с чисто внешней точки зрения не осуществляет регулирование отношения как такового, а направляет его в русло той соответствующей правовой системы — национального права определенного государства либо международного договора, — которая в силу тех или иных фактических обстоятельств является надлежащей.

Например, в российском суде рассматривается вопрос об алиментах на содержание ребенка, родившегося от брака между гражданкой РФ и гражданином Алжира, заключенного во Франции. Суд, решая вопрос о действительности алиментных требований, неизбежно должен сначала определить, может ли быть признанным на территории РФ данный брак, в соответствии с правом какого государства он был заключен и какой закон должен быть применен для рассмотрения алиментного обязательства. В такой ситуации учреждение, разрешающее спор, и обращается к коллизионным нормам. «Если применение иностранного права в определенных случаях неизбежно, — подчеркивает Л. Раапе, — необходимы нормы, устанавливающие, какое право подлежит применению»119.

Коллизионная норма выглядит обычно так: «Способность лица обязываться по чеку определяется законом того государства, гражданином которого оно является»;

«Права и обязанности сторон по сделке, заключенной за границей, подчиняются закону места ее Раапе Л. Международное частное право. С. 14.

совершения» и т.д.

В отечественной науке международного частного права, по свидетельству авторитетных исследователей, достаточно прочно утвердилась концепция, что коллизионная норма действует в сочетании с материально-правовой нормой (И.С. Перетерский, Л.А. Лунц).

Коллизионные нормы традиционно выступают основой международного частного права и составляют его ядро. Исторически МЧП зародилось и существовало в течение веков как коллизионное право. Коллизионные нормы специфичны не только с точки зрения их существа (характера), но также и в том, что касается формы изложения (строения, или структуры). Именно существованием коллизионных норм обусловлено действие особого метода МЧП — коллизионно правового регулирования.

Наименование коллизионной нормы имеет латинское происхождение (collisia, collision;

conflits de lois — фр., conflicts of laws — англ.) и буквально означает «конфликт, столкновение». Так называемый конфликт между законами (точнее, правом как таковым в целом) различных государств, претендующими на регулирование данного отношения, и предназначены разрешить коллизионные нормы, обеспечивающие выбор соответствующего правопорядка и конечное решение вопроса по существу, т.е. отыскание необходимой материально-правовой нормы.

В юридической литературе как зарубежной, так и отечественной, коллизионная норма в большинстве случаев традиционно рассматривалась как норма гражданского права. Так, Л.А.

Лунц писал: «Коллизионная норма вместе с той материально-правовой нормой, к которой она отсылает, образует настоящее правило поведения для участников гражданского оборота»;

«...

коллизионная норма, как и всякая другая гражданско-правовая норма (курсив мой — Л.А.), может иметь либо императивный, либо диспозитивный характер...»;

«... поскольку коллизионные нормы, так же как и гражданско-правовые материальные нормы, направлены на регулирование отношений гражданско-правового характера, то и вопросы об обратной силе тех и других разрешаются на одних и тех же основаниях»120. Аналогичного взгляда придерживался И.С.

Перетерский, а вслед за ним и С.Б. Крылов: «Коллизионная норма регулирует разрешение определенного вопроса, но не самостоятельно, а в совокупности с тем источником права, на который она ссылается»121, а также имплицитно авторы многих публикаций по международному частному праву последних лет. Вместе с тем в правовой литературе еще царской России некоторыми учеными давалась иная квалификация применительно к коллизионным нормам. М.И. Брун пытался обосновать точку зрения, согласно которой коллизионная норма не есть правило поведения для участников гражданского оборота, вследствие чего нельзя говорить о ее нарушении последними, а она обращена к суду, административному органу государства. Отсюда делался вывод о публично правовой природе коллизионных норм123. Некоторые западные авторы тоже полагали, что нормы коллизионного права «не обращены как нормы гражданского права к частным лицам, а прямо к судье»124. В противовес этому Л. Раапе категорическим образом утверждал необходимость отвергнуть взгляд на коллизионную норму как не представляющую собой права, которым должны руководствоваться стороны125. В дальнейшем представителями советской школы международного публичного и международного частного права по рассматриваемому вопросу высказывались позиции противоположного толка. А.М. Ладыженский характеризовал коллизионные нормы как публично-правовые, ввиду того что они «обязывают публичную власть различных государств применять их, т.е. создают публичные права одних держав по отношению к другим в части требования и права применять эти нормы»126.

Лунц Л.А Международное частное право. Общая часть. 1970. С. 152—154, 158.

Перетерский И.С., Крылов С.Б. «Международное частное право. М., 1959. С. 11.

См. Международное частное право. Современные проблемы. М., 1994. С. 145—157.

См.: Введение в международное частное право. Петроград, 1915. С. 61 и след., 78—79.

Gutzwiller. Intemationalprivatrecht.l930//Das Gesamte Deutsche Recht. Hrsg. Stammler. S. 1536.

См.: Раапе Л. Международное частное право. М., 1960. С. 15—17.

Ладыженский A.M. К вопросу о юридической природе норм так называемого частного Литература 80-х гг. XX в. свидетельствует о возрождении концепции публично-правового характера коллизионных норм. В частности, Е.Т. Усенко полагает, что «нормы, направленные на разрешение коллизий законов различных государств, подлежащих применению к гражданско правовым отношениям с «иностранным элементом» (нормы международного частного права в традиционном его значении)... несомненно, регулируют международные, именно междувластные отношения, но они создаются не путем соглашений между государствами, а внутригосударственными нормативными актами и потому составляют часть национального права каждого данного государства»127, а не входят, добавим от себя, в состав международного публичного права. Поставленная проблема имеет весьма серьезное не только теоретическое, но и практическое значение и посему требует обстоятельного и всестороннего подхода к ее решению, ибо в конечном итоге в зависимости от той или иной квалификации правовой природы коллизионных норм должна будет устанавливаться и сама сущность международного частного права — является ли оно регулятором частноправовых либо публично-правовых отношений. А это, как известно, влечет за собой и соответствующий подход к определению методов регулирования, системы норм, наконец, субъектного состава и многим другим узловым вопросам, которые обычно решаются в рамках системы или отрасли права.

В специальной литературе обращалось внимание на связь внутригосударственного регулирования гражданско-правовых отношений «с иностранным элементом» с международным сотрудничеством вообще, международным публичным правом128, что с учетом самого объекта регулирования — общественных отношений, выходящих за рамки правопорядка одного государства и лежащих в сфере международных связей, — совершенно естественно. Однако формулируемый некоторыми авторами в результате такой констатации вывод, что коллизионные нормы лишены гражданско-правовой природы, являясь нормами, регулирующими «властные» отношения между государствами, представляется неоправданным.

Публично-правовой эффект коллизионной нормы усматривается исследователями в том, что определение компетентного правопорядка и в ряде случаев возможность выбора права, заложенные в коллизионной норме, есть «одностороннее санкционирование одним государством применения властных актов (законов) других государств на своей территории или же признания юридических последствий этих актов»129, что не вызывает возражений. Заметим только в этой связи, что указанное целиком лежит в сфере суверенного усмотрения этого государства — согласиться или не согласиться на применение иностранного права, опосредствованное в коллизионных и иных его нормах.

Объективности ради нельзя не отметить, что коллизионные нормы в подавляющем большинстве своем генетически представляют собой обычно-правовые правила поведения, сложившиеся в торговых связях между купцами различных общностей, имеют длительную историю и в принципе носят универсальный характер, что могло бы быть расценено как форма регулирования междувластных отношений — между суверенами—носителями власти. Однако следует напомнить, что сама постановка вопроса в коллизионном аспекте возникла в глубине веков применительно к приспособлению римского права для целей регулирования так называемых международных обменов между лицами, а римское право, как известно, в том, что касается отношений между лицами, трактовалось как «частное» право — гражданское. Следовательно, международного права//Вестник МГУ. 1948, № 5. С. 7.

Усенко Е.Т. О системе международного права//Советское государство и право. 1988, № 4. С.

120—121;

см. также: Разумов К.Л. Международное частное право (некоторые вопросы теории и практики). Торгово-промышленная палата СССР. Секция права. Материалы секции права. 1983.

Вып. 34. С. 17.

См.: Лунц Л.А. Развитие советской доктрины по международному частному праву//Советское государство и право. 1977. № 12. С. 52.

Усенко Е.Т. Теоретические проблемы соотношения международного и внутригосударственного права//Советский ежегодник международного права. 1977. М., 1979. С.

83.

трудно отказать коллизионной норме в качестве, отражающем ее суть, т.е. быть регулятором частноправовых отношений, складывающихся в международном обороте, несмотря на то, что помимо сторон — субъектов цивилистических отношений международного характера она обращена также и к государственным (публичным) органам — судебным учреждениям, органам нотариата, иным правоприменительным органам.

Что же касается публично-правовой природы коллизионной нормы, отстаиваемой указанными авторами в приведенном аспекте, то высказанная позиция на наш взгляд, должна была бы привести их к более логичному в плане существа используемых построений выводу о том, что раз коллизионные нормы регулируют «междувластные отношения», то международное частное право относится не к внутригосударственному праву, а к международной системе права.

Между тем юридическая природа коллизионных норм в том именно и состоит, что в них гармоничным образом сочетаются публично-правовой и частноправовой элементы, в существенной мере обусловливающие ее специфику. Публично-правовой эффект коллизионной нормы носит на самом деле вторичный, производный характер. По существу, коллизионная норма как таковая (наряду с другими постановлениями внутригосударственного права — например, положениями о возможности свободного усмотрения сторон в отношении выбора права) санкционирует применение иностранного права в пределах конкретной национальной юрисдикции. Данное санкционирование имеет свою международно-правовую основу:

«международную вежливость» в предшествующие века или принцип сотрудничества как общепризнанную норму международного публичного права в современном мире. Таким образом, указанное является предпосылкой коллизионных норм, а следовательно, и наличия в них публично-правового элемента. Ввиду этого говорить о том, что они регулируют «междувластные отношения» было бы неправомерно, так как в действительности подобный объект регулирования у рассматриваемых норм отсутствует — каждое государство выражает только свою волю в отношении согласия применять на своей территории в соответствующих условиях иностранный правопорядок. Коллизионные нормы отражают, с одной стороны, существование различий и многообразие правопорядков государств, а с другой — взаимодействие национальных правовых систем государств.

Коллизионные нормы принято называть «отсылочными», поскольку они, как было видно из вышеприведенных примеров, не содержат конечного регулирования по существу вопроса, а отсылают отношение к материальной норме какого-либо правопорядка — либо отечественного, либо иностранного, — или международному договору. Их принято называть «нормами о нормах».

В то же время, как следует из наименования этой категории предписаний, они квалифицируются «нормами», хотя в специальной литературе четко выражен и прямо противоположный взгляд на правовой характер коллизионных норм130.

Тем не менее очевидно, что в отличие от других норм внутреннего права, встречающихся в нормативном массиве и выполняющих иногда функцию переадресовки (отсылки) регулирования к другим национально-правовым предписаниям данного государства, коллизионные нормы обладают иными качествами принципиального порядка, которые не позволяют квалифицировать их техническими приемами, опосредствующими более удобную юридическую технику правотворчества. При этом утверждение, что коллизионные нормы международного частного права обладают непосредственным регулятивным воздействием на соответствующее общественное отношение, требует обоснования. В этой связи встает достаточно важный вопрос о функциях коллизионных норм, который также без какого-либо единодушия среди исследователей решался в науке международного частного права.

§ 2. Функции коллизионных норм Болгарский юрист Ж. Сталев так сформулировал основные тезисы, относящиеся к комплексу связанных с функциями коллизионных норм вопросов: «Функция международного частного права ограничена международной сферой действия различных гражданско-правовых систем разных См.: Брагинский М.И. О природе международного частного права// Проблемы совершенствования советского законодательства. Труды. Вып. 24. М., 1982.

государств;

это означает, что речь идет о коллизионном праве, а не о совокупности материально правовых норм, регулирующих соответствующие гражданско-правовые отношения с иностранным элементом. Отсюда следует, что функция МЧП не состоит в регулировании гражданско-правовых отношений» (курсив мой — Л.А.)131.

Действительно, выполняют ли коллизионные нормы регулирующую роль в аспекте правового воздействия на регулируемый объект, т.е. частноправовые отношения, существующие в международной сфере, или их функция заключается в техническом присоединении к регулированию материально-правовой нормы надлежащего правопорядка? При положительном ответе необходимо пойти дальше и рассмотреть, в чем же состоит подобное регулирующее воздействие. Если же исходить из отрицательного ответа на поставленный вопрос, то тогда необходимым образом следует определить позицию применительно к самой правовой сути данного явления — коллизионной нормы — на основе последовательного, логического подхода к формулированию вытекающих из этого выводов. Ведь если норма не регулирует отношение по существу, а отсылает его к другой норме, которая и осуществляет непосредственное регулирование, она не является регулятором в собственном смысле слова, значит, и совокупность предписаний подобного рода не выступает правом в буквальном и сущностном его понимании.

С другой стороны, отыскание надлежащей материально-правовой нормы может быть произведено исключительно с помощью правоположений рассматриваемого типа — так называемых отсылочных, другими словами, коллизионных норм. Без коллизионной нормы использование соответствующих материальных норм, обеспечивающих решение вопроса по существу, не может быть достигнуто.

А. Регулятивная функция коллизионной нормы как нормы гражданско-правовой.

Коллизионная норма выступает юридической предпосылкой для действия определенной материально-правовой нормы соответствующего правопорядка. В условиях, когда таким правопорядком зачастую выступает иностранное право, обращает на себя внимание также и момент, связанный вообще с применением иностранного права на территории конкретного государства. Если предположить, что в пределах территории каждого государства в силу его суверенитета — верховенства во внутренних и независимости во внешних делах — должно действовать только его собственное право, применение иностранного закона выглядит нарушением принципа суверенитета. Однако помимо того, что подобный подход к абсолютизации суверенитета в сегодняшних условиях является явным анахронизмом, здесь следует иметь в виду, как раз то, что применение иностранного права на территории другого государства происходит не по усмотрению судьи, самих лиц, участвующих в отношении, либо иных органов или субъектов национального права данной страны, а именно в силу положений, содержащихся в отечественной коллизионной норме. Следовательно, регулятивная роль коллизионных норм состоит в их возможности служить основанием применения материальных норм иностранного права.

Рассматривая различные точки зрения, объясняющие причины и основания применения, а также качества иностранного права, когда оно применяется национальными органами, должностными лицами и субъектами гражданско-правовых отношений, различные ученые выдвигали самые разнообразные предположения — от «теории рецепции» (Роберто Аго, Италия) до теории «производства права» (разновидностью ее в США является «теория местного права» Вальтера Кука, а также «теория создания права — «law creation theory»)132.

В этой связи чешский исследователь П. Каленский, анализируя эти проблемы, пришел к выводу, что, поскольку любая правовая система действует, имея юридическую силу в пределах территории своего государства, коллизионная норма государства суда становится инструментом, благодаря которому законодатель делает действительным иностранное право в пределах действия собственной системы права. Иностранное право, которое применяется на основе коллизионной Сталев Ж. Същность и функция на международного частно право. София, 1982. С. 19.

См.: Рубанов А.А. Теоретические основы международного взаимодействия национальных правовых систем. М., 1984;

Международное частное право. Современные проблемы. М., 1994. С.

98—104.

нормы, не меняет своего характера;

благодаря такому обстоятельству оно не становится ни фактическим обстоятельством в конкретном случае, ни частью местного права133.

Б. Регулятивная функция коллизионной нормы как нормы публично-правового характера.

Необходимо уточнить, что, поскольку речь в данной связи идет не просто о регулирующей функции коллизионных норм, а об их гражданско-правовом воздействии на соответствующие общественные отношения, вопрос о функциях коллизионных норм является не только и не столько теоретическим, сколько затрагивающим важные практические аспекты международного частного права. Прежде всего результаты научных изысканий в этой области и соответствующие констатации следует иметь в виду в правотворческой деятельности при конструировании норм.

Скажем, если полагать, что коллизионные нормы не являются регуляторами гражданско правовых отношений, а лишь нацелены на обращение к ним органов публичной власти (судами, правоприменительными и иными органами), то их основным содержанием должно быть только разграничение правопорядков — отечественного и иностранного или иностранных между собой.

Учет природы общественного отношения, его характера и обстоятельств, свойственных ему в каждом конкретном случае, будет иметь подчиненное значение или даже не приниматься в расчет вообще. Достаточно сформулировать несколько общих правил «отсылки», укладывающихся в довольно простые схемы, — и задача коллизионной нормы может считаться выполненной. Если же исходить из противоположного — регулятивного воздействия рассматриваемых норм на частноправовые отношения данной категории, — содержание коллизионных норм неизбежно должно быть более сложным, дифференцированным и варьироваться в зависимости от конкретного фактического состава отношения в каждом индивидуальном случае, взятом за основу для целей правового регулирования. Коллизионные нормы в свете указанного объективно должны располагать средствами учета и отражения разнообразия фактических обстоятельств, имеющих место в анализируемой сфере.

Изучение современных образцов коллизионных норм весьма достоверно свидетельствует о том, насколько значительны сдвиги в этом направлении, произошедшие в последние годы. В нынешних условиях отрицать регулирующую природу коллизионных норм не представляется возможным даже в силу чисто внешних причин. В частности, достаточно распространенным явлением стало усложнение структуры коллизионных норм.

Тем самым «технический» прием сам по себе превращается в некий регулятор поведения сторон отношения и всех прочих подлежащих субъектов, который действует в определенных обстоятельствах, — норму как таковую. Аналогичным образом можно квалифицировать и случаи альтернативных коллизионных привязок. Так, ст. 50 Гражданского кодекса Испании гласит, что «если оба лица, вступающие в брак, являются иностранцами, то брак может быть заключен ими в соответствии с испанским законодательством или в соответствии с личным законом любого из них»134.

В силу изложенного вывод российских ученых о том, что коллизионные нормы не просто отсылают к определенной правовой системе, а отыскивают «право, которое наиболее приемлемо для регулирования данных отношений... участвуют в механизме правового регулирования, отражающем особенности общественных отношений с иностранным элементом», представляется вполне подтвержденным правовым материалом различных государств и обоснованным с научной точки зрения135;

тождественное мнение было высказано в свое время и видным немецким автором Л. Раапе136.

Наконец, регулятивное воздействие коллизионной нормы заключается прежде всего в том, что выбор права, обусловленный ею, представляет собой правило, от которого нельзя отступить (с учетом, естественно, содержания имеющихся в ней предписаний, которые определяют ее См.: Kalensky P. Trends of private international law. Prague, 1971. P. 287—290.

Цит. по: Гражданское, торговое и семейное право капиталистических стран. Сборник нормативных актов. Гражданские и торговые кодексы. М., 1986. С. 193.

См.: Международное частное право. Современные проблемы. С. 148.

См.: Международное частное право. М., 1960. С. 16.

юридическую силу) ни сторонам, ни правоприменительным или иным органам конкретного государства.

В. Регулятивный характер коллизионных норм как отсылочных норм. Некоторые авторы высказывают по затронутому вопросу о функциях коллизионных норм точку зрения, которая может считаться «промежуточной». В частности, Л.Раапе отмечает: «Устанавливая материальную норму, законодатель сам непосредственно регулирует таким путем лежащее в ее основе жизненное отношение, что, конечно, не исключает делаемой законодателем отсылки к другим установленным им материальным нормам... Устанавливая же коллизионную норму, законодатель регулирует имеющееся в виду жизненное отношение лишь опосредствованно, именно путем указания того правопорядка, из которого должна быть взята материальная норма». Приведенное выше мнение Л.А. Лунца при всей его законченности, исчерпывающей ясности и, казалось бы, безупречности все-таки нашло своих оппонентов. В частности, А.Б. Левитин, не ставя под сомнение вывод Л.А. Лунца о квалификации МЧП в качестве самостоятельной отрасли права и индивидуализации его благодаря коллизионным нормам, корректирует его позицию относительно понимания «совместного действия» коллизионных и материальных норм, настаивая на непосредственном регулировании, осуществляемом коллизионными и материальными нормами. «Но это совместное и непосредственное регулирование, — подчеркивает А.Б. Левитин, — нельзя рассматривать упрощенно в том смысле, что обе нормы (коллизионная и материальная) должны совместно выполнять регулирующие функции непрерывно на протяжении всего процесса регулирования. Регулирующее действие коллизионной нормы выражается в ложном, трудном процессе выбора соответствующего права... Но, сделав это дело, избрав необходимый закон, коллизионная норма уже прекращает свое регулирующее действие. Регулирование в дальнейшем производят только нормы материального права138. Тем самым, как видно, длящийся и в принципе единый процесс регулирования, который обеспечивается в совместном действии (сочетании) коллизионной и материальной норм, если базироваться на воззрениях Л.А. Лунца и др., заменяется разделением его на две особые стадии: действие коллизионной нормы, а затем — материальной. В этом, разумеется, трудно усмотреть «совместность» и «непрерывность» регулирующего воздействия на общественное отношение коллизионной нормы в совокупности с материальной, о которых говорил Лунц и которые в итоге не отрицал и Левитин, однако формулировки в доказательство высказанной точки зрения характеризуются именно таким образом.

Как представляется, подобная позиция более укладывается в рамки «отсылочных» теорий относительно функций коллизионных норм, поскольку акцент в них делается именно на регулирующий эффект материальной нормы, предшествующим условием которого выступает отсылка к ней посредством коллизионного предписания.

Г. «Разграничивающая» функция коллизионных норм. В некоторых случаях признание регулирующего эффекта коллизионных норм обосновывается тем, что они обеспечивают разграничение национальных правопорядков различных государств. Ввиду этого обстоятельства такие теории, думается, могут быть объединены в одну категорию позиций, которые представляют собой разновидность концепций регулятивных функций коллизионных норм. Не случайно, например, что Л. Раапе случаи урегулирования вопросов о подлежащем применению праве именует «пограничными», а сами нормы — «разграничивающими» (используя этот термин наряду с такими названиями, как «конфликтные», «нормы применения права», «правила привязки»)139.

И.С. Перетерский, давая определение односторонним коллизионным нормам, безусловным образом квалифицировал их как нормы, устанавливающие «только пределы применения права определенного государства»140.

Раапе Л. Международное частное право. М., 1960. С. 15.

См.: Левитин А.Б. К вопросу о предмете международного частного права//Правоведение, 1959, № 3. С. 96.

См.: Раапе Л. Указ соч. С. 48.

Перетерский И.С., Крылов С.Б. Международное частное право. М., 1959. С. 48.

§ 3. Структура коллизионных норм Коллизионные нормы состоят из двух структурных элементов — объема и привязки. Объем указывает на круг общественных отношений, подпадающих под регулирование, или условия, при которых действует данная норма. Привязка «прикрепляет», «привязывает» рассматриваемое общественное отношение к конкретному правопорядку. Например, норма Французского гражданского кодекса (Кодекса Наполеона) 1804 г. гласит: «Недвижимости, находящиеся на территории Франции, даже принадлежащие иностранцам, подчиняются французскому закону» (ст.

3). В данном случае формула «недвижимости, находящиеся на территории Франции, даже принадлежащие иностранцам», устанавливает те пределы, на которые распространяется данная норма, и тем самым выступает ее объемом. Констатация, выраженная в императиве «подчиняются французскому закону», образует второй ее элемент — привязку. Привязка коллизионной нормы может быть выражена различным образом. Она может прямо, непосредственно указывать на применимое право, как это имеет место в приведенном примере. В других ситуациях отыскание компетентного правопорядка нельзя произвести без исследования конкретных фактических моментов: «Правовые отношения, возникающие из односторонних сделок, регулируются правопорядком государства местонахождения (местожительства) должника» (§ 14 Закона о международном частном праве и процессе Чехии). В данном случае выделенный текст представляет собой привязку, т.е. прикрепление регулирования соответствующего отношения к праву того государства, в котором проживает или находится должник. Без знания того, где реально находится или проживает соответствующий субъект (должник) невозможно определить и применимое к сделке право.

Таким образом, в ряде случаев привязка коллизионной нормы включает некий ориентир, помогающий «проложить путь» к отысканию применимого права, который в свою очередь, обусловливает обращение к фактическим характеристикам отношения. Указанные «ориентиры» большей частью представляют собой сложившиеся в практике международного общения правила, именуемые формулами прикрепления, или коллизионными принципами (коллизионными формулами).

§ 4. Коллизионные формулы прикрепления Безусловно, различные общественные отношения в реальной жизни весьма своеобразны и требуют специального к себе подхода при регулировании. В этом смысле может иметься немало особых факторов и обстоятельств, обусловливающих «прикрепление» данного отношения к конкретной правовой системе — праву определенного государства или международному договору. Понятно, что все они не могут быть учтены при разработке в тех или иных случаях коллизионных норм. В то же время наиболее характерные из подобных отличительных качеств, влияющих на «привязку» соответствующего общественного отношения к праву определенного государства, накопленные мировой практикой международного общения в течение веков, оказалось возможным сформулировать и иногда сгруппировать по отдельным категориям.

Значимыми элементами таких наиболее типичных «привязок», или «формул прикрепления», выступают место совершения действия, место исполнения обязательства, гражданство физического лица или место его постоянного жительства, место нахождения органов юридического лица или внесения его в государственный реестр, место нахождения вещи или ее регистрации и т.д. Подобного рода обстоятельства обусловливают выбор и определение применимого права, содержащиеся в коллизионных нормах, точнее, их привязках, а еще точнее — коллизионных формулах прикрепления.

Личный закон физического лица (lex personalis). В вопросах правого статуса лица большое значение и распространение получил принцип привязки регулирования соответствующих аспектов отношения к личному закону (правопорядку) конкретного субъекта — закону гражданства или постоянного места жительства, если речь идет о физических лицах, и закону того государства, в соответствии с которым данное юридическое лицо было создано, если речь идет о юридических лицах.

Личный закон физического лица — один из распространенных коллизионных принципов, применяемый для выбора права преимущественно при регулировании отношений, существующих или возникающих в связи с право-, дееспособностью физических лиц, их гражданско-правовым статусом. Особенно широка и значима сфера действия личного закона в области брачно-семейных отношений. В предшествующие времена данная формула прикрепления весьма активно использовалась также и в вещных отношениях применительно к движимым вещам. Ныне большую роль здесь играет принцип «закон местонахождения вещи». Личный закон существует в двух разновидностях: закон гражданства (lex patriae, lex nationalis) и закон местожительства (lex domicilii). Формула отсылки к закону гражданства свойственна законодательству и праву вообще стран континентальной правовой системы, принцип домициля — странам англосаксонской системы права. Однако некоторые государства, не принадлежащие к последней, тем не менее также применяют рассматриваемый принцип (Аргентина, Бразилия, Норвегия, Дания и т.д.).

Практика Великобритании, особенно Англии, следуя принципу домициля, вместе с тем не характеризуется строгостью концепции в определении этого понятия. Фактически в отношении любого британского подданного, родившегося от домицилированных в Англии родителей, может быть использована презумпция, что он имеет (и сохраняет) домицилий происхождения, даже если он большую часть времени проживает за границей. Вопрос о домициле решается в английских судах с весьма значительной долей судейского усмотрения. Для стран, где высока доля иммиграции, закрепление принципа домициля является единственным способом распространения собственного законодательства страны-реципиента на иностранцев-иммигрантов. В то же время государства, граждане которых в больших масштабах эмигрируют в другие страны мира (например, Германии в годы и после окончания Второй мировой войны), испытывают заинтересованность в том, чтобы юридическая связь лица с данным государством, выражающаяся в институте гражданства, продолжала действовать. В результате для сохранения влияния на своих граждан такие государства придерживаются принципа закона гражданства. Это явствует из содержания их внутреннего законодательства в рассматриваемом вопросе. Так, во Вводном законе к Германскому гражданскому уложению 1896 г. (ныне — Закон 1986 г. «О новом регулировании в области международного частного права» ФРГ), в Гражданском кодексе 1942 г. Италии установлен один принцип — закон гражданства. Тот же принцип заложен в основу регулирования международно-правовыми многосторонними и двусторонними конвенциями и соглашениями — договорами о правовой помощи (см., например. Конвенцию о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам стран СНГ от 22 января 1993 г.).

Таким образом, эти два начала коллизионного регулирования личных отношений в международном частном праве противостоят друг другу и нет пока примеров выработки какого либо единообразного решения. Об этом свидетельствуют международно-правовые документы (Кодекс Бустаманте — см. главу «Источники МЧП», Гаагская конвенция 1955 г. «О регулировании конфликта между национальным законом и законом домициля»), которые не сумели привести участвующие в нем государства к единому для всех пониманию личного закона.

В частности, решение вопроса об основополагающем критерии для целей определения личного закона в Кодексе Бустаманте осуществлено таким образом: «Каждое договаривающееся государство будет применять в качестве личных законов закон домициля или закон гражданства или те, которые уже приняты либо будут приняты его внутренним законодательством» (ст. 7).

В то же время в последние годы растет тенденция к совмещению указанных принципов в национальном законодательстве. Так, некоторые страны придерживаются позиции «смешанной системы» (Австрия, Швейцария, Чили, Эквадор, Мексика и т.д.) — подчинение собственному закону личного статуса иностранцев, домицилированных на их территориях, в силу принципа домициля и «своих» (национальных) граждан, постоянно проживающих за границей, — по принципу закона гражданства.

Законодательство Российской Федерации исходит из принципа гражданства в части вопроса определения дееспособности иностранных граждан и принципа домициля — для лиц без гражданства. Таково, в частности, регулирование, содержащееся в Основах гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. (п. 2, 3 ст. 160) и проекте разд. VII «Международное частное право» третьей части Гражданского кодекса РФ (ст. 1233).

Личный закон юридического лица (lex societatis). Личный закон, или статут, юридического лица, — понятие, существующее в науке международного частного права, призванное обозначить коллизионный аспект регулирования правового статуса юридического лица в части осуществления им личных прав в сфере международного гражданского оборота. Аналогично тому, как принцип личного закона применительно к физическому лицу во всех странах без преувеличения считается исходным для определения его гражданского состояния (статуса), положение о том, что личный статут юридического лица отвечает на наиболее важные с сущностной точки зрения вопросы относительно самого существования и пределов такого существования конкретного юридического лица, является общепризнанным. В равной степени общепризнано также и то, что в определенной мере личный статут юридического лица имеет экстратерриториальное действие.

Действительно, только правопорядок конкретного государства в необходимых случаях должен ответить на вопрос, является ли данная организация правосубъектным образованием, т.е.

юридическим лицом как таковым, а также каков объем его правоспособности, как оно возникает и при каких условиях может прекратить свое существование, каким образом решать судьбу находящегося за рубежом его имущества при ликвидации и т.п. Действие личного закона в случаях с юридическими лицами должно быть признано за рубежом, иначе на все предыдущие вопросы могут быть получены самые различные, иногда взаимоисключающие ответы в зависимости от того, юридические лица каких государств участвуют в той или иной ситуации.

Личный закон юридического лица отражает, таким образом, соответствующую правовую связь конкретного юридического лица с определенным государством. Однако подобная связь не может быть квалифицирована аналогом правовой связи, существующей в отношениях между государством и физическим лицом, именуемой гражданством. В подходах, выраженных в законодательстве, а также выработанных судебной практикой различных государств решениях по разному определяются признаки отыскания личного статута юридического лица.

Современная практика знает несколько таких критериев. Прежде всего, это критерий инкорпорации — регистрации, или учреждения. Говоря вообще, юридическое лицо имеет соответствующую юридически значимую правовую связь с тем государством, в котором оно занесено в реестр юридических лиц (либо торговый реестр). Такого подхода придерживается представительный список стран Европы, Азии, Африки и Америки (Латинской Америки), прежде всего Великобритания, Венгрия, Чехия, Словакия, Кипр, США, Австралия, Индия, Нигерия, Россия, Сингапур и др. Континентальная Европа придерживается иного критерия — центра оседлости, или местопребывания административного центра (Италия, Франция, Австрия, Швейцария, Польша, Украина и др.). Юридические лица объявляются такими государствами «своими», если последние имеют местопребывание головных офисов (центров управления) на территориях таких государств.

Значительное число развивающихся стран в целях привлечения иностранных инвестиций, с одной стороны, и осуществления собственного контроля за деятельностью юридических лиц с иностранным участием — с другой, закрепляют еще один принцип определения личного статута, который состоит в том, что главным отправным моментом является место осуществления деятельности — центр эксплуатации. Однако в ряде случаев это оказывается целесообразным и для некоторых развитых государств. Так, в Законе об акционерных обществах ФРГ от 6 сентября 1965 г. наряду с прочим недвусмысленно фиксируется следующее: «Местонахождение общества устанавливается уставом. В качестве местонахождения устав, как правило, указывает место, где общество имеет предприятие...» (курсив мой — Л.А.) (§ 5).

Еще одним средством определения личного статута юридического лица, который в историческом плане использовался в различных ситуациях, особенно в периоды мировых войн, но который иногда применяется судами и в современную эпоху благодаря его комплексности, порой более предпочтительной, нежели сугубо формальные признаки и основанные на них подходы.

Попытки привести к единообразию международно-правовые решения рассматриваемых проблем не были достаточно эффективными. Гаагская конвенция о признании прав юридического лица за иностранными компаниями, ассоциациями, учреждениями, во-первых, не имеет широкого участия в ней различно ориентированных в данном вопросе государств, а во-вторых, представляет собой известный результат компромисса, поскольку в своем содержании она исходит из того, что «национальность юридического лица определяется по месту, где оно зарегистрировано и где находится по уставу его правление». Конвенция 1968 г. «О взаимном признании торговых товариществ и юридических лиц», разрабатываемая в рамках Европейских экономических сообществ (ныне Европейского союза), обеспечивает признание тех юридических лиц, которые имеют правовую связь с государствами—членами ЕЭС (т.е. образованы в соответствии с законами таких государств), а кроме того, указанная юридическая связь опосредствована и фактически — юридические лица имеют местонахождение и ведут экономическую деятельность, т.е.

осуществляют деловую активность, направленную на получение прибыли и участие в экономической жизни Сообщества, на территориях этих государств. Несмотря на то, что принцип инкорпорации закреплен в Конвенции expressis verbis (ст. 6), его действие в свете сказанного не представляет собой «юридически чистого» решения.

В 1979 г. страны Латиноамериканского региона на V Генеральной Ассамблее ОАГ в Монтевидео (Уругвай) заключили Конвенцию о конфликте законов в области признания торговых товариществ, имевшую целью разрешение коллизий по признанию иностранных компаний и выбору закона, регулирующего их деятельность. В результате принятия Конвенции обеспечивалось единообразное регулирование в следующих направлениях: признания торговых компаний в качестве юридических лиц, признания экстратерриториального действия закона, регулирующего их деятельность в том, что касается деятельности, осуществляемой за рубежом.

Традиционная привязка lex sosietatis как формула прикрепления к праву соответствующей страны, определяющему правовой статус компании, была заменена на формулу lex loci constitutionis (закон места принятия устава).

Закон места нахождения вещи (lex rei sitae). Рассматриваемый принцип — один из старейших в МЧП, имеющий, кроме того, обычно-правовое происхождение. Сфера действия данного коллизионного принципа — вещные, наследственные отношения. Однако пределы применения его в этой области международных отношений, начиная с древних веков и включая современный период, не оставались застывшими и неизменными. Первоначально привязка к закону места нахождения вещи использовалась исключительно для регулирования вещных прав по недвижимостям. К движимым вещам применялся личный закон сторон. Считалось, что движимая вещь «следует за лицом» — «mobilia personam sequuntur». Затем в период первоначального накопления капитала и последующих этапов развития капитализма в результате крупных изменений в природе движимых вещей (появления акций, разнообразных видов ценных бумаг и т.д.) выявилась необходимость отказа от прикрепления вещных отношений по поводу движимостей к личному закону участников правоотношений и перехода на более устойчивый в подобных условиях принцип коллизионного регулирования — с помощью закона местонахождения вещи. Последний отвечает на наиболее важные вопросы вещных правоотношений. Во-первых, какой круг вещей может быть предметом права собственности или иного вещного права и, следовательно, может ли данная вещь быть объектом права собственности;

во-вторых, каков порядок возникновения прав собственности и иных прав на вещь;

в-третьих, объем правомочий собственника, способы защиты права и др. Вместе с тем дееспособность лица к совершению юридических актов по поводу движимых или недвижимых вещей подчиняется в основном личному закону участников правоотношений или закону места совершения сделки. Наряду с этим следует отметить, что ныне практически господствующим принципом выступает положение о том, что лицо, недееспособное по закону своего национального государства, но дееспособное по иностранному закону места совершения сделки, будет считаться в целях совершения такой сделки дееспособным. Особенно это важно в случаях приобретения таким лицом недвижимости за границей своего отечественного государства.

Применение закона местонахождения вещи имеет также ряд исключений. Так, приобретение права собственности в силу наследования по законодательству некоторых государств подчиняется закону страны, где наследодатель имел последнее место жительства. Основы Гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г., а также Конвенция о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам 1993 г. стран СНГ следуют такому положению. Однако и в том и в другом акте делается исключение для строений и иных недвижимостей, расположенных на территории соответствующих государств, — их наследование подчиняется закону места нахождения вещи. Вопросы дееспособности при совершении сделок с движимыми вещами решаются по большей части личным законов стороны. Судьба ликвидационного остатка, находящегося за рубежом, входящего в имущество ликвидируемого юридического лица, также не может определяться законом места нахождения вещи. Подобного рода отношения будут подчиняться личному статуту юридического лица. Кроме того, lex rei sitae имеет свои особенности и ограничения в гражданско-правовых отношениях, в которых участвует государство, что обусловлено действием принципа иммунитета государства. Во внешнеэкономической области обязательственный статут все более вытесняет закон места нахождения вещи.

Закон места совершения акта (lex loci actus). Данный коллизионный принцип распадается на несколько коллизионных привязок, каждая из которых имеет собственное значение. В их числе:

lex loci contractus — закон места заключения договора или сделки;

locus formam regit actum — закон места совершения сделки, определяющий ее форму, lex loci solutionis — закон места исполнения обязательства/договора;

lex loci celebrationis — закон места заключения брака (совершения брачного обряда);

lex loci delicti commissii — закон места причинения вреда;

lex loci operationis— закон места осуществления основной деятельности;

lex loci laboris и lex loci delegationis — закон места исполнения работы и закон места нахождения командирующей организации.

Закон места заключения договора (lex loci contractus). Указанный принцип связывает рассматриваемое отношение с правом того места, где заключен контракт (сделка).

Белорусское акционерное общество обратилось в арбитражный суд Российской Федерации с иском о взыскании с российского общества с ограниченной ответственностью задолженности и неустойки по договору поставки, заключенному между российским и белорусским предприятиями в Москве. В дополнительном соглашении к договору стороны установили, что споры по договору будут разрешаться в порядке, установленном действующим законодательством Республики Беларусь и законодательством ответчика. В качестве органа, разрешающего спор, был избран российский арбитражный суд.

Свои исковые требования истец основывал на нормах российского законодательства. В то же время, поскольку участники сделки не конкретизировали правоотношений, регулируемых правом Беларуси, и правоотношений, регулируемых правом России, суд не смог конкретно определить, законодательство какой страны выбрали стороны. В такой ситуации арбитражный суд решил вопрос о применимом праве самостоятельно, исходя из п. «е» ст. 11 Соглашения, в котором предусмотрено, что «права и обязанности сторон по сделке определяются по законодательству места ее совершения». В силу того что сделка совершена в Москве, суд разрешил спор на основе российского законодательства.

В свое время роль этой коллизионной формулы была чрезвычайно высока — ее приоритет перед многими другими принципами не вызывал возражений. В настоящих условиях, когда большинство гражданско-правовых договоров в международной сфере заключается между отсутствующими с помощью технических средств коммуникаций, в силу чего бывает подчас затруднительно определить место их заключения, очевидно последовало снижение удельного веса его применения. Кроме того, нередки случаи, когда место заключения контракта оказывается совершенно случайным для общего хода отношений между сторонами и порядка осуществления ими взаимных обязательств. К тому же законодательство и практика различных стран расходится в решении вопроса об определении «места заключения». Для одних (США, Англии, Индии, Японии и др.) — это момент, а значит и место отправки акцептантом акцепта (так называемая теория «почтового ящика» — mail box theory»), для других (например, Японии) — место отправки оферентом предложения [характерно, что японский Закон о праве, касающемся применения законов вообще» 1898 г. специальным порядком разрешает ситуацию оформления воли сторон по договору, когда выражение Намерения направлено в адрес резидента другого государства: «В том, что касается заключения и юридических последствий договора, место, откуда отправлена оферта, будет считаться местом совершения акта. В случаях, когда адресат оферты в момент ее принятия не знает, откуда именно отправлено предложение, местонахождение оферента будет рассматриваться в качестве места совершения акта» (ст. 9)], для третьих, и именно стран континентальной Европы, в том числе и России, — моментом заключения договора будет считаться получение оферентом акцепта. Аналогичное положение закреплено и в Венской конвенции 1980 г. о договорах международной купли-продажи товаров. Вследствие этого коллизионная формула привязки к закону места заключения договора уступает место другим, более отвечающим современности формулам. Прежде всего это закон, избранный сторонами правоотношения, а также закон страны продавца, как в узком, так и в широком его понимании, если речь идет об обязательствах, лежащих в сфере международной торговли в широком смысле слова.

Закон места совершения сделки, определяющий ее форму (locus formam regit actum).

Указанный принцип определяет, что рассматриваемое отношение в вопросах формы подчиняется праву того государства, в котором заключен контракт (сделка). Этот принцип (locus regit actum) был известен со времен средневековья, когда сделки подчинялись закону места их совершения.

Постглоссаторы объединили форму и содержание сделки в привязывании регулирования к месту ее заключения. Считалось, что совершая сделку в определенном месте, стороны тем самым решали вопрос выбора права в пользу закона того места, где они заключали сделку. В настоящее время регулирование содержания и формы сделки может идти по разным путям, однако форма сделки преимущественно регулируется законом страны ее совершения.

До сих пор значение этого принципа практически непоколебимо. Исключения, установленные некоторыми национальными правовыми системами, носят ярко выраженный характер. Так, в Основах гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. установлено, что форма сделки подчиняется закону места ее совершения. Внешнеэкономические же сделки с участием российских субъектов независимо от места совершения сделки должны совершаться в письменной форме. Таким образом, совершение сделки за границей, даже если стороны и избрали в качестве применимого к их отношениям права иностранный закон, не освобождает российское юридическое лицо или российского гражданина—индивидуального предпринимателя от подчинения вышеуказанной норме, поскольку она носит императивный характер.

В то же время следует оговориться, что применение рассматриваемой нормы прошло определенную эволюцию. В некоторых государствах за ним сохраняется основополагающее место, в других — за ним закреплена позиция субсидиарного начала. Так, принцип locus regit actum традиционно считается руководящим в английском праве в том, что касается формы сделок.

Статья же 19 Гражданского кодекса Алжира подчиняет форму сделки либо закону места ее совершения, либо общему закону гражданства сторон. Доктрина допускает также возможность применения в подобном случае и закона, регулирующего сделку по существу, т.е. правопорядка, относящегося к содержанию сделки.

В брачно-семейных отношениях применительно к форме заключения брака действие данного принципа непреложно практически во всех правовых системах. Его закрепление имеет место как в национальных актах, так и в международных договорах. В частности, в двусторонних договорах о правовой помощи, заключенных Российской Федерацией, в части решения вопроса о форме брака коллизионная привязка к праву страны, где заключается брак, выражена достаточно явным образом (например, в Договоре между Российской Федерацией и Арабской Республикой Египет о взаимной правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам от 23 сентября 1997 г., ст. 24).

Закон места исполнения обязательства/договора (lex loci solutionis). Этот принцип означает, что регулятором взаимоотношений сторон, отвечающим на необходимые вопросы их существа, служит правопорядок той страны, в которой осуществляется исполнение, предусмотренное договором. Подчинение договора закону места исполнения обязательств — без уточнения такового может иногда привести к трудноразрешимым явлениям, поскольку у разных сторон различным оказывается и место их соответствующего исполнения. Так, исполнением продавца по договору международной купли-продажи (поставки) товаров обычно является отправка товара из его страны или страны изготовителя. Исполнением покупателя по тому же договору выступает совершение платежа (как правило, в собственной стране или стране обслуживающего его банка) и принятие товара, также большей частью осуществляющееся в государстве покупателя. Таким образом, один и тот же договор в силу данного принципа должен был бы подчиняться по крайней мере двум различным правопорядкам. Такое явление, именуемое в международном частном праве «расщепление коллизионных привязок», считается одним из негативных факторов, связанных с действием коллизионно-правового метода регулирования общественных отношений, находящихся в сфере международного гражданского (хозяйственного) оборота. Данный критерий очень часто используется в США, ФРГ как основа системы расщепления коллизионных привязок и приводит к подчинению каждого обязательства в договоре закону места его исполнения. Во Франции, как известно, суды преимущественно исходят из принципа места заключения, но и они склонны обращаться к принципу места исполнения, если оно, во-первых, отлично от места заключения договора и, во-вторых, определено.

Швейцарский федеральный суд также высказался за применение критерия места исполнения, которое представляет собой такое место, где реально осуществляются договорные обязательства.

Если таких мест несколько, то выбирается одно из них, где исполняется основная часть договора.

В этом смысле швейцариский суд сформулировал еще более узкий критерий — «место основного предоставления» (prestation caractristique).

Lex loci solutionis в вышеуказанном смысле зафиксирован и в некоторых международных актах — Гаагской конвенции о праве, применимом к международной купле-продаже материальных движимых вещей, 1955 г.: «При отсутствии явно выраженного условия внутреннее право страны, в которой должен производиться осмотр товаров, поставленных в соответствии с договором купли-продажи, применяется в отношении того, каким образом и в какие сроки должны производиться осмотр товаров, извещения об осмотре и меры, которые должны быть приняты в случае отказа от товаров» (ст. 4).

Коллизионная формула «закон места исполнения договора» используется в Основах гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г. применительно к отдельному элементу гражданско-правовых отношений. В п. 6 ст. 166 указывается, что «в отношении приемки исполнения по договору принимается во внимание право места проведения такой приемки, поскольку сторонами не согласовано иное».

Закон места совершения брака (lex loci celebrationis). Закон места совершения брака — особый коллизионный принцип, который применяется в МЧП исключительно в брачных отношениях. Из самого его наименования следует, что отношения по заключению брака подчиняются правопорядку того государства, на территории которого совершается брачный обряд (заключается брак). Установленный в силу этой формулы закон может распространяться как на форму брака, так и на материальные условия его заключения. Однако в современном МЧП данный коллизионный принцип имеет преимущественно суженную сферу применения, будучи используемым в части регулирования брачных отношений, связанной с формой брака.

Закон места причинения вреда (lex loci delicti commissii). Привязка к закону места причинения вреда — коллизионный принцип, который применяется в деликтных отношениях, имеющих юридическую связь с правопорядком различных государств. С ростом масштабов транспортных операций, развитием туризма и международного сотрудничества в целом значение коллизионного регулирования в международных отношениях неуклонно повышается. Наряду с торговыми, обменными, кооперационно-производственными и иными экономическими отношениями в рамках международных связей возникает также и большое количество обязательств, вытекающих из причинения вреда. Национальное право различных государств по разному подходит к решению вопросов квалификации деяния в качестве правонарушения, факта и объема ответственности причинителя вреда, бремени доказывания его вины и др. В силу этого принципа деликтные отношения будут подчиняться соответствующим правоположениям той страны, в которой имело место причинения вреда. Однако данная категория — закон места причинения вреда — в свою очередь, может по-разному трактоваться в существующей практике государств. Например, в Италии, Греции, КНР и др. он понимается как место совершения правонарушения;

в США, Франции, канадской провинции Квебек, Венгрии (при наличии определенных обстоятельств), а также ряде других государств — как место наступления вредоносного эффекта. В частности, в § 377 первого Свода коллизионного права США (Restatement of Conflict of Laws-I) говорится: «Место деликта находится в том штате, в котором произошло последнее событие, необходимое для того, чтобы считать действующее лицо ответственным за имевшее место гражданское правонарушение».

В Чехии возмещение вреда из внедоговорных обязательств определяется альтернативно двумя указанными вариантами решения вопроса — правом места возникновения вреда и правом той страны, где произошел факт, ставший основанием для возникновения требования. Подобные расхождения в подходах тем не менее сопровождаются некоторым единообразием. В частности, практически повсеместно устанавливается, что если факт совершения противоправного действия имел место за границей, но и причинитель вреда, и потерпевший являются гражданами одного и того же государства либо имеют постоянное местожительство на территории одного и того же государства, то применяется законодательство последнего. Кроме того, вопросы дееспособности делинквента определяются по его личному закону.

Право ряда государств допускает возможность выбора потерпевшим закона, по которому будут решаться проблемы объема и размера материальной ответственности причинителя, в зависимости от того, какой из рассматриваемых законов будет более благоприятным (ФРГ). Иностранное право не применяется, если по закону суда рассматриваемое деяние не является противоправным.

Иностранное право не применяется также и в тех случаях, когда такое применение противоречило бы публичному порядку. Таким образом, закон места причинения вреда определяет характер ущерба, дающего право на возмещение, — материального и морального, прямых и косвенных убытков, а также способы и формы возмещения и т.д.

В законодательстве и практике Российской Федерации закон места причинения вреда имеет следующее содержание. Во-первых, права и обязанности сторон по обязательствам, возникающим вследствие причинения вреда, определяются по праву страны, где имело место действие или иное обстоятельство, послужившее основанием для требования о возмещении вреда. Эта норма сформулирована как двусторонняя коллизионная норма: по обязательствам, возникшим в результате действий, совершенных на территории РФ, будет применяться российское право, по действиям, имевшим место за границей, российский суд применит соответствующее иностранное право. Однако иностранное право не принимается российским судом во внимание, если действие, вызвавшее вред, не является противоправным по праву Российской Федерации. Права и обязанности сторон, являющихся гражданами РФ, по деликтным обязательствам подчиняются правопорядку Российской Федерации. В многосторонней Конвенции стран СНГ о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам 1993 г.

воспроизводится два основных положения, свойственных национальному праву участвующих в соглашении стран: привязка к закону места причинения вреда и применение личного закона сторон (закона гражданства), если оба лица являются гражданами одного и того же договаривающегося государства.

Закон места осуществления деятельности (основной деятельности) (lex loci operationis).

Данная коллизионная привязка представляет собой частный случай коллизионного принципа lex societatis (личного статута юридического лица), в соответствии с которой личный статут юридического лица определяется законом того государства, где рассматриваемое образование осуществляет свою основную деятельность. Этот принцип присутствует, например, закрепленным в Основах гражданского законодательства Союза ССР и Республик 1991 г. как часть привязки к закону страны продавца (понимаемому как в узком, так и в широком смысле слова): «При отсутствии соглашения сторон о подлежащем применению праве применяется право страны, где учреждена, имеет место жительства или основное место деятельности сторона, являющаяся продавцом в договоре купли-продажи...» (п. 1 ст. 166). Венгерский закон о международном частном праве 1979 г. в определенной мере обращается к данному принципу, устанавливая, в частности, следующее: «... хозяйственный статус физического лица будет определяться законом того государства, в котором оно имеет центр деловой активности» (п. 2 ст. 14).

Закон места выполнения работы (lex loci laboris) представляет собой разновидность коллизионного принципа, имеющего сугубо специальный характер. Как видно, данная формула прикрепления находит применение в трудовых отношениях. Практически все имеющиеся кодифицированные акты по международному частному праву различных государств, если они содержат в своем составе нормы, рассчитанные на регулирование трудовых отношений с участием иностранцев либо по выполнению работы за рубежом, используют рассматриваемую коллизионную привязку. Она зафиксирована также и в международных договорах (двусторонних договорах о правовой помощи, соглашениях об условиях командирования специалистов для оказания технической помощи и технического содействия, заключаемых, например, между СССР (Российской Федерацией) и зарубежными странами, и т.д.). Более подробно об этой формуле приклепления, а также о понятии, сфере действия и особенностях применения коллизионного принципа lex loci delegationis см. в главе «Трудовые отношения».

Закон, с которым правоотношение наиболее тесно связано (the proper law of the contract).

Данная коллизионная привязка получила распространение в англо-американских странах. Однако в последние годы она находит все большее применение в праве и практике европейских государств. Так, австрийский Закон о МЧП 1978 г. (§ 1), Закон ФРГ о новом регулировании международного частного права 1986 г. (ст. 28), венгерский Закон о международном частном праве 1979 г. (ст. 29), швейцарский Закон о международном частном праве 1987 г. (ст. 15) и др.

весьма отчетливо не только концептуально исходят из возможности подчинения договорных обязательств тому правопорядку, с которым отношение наиболее тесно связано, но и закрепляют этот принцип в достаточно четкой форме. Более того, в ряде случаев (как, например, в Швейцарии) законодательство базируется на идее «ближайшей связи» рассматриваемого отношения с данным правом, что характеризует практику США. Проект третьей части ГК РФ в разделе, посвященном коллизионным принципам и другим вопросам международного частного права, также оперирует категорией «права, наиболее тесно связанного с гражданско-правовыми отношениями, осложненными иностранным элементом» (ст. 1223). При этом, однако, коллизионный принцип формулируется как субсидиарный, а не генеральный (основной): если в соответствии с предписаниями по отысканию соответствующего закона, установленными в национальном законодательстве Российской Федерации, ее международными договорами или признаваемыми ею обычаями не удается определить надлежащий правопорядок, то применяется право, наиболее тесно связанное с данными отношениями.

Закон страны продавца (lex venditoris). В современном международном частном праве коллизионная формула прикрепления «закон страны продавца» имеет два значения. С одной стороны, это категория, свойственная регулированию обязательств продавца и покупателя по договору собственно купли-продажи. На основании этого принципа к договорным обязательствам применяется право той стороны, которая выступает продавцом. Данный принцип выражен текстуально во многих известных национальных кодификациях международного частного права (Чехии, Польши, Венгрии, России, Монголии, Украины), а также международных договорах, относящихся к регулированию международной купли-продажи. Lex venditoris — закон страны продавца — есть обязательственный статут сделки купли-продажи. Во многих странах он трактуется как неделимый статут, т.е. соответствующий правопорядок будет применяться к отношению в целом, что касается регулирования вопросов существа обязательств. Вместе с тем этот правопорядок не будет компетентным в вопросах формы сделки, право- и дееспособности сторон и акцессорных обязательств, если таковые имеют место. Второе значение «закона страны продавца» имеет более широкое содержание. Дело в том, что существует немало договорных видов, в которых аналогично договору купли-продажи обязательства сторон по отношению друг другу имеют не вполне равновеликий характер. Так, совершенно очевидно, что в договоре подряда, например, обязательства подрядчика имеют преобладающее значение для данного вида отношений, чем, скажем, обязательства заказчика;

перевозчика — чем грузовладельца;

кредитора — чем заемщика;

залогодателя — чем залогодержателя и т.д. Модификацией рассматриваемого коллизионного принципа в тех случаях, когда речь идет не о собственно договоре купли-продажи, а о таком виде договорных отношений, в котором одна сторона осуществляет наиболее характерное для этого договорного вида предоставление, т.е. совершает решающее для его квалификации в качестве такового действие, именуется lex venditoris в широком смысле слова.

Этот принцип зафиксирован в ст. 166 Основ Гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г., действующих в настоящее время в Российской Федерации. Проект третьей части ГК РФ в соответствующем разделе так же в явной форме, как и Основы гражданского законодательства 1991 г., исходит из широкой трактовки указанного принципа: «...при отсутствии соглашения сторон о подлежащем применению праве применяется право страны, где учреждена, имеет место жительства или основное место деятельности сторона, которая осуществляет исполнение, имеющее решающее значение для содержания такого договора. При невозможности определить исполнение, имеющее решающее значение для содержания договора, применяется право страны, с которой договор наиболее тесно связан» (ст. 1255).

Закон суда (lex fori). Согласно коллизионной формуле прикрепления к закону суда учреждение, рассматривающее спор, несмотря на так называемый иностранный элемент в деле, не применяет иностранное право, если речь идет о гражданско-процессуальных его аспектах, а обращается к собственному правопорядку. В то же время это не относится к решению вопросов существа спора — материально-правовым аспектам (lex causae), по которым суд применит право иностранного государства, если из фактических обстоятельств будет следовать, что именно оно является компетентным применительно к данным отношениям. Первостепенное значение закон суда имеет на первичной стадии рассмотрения дела, связанного с правоотношениями международного характера, когда встает вопрос о юридической квалификации какого-либо правового явления, института или термина.

Судебное учреждение или иной юрисдикционный орган какого-либо государства, сталкиваясь с вышеуказанным явлением (называемым в литературе и практике «конфликтом понятий»), вынужден, прежде чем применить lex causae, дать соответствующему термину или понятию надлежащее определение и по необходимости толкование. Подобное суд осуществляет на основе обращения к собственному праву — lex fori. В дальнейшем, если суд обязан применить к спорному отношению иностранное право, все надлежащие квалификации будут им осуществляться с таким подходом к содержанию, толкованию и конструкциями, какие свойственны соответствующему правопорядку данного зарубежного государства. И лишь при невозможности установить содержание, толкование и на основе этого практику применения обсуждаемого иностранного понятия или института, суд применит собственное право — lex fori.

Разновидностью данного принципа выступает lex arbitrii— «закон страны арбитража». Под ним можно понимать как закон страны соответствующего институционного (постоянно действующего) арбитража, так и закон того государства, в котором проводится арбитраж. Однако ввиду того, что порой в процессе арбитражного разбирательства с учетом каких-либо особых целей арбитраж может проводить свои заседания в нескольких странах, фактическое определение конкретного правопорядка затруднено.

Закон флага (lex banderae). Закон флага, т.е. закон того государства, под государственным флагом которого эксплуатируется морское или воздушное судно, представляет собой важнейший коллизионный принцип в отношениях по перевозке грузов и определении прав и обязанностей, ответственности сторон и т.п., вещно-правовых отношениях при установлении вещного статута, деликтных отношениях и т.д. Закону флага, например, отведено решающее место в новом Кодексе торгового мореплавания РФ от 30 апреля 1999 г. Законодательство и судебная практика других государств признают его в качестве основного в определении «национальности» морских или воздушных судов.

Закон валюты платежа (lех pecunia, lex monetae). Согласно данной привязке правом, применимом к валютным договорным обязательствам, будет выступать правопорядок того государства, в валюте которого заключен договор. Теорию об особой роли «валютной привязки» в свое время выдвинул немецкий исследователь А. Нуссбаум, и она оказала весьма значительное влияние на практику немецких и австрийских судов. Л.А. Лунц полагал, что в международном торговом обороте нет вообще места «валютной привязке». Употребление иностранной валюты для определения суммы долга само по себе не означает отсылки к иностранному праву»141. Вместе с тем не следует отрицать целесообразность обращения к данному критерию при отыскании подлежащего применению к данному отношению права, поскольку «валюта долга», «валюта денежного обязательства» или договора в целом может быть принята во внимание наряду с другими факторами, характеризующими состав отношения, при выборе решающего правопорядка как права, наиболее тесно связанного с данным отношением. В итоге суд, устанавливая применимое право, может счесть закон страны, в валюте которой исчислено обязательство, наиболее целесообразным для ответа на искомые вопросы по существу отношения.

В настоящее время совокупность коллизионных привязок, используемых российским законодательством, существенно расширилась благодаря принятию Кодекса торгового мореплавания РФ 1999 г., о чем упоминалось ранее в главе «Источники международного частного права». В данном случае необходимо обратить внимание на такие новые формулы прикрепления, зафиксированные в его положениях, как: закон государства, в порту которого судно закончило рейс после происшествия, вызвавшего общую аварию (ст. 419);

закон государства, в котором имело место спасание, если спасание судна и иного имущества осуществлялось во внутренних водах или территориальном море, либо закон того государства, под флагом которого плавают спасавшее и спасенное суда независимо от того, где имело место спасание, если спасавшее и спасенное суда плавают под флагом одного государства (ст. 423);

закон регистрации ипотеки в случаях залога уже построенного или строящегося судна (ст. 425);

закон государства, в котором судно принято к постройке или строится, если иное не предусмотрено договором о постройке судна (ст. 415) и др. Установлены специальные коллизионные принципы для отношений, возникающих из причинения ущерба в связи с морской перевозкой опасных и вредных веществ, загрязнения с судов нефтью (ст. 421, 422), морского залога на судно (ст. 424), трудового договора между судовладельцем и членами экипажа (ст. 416). Специфированы коллизионные привязки в области вещных прав, например, в случае временного предоставления судну права плавать под флагом другого государства (ст. 415), прав на затонувшее имущество (ст. 417) и т.д.

§ 5. Виды коллизионных норм В современном международном частном праве встречается достаточно большое разнообразие видов коллизионных норм. Их необходимо разграничивать по видам, пользуясь разнообразными классификациями. В зависимости от того, какой критерий будет положен в основу той или иной классификации, коллизионные нормы будут распределяться по соответствующим группам.

Односторонние и двусторонние. Так, в зависимости от формы выражения привязки коллизионные нормы делятся на двусторонние и односторонние. Разграничение на указанные виды является, по существу, основным в международном частном праве, поскольку выражает специфику коллизионных норм именно как норм международного частного права.

Односторонние коллизионные нормы отсылают регулирование отношения к определенно обозначенному в них правопорядку — как правило, национальному соответствующего государства. Вышеприведенная норма ФГК являет собой пример односторонней коллизионной нормы. Двусторонние коллизионные нормы не называют компетентное право непосредственно, а лишь указывают на признак, с помощью которого таковое можно отыскать. Выбор Лунц Л.А. Международное частное право. М., 1970. С. 225.

соответствующего материального права, которое будет регулировать рассматриваемое отношение по существу, зависит от фактических обстоятельств, характеризующих данное отношение.

Привязки двусторонних коллизионных норм оперируют различными критериями определения компетентного правопорядка. Среди них наибольшее распространение в международной и национальной практике получили гражданство физического лица, место его постоянного жительства или преимущественного проживания, место учреждения и местонахождения юридического лица, место заключения договора, совершения действия (акта), место нахождения вещи (внесения ее в реестр), место причинения вреда, место рассмотрения спора и др., что именуется формулами прикрепления или коллизионными принципами. Например: «Отношения, вытекающие из трудового договора, регулируются, — если стороны не договорятся иначе, — правом места выполнения работы работником» (§ 16 Закона Чехии о международном частном праве и процессе);

«форма сделки определяется по законодательству места ее совершения» (ст. Договора от 14 сентября 1992 г. между Российской Федерацией и Республикой Кыргызстан о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам);

«к договорам, которые должны быть исполнены в пределах территории Китайской Народной Республики, будет применяться право Китайской Народной Республики» (ст. 5 Закона КНР о хозяйственных договорах с иностранным участием). Наличие коллизионных формул прикрепления и именно их разнообразие обеспечивают реальный результат при выборе соответствующего правопорядка.

Кроме того, коллизионные нормы так же, как и другие правовые нормы, могут различаться между собой по форме предписания, обусловливающей их юридическую силу, вследствие чего их можно классифицировать по видам на основе критерия юридической обязательности и говорить об императивных, диспозитивных или альтернативных нормах.

Императивные нормы. Понятие императивной (категорической) нормы в самом общем виде исходит из определения, что это есть норма, содержащая властные предписания, отступления от которых не допускается142. Так, в Законе Китая о хозяйственных договорах с иностранным участием от 21 марта 1985 г. устанавливается: «Право Китайской Народной Республики применяется к контрактам, исполнение которые осуществляется на территории Китайской Народной Республики, а именно к договорам о совместных предприятиях между китайскими и иностранными лицами, о совместных образованиях договорно-правового характера с участием китайских и иностранных предприятий, а также к договорам о кооперации в совместных разработках и эксплуатации полезных ископаемых с иностранным и китайским участием» (ст.

5)143. Другой пример: «При совершении сделок иностранное юридическое лицо не может ссылаться на ограничение полномочий его органа или представителя, не известное праву страны, в которой орган или представитель иностранного юридического лица совершает сделку» (п. 2 ст.

161 Основ гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г.).

Юридический характер как таковой императивных норм не вызывает сложностей в понимании.

Однако поскольку в международном частном праве категория императивных норм связана не только с материально-правовыми, но прежде всего с коллизионными нормами отечественного и иностранного права, ее важность для данной области не просто велика, но, кроме того, имеет свою специфику. Указанная разновидность императивных норм — коллизионных — представляет собой мало исследованную правовую область в современной научной литературе.

Изучение же этого вопроса, в частности, применительно к национальному законодательству того или иного государства в аспекте международного частного права приобретает в настоящее время все большее значение ввиду глубокой связанности национального и международного элементов правового регулирования отношений гражданского и торгового оборота, лежащих в международной сфере. Следует указать, что императивные нормы как отдельная составляющая международного частного права не подверглись крупномасштабному исследованию в специальных публикациях советских, а затем российских авторов (одной из работ, См., например: Энциклопедический юридический словарь. 2-е изд. М., 1998. С. 196.

Foreign Economic Relations and Technical Co-operation.» P., «Fa-Lu», 1990. P. 484.

непосредственно посвященных императивным нормам, стала статья О.Н. Садикова «Императивные нормы в международном частном праве» в «Московском журнале международного права»144).

Особенную сложность этой проблемы рождает действие отечественной коллизионной нормы и, как следствие, необходимость решения вопроса о применении или неприменении на ее основе иностранного права. Традиционная оценка юридического значения императивных норм с точки зрения международного частного права долгое время сводилась к общему правилу о том, что «подчинение отношения с иностранным элементом иностранному праву в силу коллизионной нормы или соглашения сторон... устраняет применение к этому отношению не только диспозитивных, но и императивных норм отечественного правопорядка»145. При этом необходимо оговориться, что принятый во всем мире «классический» ограничитель иностранного права, каким является оговорка о публичном порядке, стоит за рамками понятия императивных норм в данном контексте, хотя фактически и формулируется как норма строго юридически обязательная, т.е.

императивная, без каких-либо исключений.

Одним из общих выводов науки международного частного права в этом плане на относительно недавнем этапе ее развития была констатация, что «запретительные правила отстраненного сторонами правопорядка не должны приниматься во внимание, поскольку это не противоречит публичному порядку. Это находится в соответствии с победой принципа первичной автономии воли сторон и с тем, что, по-видимому, принцип полной свободы сторон в выборе права, регулирующего их договор, начинает завоевывать господство»146. Близкий взгляд на рассматриваемый предмет был выражен, как было показано выше, и в советской доктрине международного частного права ее авторитетом Л.А. Лунцем, который подчеркивал, что «выбор закона сторонами касается лишь вопросов... обязательственного статута, такой выбор не может определять вопросы право-, дееспособности сторон, формы сделки, ее вещно-правовых последствий. Автономия воли относится только к обязательственному статуту»147. С другой стороны, им же подмечено, что «есть целый ряд материальных норм, действие которых не может быть устранено или ограничено коллизионной привязкой данного отношения к иностранному закону».148 К числу подобных материальных норм отнесены положения о национальном режиме для иностранцев, о правах иностранных организаций на совершение сделок в СССР, о неприменении исковой давности к некоторым требованиям и т.д. Эти нормы, по мнению Л.А.

Лунца, «сильнее» императивных норм в обычном смысле слова: они применяются независимо от того, подчинено данное отношение советскому или иностранному праву»149. В частности, в рамках действующего в настоящее время в Российской Федерации коллизионного права обращают на себя внимание следующие императивные предписания Основ гражданского законодательства Союза ССР и республик 1991 г.: «Форма внешнеэкономических сделок, совершаемых советскими юридическими лицами и гражданами, независимо от места совершения этих сделок определяется законодательством Союза ССР» (п. 1 ст. 165);

«I. Отношения по наследованию определяются по праву страны, где наследодатель имел последнее постоянное место жительства... 3. Наследование строений и другого недвижимого имущества, находящегося в СССР, а также прав на это имущество определяется по советскому праву» (ст. 169).

Ученые, исследовавшие эту проблему, задавались вполне естественным вопросом — так что же делает названные нормы юридически более сильными? В этом смысле предлагались внешне См.: Садиков О.Н. Императивные нормы в международном частном праве//Московский журнал международного права. 1992. № 2. С. 71—84;

см. также: Международное частное право.

Современные проблемы. М., 1994. С. 286—290.

Лунц Л.А. Курс международного частного права. М., 1973. С. 244, 329;

Садиков О.Н. Указ.

соч. С. 72.

Раапе Л. Международное частное право. С. 434.

Лунц Л.А. Указ соч. С. 329 и 244.

Там же.

Там же.

разные, но по сути сходные ответы: такие нормы можно считать нормами публичного порядка в «позитивном» значении этого слова или полагать их стоящими «вне» коллизионного права, вследствие чего при их применении коллизионный вопрос вообще не возникает150. В данном случае следует согласиться с О.Н. Садиковым, который справедливо подверг критике подобные аргументы прежде всего в силу их непоследовательности и неубедительности (например, отсутствия критерия для определения круга такого рода императивных норм, исключения традиционных для регулирования частноправовых (гражданско-правовых) отношений норм из сферы коллизионного права, к которым относятся нормы о сделках, давности и др., а также расширение сферы публичного порядка за счет слишком общего его понимания, что противоречит сути этого института, и др.).

В предлагаемом проектом третьей части ГК РФ новейшем регулировании, относящемся к области международного частного права, проблеме императивных норм уделено особое место — ей посвящена отдельная статья. В ней говорится, что «правила настоящего раздела не затрагивают действия тех императивных норм законодательства Российской Федерации, которые вследствие указания в самой норме или ввиду их особого значения для обеспечения прав и охраняемых законом интересов участников гражданского оборота, регулируют соответствующие отношения независимо от подлежащего применению права» (ст. 1229)151. Как видно, ряд неясностей, которые диктовали озабоченность специалистов по поводу понимания анализируемой категории коллизионных норм и теоретического осмысления надлежащего подхода к их содержанию, объему, сфере действия, юридическим последствиям и т.д., получили уточнение в законодательной форме. Вместе с тем по некоторым моментам приведенное решение нельзя назвать безупречным. Это касается прежде всего отсутствия конкретизации применимого права.

«Подлежащее применению право» — понятие, как было показано выше, не однородное и не всеобъемлющее. В формулу определения круга императивных норм законодательства Российской Федерации, которые действуют помимо подлежащего применению иностранного права, следовало бы ввести указание на то, что имеются в виду нормы, регулирующие соответствующие отношения независимо от права, подлежащего применению к их существу, так как, скажем, действием таких норм не может затрагиваться вся амплитуда всех граней гражданско-правового отношения:

императивные положения, касающиеся право- и дееспособности стороны, не препятствуют применению иностранного права, выбранного самими субъектами отношения, к основному его содержанию;

императивные предписания, регулирующие форму сделки, не устраняют обязательственный ее статут и т.п. Кроме того, вызывает также упрек и отсутствие четкости в таком критерии, предполагаемом для нормативного закрепления в данном случае, как «обеспечение прав и охраняемых законом интересов участников гражданского оборота». В действительности поиски на его основе и отграничение соответствующих норм от других может составить отдельную проблему.

Очевидно, что, говоря об устранении из сферы правового регулирования данного отношения национальных норм соответствующего государства, в том числе и императивных, посредством выбора права в силу соглашения сторон или действия коллизионной нормы, следует исходить прежде всего из того, что в МЧП существуют различные категории императивных норм. По этому поводу в трудах по международному частному праву высказывались суждения определенного толка. Например, Л. Раапе предлагал учитывать обойденный сторонами правопорядок, т.е.

привлекать к делу «принудительные нормы» последнего, но, с другой стороны, тот же самый автор ставил вопрос о важности обойденных норм. «Бесспорно, существуют случаи, когда определенные принудительные нормы исключенного сторонами правопорядка заслуживают быть принятыми во внимание... Среди принудительных норм, имеются более важные и менее важные...»152. В этом отношении могло бы помочь деление норм рассматриваемого порядка на нормы различных градаций (в зависимости от характера их юридической обязательности) — Подробнее об этом см.: Садиков О.Н. Указ. соч. С. 75—76.

Российская газета. 1996. 30 ноября.

Л. Раапе. Указ. соч. С. 431.

нормы абсолютно-императивные и относительно-императивные (см. в этой связи, например, классификацию императивных норм, предложенную применительно к нормам Общих условий поставок СЭВ153.

Ввиду значимости для отечественного правопорядка внесения в готовящийся раздел Гражданского кодекса РФ упомянутых постановлений, связанных с соотношением иностранного права как применимого к конкретному отношению в каждом данном случае и императивных норм отечественного (т.е. российского) правопорядка, необходимо остановиться на этом особо. Еще в 1964 г. в Гаагской конвенции о Единообразном законе о международной купле-продаже товаров (Конвенции ЮЛИС — Uniform Law on International Sale (ULIS) предусматривалось следующее:

«Настоящий закон применяется также тогда, когда стороны избрали его как закон договора, независимо от того, имеют ли стороны свои предприятия или свое постоянное местопребывание на территориях разных государств и являются ли эти государства участниками Гаагской конвенции от 1 июля 1964 г., в той мере, в какой названный закон не наносит ущерба императивным положениям, которые подлежали бы применению, если бы стороны не избрали единообразный закон» (ст. 4 Единообразного закона). В дальнейшем указанный подход был зафиксирован в ст. 7 Римской конвенции о праве, подлежащем применению к договорным обязательствам, заключенной в 1980 г. странами ЕЭС. В силу важности положений этой статьи Конвенции, оказавшей влияние на последующее национально-правовое регулирование в данном вопросе ряда входящих в ЕС государств, представляется необходимым привести их текст полностью: «Императивные нормы. 1. При применении в соответствии с настоящей Конвенцией права страны могут быть применены императивные нормы другой страны, с которой отношение имеет тесную связь, если и поскольку согласно праву этой последней страны такие нормы должны применяться независимо от права, применимого к договору. Решая вопрос о применении таких императивных норм, необходимо учитывать их природу и назначение, а также последствия их применения или неприменения. 2. Ничто в настоящей Конвенции не ограничивает применение норм права страны суда в случаях, когда они являются императивными независимо от права, применимого к договору».

Таким образом, тенденции развития международного частного права на современном этапе очерчиваются достаточно четко в направлении ограничения автономии воли сторон за счет большего обращения к императивным нормам национального и иностранного правопорядков, при сохранении действенности и другой категории императивных норм — конституирующих оговорку о публичном порядке. Определение в законодательстве круга норм первой из упомянутых групп пока не сопровождается формулированием исчерпывающих критериев.

Диспозитивные нормы. Диспозитивными нормами в праве вообще, в том числе и в международном частном праве, именуются нормы, предоставляющие возможность отступить от правила, содержащегося в ней. В области коллизионных норм МЧП выбор права, помимо общего предписания, стороны (правоприменительный орган) могут осуществлять, руководствуясь иным правилом, нежели то, которое установлено в содержании нормы общим порядком. Примером диспозитивной нормы служит соответствующее положение Конвенции о правовой помощи и правовых отношениях по гражданским, семейным и уголовным делам 1993 г. стран СНГ: «Права и обязанности сторон по сделке определяются по законодательству места ее совершения, если иное не предусмотрено соглашением сторон» (ст. 41). Сравним это предписание с нормой иного характера той же Конвенции: «форма сделки определяется по законодательству места ее совершения» (ст. 39).

Следовательно, одним из важных признаков квалификации нормы в качестве диспозитивной является возможность замены предписания, выраженного в основном правиле, другим образцом поведения, которое чаще всего сопряжено с наличием автономии воли сторон (см. об этом далее, в главе 21) — свободы усмотрения в части выбора применимого к отношению права. Так, в См.: Розенберг М.Г. Проблемы правового регулирования внешнеторговой поставки товаров между организациями стран—членов СЭВ. Автореф. на соискание ученой степени д-ра юрид.

наук. М., 1984. С. 13.

соответствии с Законом Украины о внешнеэкономической деятельности от 16 апреля 1991 г.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.