WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

На правах рукописи

ХАНИНОВА Римма Михайловна СВОЕОБРАЗИЕ ПСИХОЛОГИЗМА В РАССКАЗАХ ВСЕВОЛОДА ИВАНОВА (1920-1930-е гг.) Специальность 10. 01. 01 – Русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на

соискание ученой степени кандидата филологических наук

Ставрополь, 2004

Работа выполнена на кафедре истории новейшей отечественной литературы Ставропольского государственного университета

Научный консультант: доктор филологических наук профессор ЕГОРОВА ЛЮДМИЛА ПЕТРОВНА

Официальные оппоненты: доктор филологических наук профессор ГОРДОВИЧ КИРА ДМИТРИЕВНА кандидат филологических наук доцент ПЕТРЕНКО АЛЕКСАНДР ФИЛИППОВИЧ

Ведущая организация: Астраханский государственный университет

Защита диссертации состоится 25 марта в 11 часов 00 мин. на заседании диссертационного совета Д 212.256.02 в Ставропольском государственном университете по адресу: 355009, Ставрополь, ул. Пушкина, 1-а, ауд. 416.

С диссертацией можно ознакомиться в читальном зале библиотеки СГУ по адресу: 355009, Ставрополь, ул. Пушкина, 1.

Автореферат разослан 20 февраля 2004 г.

Ученый секретарь диссертационного совета кандидат филологических наук доцент Т.К. ЧЕРНАЯ Художественное наследие Всеволода Иванова в жанровом отношении многообразно, но, думается, автор был недалек от истины, когда посчитал главным своим вкладом в искусство томик рассказов. Этот жанр для него – плацдарм творческих экспериментов, новаций, исканий, так как малая проза, мобильная, динамичная, особенно в 1920-е гг., всегда была на переднем фланге. В этот период писатель наиболее активно обращался к рассказам, создав ряд циклов и книг (в 1930-е гг. приоритет постепенно отдавался средним и большим эпическим формам).

Судьба рассказов Вс. Иванова драматична. Еще современники обратили внимание на то, что он – мастер малой формы: некоторые рассказы («Дитё», «Пустыня Тууб-Коя», «Сервиз») сразу были отнесены к шедеврам мировой классики. В то же время то, что было истинно оригинальным, новаторским, критиковалось (цикл и книга рассказов «Тайное тайных»), отвергалось («Фантастические рассказы»). По сути его творчество – часть возвращенной литературы ХХ века: публикация неизданного наследия, дневников, новое осмысление опубликованного в работах Т. Ивановой, Л. Гладковской, Вяч.

Вс. Иванова, Е. Папковой, М.Черняк. И до сих пор Всеволод Иванов остается писателем, «непрочитанным нами». Мнение В. Шкловского и через сорок лет остается справедливым. Это связано как с современной возможностью написания новой истории русской литературы ХХ века со стиранием белых пятен на творческой карте, пересмотром классического наследия, с учетом обретенных реалий истории, культуры, философии, психологии, новых концепций в литературоведении. Сейчас заново перечитывается история литературной группы «Серапионовы братья» (Б. Фрезинский, В. Перхин, А.

Генис и др.), в которую входил Вс. Иванов. Все это дает основания для новой интерпретации ранних рассказов писателя, для выявления своеобразия его психологизма. В этом актуальность диссертационного исследования.

Объект исследования – художественный психологизм рассказов Вс.

Иванова 1920-1930-х гг.;

предмет – признаки его проявления в структуре текста, авторские приемы манифестации и активизации.

Материалом исследования стали рассказы из книг «Седьмой берег», «Экзотические рассказы», «Тайное тайных», «Дикие люди» и др.;

дневники, статьи, письма писателя, воспоминания современников. Поскольку вопросы циклизации рассказов уже рассматривались в ивановедении, то выбраны произведения, репрезентативные в аспекте поставленной проблемы. Среди текстов спорных, но малоизученных, «реабилитированы» «Смерть Сапеги», «Бог Матвей», «Долг», «Барабанщики и фокусник Матцуками», пересмотрены «Дитё», «Полынья», «Ночь», «На покой», «Мельник», «Особняк», «Б. М. Маников и его работник Гриша», намечены пути к исследованию «Поединка» и т. д. Особое внимание уделено выявлению и обоснованию связей психологизма рассказов с другими жанрами в раннем творчестве Иванова – «Партизанскими повестями», повестями «Возвращение Будды», «Чудесные похождения портного Фокина», романом «Похождения факира». Кроме того, художественные искания писателя в области психологизма соотносятся с исканиями его современников – И. Бабеля, А.

Платонова, А. Веселого, А. Н. Толстого, К. Вагинова, Д. Хармса, что также расширило фонд материалов исследования. Традиции и новаторство Иванова рассматриваются в аспекте русской классической (Н. Гоголь, Л. Толстой, Ф.

Достоевский, А. Чехов) и зарубежной литературы (Апулей, Гофман). В диссертации учтены статьи о Вс. Иванове М. Бахтина, А. Воронского, А.

Лежнева, В. Полонского, Л. Лунца, М. Гельфанда, Д. Пажитнова и др., труды ивановедов разных лет, в том числе монографии и диссертации Л.

Гладковской, Е. Краснощековой, Ант. Иванова, Е. Папковой, М. Черняк.

Становление психологизма в русской прозе первой трети ХХ века отличалось своеобразием не только в творческой практике литературных групп и направлений, но и в рамках индивидуального писательского опыта, что не всегда учитывалось в критике. Так, вначале Вс. Иванову в период «Партизанских повестей» (1921-1923) отказывали в психологизме (А.

Воронский), после выхода в свет «Тайного тайных» (1926-1927) обвиняли в гипертрофированном увлечении фрейдистско-бергсонианскими штудиями (А. Фадеев, В. Ермилов, В. Полонский, Г. Горбачев), то есть в усиленной психологизации характеров героев.

Цель диссертационного исследования – выявить своеобразие художественного психологизма в малой прозе Вс. Иванова 1920-1930-х гг.

Конкретные задачи исследования сформулированы следующим образом:

• Рассмотреть концепцию личности в малой прозе Вс. Иванова в аспекте традиций и новаций психологизма в условиях новой антропоцентрической парадигмы ХХ века;

• Изучить функции психологизма в области психопоэтики («внутренний человек» и внешняя речь) и онтологической поэтики.

• Исследовать сюжетно-композиционные, стилевые доминанты рассказов писателя на разных структурных уровнях текста с использованием системного подхода;

• Определить значение рассказов в творческой эволюции писателя, в формировании психологизма, выявив степень актуальности проблемы психологизма для общей характеристики творчества Вс. Иванова.

Методология исследования представляет собой комплексное сочетание историко-литературного, биографического, сравнительно-типологического, семиотического методов анализа и интерпретации художественного текста.

Методологическую основу диссертационного исследования составили труды М. Бахтина, Б. Томашевского, Б. Эйхенбаума, Ю. Тынянова, В.

Шкловского, Ю. Лотмана, Б. Успенского, В. Топорова, Е. Эткинда, Л.

Карасева, Г. Крейдлина, А. Вежбицкой. Мы опирались на теоретические аспекты работ П. Флоренского, А. Зверева, С. Аверинцева, А. Жолковского, И. Смирнова, А. Бема, Л. Колобаевой, А. Эткинда, Ю. Борева, Г. Белой, Г.

Гачева, В. Тюпы и рассматривали психологизм Иванова через призму приемов психоанализа русской литературы в исследованиях Л. Выготского, И. Страхова, Л. Гинзбург, А. Есина, А. Буланова и др. Были привлечены материалы по классическому, современному психоанализу и аналитической психологии (психология бессознательного, природа сновидения и т. п.).

Научная новизна исследования заключается в многоаспектном системном анализе изучения психологизма Вс. Иванова, в выявлении его типизирующей функции в структуре рассказов писателя, в исследовании авторских приемов манифестации и активизации психологизма (идейно-эстетические, сюжетно композиционные, стилевые доминанты).

Основные положения диссертации, выносимые на защиту:

1. В ХХ в. исчезает доверие к слову литературного героя как исчерпывающей доминанты внутреннего монолога и диалогического контакта – основных векторов модуса классического психологизма.

«Внутренний человек» у Вс. Иванова, показанный в свете антиномий, малоразговорчив, косноязычен, его внешняя речь и внутренний душевный хаос взаимосвязаны.

2. В рассказах Вс. Иванова исследуемого периода психология «измененного сознания» личности в условиях тоталитаризма несет в себе деструктивное начало, противопоставленная нормальному, разумному сознанию, актуализирует социальную мимикрию;

поведенческая психология персонажа определяется через концепты «стыд» и «страх».

3. Вс. Иванова интересует бессознательное, алогичное, иррациональное в психологии личности: внимание к онейросфере (сон-аллегория, сон-притча, сон-бред, заказной сон, управляемый сон, сон-эмблема и др.) как составной части сознания;

влияние онейросферы на уровне контактов «автор – герой», раскрывающем психологию творчества.

4. Психология абсурда у Иванова транспонируется как выпадение человека из общепринятого поведения, как вольное или невольное противопоставление себя миру и обществу в ракурсе собственного осознания понимаемого смысла событий.

5. Сюжетно-композиционная манифестация психологизма в рассказах Иванова явлена авторской «орбитной» схемой сюжета, фантастическим в сюжетных коллизиях, особой ролью лейтмотива, своеобразием хронотопа.

6. В рассказах Вс. Иванова психологически многозначны образы символы, воспринимаемые как в свете традиционного, так и современного психоанализа;

указанные образы сочетаются с колористической символикой, звуковым кодом, антропонимами, которые также психологически многозначны и раскрывают внутренний мир литературных героев.

7. Стилевое своеобразие рассказов Вс. Иванова, рассмотренное в ракурсе неизученных или малоизученных особенностей «жестового» психологизма (А. Белый) и обсценной лексики, проявляется в доминировании «внешних» форм психологического анализа, определяющих типологию героя.

Теоретическая значимость диссертации в том, что в современном литературоведении впервые представлено обобщающее исследование психологизма Вс. Иванова с новым научным подходом в изучении художественных текстов писателя. Это позволило создать интерпретационную модель комплексного изучения форм и приемов психологического анализа, которая может быть использована в качестве исходной для типологии психологизма в русской литературе ХХ века.

Практическая значимость исследования состоит в том, что материалы диссертации могут быть использованы в вузовских и школьных курсах истории русской литературы ХХ века, а также при дальнейшем изучении типологии психологизма в творчестве писателей ХХ-ХХI веков.

Апробация работы. Основные положения диссертации докладывались и обсуждались на III Всесоюзной научной конференции молодых ученых филологов (Ленинград, 1983), региональной теоретической конференции молодых ученых Северного Кавказа (Майкоп, 1990), VI научно-практической республиканской конференции молодых ученых и специалистов (Элиста, 1990), республиканской научной конференции «Кичиковские чтения» (Элиста, 2001), Третьей российской научной конференции «Буддийская культура и мировая цивилизация» (Элиста, 2003), Международных научных конференциях «Материальные и духовные основы калмыцкой государственности в составе России (К 360-летию со дня рождения хана Аюки) (Элиста, 2002), «Русское литературоведение в новом тысячелетии» (Москва, 2002, 2003), «Малоизвестные страницы и новые концепции истории русской литературы ХХ века» (Москва, 2003), «Антропоцентрическая парадигма в филологии» (Ставрополь, 2003), «Монголоведение в новом тысячелетии (К 170-летию организации первой кафедры монгольского языка в России)» (Элиста, 2003), «Национальная политика советского государства:

репрессии против народов и проблемы их возрождения» (Элиста, 2003).

По теме диссертационного исследования опубликована 21 работа.

Объем и структура диссертации. Общий объем работы – 225 страниц.

Диссертация состоит из введения, 4 глав, заключения, библиографического списка (279 наименований).

Основное содержание работы

Во Введении определяются цели и задачи исследования, его актуальность, новизна, научно-практическая значимость, методологическая основа работы, формулируются основные положения, выносимые на защиту.

В первой главе «Психологизм как особенность характерологии в рассказах Вс. Иванова» рассматривается концепция личности в аспекте философии поступка (Бахтин) как отражение новых форм психологизма в прозе писателя (параграф 1.1. Психология литературного героя в аспекте философии поступка), а также редукция диалога «Я – Другой» (Бахтин) на основе идентификации и самоидентификации героя: «я-для-себя», «я-для другого», «другой-для-меня» (параграф 1.2. Диалог «Я – Другой» и деструкция деяния персонажа).

Отказ личности от «инициативы поступка», изображение «поступающего сознания», моделирование двух типов поведения одной личности через противопоставление ретроспективного и реального времени (активный поведенческий потенциал и напряженное бездействие), молчаливое алиби бытия, анти-поступок – в основе конфликта героя с обществом, миром, природой. Самосуд Омехина над Палейкой, самовольно устремившегося за беглянкой, оттеняет нерешительность действий командиров в отношении пленной: невразумительный допрос, задержка с отправкой ее в штаб, спровоцированное дезертирство конвоиров («Пустыня Тууб-Коя»). В рассказе «Бог Матвей» комиссар полка Денисюк, боясь массового дезертирства, вначале медлил с разоблачением старика, выдававшего себя за бога и убеждавшего красноармейцев бросить воевать. Изображение «непоступающего сознания» Богдана Шестакова определяют уклонение от выяснения отношений с дружком, псевдодействие (охота на селезня в полынье) и как следствие фабульную редукцию («Полынья»). Рассказ «На покой», где модус воспоминаний воссоздавал активный поведенческий потенциал героя, типологически в коллизии инцеста сопоставлен с рассказом Л. Леонова «Уход Хама». Можно наблюдать, как правило, несколько вариантов поведения героя в ивановских рассказах через антиномию ложь – правда: самооговор и заведомая ложь («На покой»), неумелая ложь («Мельник») и молчание («Жизнь Смокотинина») или совмещение того и другого («Ночь»). Бездейственная робость Смокотинина и Афоньки в отношениях с отцом и вдовой приводит их к анти-поступкам (конокрадство, попытка убийства, убийство), неумение Тумакова объяснить причины своего преступления судьям и людям (сожительство со снохой) связано, как у предыдущих героев, с неустойчивостью их жизненной позиции, самоопределения и самооценки. Семейно-социальный хаос в рассказах коррелирует с личным, психологическим (коллизия отцы и дети – при всем различии форм протеста младших). Конфликт индивидуальной страсти и социальной функции героя по-своему продуцирует известный архетип поединка отца с сыном.

На первый взгляд, эти характеры сближает общий признак: нарушение внутреннего равновесия, вызванное деструктивным и иррациональным балансированием между двумя полюсами. На самом деле, свобода выбора между Добром и Злом имеет место только на первой стадии конфликта, когда еще можно противостоять стихийным инстинктам саморазрушения личности через осознание, истолкование и изменение причин. При этом огромна роль подсознания, когда все связи с внешним миром отключены и человек обращен не к действию, а к восприятию себя (Э. Фромм). Но фальшь и ложь – и во взаимоотношении с самим собою (Бахтин).

Попытка самоопределения – константа взаимоотношений ивановских героев с миром в ситуации выбора. Поэтика диалогизма в рассказах обнаружила тенденцию к изображению редукции диалогического – разрыва диалога «Я и Другого» и деструкции деяния – разрушения контактов со бытия с Другим на разных уровнях: регенерации, восстановления утраченных позиций, выхода на новый виток диалога или чаще принципиального отказа от контактов в поведенческом и речевом пространстве. Поэтому для автора важна внутренняя незавершимость героя.

Рассказ «Б. М. Маников и его работник Гриша» интересен в психологическом плане как трансформация отработанного уже в романе «Кремль» сюжета. Гиперболизация способности людей понимать друг друга, но только не Маникова – это активизация внутренней потенции к восстановлению диалогического общения с миром. С другой стороны, неосознание адекватного поступка-деяния навстречу людям роднит героя со многими персонажами «Тайного тайных», с загадками их внутренней жизни, неясной и невнятной для них и окружающих. Так, в романе история долга скромно уместилась на двух страницах, как одна из историй пестрого периода нэпа. В рассказе же два основных ракурса истории: один – автора повествователя, часто пересекающийся с маниковским, другой – сказовый, Гришин. Здесь биографический уровень личности переходит в трансперсональный, являя связи теологические и космические, расширяя «внутреннюю Вселенную» человека. Оппозиция «свой/чужой» в контексте рассказа сменяется позицией «чужой как свой», типологически перекликаясь с рассказом Л. Н. Толстого «Хозяин и работник», в романе остается по сути неизменной как в социальном, так и в этическом планах.

Для других психологических рассказов Вс. Иванова, в которых он оставлял героев на пороге новой или иной жизни («Киргиз Темербей», «Полынья», «Мельник» и др.), также характерен открытый финал, расширение психологической реальности за границами текста.

На рассказах Вс. Иванова 1920-х гг. есть отпечаток садистского опыта гражданской войны (в этом сходство с «Конармией» Бабеля). «Насилие в разных его формах, сексуальных и военных, торжествует в этой прозе» (Вяч.

Вс. Иванов). Два инстинкта (Эроса и Танатоса) саморазрушают командира, оказавшегося во власти стихийных сил и не желавшего противопоставить этому хаосу эмоций волю сознания («Смерть Сапеги»). Но «художник подошел к хаосу не затем, чтобы его оправдать, а чтобы его преодолеть» (С.

Пакентрейгер).

В рассказах конца 1920-х гг. мотив старения определял необходимость осмысления (ощущения) прожитой жизни, но часто «поступающее» сознание спровоцировано присутствием смерти в традициях Ф. Достоевского – смерти-поступки («Листья», «Сервиз»);

интерес к самоубийствам, как к сознательным смертям – звеньям сознательной цепи, «где человек завершает себя сам изнутри» (Бахтин), наблюдаем в рассказе «Крест благочестия».

Определенную эволюцию героя в рассказах конца 1920-х-начала 1930-х гг.

подчеркивает смена цветовой палитры. Колористическая символика пейзажа, интерьера, одежды выдержана в пастельных тонах, ассоциативно метафорически маркируя внешний и внутренний мир героев в трансляции народной фольклорной культуры и в традициях русской классики.

Итак, философия поступка в малой прозе Вс. Иванова раскрывала многозначность бытия и его законов, сложность жизненных коллизий и прямолинейность судебных приговоров, драму инстинктов, неупорядоченных сознанием и волей и определяемых как социумом, так и универсумом существования героя. Вариации диалектики диалога «Я – Другой» в гносеологическом аспекте предполагали обретение искомой истины, в онтологическом – понимание тайны бытия, в общем – утверждение мировоззренческих позиций, когда в процессе диалога возникала новая форма, созидательная или разрушительная, через философию поступка.

Во второй главе «Реальное и ирреальное в аспекте психологизма Вс.

Иванова» рассматривается соотношение нормального и «измененного» сознания человека, феномен его психологической неопределенности.

В параграфе 2.1. «Психология «измененного сознания» личности в условиях тоталитаризма» проблема состояния сознания автора и его героя раскрывается как составляющая часть биографии литературного героя, своеобразие творческой индивидуальности Вс. Иванова и как особенность литературного процесса на рубеже 1920-1930-х гг. Главной загадкой ХХ века становится проблема свободы и несвободы – от стихии случая, насилия, исторических катаклизмов, от власти, от бремени «больших чисел» – непросветленной человеческой массы (Л. Колобаева). Суть происходящего в стране Вс. Иванов понимал уже в конце 1920-х гг., и инстинкт художественного самосохранения дался ему не просто. В творчестве же писателя, как и у многих его современников (М. Булгаков, Ю. Тынянов, А.

Платонов), нашла отражение с помощью иронии, сарказма, гротеска одна из главных примет тоталитарного режима – организация доносов, репрессий (рассказы «Особняк», «Барабанщики и фокусник Матцуками», повесть «Хабу», пьеса «Двенадцать молодцев из табакерки», неоконченный рассказ «Генералиссимус»). «Человек как симптом» (А. Зверев) представлен в поведенческой психологии персонажа через концепты «стыд» и «страх».

Типология абсурда в прозе Вс. Иванова раскрывается в свете экспериментальных опытов писателя, когда в полемике с современными концепциями скорой «перековки» человека и «переделки» действительности в условиях тотального вторжения государства и идеологии в силовое поле личности, он обращается к пороговым, пограничным ситуациям («Тайное тайных», романы «У», «Кремль», «Похождения факира») (параграф 2.2.

«Психология абсурда»). «Быть-в-абсурде» ощущается Ивановым, как и обэриутами, не только как конфликт мира и человека, но и как некая внутренняя реальность, не зависящая от исторических эпох и условий человеческого существования. Рассказ «Мельник» рассмотрен нами в психоаналитическом и в сравнительно-типологическом аспектах («Старуха» Д. Хармса). «Покойники-беспокойники» порождают деструкцию деструктивного выхода из безвыходной ситуации (И. Смирнов), а мотивы еды, сундука (чемодана), путешествия трупа создавали устойчивые коннотации жизни и смерти, важные для понимания поэтики абсурда.

Функция неостранения (О. Меерсон) типологически перекликается у Иванова в заключительном эпизоде с рассказом Телефрона в «Золотом осле» Апулея и служит выявлению алогизма психологии персонажей. На разных уровнях поведение героев манифестирует не бессмыслицу, а «обратный смысл» (Р. Барт), обретаемый по-своему каждым из участников событий.

В романе «Похождения факира» (1934–1935) наблюдение рассказчика за психологией измененного сознания (пьяный мужик) типологически близко «Случаям» Д. Хармса («Вываливающиеся старухи»), когда порочный круг реализуется не как логическая, а как фабульная структура (А. Кобринский).

Другие эпизоды романа (любопытство С. Кочетковой, братская могила с тремя рядами гробов друг на друге) отвечают поэтике абсурда в духе Гоголя и Хармса (рассказ «Рыцари»). На историко-литературном фоне конца 1920 начала 1930-х гг. смеховая, карнавальная стихия в произведениях Вс.

Иванова становилась средством «преодоления страха», освобождения от «внутреннего цензора» (Бахтин), условием свободы слова.

Попытка классификации снов и сновидений в рассказах Иванова представлена в параграфе 2.3. «Онейросфера». Полифункциональная природа онейросферы становится «семиотическим зеркалом» (Ю. Лотман), отражающим индивидуальный опыт сновидца через вербализацию мемората.

Опираясь на работы З. Фрейда, К. Г. Юнга, П. Флоренского, Б. Успенского, Н. Малкольма, мы утверждаем, что сновидения и воспоминания (говорения) о сновидениях, будучи не тождественными, требуют «семантической доминанты» – ключа к пониманию знакового и значимого в нулевом пространстве. Это первичная интерпретация самим сновидцем, умноженная истолкователем, – окно во внутренний мир человека. Скрытый образ источника сообщения может дешифровываться сновидцем как на сознательном, так и на бессознательном уровнях, определяя и направляя его мысли, речи и поступки, символически конструируя судьбу на аксиологическом и онтологическом уровнях.

Сновидение у Иванова, как правило, сопровождается комментированием его сновидцем и разгадыванием. Часто наблюдается повторяемость сновидений, фрагментарность, незаконченность. В немногих рассказах в одном тексте встречается несколько снов, принадлежащих разным героям («Садовник эмира Бухарского», «Поединок»). В некоторых рассказах внутритекстовые маркеры сновидения включают название произведения (жаровня архангела Гавриила). Проблема субъективного и объективного у писателя (при всей иррациональной природе онейризма) может быть детерминирована с точки зрения не случайности, а закономерности смыслового содержания сна, связанного как с темой, так и с типом героя.

Так, сновидение-аллегория Лапушкина о своем удостоверении определено его передвижением из плена по многим фронтам на родину с предъявлением мандата («Жиры»). «Сновидения-аллегории» апеллируют к вещему статусу, предопределяя сюжетно-фабульный план и структурируя композицию. В рассказе «Долг» содержание сна красного командира актуализирует инстинкт самосохранения: внутри все словно зарастает волосом. Жизненная сила трансформируется извне вовнутрь, таким образом магически удваиваясь и в то же время скрываясь от окружающих: Фадейцев выдает себя за солдата дезертира. Природа бессознательного как отражение внутренней жизни человека, вытесненной сексуальности явлена в сновидениях героев («На покой»). Аника представляет себя бревном (фаллос), наряду с эротическим аспектом соседствует и похоронный обряд – телега как атрибут похоронной процессии, – кроме того, здесь аллюзия на афанасьевские и ремизовские заветные сказы («Смерть Сапеги»). Сновидения – одна из особенностей психологической характеристики персонажей: неспособность запомнить сны («Мельник»), бессонница («Пустыня Тууб-Коя»), сонливость как бездуховность («Плодородие»). В попытках героини бежать в «заказные» сны – мотив бегства от действительности («Садовник эмира Бухарского»).

Если вспомнить гомеровскую объективность сна, то Иванову ближе платоновский тезис о том, что созерцаемое подобно созерцающему.

В романе «Похождения факира» есть и другие виды снов – «управляемые» и сны-эмблемы. В повести «Чудесные похождения портного Фокина» фантасмагорическое сновидение в духе Гоголя определено сатирико ироническим повествованием. Описание сна-бреда как средство саморазоблачения героя встречаем в повести «Возвращение Будды». В поэтике сновидений Иванова, как у Достоевского, важна вариация кризисных снов (Бахтин), нисходящих снов (Флоренский), приводящих человека к обновлению («Листья», «Долг», «Жаровня архангела Гавриила»).

Внимание писателя к онейросфере также интересно и в плане психологии творчества: связь немногих литературных сновидений с реальными в творчестве и в жизни Иванова взаимоположены (ср. с Ф. Кафкой). К примеру, создание ранней повести «Возвращение Будды» и сон о Будде в конце жизни. Сновидения персонажей включены в парадигму мифо ритуальных, религиозно-мистических и культурно-психологических аспектов народного миропонимания средствами реалистического, сюрреалистического, фантастического письма. Онейросфера Иванова создается и в русле модернистской эстетики серапионов, где «сон становится парадигмой целостной картины мира, в которой реальное и ирреальное, логика и фантастика, банальное и высокое формируют неразложимое и необъяснимое целое» (А. Хаузер). Таким образом, отказ от «диалектики души» в детерминированном мире привел Вс. Иванова к идее релятивизма, к сфере бессознательного, к «гибридной» прозе (орнаментальный психологический рассказ), к психологии абсурда, к онейросфере. Реальное и ирреальное в прозе писателя – это внимание к сознательному и бессознательному в психике человека, в сопряжении первой и второй реальности при постижении универсума человеческого существования через символико-мифологический психологизм.

В третьей главе «Сюжетно-композиционные формы манифестации психологизма» изучается творческая лаборатория писателя. Орбитная схема сюжета и монтаж наплывов как несущие сегменты каркаса психологизма в малом жанре рассматриваются в параграфе 3.1. «Орбитная схема сюжета».

Оригинальная авторская гипотеза орбитной схемы сюжета построена на основе астрономического закона Боде, перекликаясь с законом «внутренней Вселенной» Жан-Поля, и эта схема использована во многих рассказах. В «Полынье» намечавшийся конфликт между героями не получил прямого развития, потому что «орбиты их прохождений» после первой драки не пересеклись. Но «воображаемая точка столкновения лучей воздействия» Степана такова, что эта возможность в будущем очевидна. В рассказе «Жизнь Смокотинина» орбитная схема любовного сюжета – в пересечении жизней молодой вдовы и молодого парня: столкновение планет-людей закончилось трагически. Отдельные фазы сюжета передаются монтажом наплывов: неудачная кража коней и неудачное покушение на человека.

Характерно удвоение орбитной схемы сюжета: внутреннее ядро – отец и сын (тема блудного сына), внешнее ядро – Катерина и Тимофей (тема неразделенной любви). И всюду ядро личности заглавного персонажа подчинено центробежной силе влияния более сильных планет-людей. Такой же тип удвоенной орбитной схемы в рассказе «На покой», где внутреннее ядро – отец и сын, внешнее ядро – свекр и сноха. Пересечение орбит отца и сына сокрушительно: первый убит, второй осужден. Интересным в плане горизонта читательского ожидания представляется возможное продолжение «орбитных» схождений: появление ребенка от свекра у снохи. Еще одна молодая вдова и драматическое влечение к ней младшего брата мужа – в центре другой «орбитной» схемы сюжета («Ночь»). Пересечение их жизней планет в добровольно-принудительном брачном союзе из-за материальных выгод семей не состоялось: Глафира уходит в свою орбиту (память о муже), но точка воздействия ее лучей такова, что Афонька (из зависти к любовной памяти) убийством старухи пытается изменить траекторию жизненной орбиты. В рассказе «Пустыня Тууб-Коя» схождение орбит жизней пленной Елены и партизан на ближнем и дальнем расстоянии захватывает в смертельном столкновении многие мужские жизни.

Столкновение двух «орбит» – вражеского генерала и красного командира – демонстрирует схему воздействия лучей и редкий случай: две планеты людей сходятся дважды и расходятся, оставляя процесс мистически незавершенным («Долг»). Тема долга в рассказе «Б. М. Маников и его работник Гриша» являет оздоровительное повторное схождение планет хозяина и работника, редукция такой схемы в «Особняке». Таким образом, орбитная схема сюжета использовалась писателем как одна из продуктивных форм сюжетообразования, актуализируя параллельно «парадигмальную матрицу мирового археосюжета» (В. Тюпа). Монтаж наплывов передавал определенные фазы развития сюжета и биографии героя.

В параграфе 3.2. «Фантастическое в сюжетных коллизиях» исследуется «фантастический» реализм Вс. Иванова, формирующийся на рубеже 1920 1930-х гг., для которого «всего характернее сочетание невероятных событий и вполне достоверных подробностей» (Вяч. Вс. Иванов). Напомним, что «серапионы» в поисках оригинального эффекта разрабатывали особенные сюжетные формы введения иррационального начала в художественную ткань. Они осваивали ту пограничную зону, где жизнь становится литературой, обычное – необычным, реальное – ирреальным, и переносили фантастику из сюжета в позицию рассказчика (А. Генис). У Вс. Иванова фокус резкости совмещения реального и ирреального, обычного и фантастического также обусловлен прежде всего позицией рассказчика («Барабанщики и фокусник Матцуками»). Это рассказ в рассказе, обрамленный речью повествователя от первого лица, и речевая – сказовая – установка в выборе рассказчика: случайный пьяный прохожий. Финал рассказа любопытен обнажением авторского приема – возможной сменой рассказчика. Игра со словом и с читателем оправдана выбором героев, имеющих отношение к цирку, то есть к игре со зрителем. И, как всякая игра, которая может быть незаконченной, а фокус – неразгаданным, так и автор прерывает свой рассказ о необычной любви на самом интересном месте.

Интертекстуальность произведения – фольклорная, авантюрно-бытовая, рыцарская, притчевая. Приемы неостранения и самотек интриги (О.

Меерсон), как и в рассказе «Мельник», призваны передать, с одной стороны, психологическую неопределенность человека, с другой, – неуправляемость жизни. «Правила фантастического» использует Иванов в рассказе «Поединок», где необычная дуэль с героем картины «Георгий Победоносец накануне поражения дракона» реалистически подкрепляется описанием «странной картины», отсутствием секундантов, последующей гибелью офицера на войне, определением вдовой рассказа оставшегося свидетеля, слуги Трошки, как сна, который требуется поскорее забыть. Здесь также есть сказовая форма сменяющихся рассказчиков (сам рассказчик-повествователь и рассказчик-провожающий), границы которой маркированы так, что голоса сливаются. Фантастический реализм был способом самосохранения художника и утверждения аксиологических норм в эпоху деформации личности и литературного процесса.

В параграфе 3.3. «Лейтмотив» анализируется роль лейтмотивов в орнаментальной прозе Вс. Иванова. Центральный образ вынесен в заглавие («Лога», «Синий зверюшка», «Бык времен», «Пустыня Тууб-Коя») и лейтмотивно берет на себя организующую функцию сюжета. Удвоенный сюжетный лейтмотив (револьвер и волосы) в «Долге» сочетается с элементами пародии на шаблонные историко-революционные повести. Роль лейтмотива просматривается на двух уровнях: параллель сюжету и замена сюжета. Лейтмотив (характера, предмета, пейзажа, цвета, запаха, звука, образа, слова) способствует раскрытию психологического состояния героя (пуантилизм, психология эллипсов, ретардация, остранение).

Параграф 3.4. «Хронотоп». Через хронотопические формы психологизма исследуется вначале инонациональный художественный мир Иванова.

Определенный интерес вызывает авторская концепция создания монгольского мира природы и человека, так как «всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопов» (Бахтин). В рассказах локус географический обозначен топонимикой, монгольский народ не показан. В повести «Возвращение Будды» наоборот – изображение монголов вне родины: Дава-Дорчжи вступает в диалогические отношения с профессором Сафоновым, другие участники охраны экспедиции не владеют русским языком и, значит, «закрыты» для общения. Поэтика ракурса изображения, с одной стороны, вызвана незнанием автором этой страны и ее народа, с другой, – презентацией «петербургского» текста. И статуя Будды, и человек (Сафонов) не возвращаются к искомому ни в географическом локусе (Монголия, Петроград), ни в фокусе «внутренней Вселенной»: они погибают.

Сами рассказы написаны в период увлечения орнаментальной прозой, поэтому собственно психологический дискурс скорее имплицитен, чем эксплицитен. Авторский взгляд на «внутреннее» пространство текста субъективен: пустыни Ной-Кой и Тууб-Коя (ср. Нубелгайм в «Чудесных похождениях портного Фокина»). Иванов «дает формулу некоторого пространства и предлагает слушателю или читателю по его указанию самому представить конкретные образы, которыми данное пространство должно быть проявлено» (Флоренский). Лейтмотив движения (бегства преследования) в рассказах «Дитё», «Пустыня Тууб-Коя» – в психологическом параллелизме: отторжение от всего навязанного (страны, народа) переносится и на природный мир, неподвластный и непонятный. В рассказах о гражданской войне («Отец и мать», «Лощина Кара-Сор», «Встреча») исторические экскурсы актуализируют реальное географическое пространство, связывая Семиреченский тракт, Голодную степь и долину Заравшана с монгольскими завоеваниями через ойконимы, оронимы, антропонимы. Синтетизм хронотопа – в осмысленном и конкретном целом.

Уплотненная форма хронотопа «прежде»/«теперь», «здесь»/«там» (руины древних цивилизаций и разрушенная мирная жизнь, перекрестки народов и войн, гибель великих империй) призвана отразить авторскую концепцию о связи времен и народов. Оппозиция «внешнее» – «внутреннее» здесь основа создания остранненного художественного пространства и времени (М.

Новикова). Хронотоп Иванова интересен мифопоэтическим характером, отражением лабиринтности сознания героя. Особый хронотоп автора, памяти («Долг»), воображения, сновидения, идеального и реального пространства изобразительного искусства («Поединок»), серийности времени в событийности также определяют хронотопический психологизм нарратива.

В четвертой главе «Стилевые доминанты психологизма» три параграфа представляют некоторые особенности идиостиля Вс. Иванова. В параграфе 4.1. «Жестовый» психологизм» предметом исследования являются невербальные аспекты поведения персонажей в ситуации коммуникативного взаимодействия и проблема соотношения невербальных языковых кодов с естественным языком. Психологический анализ в ранних рассказах писателя предполагает большее внимание не столько к внутренней, сколько к внешней форме проявления характера персонажа. Важную роль при этом приобретает кинетическая сторона поведения людей: жесты – знаковые движения рук, ног и головы, а также выражение лица, позы и знаковые телодвижения, дистанция общения (Г. Крейдлин). В некоторых произведения Иванова, как у его современников, микросцены демонстрируют превалирующую роль невербального компонента. Жесты и кинетическое поведение в целом могут противоречить внутреннему состоянию человека («Полынья»), походка манифестировать изменение социального статуса человека, его лидерства («На покой», «Б. М. Маников и его работник Гриша»), указывать профессию («Жаровня архангела Гавриила», «Долг»), возраст («Бык времен»).

Гендерное проявление походки определяет доминанту характера и эволюцию жизненного пути: сравнение старых дочерей со снохой («На покой»), трагедию дочери генерала («Смерть Сапеги»). В ряде примеров рассмотрены разные виды жестов – кукиш, порча пальцев (укус) («Лощина Кара-Сор») в аспекте онтологической поэтики, поклон («Ночь», «Пустыня Тууб-Коя»), выпячивание груди, щупанье головы («Долг», «Смерть Сапеги»), подмигивание («Дите», «На покой»), а также иронические и ложные толкования жестов («Бог Матвей»), жесты эротического характера («Смерть Смокотинина», «Ночь»). Вс. Иванов идет здесь по линии традиции не Н.

Гоголя (объясняющие или гротескные жесты), а Л. Н. Толстого с его существенным, глубинным толкованием внешнего выражения чувств (непрямое авторское комментирование ведущего смысла жеста и выражения лица);

экспериментальный характер творчества определил формы и приемы психологизма в русле и модернистской эстетики (А. Белый, К. Вагинов).

Параграф 4.2. «Приемы комического». Комические положения и характеры представлены в аспекте психологического анализа современной провинции в рассказах «Комендант», «Старик», «Пейзаж», «Фотограф» и др.

При этом модификация глупости амбивалентна, а тупость однозначна (Бахтин). Здесь «двоякое сочетание мира с человеком: изнутри его – как его кругозор и извне – как его окружение» (Бахтин). Уборщица Мелитка, случайно став комендантом, не зная, что значит слово «комендант», сходит с ума («Комендант»). «Чужое» слово исключает героиню из привычного круга «я как все», при этом непонимание всегда автопортретно (В. Айрапетян).

Ирония и гротеск в «Старике», «Фотографе», «Пейзаже» даны на уровне фабульной и речевой характеристики, комических характеров. Оксюморон – и средство, и жанр, и предмет в рассказах «Особняк», «Барабанщики и фокусник Матцуками». В целом приемы комического выявляют аксиологическую позицию автора в изобличении «законов пустой жизни».

В параграфе 4.3. «Обсценная лексика» определяются функции обсценной лексики в стилевой организации повествовательного пространства ранней прозы Вс. Иванова на широком литературном фоне как современников (И.

Бабель, А. Веселый, А. Н. Толстой), так и постмодернистов (В. Сорокин, В.

Пелевин). Стихия народной речи, определенный тип героя отражали, как правило, низкую речевую культуру, манифестированную обсценной лексикой, которая характеризует непристойную речь, манеру говорения, сами поступки. Этот художественный прием у Иванова был целенаправленным, проясняя авторские задачи в моделировании психологической ситуации, речевой характеристики деструктивной направленности («Дитё», «Долг», «Смерть Сапеги», «На покой» и др.).

Выявленные в четвертой главе стилевые доминанты – «жестовый» психологизм, приемы комического, обсценная лексика – завершают характеристику рассказов Вс. Иванова 1920-1930-х гг.

В Заключении подводятся итоги исследования.

Основные положения диссертации отражены в публикациях:

1. К полемике о сборнике «Тайное тайных» Вс. Иванова в советском литературоведении // III Всесоюзная научная конференция молодых ученых филологов. Тезисы докладов. – Тбилиси: Мецнириеба, 1983. – С. 110-111.

2. К проблеме психологизма в творчестве Вс. Иванова (философско романтическая проза 40-60-х годов) // Депонирована в ИНИОН АН СССР, № 14445 от 22 ноября 1983 г. – 45 с.

3. К проблеме героя в литературе 20-х годов (Вс. Иванов и Н. Манджиев) // Региональная теоретическая конференция молодых ученых Северного Кавказа. Тезисы докладов и сообщений. – Майкоп, 1990. – С. 169-171.

4. Некоторые особенности психологического анализа в новеллистике Вс.

Иванова 20-х годов // Труды VI научно-практической конференции молодых ученых и специалистов. – Элиста, 1990. – С. 89-91.

5. Своеобразие психологизма в новелле «Сокол» Вс. Иванова // Роль традиции в формировании авторского стиля. Межвуз. сб. научных трудов. – Элиста: КалмГУ,1991. – С. 123-131.

6. Новелла «Сизиф, сын Эола» Вс. Иванова в аспекте литературной традиции // Традиции и творческая индивидуальность писателя. Межвуз. сб.

научных трудов. – Элиста: КалмГУ, 1995. – С. 141-149.

7. К проблеме психологизма в русской и калмыцкой прозе 20-х годов (рассказы Вс. Иванова и Н. Манджиева) // Теегин герл. – 2000. – № 6. – С. 90 97.

8. Функция сюжета в поэтике рассказов Вс. Иванова («Полынья», «Жизнь Смокотинина») // Наука и высшая школа Калмыкии. – 2000. – №№ 3-4 (5-6).

– С. 222-229.

9. Тема нэпа в рассказе «Особняк» Вс. Иванова // Традиции и творческая индивидуальность писателя. Межвуз. сб. научных трудов. – Элиста: КалмГУ, 2001. – С. 108-116.

10. К вопросу о названии рассказов Вс. Иванова // Каспий. Гуманитарные науки и спорт. Международный сб. научных трудов. На англ. яз. / Ассоциация университетов Прикаспийских государств. Вып. III. – Астрахань:

Изд-во АГПУ, 2002. – С. 22-26.

11. Лейтмотивы как организующая функция сюжета в орнаментальной прозе Вс. Иванова // Материалы научных чтений, посвященных памяти профессора А. Ш. Кичикова. – Элиста: АПП «Джангар», 2002. – С. 239-250.

12. Мотив «птичьего греха» в рассказе Вс. Иванова «На покой» // Русское литературоведение в новом тысячелетии. Материалы 1-й Международной конференции. В 2 т. Т. II. – М.: РИЦ «Альфа», МГОПУ, 2002. – С. 153-158.

13. Мотив суда в ранних рассказах Всеволода Иванова // Материальные и духовные основы калмыцкой государственности в составе России (к 360 летию со дня рождения хана Аюки). Материалы международной научной конференции. В 2 ч. Ч. 2. – Элиста: КалмГУ, 2002. – С. 62-64.

14. Прием иронии в ранней прозе Вс. Иванова // Проблемы эволюции русской литературы ХХ века. Материалы межвузовской научной конференции. Вып. 7. – М.: Изд-во МГПУ, 2002. – С. 223-227.

15. Художественная ситуация суда в малой прозе Всеволода Иванова // Три века русской литературы. Актуальные аспекты изучения. Межвуз. сб.

научных трудов. Вып. 1. – Иркутск: Изд-во ИГПУ, 2002. – С. 84-105.

16. Жанровая концепция человека в прозе Вс. Иванова (роман «Кремль» и рассказ «Б. М. Маников и его работник Гриша») // Антропологическая парадигма в филологии. Материалы Международной научной конференции.

В 2 ч. Ч.1. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2003. – С. 419-427.

17. Сон и сновидение в аспекте художественного психологизма раннего рассказа Всеволода Иванова // Творческая индивидуальность писателя:

традиции и новаторство. Межвуз. сб. научных статей. – Элиста: КалмГУ, 2003. – С. 143-156.

18. Обсценная лексика как художественный прием (на материале ранней прозы Вс. Иванова) // Русская речь в инонациональном окружении. Межвуз.

сб. научных статей. Вып. I. – Элиста: КалмГУ, 2003. – С.138-149.

19. Буддийские мотивы диалога Запад-Восток в русской прозе ХХ века (Вс. Иванов, Г. Газданов, В. Пелевин) // Буддийская культура и мировая цивилизация. Материалы третьей Российской научной конференции. – Элиста: КалмГУ, 2003. – С.72-78.

20. Мир Монголии в ранних рассказах Всеволода Иванова // Монголоведение в новом тысячелетии (К 170-летию организации первой кафедры монгольского языка в России). Материалы Международной научной конференции. – Элиста: КалмГУ, 2003. – С.99-103.

21. Психология «измененного сознания» личности периода тоталитаризма в ранней прозе Вс. Иванова // Национальная политика советского государства: репрессии против народов и проблемы их возрождения.

Материалы Международной научной конференции. – Элиста: КалмГУ, 2003.

– С.134-137.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.