WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«На правах рукописи МАРКОВА Татьяна Николаевна ФОРМОТВОРЧЕСКИЕ ТЕНДЕНЦИИ В ПРОЗЕ КОНЦА ХХ века (В. Маканин, Л. Петрушевская, В. Пелевин) Специальность 10.01.01 – русская литература А В Т О Р Е Ф Е Р А ...»

-- [ Страница 2 ] --

Третья часть симфонии – Скерцо (итал.– шутка) – состоит из подчеркнуто контрастирующих музыкальных тем и мотивов. По законам музыкального жанра лирический пассаж сменяется иро ническим, за дуэтом о женском счастье следует комический диалог «Шапкин в автобусе», даже графически оформленный как комическая реприза. В конце Скерцо разыгрывается травестирован ная драма под названием «Отелло»: баба Таня Отелло / дед Коля Дездемона белая рубашка / со седки / бабы / Яги /. Четвертая часть симфонической поэмы – Рондо – состоит из трех глав. В трехчастных «Песнопениях луга» в качестве рефрена – формообразующего элемента рондо – вы ступает беззлобная матерная песня деревенского пастуха, обращенная к его четвероногим подо печным. При повторах она остроумно заменяется авторскими скобками – (см. прим. авт.). «Разго вор телефонистки» – пролог любовного романа – воспроизводит «односторонний диалог» (разго вор по телефону), состоящий из одних междометий и рефрена – обязательного атрибута рондо (ой врешь / изоврался весь / ну врешь ведь / ой ну вру-ун / ведь врешь (и т.д.). Третий сюжет Рондо – «Сказки про электричество» – содержит ядро подлинной драмы, это редуцированная семичастная структура с темой электричества в качестве рефрена.

Пятая часть симфонии – Адажио – возвращает ее сюжет к главной теме сонатной экспози ции – мысли о том, как трудно ухватить пером или кистью мимолетности, запечатлеть на холсте или бумаге красоту и чудо жизни. Текст пятой части симфонической поэмы организуют две важ нейшие автоцитаты: это «Сказка сказок» (мультфильм Ю.Норштейна, сценарий Л.Петрушевской) и рассказ «Через поля». Символический подтекст ночной дороги, идущей через распаханное трак тористами поле, будучи подкрепленным автоцитатой, выводит нас к авторской формуле поэзии:

поэзия (в двух словах) / преодоленный путь / ушедший страх /;

иначе – творчество в представлении художника есть осознание и преодоление ужаса смерти (так всегда / входить страшно / войдешь нормально). Так, анализ текста «Деревенского дневника» позволяет уяснить важнейшую особен ность уникального стиля Л.Петрушевской – парадоксальное сочетание принципов сентиментализ ма и авангарда. В главе «Синатория» этот симбиоз получает формульное запечатление – Руссо Пикассо – и жанровое воплощение, выразившееся в сочетании элементов идиллии и примитива (пары / сшитые локтями / там никогда не расстаются / гуляют среди рыб / птиц / кочек / речек / среди мироздания / все живы).

Подводя итог рассмотрению поэмы, в диссертации подчеркивается, что парадоксальная по этика Петрушевской реализует себя на самых разных уровнях созданного ей художественного текста: не только на жанровом (экзистенциальная тема в «черной» аранжировке) и сюжетно композиционном (осколочность, алогизм), но и на речевом (фонетическом и фразеологическом).

Различные нарушения, отступления от «правильного» письма приводят к «неуклюжести» как свойству художественной формы, которая осознанно строится как форма атональная, эстетизи рующая хаос и диссонанс и ведущая к созданию дисгармонического образа мира с нарушенными связями и отношениями. Этот «закон беспорядка», управляющий текстом Петрушевской, опреде ляет и его слог, который характеризуется всевозможными стилистическими сбоями, эпатирующи ми нарушениями литературного этикета. В подтверждение этой мысли приводится точное наблю дение Ю.М.Лотмана: «Когда “слишком правильно” – значит, на неродном языке. Родной есть на бор возможных неправильностей, вариантов, потому что он живой. Для того чтобы нечто жило, нужен резерв неправильностей, отклонений, тогда включаются такие сложные, мучительные про цессы, как, скажем, любовь. Нельзя же любить абстракцию».

В последнем параграфе третьей главы – «Трансформации антиутопии в современной про зе» – диссертант обращается к современным опытам художественной футурологии, запечатлев шим противоречия эсхатологического сознания рубежной эпохи. На грани веков – а тем более ты сячелетий – в общественном и индивидуальном сознании необычайно активизируются апокалип тические идеи, эсхатологизм переживается как скачок из истории в состояние «разорванности» мира, и это дает основание говорить об антиутопизме как специфическом качестве «рубежного» сознания – художественного сознания конца двадцатого столетия.

Антиутопия ХХ века, сохраняя присущие этому жанровому канону важнейшие элементы его «условной» поэтики, интенсивно вбирает в себя замечательные открытия «золотого века» русско го романа: трагедийный конфликт, связанный с ситуацией нравственного выбора героя, и мощный философский пафос, сущность которого – предупреждение об опасностях, грозящих человеку и человечеству. Конкретные формы антиутопии весьма разнообразны: это и повесть, и рассказ, и притча, и философская сказка и т.д. Иными словами, отвечая на запросы нового времени, анти утопия движется по пути скрещивания со многими жанрами. Ближе других к классическим опы там футурологической литературной диагностики находится социальная антиутопия, представ ляющая реалии тоталитарного государства в гротесково-сатирической форме. Так выстроены, на пример, роман В.Войновича «Москва 2042» или рассказ В.Пелевина «День бульдозериста». Здесь в предельно утрированной форме «работают» такие приемы, как квазиноминация и псевдокарна вал. При всем том Пелевин, в отличие от Войновича, сосредоточивается не столько на социаль ном, сколько на психологическом гротеске, обнажающем метаморфозы сознания героя, знаме нующие ключевой для автора процесс освобождения личности от морока и возвращения к своей собственной сущности.

В обстановке экзистенциального кризиса конца ХХ века современные писатели напряженно ищут варианты спасения человеческого «я» от выветривания, рассеивания и разрушения. Прежний антропоцентризм антиутопии, защищавшей индивидуальность от социальной унификации, сменя ется феноменологическим подходом к человеку. Единичное, автономное «я» человека («человека как он есть») в современной прозе становится альтернативой социальной и исторической лично сти, превращаясь в главный объект исследования большинства художников конца ХХ века. Так, сюжет рассказа Л.Петрушевской «Новые Робинзоны. Хроника конца ХХ века» вырастает из «руссоистской» идеи бегства из цивилизации в природу. Новая робинзонада сочетает в себе несо четаемое – черты идиллии и эсхатологии. Внешний план повествования, развернутого Петрушев ской, фиксирует приметы выживания, приспособления к новым условиям жизни. Второй, внут ренний, пласт повествования насыщается эмблематикой катастрофы и смерти. Обращает на себя внимание топоним – речка Мора: он, с одной стороны, резонирует с именем родоначальника жан ра утопии, а с другой – благодаря русскому корню «мор» (смерть) – рождает ассоциацию с мифологическим образом Стикса. Многие выразительные детали текста говорят о том, что возвращение современного человека в первобытность происходит не только на социальном, культурном, но даже на биологическом уровне («утолщения и наросты» на ногтях людей содержат явный намек на биологические мутации). Человечество – таков пафос «Новых Робинзонов» – движется вспять, в дикость, в пещеры, в логово, и – в отличие долгого пути восхождения к вершинам цивилизации – его падение вниз по эволюционной лестнице происходит стремительно и необратимо.

В финале рассказа Петрушевской присутствует аллюзия на ветхозаветный миф о Ноевом ковчеге: Молчит приемник. Значит, им удалось бежать, значит, вокруг не осталось никого. Так сюжет «Новых Робинзонов» включается в контекст эсхатологического мифа, соотнесение с кото рым концептуально важно для рассказа, материализующего мифологему конца света. Оставаясь верной поэтике эксперимента и парадокса и включая структурные элементы архаического жанра в рамку апокалиптической футурологии конца ХХ века, Петрушевская предъявляет свойственный ей, трагический вариант антиутопии – идиллию в мире после будущего. Иные акценты в решении проблемы будущего расставляет В.Маканин.

Повесть «Лаз» критика начала 1990-х годов рассматривала и как антиутопию, и как притчу, и как параболу, и как чисто логическую абстракцию. Каждая из этих интерпретаций жанровой специфики маканинской повести имеет право на существование, однако каждая по-своему недос таточна, ибо не способна исчерпать все скрытые в тексте Маканина художественные смыслы. Пи сатель ведет читателя по пути расширительного толкования выстроенных им деталей, образов, мотивов, направляя его к многозначному пониманию обобщений – символов, в первую очередь, ключевого слова-заглавия – лаз. Расширение семантического поля заглавия писатель достигает за счет активного привлечения внетекстовых культурологических связей. Ассоциативные ряды сло ва-заглавия притягивают к себе различные, подчас противоположные по значению образы куль турно-исторической традиции. В смысловом плане маканинская повесть позволяет выстроить длинный ряд оппозиций: верх – низ;

ад – рай;

тьма – свет;

хаос – гармония;

инстинкт – интеллект;

материальное – идеальное;

плоть – дух;

тело – душа;

внешнее – внутреннее, сознание – подсозна ние, макрокосм – микрокосм;

внешний мир – материнская утроба;

наконец: Россия – заграница (эмиграция);

народ – интеллигенция.

Хронотоп повести имеет символический характер и представляет метафизическую трактов ку времени и пространства. На улицах верхнего города тихо и пусто, словно все вымерло, в городе под землей, напротив – обилие света, сверкающие рекламы, рестораны, полные товаров магазины и всюду люди, люди, люди... Верхний мир болен неврозом – боязнью открытого пространства, страхом пустоты – агорафобией (А.Генис). Люди прячутся по углам, норам, подвалам, в то время как открытое пространство улиц и площадей захватывает толпа, предстающая на страницах повес ти многоногой, безглазой, лишенной сознания стихией – безмысленной и бессмысленной… Ниж ний мир болен боязнью закрытого пространства – клаустрофобией;

яркий и изобильный, он обре чен, потому что в нем не хватает воздуха. При всей несхожести верхнего и нижнего миров они предстают взаимосвязанными частями распавшегося целого: верхняя жизнь отражается в жизни подземелья, как в кривом зеркале, смещающем акценты. Так, маканинская повесть убедительно свидетельствует о том, что традиционный для антиутопии конфликт «верха» и «низа» в новой сис теме нравственно-эстетических координат приобретает очевидную полисемантичность, прояв ляющуюся также в «Маскировке» Ю.Алешковского, «Зияющих высотах» В.Зиновьева, «Записках экстремиста» А.Курчаткина. Свойственный классической антиутопии принцип полярности бинар ных оппозиций уступает место качественно новому, особо значимому в прозе конца века – вариа тивному подходу к миру.

Современная антиутопия представляет целый спектр вариантов развития жизни человечест ва, открывающий перед читателем особый, иной мир – не мир после катастрофы, а мир после бу дущего, потому что конец истории – такова концепция времени, утверждаемая современной анти утопией – уже наступил. Эту новую точку отсчета исторического движения (начало после конца) демонстрирует один из парадоксов и собственно исторического движения, и движения художест венного сознания, осваивающего эту эволюцию. Опыты радикальной социальной хирургии по удалению верхних, культурных слоев общественного сознания, диагностированных как заблужде ния, ошибочные точки зрения, приводят к обнажению темного бессознательного. Стирая слой на стоящего, мы попадаем не в будущее, а проваливаемся в очень далекое прошлое. Подобные идеи инволюции (на биологическом, социальном и культурном уровне), движения вспять, возвращения к первобытному состоянию мира и человека находят свое воплощение в широком спектре мета форических образов и, в частности, метафор пространственно-временных, создающих особо зри мую картину рушащегося мира. Ими наполнены и повести В.Маканина, и рассказы Л.Петрушевской, и последний роман Т.Толстой «Кысь», где блестяще осуществлен эстетический эксперимент соединения жанра антиутопии с русской сказочной (фольклорной и литературной) традицией и тем самым создан еще один вариант исследуемого жанра – интеллектуально лубочная антиутопия.

В Заключении диссертации обобщаются итоги работы, подчеркивается, что литература на ших дней, лишенная общей организующей силы, единого центростремительного начала, выражает энтропийный и – более того – деструктивный характер современного сознания и одновременно строит и прокладывает новые пути постижения нового состояния мира и человеческого сознания.

Современная литература дает мощный стимул для разработки действительно новых, оригиналь ных концепций литературного движения и развития. Автором диссертации прослеживается неза вершенная – разомкнутая в новый век, в новое тысячелетие – траектория образования новых ху дожественных форм, моделей и конструкций, посредством которых сегодняшняя литература стремится постичь конфликтный мир и конфликтную внутреннюю жизнь человека и человечества конца ХХ века. Текстуальный, конкретно-аналитический подход к явлениям русской словесности последних полутора-двух десятилетий позволил выйти к разработке ряда принципиальных для современной науки теоретико-литературных идей, определяющих специфику литературного фор мообразования, а через нее – специфику литературного процесса конца двадцатого столетия. Сре ди них – идея интенсификации индивидуальных стилей и, вместе с тем, типологизации многих и контрастных стилевых структур;

особо существенная в диссертации идея эклектизма современной литературы, а также – идея активной трансформации многих и различных стилевых форм и тради ций. Эклектический период развития отечественной словесности конца ХХ века, как показано в диссертации, оказался весьма плодотворным для созревания в его «недрах» нового качества фор мотворческих устремлений современной литературы (в частности, прозы), которое проявляется в максимальном ее противодействии жестким регламентациям, нормам и канонам. В сегодняшней литературе невозможно указать определенное направленческое русло, в которое устремилась бы вся эстетическая энергия новой словесности, однако совершенно очевидно то, что формотворче ские процессы, ей свойственные, имеют массовый характер, а значит, проявления этой энергии необходимо искать в широком художественном контексте. Примененная в настоящем исследова нии стилевая методика работы с литературно-художественными текстами может быть с успехом проецируема и на другие произведения избранных диссертантом авторов, и на многие тексты кон ца ХХ века.

Основные публикации по теме диссертации 1. Современная проза: конструкция и смысл (В.Маканин, Л.Петрушевская, В.Пелевин): Мо нография. – М.: Изд-во Моск. гос. обл. ун-та, 2003. – 268 с.

2. Проза конца ХХ века: Динамика стилей и жанров: Материалы к курсу истории русской ли тературы ХХ века. – Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2003. – 92 с.

3. Стилевые тенденции в прозе конца ХХ века: динамика речевых форм // Известия Ураль ского государственного университета. Проблемы образования, науки и культуры. Вып. 14.

2003. №27. – С.85-97.

4. О некоторых аспектах динамики речевых форм в художественной прозе конца ХХ века // Вестник Оренбургского гос. ун-та, 2002, №8. – С.126-129.

5. Поэзия 1980-х: Возрождение? Кризис? Упадок? // История культуры советского общества:

Всесоюзн. науч. конф. «Национальные и социально-культурные процессы в СССР». Омск:

Изд-во Омск. гос. ун-та, 1990. – С.162-163.

6. Современная литература 80 – 90-х годов: «другая» проза // Литература в контексте совре менности. Научн.-метод. сб. Вып.2. – Челябинск: Изд.во Челяб. гос. пед. ун-та, 1998. – С.129-145.

7. Женские имена в рассказах Л.Петрушевской // Русская женщина – 3. Материалы между нар. теоретич. семинара. – Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. ун-та, 2000. – С. 73-78.

8. Расширение семантики нарратива в современной прозе // Формирование филологических понятий у учащихся школ и студентов вузов. Тезисы докл. республик. научн-практич.

конф. – Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2000. – С.96-98.

9. Поэтика сказок Л.Петрушевской // Дергачевские чтения – 2000. Материалы междунар. на уч. конф. – Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. ун-та, 2001. – С.197-202.

10. Структура и смысл (анализ композиции повести В.Маканина «Утрата») // Проблемы фило логического образования. Материалы 7 зональной научн.-практич. конф. «Филологический класс: наука – вуз – школа». – Екатеринбург: Изд-во Урал. пед. ун-та, 2001. – С.164-168.

11. Трансформации психологизма в прозе ХХ века // Методология и методика формирования филологических понятий у учащихся школ и студентов вузов. Тезисы докл. республ. на учн.-практич. конф. – Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2001. – С 184 -185.

12. Взгляд из Зазеркалья: мужчины и женщины в прозе Л.Петрушевской // Гендерный кон фликт и его репрезентация в культуре: Мужчина глазами женщины. Материалы конф.

«Толерантность в условиях многоукладности российской культуры». – Екатеринбург: Изд во Урал. гос. ун-та, 2001. – С.97-103.

13. Ономастика и мифопоэтика имени в рассказах Л.Петрушевской // Русская литература ХХ века: Итоги и перспективы. Материалы междунар. науч. конф. – М.: Изд-во Моск. гос. ун та, 2000. – С.252-254.

14. Трансформации антиутопии в современной прозе // Проблемы литературных жанров. Ма териалы Х междунар. науч. конф. – Томск: Изд-во Томск. ун-та, 2002. – С.251-254.

15. Проза конца ХХ века: формотворческие процессы и закономерности // Литература в кон тексте современности. Тезисы междунар. научн.-практич. конф. – Челябинск: Изд-во Че ляб. пед. ун-та, 2002. – С.142-145.

16. Стилевые трансформации военной прозы конца ХХ века // там же. – С.145-148.

17. В.Пелевин: метафоры и метаморфозы // Проблемы литературного образования. Материалы 8 зональн. научн.-практич. конф. «Филологический класс: наука – вуз – школа». – Екате ринбург: Изд-во Урал пед. ун-та, 2002. – С.297-304.

18. О некоторых аспектах динамики речевых форм в художественной прозе конца ХХ века // Русский язык: история и современность. Материалы междунар. научн.-практич. конф. па мяти проф. Г.А.Турбина (23-24 октября 2002 года). – Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед.

ун-та, 2002. – С.104-109.

19. Концепция человека в прозе конца ХХ века (В.Маканин, Л.Петрушевская, В.Пелевин) // Традиции русской классики ХХ века и современность. Материалы междунар. науч. конф. – М.: Изд-во Моск. гос. ун-та, 2002. – С.259-261.

20. Ономастика и мифопоэтика имени в рассказах Л.Петрушевской // Русская литература ХХ ХХ1 вв.: Направления и течения. Вып.6. Екатеринбург: Изд-во Урал. гос. пед. ун-та, 2002.

– С.229-237.

21. Виктор Пелевин: метафоры и метаморфозы // Литература в контексте современности. – Челябинск: Изд-во Челяб. гос. пед. ун-та, 2002. – С.64-78.

22. Эволюция концепции человека и психологизма в русской прозе ХХ века // Вестник Челя бинского университета. Сер. 2. Филология. № 1(13). – Челябинск: Изд-во Челяб. гос. ун-та, 2002. – С.42-58.

23. Динамика речевых форм в прозе конца ХХ века // Филологические традиции и современ ное литературное образование. Сб. науч. докл. – М: Гуманит. пед. ин-т, 2002. – С.93-95.

24. Жанровые трансформации в современной прозе // Современный литературный процесс.

Материалы науч.-практ. конф. – Пермь: Изд-во Перм. гос. пед. ун-та, 2003. – С.139-141.

25. Проблема человека в литературе рубежа ХХ-ХХ1 веков // Антропоцентрическая парадигма в филологии. Мат-лы междунар науч. конф. Ч.1. – Ставрополь: Изд-во Ставропол. гос. ун та, 2003. – С.355-360.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.