WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

1

На правах рукописи

КУНИЦЫНА Елена Николаевна Дискурс свободы в русской трагедии последней трети XVIII – начала XIX в.

Специальность – 10.01.01 – русская литература

АВТОРЕФЕРАТ

диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук

Екатеринбург 2004 2

Работа выполнена на кафедре фольклора и древней литературы государ ственного образовательного учреждения высшего профессионального образо вания Уральского государственного университета им. А. М. Горького Научный руководитель кандидат филологических наук, доцент Соболева Лариса Степановна Официальные оппоненты доктор филологических наук, доцент Созина Елена Константиновна кандидат филологических наук, доцент Ложкова Татьяна Анатольевна Ведущая организация Новосибирский государственный универси тет

Защита состоится «» декабря 2004 г. в _ часов на заседании дис сертационного совета Д 212.286.03 по защите диссертаций на соискание ученой степени доктора филологических наук при Уральском государственном уни верситете им. А. М. Горького (620083, г. Екатеринбург, К-83, пр. Ленина, д. 51, комн. 248).

С диссертацией можно ознакомиться в научной библиотеке Уральского государственного университета им. А. М. Горького.

Автореферат разослан « » ноября 2004 г.

Ученый секретарь диссертационного совета доктор филологических наук, профессор Литовская М. А.

Основные положения.

Актуальность исследования. Представленная работа позволяет расши рить и уточнить наши представления о проблематике и художественном свое образии русской трагедии последней трети XVIII – начала XIX в. Вычленение основных культуроспецифических концептов (честь, долг, любовь, жизнь и смерть), представляющих собой определенную систему иерархических ценно стей в сознании людей этой эпохи, делает возможной реконструкцию дискурса свободы, существовавшего на страницах большей части художественных про изведений данного периода. Обращение к анализу дискурсивных практик, ос нованному на сопоставлении художественных текстов с культурно историческими реалиями изучаемой эпохи, в какой-то степени «снимает» идео логическую «заданность» работы, обусловленную временем исследования.

Кроме того, восстанавливаемый в процессе анализа механизм создания дискур са свободы, основанный на особенностях поэтики трагедийного текста, делает исследование более точным и результативным.

Цель исследования – рассмотреть содержание и механизм создания дис курса свободы в русской трагедии последней трети XVIII – начала XIX в.

В связи с этим были поставлены следующие задачи:

1. Определить культурно-исторические условия формирования дискурса свободы;

2. Выделить основные концепты, образующие дискурс свободы;

раскрыть их семантическое наполнение;

определить языковые средства, используемые авторами для создания дискурса свободы;

3. Рассмотреть семантику феномена самоубийства, к которому обраща ются драматурги для создания аксиологического аспекта дискурса свободы.

Объект исследования – культурные тексты эпохи Просвещения, в кото рых формировался политический, философский, литературный дискурс свобо ды.

Предмет исследования – наиболее репрезентативные тексты русской тра гедии последней трети XVIII – начала XIX в., а также ряд философских, исто рических и политических сочинений, письма этого времени, в которых выяв ляется дискурс свободы.

Методологическая и теоретическая основа исследования. Русская траге дия XVIII – начала XIX в. была предметом исследования многих ученых. Пер вой работой по истории театра и драмы на русском языке стал «Опыт истори ческого словаря о российских писателях» Н. И. Новикова (1772). В 1787 г. был издан без указания автора «Драматический словарь», содержащий обширный материал по истории русского театра. В нем был представлен не только пере чень пьес с указанием имен сочинителей, переводчиков и композиторов, но и сведения о реакции современников на некоторые постановки. Наиболее под робно историография русского театра от его истоков до конца XVIII в. изложе на в работе Б. Н. Асеева «Русский драматический театр…» (М., 1977. С. 5-66).

В ней автор излагает историю русского драматического театра, обращая особое внимание на проблему преемственности традиций народного театра в профес сиональном театральном искусстве XVII – XVIII вв., на связь театра с русской передовой общественной мыслью, а также на проблему взаимоотношения русского театр с передовой театральной культурой Запада.

Среди работ по истории и теории литературы особого внимания заслужи вают труды Д. Д. Благого, Г. А. Гуковского, рассматривавших русскую траге дию в контексте литературного процесса XVIII в.;

Л. И. Кулаковой, Е. Н. Ку преяновой, А. П. Валицкой, Ю. Б. Борева, исследовавших эстетическую приро ду трагедий;

Г. В. Москвичевой, Г. Н. Моисеевой, В. А. Бочкарева, наиболее остро поставивших проблему историзма русских трагедий, а также проблему преемственности идей древнерусской литературы в эпоху классицизма;

Ю. В.

Стенника, обратившегося к вопросу о жанровой природе русской трагедии, и других. Среди современных работ нужно отметить докторскую диссертацию К. А. Кокшеневой «Эволюция жанра трагедии в русской драматургии XVIII ве ка. Проблема историзма» (2003).

Теоретическую основу исследования составили труды Ю. М. Лотмана, основателя тартуско-московской школы русской семиотики, видевшего суть культуры в ее внутреннем многоязычии и интерпретировавшего любое прояв ление человеческой деятельности как текст. В своей книге «Беседы о русской культуре. Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века) Ю. М. Лотман подробно рассматривает различные варианты текста поведения, подходя к нему как к семиотическому феномену. Одна из центральных идей его исследования – альтернативность мира реального и мира вербального. Текст поведения очень часто строится по вербальным образцам: «Примером того, как люди конца XVIII – начала XIX века строят свое личное поведение, бытовую речь, в конечном счете свою жизненную судьбу по литературным образцам, весьма многочисленны» (СПб., 1994. С. 183). По мнению Лотмана, именно вер бальный мир давал больше образцов выбора поведения, чем мир реальный.

Продолжением этого направления стали труды современных исследова телей, совмещающие в себе анализ культурного, исторического и литературно го контекста эпохи. Среди них можно выделить следующие существенные для нашей темы работы: монография А. Строева «“Те, кто поправляет фортуну”.

Авантюристы Просвещения» (1998), в которой автор рассматривает биографии знаменитых авантюристов как единый текст и сопоставляет с повествователь ными моделями эпохи (романом, комедией, литературным мифом и т. п.);

книга А. Зорина «Кормя двуглавого орла… Русская литература и государственная идеология в последней трети XVIII – первой трети XIX века» (2001), в которой не только рассматривается цикл конкретных идеологических моделей, выдви гавшихся в качестве государственной идеологии Российской империи в екате рининское, александровское и николаевское царствование, но и дается теорети ческая концепция, обосновывающая механизм взаимодействия литературы и идеологии;

книга И. Рейфман «Ритуализованная агрессия: Дуэль в русской культуре и литературе» (2002), посвященная исследованию дуэльного дискурса в русской литературе и культуре.

Методы исследования. В работе был использован герменевтический под ход, предполагающий не только интерпретацию текста, но и реконструкцию его места в духовной истории человечества. Осознание ценностей эпохи Просве щения помогает поместить художественные произведения последней трети XVIII – начала XIX в. в их исторический контекст и оценить их во всем много образии. Суть интерпретации состоит в том, чтобы из знаковой системы текста воссоздать его значение, «увидеть» его «глазами современников». Кроме того, при анализе текстов был использован принцип «деконструкции», смысл кото рого заключается в выявлении скрытых («спящих», по терминологии Деррида) «остаточных смыслов», закрепленных в языке в форме мыслительных стерео типов и бессознательно трансформируемых современными автору языковыми клише. При этом литературный текст рассматривается в более широком кон тексте общекультурного дискурса, включающего религиозный, политический, экономический, социальный дискурс. Художественные тексты соотносятся не только с соответствующей им литературной традицией, но и историей культу ры. Таким образом, деконструктивистский анализ литературы может стать ча стью более широкого аспекта так называемых «культурных исследований», т. е.

изучение дискурсивных практик как риторических конструктов, обеспечиваю щих власть «господствующих идеологий».

Информационная база исследования. В числе исследовательских источ ников диссертации использованы: а) художественные тексты различных жан ров последней трети XVIII – начала XIX в.;

б) статьи Encyclopedie ou Dictionare raisonne des sciences, des art et des mtiers, par une sosiete de gens de letters. Mis en ordre et publie par m***, в) переписка Екатерины II, письма русских дворян;

г) официальные документы в виде Полного свода законов Российской империи, законодательных и других нормативных актов, в том числе «Наказ» Екатерины II, конкурсные работы Вольного Экономического Общества (1766), доклады и протоколы заседаний Комиссии о вольности дворянства (1763), Уложенной комиссии (1767), Жалованная грамота дворянству (1785). Инфор мационные источники включают в себя: а) монографии и научные статьи по истории и теории литературы, очерки по философии и эстетике XVIII в.;

б) ис следования по истории русского театра XVIII – начала XIX в.;

в) очерки по ис тории русской культуры XVIII – начала XIX в.;

г) исследования по истории об щественной мысли XVIII в.;

д) труды по истории русского дворянства;

е) сло вари, справочники и энциклопедии.

Научная новизна исследования заключается, во-первых, в самой поста новке проблемы: изучение дискурса свободы в русской трагедии последней трети XVIII – начала XIX в. Традиционно данные художественные произведе ния рассматривались с точки зрения жанровой природы текста или в связи с ха рактеристикой творчества отдельного автора. Выполненное исследование отли чается тем, что при анализе художественных текстов учитывался прежде всего культурно-исторический контекст эпохи, во многом определявший проблема тику русской трагедии данного периода. Во-вторых, в работе были использо ваны новые научные категории и понятия, такие как дискурс, концепт, идеоло гическая метафора, широко применяемые в современной науке, но не исполь зуемые при изучении русской драматургии XVIII в. Кроме того, были приме нены новые методы исследования, позволяющие реконструировать внутрен нюю логику создания текста, «диктующего» возможные интерпретации. В от личие от предшествующих работ, посвященных изучению жанра русской тра гедии, констатирующих преимущественно факты заимствования (из нацио нальной истории, древнерусской литературы, зарубежной драматургии), данная работа представляет собой прежде всего анализ сюжетно-образной структуры трагедии, особенностей ее поэтики в ракурсе вышеизложенных проблем.

Практическая значимость исследования. Результаты выполненного ис следования могут быть использованы при создании спецкурса по русской лите ратуре последней трети XVIII – начала XIX в., истории общественной мысли XVIII в., а также для дальнейшего углубленного изучения особенностей рус ской трагедии указанного периода, в характеристике национального менталите та в сфере размышлений о свободе.

Положения, выносимые на защиту:

1. В XVIII в. категория свободы возникает на пересечении различных векторов общественного развития (политического, этнического, культурно исторического) и используется одновременно в двух плоскостях: как «идеоло гическая метафора», выраженная в слове и существующая в идеальном про странстве культурных текстов, и как определение статуса подданных по отно шению к власти.

2. Выявление дискурса свободы в текстах русской трагедии последней трети XVIII – начала XIX в. позволяет говорить о литературе как о пространст ве существования ментально-значимых категорий чести, долга, любви.

3. Обращение драматургов к самоубийству как художественному приему подчеркивает аксиологический аспект дискурса свободы, проявляющийся в ин дивидуальном осознании ценности свободы.

Апробация результатов исследования. Основные положения и результаты диссертационного исследования были представлены в виде докладов на между народной научно-практической конференции «Литература в контексте совре менности» (25-26 февраля 2002 г., Челябинск);

на всероссийской научной кон ференции «Дергачевские чтения – 2002. Русская литература: национальное раз витие и региональные особенности» (2-3 октября 2002 г., Екатеринбург);

на на учно-практической конференции «Творчество Д. Н. Мамина-Сибиряка в кон тексте русской литературы» (4-5 ноября 2002 г., Екатеринбург);

на всероссий ской научной конференции «Вторые Лазаревские чтения» (21-23 февраля 2003 г., Челябинск);

«The Area Studies 4th Annual International Student Conference “Dimensions of Modernity”» (May 1-3, 2003, Armenia);

на всероссийской научной конференции «Дергачевские чтения – 2004. Русская литература: национальное развитие и региональные особенности» (7-8 октября 2004 г., Екатеринбург).

Структура работы. Диссертационное исследование состоит из введения, трех глав, заключения, списка использованной литературы, включающего наименований, списка принятых сокращений.

Содержание работы.

Глава 1. Концепт свободы в культурно-историческом контексте Рос сии последней трети XVIII – начала XIX в. Категория свободы, наряду с та кими категориями, как вольность, рабство, власть, а также разум, воспитание, просвещение, стала основой для создания идеологии эпохи Просвещения. С од ной стороны, это несомненное открытие философов-энциклопедистов, которые впервые систематизировали все имеющиеся представления о свободе и выде лили различные аспекты этого понятия. В диссертационном исследовании под робно проанализированы определения свободы из «Энциклопедии» д’Аламбера и Дидро (1751-1780). Статьи о естественной, гражданской и политической сво боде отражают историю возникновения и развития человеческого общества: ес тественная свобода как первоначальное, идеальное состояние человека, своего рода дар природы, принадлежащий по праву рождения (в русском языке этому аспекту категории свободы в большей степени соответствует слово вольность);

гражданская свобода – результат развития человеческих отношений, осознан ное ограничение действий, регламентируемое законом и направленное на благо каждого члена общества;

политическая свобода – своего рода механизм госу дарственного управления, гарантирующий безопасность и соблюдение прав гражданина в обществе. Статья, посвященная свободе как таковой, определяет положение человека по отношению к высшим силам. Свобода в данном случае воспринимается как способность человека противостоять власти судьбы, рока, божественного предопределения, а также механическим и физиологическим за конам природы. Выделив такой аспект свободы, как свобода мысли, то есть способность подвергать критической оценке известные истины и совершать но вые открытия, французские философы объединили две важнейшие для идеоло гии Просвещения категории свободы и разума, определяющих не только поло жение человека в мире, но и его потенциальные возможности.

В России категория свободы использовалась прежде всего как инстру мент для тонкой политической игры. Это была своего рода смысловая лакуна, некая словесная форма, содержание которой могло варьироваться в зависимо сти от сферы употребления. Екатерина манипулировала словом «свобода»: раз решив своим подданным пути обретения свободы, она никогда не предполагала реализовывать их либеральные проекты. В текстах, созданных для широкого круга читателей (сочинения Екатерины II, ее переписка с французскими фило софами, художественные произведения, разрешенные цензурой), категория свободы используется как средство для создания «идеологических метафор» века Просвещения. В документах эпохи, не получивших в свое время большой огласки (конкурсные работы ВЭО, протоколы заседаний Комиссии о вольности дворянства (1763) и Уложенной комиссии, частные письма, в том числе и самой Екатерины, рукописные сочинения), категорией свободы определяется реаль ное соотношение сил правящей элиты и подданных Российской империи.

В отличие от политических документов, проектов, воззваний, манифе стов, отразивших идеологию Просвещения непосредственно в момент ее ста новления, литературные произведения, написанные в конце XVIII в., после вос стания Пугачева в России и Великой революции 1789 г. во Франции, позволяют определить, какие именно идеологические метафоры оказались наиболее вос требованными и какую оценку они получили в глазах современников. Катего рия свободы в данном случае становится одним из основных критериев, по ко торому писатели пытаются дать оценку уходящему столетию и в первую оче редь царствованию Екатерины II.

Наибольший интерес с этой точки зрения представляет сатирический журнал И. А. Крылова «Почта духов» (1789). Каждый ежемесячный выпуск со держал несколько писем от духов волшебнику Муликульмульку, в которых без труда угадывалась острая сатира на нравы того времени;

в письме XXXIV гном Вестодав рассказывал о тайных механизмах власти, позволяющих сочетать не ограниченную власть глупца и так называемую свободу подданных.

В «Письмах русского путешественника» (1791-1792) Н. М. Карамзин раз мышляет, в каком из посещенных им государств народ действительно обладает свободой. Наиболее приемлемый с точки зрения просветителя государственный строй автор находит только в Швейцарии, республиканские порядки которой он объясняет исконным свободолюбием граждан. Французскую революцию Карамзин называет национальной трагедией, он не приемлет насилия и крово пролития, неизбежно ее сопровождающие.

Абсолютно противоположного мнения о возможных последствиях рево люции как пути обретения свободы придерживался другой русский просвети тель, А. Н. Радищев. Наиболее репрезентативной в этом отношении является его ода «Вольность» (1783). Основная причина расхождений во взглядах двух русских просветителей, вероятно, заключается в том, что взгляд Радищева с на деждой устремлен в будущее (ода была написана за шесть лет до Французской революции), а Карамзин с горечью оценивает прошедшее.

Размышляя о закономерностях общественного развития, о природе власти и о правах человека, Радищев использует два понятия: «свобода» и «воль ность». Употребление этих слов как синонимов достаточно распространенное явление для второй половины XVIII века. В 1762 г. Петр III издал «Манифест о даровании вольности и свободы всему Российскому дворянству»;

указом от февраля 1763 г. Екатерина II подписывает именной указ об учреждении Комис сии о вольности дворянства, члены которой должны были «между собою сове товать», какие еще «права свободы» следовало дать российским дворянам [ПСЗ т. 16 № 11751, 157]. Ряд примеров можно было бы продолжить. Анализ оды Ра дищева «Вольность», сделанный в первой главе диссертации, позволяет с наи большей вероятностью определить семантику этих понятий и особенности сло воупотребления. Смысл, который вкладывает Радищев в слова «свобода» и «вольность», точно соответствует представлениям о свободе французских эн циклопедистов, различавших естественную и гражданскую свободу. Вольность – это естественное состояние человечества на начальных этапах его развития, дарованное природой, своего рода поэтическая метафора «золотого века» (дос таточно распространенный культурный миф в эпоху Просвещения), идеальное состояние, о котором можно только вспоминать или мечтать и которое можно получить в дар. Свобода – нечто, созданное гением человеческого разума и не сущее в себе созидательное начало (об этом свидетельствует и семантика слов, употребленных в сочетании со словами «дух свободы»: зиждить, живить, ро дить, созидать, греть ниву), дух свободы возникает только после нравственного перерождения человека и его нельзя подарить или вручить насильно.

Особое место в отношении к дискурсу свободы в последней трети XVIII в. занимает жанр классицистической трагедии, предназначавшийся для коллективного восприятия, тяготевший к наиболее острым общественным про блемам. Драматурги верили в действенность поэтического слова и были убеж дены в том, что общество можно привести к состоянию «золотого века» разума путем литературной проповеди (об убежденности в «воспитательных» возмож ностях драмы свидетельствуют теоретические сочинения А. П. Сумарокова, П. А. Плавильщикова, С. А. Домашнева, В. И. Лукина, Я. П. Козельского).

Героические примеры для воспитания гражданственности и патриотизма русские драматурги находили в летописных преданиях, однако сами трагедии в основном были средством выражения злободневных современных проблем.

Достаточно перечислить те пьесы, которые были запрещены к постановке или не были опубликованы, чтобы понять, что скрывалось за историческими сюже тами. В трагедиях А. А. Ржевского «Подложный Смердий», Ф. Я. Козельского «Велесана», Я. Б. Княжнина «Ольга», например, современники легко обнару живали политические аллюзии на правление Екатерины II.

Если в 1785 г. императрица могла себе позволить не реагировать на тира ноборческие выпады Н. П. Николева (трагедия «Сорена и Замир»), то после со бытий 1789 г. во Франции ситуация изменилась. Трагедия Я. Б. Княжнина «Ва дим Новгородский», в основе которой лежало столкновение двух идей, вопло щенных в образе идеального самодержца Рурика и положительного героя Ва дима Новгородского, всеми возможными способами отстаивавшего свою сво боду, попала в полосу репрессий, хотя в трагедии не было прямых намеков на правление Екатерины II. Проблему соотношения свободы и власти автор «Ва дима Новгородского» рассматривает на новом для жанра русской трагедии фи лософском уровне. Он ставит под сомнение не конкретный образ правления, воплощавшийся для его современников в фигуре Екатерины II, а необходи мость в обладании властью для обретения счастья в собственной судьбе. В от личие от современных ему драматургов, передавших в трагедиях малейшие нюансы политической жизни своего времени, автор «Вадима» оказался более дальновидным и талантливым. Он увидел ту сложность и неоднозначность проблемы соотношения свободы и счастья, которые были недоступны его со временникам.

Во второй главе диссертационного исследования «Дискурс свободы в художественном пространстве русской трагедии последней трети XVIII – начала XIX в.» выявлены основные концепты, составляющие дискурс свобо ды, – честь, долг, любовь – и показан механизм создания этого дискурса драма тургами.

В русской трагедии последней трети XVIII – начала XIX в. честь – одна из наиболее семантически наполненных категорий. С развитием жанра траге дии ее содержание изменялось в зависимости от тех художественных и идей ных задач, которые ставили перед собой драматурги, но при этом она всегда оставалась обязательным компонентом дискурса свободы. Чаще всего честь была тем нравственным императивом, который определял значимость поступ ков героев и степень их внутренней свободы. Только следуя голосу чести, че ловек эпохи Просвещения мог возвыситься над своей судьбой и сохранить свою сущность.

Условно можно выделить три наиболее актуальных для этого периода ас пекта понятия «честь»: честь как определенный показатель общественного ста туса (честь монарха, подданного, гражданина), честь рода, которая складывает ся из посмертных почестей умершим и личных деяний, и индивидуальная честь, одним из проявлений которой является «доброе имя» героя. В ранних трагедиях Я. Б. Княжнина «Дидона», «Ольга», «Владимир и Ярополк», в траге дии Н. П. Николева «Сорена и Замир» категория чести используется для созда ния идеального образа сначала правителя и подданного;

категория трагиче ского реализуется через столкновение страсти, овладевшей героями, и теми представлениями о чести, которые заставляют их отказаться от любви. Чтобы раскрыть содержание понятия «честь», авторы создают синонимические ряды, в которых честь приравнивается к долгу, разуму, верности данной клятве, во инской славе, а также вольности и даже жизни. Этическая оценка происходя щему создается благодаря использованию в речи героев элементов самоанали за, экспрессивно-окрашенной лексики, эпитетов, олицетворений.

В трагедиях Я. Б. Княжнина «Росслав», «Вадим Новгородский» категория чести осмысляется не как неоспоримое качество идеального правителя или подданного, но как гражданское самосознание героя, которое проявляется в верности не царю, а клятве. Принципиально новой в трагедии «Росслав» была мысль о том, что человек может сохранять свой статус свободного и честного гражданина и в плену, когда этого требует честь Отечества, отказываясь от «бесчестного» освобождения, даруемого царем. К концу XVIII в. в сознании людей уже сформировались определенные и достаточно устойчивые представ ления о свободе и чести как о взаимодополняемых положительных категориях, о чем свидетельствует элемент игры словом «честь» в трагедии П. А. Плавиль щикова «Рюрик».

В трагедиях начала XIX в. русских драматургов обращаются к соотноше нии категории чести и бесчестия. Если в конце предшествующего столетия уг розу чести представляла сильная страсть, затмевающая рассудок, лесть, власто любие, то сейчас символом бесчестия становится бунт. В. Т. Нарежный в тра гедии «Кровавая ночь, или Конечное падение дому Кадмову» (1799) один из первых дает определение бесчестному поведению, связывая его с идеей бунта.

Участие в мятеже – одно из самых страшных обвинений, к которому нередко прибегают герои трагедий, чтобы при помощи интриг (еще один атрибут бес честного поведения) достичь желаемого (трагедия В. В. Капниста «Антигона», где Креон предъявляет главной героине обвинение именно в мятеже, и др.).

Честь рода складывается из посмертных почестей умершим родствен никам и личных деяний. Именно этот аспект чести как воздаяния надгробных почестей умершим и богам присутствует во всех трагедиях конца XVIII – нача ла XIX в. («Поликсена», «Эдип в Афинах» В. А. Озерова, «Антигона» В. В.

Капниста, «Эдип-царь» А. Н. Грузинцева). В «Эдипе в Афинах» Озеров вы страивает синонимический ряд – слава, честь, родство – и в соответствии с ним определяет положительные и отрицательные качества своих героев. В «Поли ксене» автор размышляет, насколько надгробные почести, воздаваемые погиб шим героям и богам, могут ущемлять свободу и индивидуальную честь героев (признание, почет, уважение). Если в конце XVIII в. высшей ценностью, к ко торой стремятся положительные герои, является высокое звание гражданина, то в начале следующего столетия герои размышляют о человечности и об индиви дуальной неповторимости каждой личности, свобода и честь которой может ущемляться именно гражданскими законами.

Вместе с понятием посмертной чести, воздаваемой героям, в русских трагедиях начала XIX в. появляется мотив кровной мести за погибших родст венников (трагедии В. А. Озерова «Ярополк и Олег», «Фингал», Ф. Ф. Иванова «Марфа-посадница … » и др.). Парадокс заключается в том, что человек, от мщающий за пресечение рода и «восстанавливающий» родовую честь, наносит урон своей индивидуальной чести, запрещающей убийство. Месть, в отличие от честного поединка между оскорбленными противниками, предполагала участие третьей заинтересованной стороны (например, отца погибшего) и обращение к элементам «бесчестного» поведения (лести, обмана, интриг). Использование синонимов позволяет авторам трагедий определить этическую оценку антони мических понятий «честь» и «месть». Если честь является высшей ценностью жизни, то месть приравнивается к измене (отрицательно маркированный посту пок).

Честь как личный подвиг героя во имя Отечества и царя – наиболее распространенное понимание чести в трагедиях начала XIX в. («Димитрий Донской» В. А. Озерова, «Ермак» П. А. Плавильщикова, «Пожарский» М. В.

Крюковского). Чаще всего в основе сюжета этих трагедий лежат исторические события, связанные с освобождением России (реже – какого-либо другого на рода) от иноземных завоевателей. В отличие от трагедий XVIII в., индивиду альность героя не «теряется» в общей славе, его подвиг остается в памяти со отечественников. Свобода человека заключается не только в освобождении от плена или от власти тирана, но и в том, что он сам творит свою судьбу, защи щая честь Отечества, царя и свою свободу и достоинство (индивидуальную честь).

Одним из аспектов понятия индивидуальной чести становится «доброе имя» героя, не запятнанное позором. Если в трагедиях конца XVIII в. атрибу том «бесчестного поведения» было участие в бунте, то в начале XIX в. наи большую угрозу для потери репутации представляют интриги (А. А. Шахов ской «Дебора … », С. Н. Глинка «Сумбека … », Г. Р. Державин «Ирод и Мари амна»). В списке действующих лиц, предваряющем трагедию, авторы начинают указывать не только звания и родственные отношения героев, но и главные черты характера, и среди них в первую очередь появляются «честолюбие» (ан тоним чести) и «коварство».

Определить меру свободы невозможно, не учитывая факторы, ее ограни чивающие или, напротив, расширяющие. Дискурс свободы в трагедиях послед ней трети XVIII – начала XIX в. включает в себя понятия чести и долга, уста навливающие границы свободы. Если честь в большей степени является внут ренним нравственным императивом, то долг – это те законы, которые опреде ляют поведение человека в соответствии с его социальным положением и род ственными отношениями.

Эпитеты, которые авторы трагедий подбирают к слову «долг», можно разделить на две группы. С одной стороны, это «лютый», «варварский» (Княж нин Я. Б. «Вадим Новгородский»), «жестокий» (Озеров В. А. «Фингал»), «тяж кий» (Грузинцев А. Н. «Эдип-царь»), «тягостный» долг (Глинка С. Н. «Сумбе ка … »);

с другой – «священный» долг (Плавильщиков П. А. «Рюрик»;

Озеров В. А. «Эдип в Афинах», «Ярополк и Олег»;

Глинка С. Н. «Сумбека … »;

Крю ковской М. В. «Пожарский»;

Грузинцев А. Н., «Эдип-царь»;

Капнист В. В.

«Антигона»). Эмоционально-экспрессивная окраска этих эпитетов, четко опре деляющая позитивное или негативное отношение автора и его героев к долгу, позволяет предположить, что «долг» в дискурсивном поле свободы может оцениваться как ущемляющий естественную свободу человека, его право выбора, так и укрепляющий сознание внутренней свободы, чести и достоинства.

Объектом пристального изучения драматургов в XVIII – начале XIX в.

становится долг правителя (к этой категории относятся и цари, и князья, и просто герои, не имеющие над собой более высокой власти). Одна из первых обязанностей идеального правителя – повиноваться высшей, божественной власти (Княжнин Я. Б. «Дидона»). В целом же долг правителя, как это следует из сюжетов трагедий, состоит в том, чтобы «жить для народа» или «умереть с народом» (Ф. Ф. Иванов «Марфа-посадница … », Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», «Вадим Новгородский», П. А. Плавильщиков «Рюрик», В. А. Озеров «Фингал»). Только тогда, когда спасти Отечество, не утратив при этом чести, невозможно, правитель может погибнуть вместе со своим народом, защищая свою свободу. Как правило, такое самоубийство совершают или готовы совер шить княгини или царицы (Я. Б. Княжнин «Дидона», «Ольга», С. Н. Глинка «Сумбека…», Ф. Ф. Иванов «Марфа-посадница…»). Кроме того, долг правите ля состоит в освобождении от страсти, т. к. она превращает любого, даже иде ального правителя, в тирана, что противоречит главному долгу – жить на благо Отечества (Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», В. А. Озеров «Ярополк и Олег»). В трагедиях начала XIX в. появляется еще одна, принципиально новая составляющая долга правителя – правильный выбор советников. Именно не умение отличить истинных слуг царя и Отечества от завистливых интриганов стало причиной драматических событий в трагедии Г. Р. Державина «Ирод и Мариамна».

Наряду с долгом правителя большое внимание в трагедиях последней трети XVIII – начала XIX в. уделяется формированию у зрителя представлений о долге верноподданного. Во-первых, он должен быть предан правителю:

князю, царю, военачальнику, представляющему царскую власть (Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», В. А. Озеров «Ярополк и Олег», М. В. Крюковской «Пожарский»). Во-вторых, истинный герой должен всегда хранить верность своему Отечеству, даже если это противоречит воле правящего в данный мо мент лица (Я. Б. Княжнин «Росслав»). Кроме того, одним из аспектов долга верноподданного драматурги конца XVIII – начала XIX века считали раскры тие заговоров и мятежей (Ф. Ф. Иванов «Марфа-посадница…», А. А. Шахов ской «Дебора…»).

Помимо долга, обусловленного социальным положением, человек имеет определенные обязательства перед родом. В трагедиях конца XVIII в. именно эта категория – долг перед родом – определяет меру свободы героев. Долг, принимаемый добровольно, воспринимается как «священный», и потому все препятствия на пути его исполнения могут расцениваться как ограничение сво боды человека (В. А. Озеров «Фингал», «Ярополк и Олег», «Эдип в Афинах», В. В. Капнист «Антигона»). В то же время долг перед родом, ради которого че ловек должен жертвовать счастьем, любовью, иногда – жизнью, воспринимает ся как «варварский», ущемляющий свободу, но, тем не менее, неизбежный (Я. Б. Княжнин «Вадим Новгородский», П. А. Плавильщиков «Рюрик», В. А.

Озеров «Димитрий Донской»). Появляется характерный для последних в этом направлении трагедий элемент игры значениями слов: если в начале развития жанра трагедии авторы особое внимание обращают на формирование понятий чести, свободы, долга и т.д., в период расцвета – на трагедийную сущность, то в момент «угасания» жанра эти категории уже достаточно хорошо закрепились в сознании зрителей и не нуждаются в дополнительной расшифровке.

Дискурс свободы в трагедиях последней трети XVIII – начала XIX в. реа лизовывался через сопоставление концептов любви и власти. Можно ли на звать свободным человека, которым управляет не разум, долг или честь (выс шие ценности бытия в мировоззрении эпохи Просвещения), а чувства? На про тяжении всего XVIII в., а также в отдельных трагедиях XIX в. страсть, пора бощающая героя, была атрибутом его не свободного существования.

Обращаясь к этой проблеме, драматурги выделяли различные аспекты проявления этого рабства. Во-первых, это страсть тирана, стремящегося через брак с законной обладательницей царского венца укрепить свою власть над по рабощенным народом (Я. Б. Княжнин «Дидона», «Ольга» и Н. П. Николев «Со рена и Замир»). Во-вторых, проявлением несвободы могла стать страсть, вле кущая за собой братоубийство (Я. Б. Княжнин «Владимир и Ярополк», В. А.

Озеров «Ярополк и Олег»). Как угроза чести и свободе осмыслялась любовь, которую испытывали положительные герои трагедий. В трагедиях Я. Б. Княж нина «Дидона», «Росслав», П. А. Плавильщикова «Ермак», С. Н. Глинки «Сум бека…», А. А. Шаховского «Дебора…» описывается страсть, свидетельствую щая о слабости героев. Отдельную группу составляют трагедии, в которых в центре внимания автора оказывается страсть царя. Имеет ли право царь или князь, обладающий верховной властью над народом, отдать себя во власть люб ви? Решению этой проблемы посвящены трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Нов городский», Ф. Ф. Иванова «Марфа-посадница…», Г. Р. Державина «Ирод и Мариамна». Позиция автора в этих трагедиях выражается, как правило, через образ ближайшего советника, верного царского подданного;

мера свободы оп ределяется в таких устойчивых для дискурса свободы словосочетаниях, как любовь и плен.

Помимо страсти, определяющей статус не свободного существа, не воль ного управлять своей судьбой, в трагедиях конца XVIII – начала XIX в. появля ется совершенно иное представление о любови как символе счастья и свободы («Рюрик» П. А. Плавильщикова, «Антигона» В. В. Капниста, «Фингал», «Ди митрий Донской» В. А. Озерова).

Глава 3. Аксиологический аспект дискурса свободы. Неотъемлемым атрибутом классицистической трагедии последней трети XVIII – начала XIX в.

становится самоубийство как художественный прием, позволяющий автору за печатлеть процесс индивидуального осмысления ценности свободы. Парадок сальность сознания XVIII в. заключается в том, что понятие свободы выбора синонимично понятию счастья, полноты бытия, самореализации, но счастьем можно обладать только при жизни, а свобода достигается только после смерти.

Противоречивость и неоднозначность суждений о выборе между жизнью и смертью отразились в особенностях поэтики трагедий. Многочисленные мо нологи о предполагаемом самоубийстве свидетельствуют о том, что отношение к этому феномену еще не сформировалось, и в текстах мы можем наблюдать становление понятия. Центральная проблема всех трагедий классицизма – оп ределение сущности свободы через равнозначные понятия (любовь, моральный или гражданский долг, верность законам рода, обладание властью), при отсут ствии которых в жизни самоубийство оказывается оправданным поступком.

В диссертационном исследовании выделяется три сложившихся к тому времени в текстах трагедий стереотипа о том, кто волен (или не волен) лишить себя жизни. Это, во-первых, герой-злодей, чей поступок, противоречащий об щепринятым ценностным установкам, тем не менее является логичным завер шением его преступной жизни (Христиерн «Росслав», Свенальд, Старн «Фин гал», Креон «Эдип в Афинах», Соломия «Ирод и Мариамна»). Во-вторых, са моубийство положительного героя, попавшего в безвыходную ситуацию. Это и женское самоубийство, когда героиня лишает себя жизни, не в силах вынести разлуки с любимым (так погибает Дидона «Дидона», так хотела бы поступить Моина «Фингал», Зафира «Росслав», Рамида «Вадим Новгородский»);

и само убийство-жертва (Полиник, Эдип, Антигона «Эдип в Афинах»;

Поликсена «Поликсена»;

Иокаста «Эдип-царь»;

Антигона, Евридика, Эмон, Исмена «Кро вавая ночь»);

и готовность пожертвовать жизнью ради блага отечества (Сва дель);

и самоубийство как последний и единственный способ защитить свою личную честь, как реализация гражданской свободы (Росслав «Росслав»;

Вадим «Вадим Новгородский»;

Марфа, Мирослав «Марфа-посадница»). И, наконец, герои, которые и хотели бы совершить самоубийство, но не имеют на это пра ва, так как их жизнь принадлежит вверенному им народу. Причем среди них нет деления на положительных и отрицательных персонажей. К их числу отно сится Рюрик в трагедии «Вадим Новгородский», а также Владимир, хотевший искупить тем самым свою вину за убийство брата в трагедии «Владимир и Яро полк», и Фингал, чье спасение стоило жизни его возлюбленной в трагедии «Фингал». В таком повороте сюжета отразилось особое отношение к монарху как к сакральной фигуре.

Заключение. В последней трети XVIII в. в России усилиями правящей элиты, с одной стороны, и общественными деятелями, философами, писателями – с другой, был создан дискурс свободы, то есть последовательный, логический (в отличие от интуитивного, не требующего доказательств способа мышления) процесс формирования и обсуждения культуроспецифического концепта сво боды, отразившийся прежде всего в политических и литературных текстах эпо хи.

Обращение к концепту свободы Екатериной II было вызвано стремлением создать в глазах иностранцев образ просвещенной страны, способной занять достойное место на политической арене Европы, увлеченно обсуждавшей идеи энциклопедистов. В решении внутригосударственных проблем, сопряженных, главным образом, с укреплением самодержавной власти, необходимо было оп ределить меру свободы подданных, должных, по расчетам Екатерины, добро вольно и сознательно (свободно!) служить императрице и Отечеству.

В художественных текстах этого периода с наибольшей полнотой и от четливостью отразились тревоги и сомнения времени, отличающегося не толь ко стремлением переосмыслить уже существующие ценности (в чем, по мне нию философов, заключалась определенная свобода мысли), но и опробовать их на практике. Екатерина II отчетливо представляла, насколько мощным и универсальным инструментом для манипуляции общественным сознанием яв ляется литература. Ее политика и литературные сочинения являют собой доста точно удачную попытку создать образ просвещенного монарха не только в гла зах современников, но и будущих историков, оценивающих ее государствен ную деятельность.

Наиболее перспективным в плане влияния на аудиторию стал жанр траге дии, с уже сложившимся классицистическим каноном, предписывающим дра матургу обращение к высоким общечеловеческим проблемам и героическим характерам. Дискурс свободы в трагедиях последней трети XVIII – начала XIX в. реализовался прежде всего в выборе тем и сюжетов. Как далеко может зайти автор, используя в своих трагедиях прием политических аллюзий, – во прос, который иногда был важнее трагических событий, происходящих с ге роями. Трагедия Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» стала своеобразным итогом всех размышлений о сущности и природе власти, идея свободы приоб рела в ней философские очертания и общечеловеческое вневременное значение.

Кроме того, дискурс свободы в русских трагедиях формировался из таких значимых для сознания людей последней трети XVIII – начала XIX в. катего рий, как честь, долг и любовь. В течение этого периода в трагедиях актуализи ровались различные аспекты понятия «честь»: честь Отечества, честь поддан ного, честь гражданина, честь рода (в частности, надгробная почесть и женская честь), индивидуальная честь. Следование законам чести соотносилось с пред ставлением о степени внутренней свободы человека, способного ради сохране ния человеческого достоинства, своего «доброго имени», пожертвовать внеш ней свободой, а иногда и жизнью.

Дискурс свободы неизбежно возникал на страницах трагедий, когда дра матурги обращались к понятию «долга». С одной стороны, право исполнить свой долг перед народом (для правителя), перед Отечеством (для подданного), перед родом (для оставшихся в живых родных) подтверждало свободу человека в совершении поступков. С другой стороны, необходимость следовать своему долгу даже тогда, когда это лишает человека хотя бы надежды на счастье, сви детельствует о трагической несовместимости категорий свободы и долга в ус ловиях тирании.

Мера индивидуальной свободы определялась через сопоставление кон цептов любви и власти. Наиболее распространенным в трагедиях XVIII в. было представление о том, что человек, в жизни которого появлялась не управляемая разумом страсть, становится безвольным рабом своих чувств, «игралищем стра стей». Но уже в конце XVIII – начале XIX в. дискурс свободы проявляется в трагическом противоречии любви как воплощения индивидуальной свободы и счастья и тех обязательств, которые накладывает долг перед обществом или пе ред родом.

Обращение к феномену самоубийства позволяет определить аксиологиче ский аспект дискурса свободы. Попытки осмыслить ценность свободы, поста вить ее в один ряд с такими понятиями, как жизнь и смерть, приводит к осозна нию катастрофичности бытия. Когда в равной степени значимые для человека понятия «чести», «долга» и «любви» вступают во внутреннее противоречие, че ловек должен быть свободен в выборе между жизнью и смертью.

Список публикаций.

1) Проблема свободы в трагедии Я. Б. Княжнина «Вадим Новгородский» // Литература в контексте современности: Тез. Междунар. научно-практ. конф.

– Челябинск, 2002. С. 47-50.

2) Драматическое столкновение свободы и воли в романе Д. Н. Мамина Сибиряка «Три конца» // Художественное, научно-публицистическое и педаго гическое наследие Д. Н. Мамина-Сибиряка в современном мире. Материалы ре гион. науч. конф. – Нижний Тагил, 2002. С. 11-13.

3) Воля и свобода в мироощущении героев романа Д. Н. Мамина Сибиряка «Три конца» // Творчество Д. Н. Мамина-Сибиряка в контексте рус ской литературы: Материалы научно-практ. конф. – Екатеринбург, 2002. С. 129 123.

4) Феномен самоубийства в народном сознании // Вторые Лазаревские чтения: Материалы Всероссийской науч. конф. – Челябинск, 2003. С. 27-29.

5) Мотив самоубийства в русской литературе последней трети XVIII века // Дергачевские чтения – 2002: Русская литература: национальное развитие и региональные особенности. Материалы междунар. науч. конф. – Екатеринбург, 2004. С. 120-122.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.