WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«А.Б.Снисаренко ТРАГЕДИЯ АНТИЧНЫХ МОРЕЙ Ленинград Судостроение' 1990 ББК 26.8 г. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Путь через Пролив благоприятен лишь в одном на правлении — с океана. Течение и постоянные ветры почти не дают кормчим возможности блеснуть своим искусством, требуя лишь наблюдательности. Страбон передает рассказ Посидония, пренебрегшего метеоро логическими особенностями этого района и расплатив шегося за это долгими и опасными блужданиями среди волн. Восточные ветры в Иберийском море, пишет геог раф, «дуют в определенное время, поэтому ему толь ко через три месяца удалось добраться до Италии;

ибо он сбился с курса, блуждая не только около Гим несийских островов и Сардинии, но также у разных частей Ливии, лежащих напротив этих островов». К этому следует еще добавить постоянную угрозу пират ского нападения, существовавшую в этом районе до конца старой эры.

У восточного берега Испании карфагеняне попали меж двух огней. Их колониям на Ивисе фокейцы угрожали и с материков, и с Гимнесийских островов.

Ситуация сложилась комичная, ибо тирийцы всегда рассматривали Гимнесии как свои форпосты, слов но нарочно созданные для морских действий против массалиотов.

Прямо напротив Питиусских островов далеко вы дается в море обрывистый мыс Артемисий. На его се верном берегу, богатом железными рудниками, бельмом на глазу тирийцев торчала фокейская крепость Ге мероскопий (римский Дианий) с прославленным святи лищем Артемиды Эфесской — патронессы массалиотов.

«Это святилище,— пишет Страбон,— служило... базой для операций на море, ибо оно является естественной крепостью, местом, приспособленным для пиратства, и заметно издалека подплывающим мореходам». Свя тилище было построено на холме (его высота семьде сят два метра), где теперь высится замок Дения. В случае опасности осажденные могли отступить на близ лежащую гору Монго или укрыться на одном из при брежных островков, явно служивших пиратскими базами.

Плодородные и рыбообильные Гимнесийские ос трова с множеством удобных бухт и наблюдательных пунктов самой природой предназначены для пиратства.

Между ними и материком шел один из главнейших торговых путей западного Средиземноморья. Зимой сильные юго западные ветры, сопровождающиеся лив нями, создают идеальные условия для нападения на за зевавшегося кормчего. Особенно страдали новички.

Корабль мог покинуть Массалию при хорошем восточ ном ветре и... встретить в районе Гимнесийского архи пелага ураганный юго западный шквал. Неприветли вые скалистые берега с россыпью рифов, напоминаю щих зубы дракона, заставляли держаться от них по дальше, и корабль попадал в зубы карфагенским или балеарским пиратам. «Вследствие плодородия этих мест,— пишет Страбон,— и жители их миролюбивы...

Некоторые, правда немногочисленные, среди них пре ступные элементы вступили в связь с пиратами откры того моря... Из за того же плодородия своих островов жители часто становились жертвами враждебных за мыслов, хотя сами отличались миролюбием...». Миро любие их было весьма относительным, оно ничуть не мешало балеарцам разбойничать на море или грабить на суше, нанимаясь в качестве пращников в карфаген ское войско. На материке, не менее плодородном, по словам того же Страбона, «большинство населения пренебрегало жизнью за счет даров земли и обрати лось к занятию разбоем, ведя постоянные войны друг с другом и со своими соседями...». Как видно, Поси донию просто повезло, что после трехмесячных скита ний в этих водах ему удалось все же добраться до Италии, избежав встречи с «мужами, промышляющими морем»...

Карфаген сблизила с этрусками не только угроза греческой экспансии, но и появление в западных во дах новых конкурентов. Их привел Эней — сын Венеры и зять последнего троянского царя Приама. О том, что Илион был обречен, дарданцы узнали заблаговременно по множеству знамений, явленных им богами. Неожи данно им пофартило: Диомед и Одиссей осквернили храм, пытаясь украсть палладий — статую Афины Тритонии, покровительницы города:

Гнев свой Тритония им явила в знаменьях ясных:

В лагерь едва был образ внесен — в очах засверкало Яркое пламя, и пот проступил на теле соленый;

И, как была, со щитом и копьем колеблемым, дева — Страшно об этом сказать — на месте подпрыгнула трижды.

Ахейцы не решились удерживать разгневавшуюся богиню, и палладий остался у троянцев. Это вселило в них надежду. Увидев пожар города и поняв, что это означает проигрыш войны, Эней с женой Креусой, кормилицей Кайетой, сыном Асканием и отцом Анхи сом, в сопровождении нескольких десятков уцелевших троянцев, спешно снарядил двадцать кораблей и вы шел в открытое море, не забыв в суматохе прихва тить святые реликвии. Согласно римской традиции, это произошло в 1198 году до н. э. Не обретя желанного покоя во Фракии, он отправляется на Крит, но как раз в это время на остров обрушилась кара богов за преступление его царя. Крит являет безотрадную кар тину:

...Покинул отчее царство Изгнанный Идоменей и безлюдны Крита прибрежья:

Бросил дома свои враг, и пустыми остались жилища.

Троянский флот плывет дальше на запад и достигает Сицилии и затем Лация. Но тут по просьбе Юноны бог ветров Эол устраивает на море ураган, доставив ший потрепанный флот Энея в Карфаген. (Дата осно вания Карфагена в точности неизвестна, обычно на зывают промежуток от 825 до 814 года до н. э. Как видно, римляне считали его значительно старше.) Из Трои он отплыл на двадцати кораблях, в Африку прибыло семь. Злопамятной Юноне этого мало. По согласованию с матерью Энея она заставляет царицу Карфагена Дидону (римское имя Элиссы) влюбиться в Энея. Но в своем договоре с Венерой она забыла упомянуть о том, что любовь должна быть взаимной.

А посему, когда Энею наскучили нежные излияния Дидоны, он сослался на волю своего деда Юпитера, переданную ему дядей Меркурием,— «править Ита лией средь грома боев, от рода Тевкра высокой род произвести и весь мир своим подчинить законам»,— и был таков. Возмущенная и оскорбленная Дидона прокляла Энея и его потомков (а ими стали римляне) и объявила им вечную войну:

Вы же, тирийцы, и род, и потомков его ненавидеть Вечно должны: моему приношением праху да будет Ненависть. Пусть ни союз, ни любовь не связуют народы!

О, приди же, восстань из праха нашего мститель, Чтобы огнем и мечом теснить поселенцев дарданских Ныне, впредь и всегда, едва появятся силы.

Берег пусть будет, молю, враждебен берегу, море — Морю и меч — мечу;

пусть и внуки мира не знают!

Оглянувшись в сторону африканского берега, Эней видит Карфаген в огне — это погребальный костер Дидоны, заколовшейся мечом, чтобы ее проклятие име ло полную силу. (Во время Пунических войн римляне всегда ссылались на то, что царица Карфагена пер вая объявила им войну, да еще вечную. Должны же они защищать свою свободу! Римляне защитили ее.

Как и Эней, они увидели Карфаген в огне. Видом пылающего города, увезенным их прародителем в своем сердце из Трои и воскрешенным в его памяти костром Дидоны, любовались его потомки в 146 году до н. э.) Вернувшись в Италию (по римской традиции — за четыреста тридцать семь лет до основания Рима, то есть в 1190 году до н. э.), Эней приступил к выполне нию воли Юпитера. Чтобы жениться на дочери мест ного царя Лавинии и тем обосновать свои права на будущий престол, Эней решает прежде всего изба виться от соперников. От отвоевывает Лаций у рутуль ского царя Турна, разбивает этрусские войска, пред водительствуемые тираном города Кере Мезенцием Тирренским («врагом надменным богов», по определе нию Вергилия), побеждает царицу амазонок Камиллу.

Но в одной из стычек гибнет царь Лация — Латин Сильвий, союзник и благодетель Энея. Эней женится на Лавинии, а жителей Лация нарекает латинами в честь покойного тестя. Сочтя свою миссию законченной, Эней с легкой душой возносится на небо, а его сын Асканий основывает в 1152 году до н. э. город Альба Лонгу и становится его первым царем.

Таким представляли себе римляне начало своей истории. Очевидно, не случайно будущие союзники кар фагенян этруски оказались в числе врагов римлян, хотя Вергилий допускает здесь явный анахронизм. В римскую эпоху этруски жили в междуречье Тибра и Арно. Но раньше это была огромная империя, дав шая название Тирренскому морю. Этот топоним на поминает о высоком авторитете этрусков и об их мор ской мощи. Название второго моря тоже связано с эт русками: в 325—324 годах до н. э. греки основали для защиты от их пиратов Адрию. По свидетельству Ци церона, этрусские пираты долго наводили ужас в за падных водах, а само слово «тиррены» часто употребля лось как синоним слова «пираты».

Оставили они память о себе и в восточных водах.

Об этом повествуют легенды.

...Двадцативесельный корабль, шедший из Лидии на Делос, ночь застигла вблизи Хиоса. Там моряки и заночевали. С первыми лучами солнца кормчий Акет взошел на холм, чтобы узнать направление ветра, а команда отправилась к студеным ключам пополнить за пасы воды. Когда моряки вернулись, Акет убедился, что на острове можно раздобыть кое что более ценное, чем родниковая вода: командир корабля Офельт привел прелестного чернокудрого мальчика, одурманенного не то крепким вином (Хиос славился этим напитком), не то долгим сном. Вели его под руки, ибо узы спада ли с него сами по себе, сколько ни пытались их на кладывать. И тогда внутренний голос подсказал корм чему, что это не простая добыча. И впрямь, едва мальчик пришел в себя от свежего морского бриза, на корабле начались чудеса. Прежде всего сам корабль застыл недвижно среди моря с наполненными ветром парусами. Затем по всему судну зажурчали струи вина, распространяя неземной аромат. Вокруг мачты и весел обвился виноградный плющ, усыпанный тяжелы ми гроздьями, а смеющегося мальчика вдруг окружили грозные защитники — рыси, тигры, пантеры, медве дица. Вдоволь натешившись ужасом, обуявшим неза дачливых андраподистов, мальчик обернулся львом и растерзал Офельта, а остальные моряки в панике по прыгали в воду и обратились в дельфинов. Мудрый же кормчий стал с тех пор верным служителем Дио ниса — так звали чудесного мальчика, получившего также прозвище Вакх (Приводящий в безумие).

Это был корабль тирренских пиратов.

Если принять версию Геродота о том, что этруски переселились в Италию из Лидии, то это не могло произойти позднее VII века до н. э.: римский царь Тулл Гостилий (672—638 годы до н. э.) уже воевал с этрусками, и тогда существовали хорошо защищенные этрусские города. В VII—VI веках до н. э. это был один из культурнейших народов Средиземноморья.

Этруски имели письменность, до сих пор не расшифро ванную. Тацит приводит древнейшее мнение о том, что письму их научил коринфянин Демарат. Предание говорит, что Демарат (отец последнего римского царя Тарквиния Гордого) в VII веке до н. э. прибыл в эт русский город Тарквинии, спасаясь от гнева коринф ского тирана Кипсела, отца Периандра. Возможно, в этой легенде отражено происхождение самих этрусков, ибо Тацит считает их пришельцами, подчеркивая, что «аборигены» обязаны письменностью аркадянину Этрусское судно VI века до н. э.

Эвандру — тоже греку. Жили они в хорошо защищен ных городах с каменными домами (археологи нашли их остатки на морском дне);

городские улицы были выло жены каменными плитами, что впоследствии переняли Карфаген и Рим.

Их столица Спина располагалась примерно в ста километрах от того места, где потом выросла Вене ция, и была очень похожа на нее. Спину тоже называ ли «царицей Адриатики». Похоже было и управление:

Спина был город республика, и во главе его, возможно, стоял правитель, аналогичный дожу. (Венецианцы счи тают себя прямыми потомками этрусков.) Этот крупный порт постепенно в результате поднятия почвы и изме нения берегового рельефа оказался отрезан от моря и засосан болотистым озером лагуной Валли ди Ко маккьо, в которую превратилась система глубоких су доходных озер. «Спина теперь деревушка,— писал Страбон,— а некогда — известный греческий город (во времена Энея там уже жили греческие поселенцы.— А. С. ). В о всяком случае сокровищницу спинитов по казывают в Дельфах. Впрочем, история также говорит об их господстве на море. Кроме того, утверждают, что город был расположен на море, теперь же он на ходится внутри страны и отстоит от моря приблизи тельно на 90 стадиев». Остатки Спины обнаружили рыбаки, когда в их сети попали великолепные красно фигурные вазы, а в 1952 году профессор Нерио Аль фиери из Феррары произвел в этих местах аэрофото съемку и начал раскопки. (Не ждет ли эта участь и Венецию?) Этрусские пираты были полными хозяевами север ной Адриатики. Случай, упомянутый Диодором,— о захвате Тимолеоном пиратской эскадры тирренца Пос тумия, опустошавшей сицилийские берега и насчиты вавшей двенадцать триер,— был редчайшей удачей. Их ближайшие конкуренты действовали далеко к югу — в районе «шпоры Итальянского сапога», где в древности жили френтаны (современные области Абруцци и Мо лизе). Их опорными пунктами здесь были Бука и осо бенно Ортона. Пиратские традиции сохранились в этих местах до времен Августа. Страбон писал об Ортоне:

«Это город на утесах, обитаемый пиратами, жилища которых сколочены из корабельных обломков;

во всех прочих отношениях это, как говорят, звероподоб ные люди».

В Тирренском море важнейшим городом этрусков был Популоний, расположенный на высоком крутом мысе и имевший хорошо оборудованную корабельную стоянку в небольшой гавани (позднее там у подножья горы построили две верфи). Страбон особо отмечает, что «из всех старинных тирренских городов только один этот город расположен на самом море», и тут же ука зывает вполне правдоподобную причину: «...Основа тели городов или совершенно избегали моря, или же выставляли впереди укрепления со стороны моря, что бы эти города не оказались (как незащищенные) лег кой добычей для нападения с моря». Этот обычай был широко распространен в древнем мире. Фукидид упоми нает, что между городами и водой оставлялся проме жуток от трех до десяти километров — в зависимости от характера местности, позволяющей жителям отрезать пиратов от моря: более глубокое проникновение на су шу могло кончиться для разбойников столь же печаль но, как для Одиссея в Египте. Теперь береговая линия в районе Пизы и Пьомбино иная, чем была в древности, вследствие поднятия берега. Популоний располагался на мысе с таким узким перешейком, что защита его со стороны суши не представляла особых трудностей.

Это был почти остров. Аналогичные мысы были заняты этрусками почти по всему побережью и превращены в неприступные крепости, служившие также пиратски ми базами.

Вот с этим то народом и заключили союз пунийцы.

С помощью этрусков карфагенский правитель и полко водец Магон в 550—530 годах до н. э. захватил остров Ивису, основал серию колоний на Сардинии и в запад ной Сицилии, покончил с фокейскими пиратами у Кор сики. Этруски не случайно соединили свои силы с пу нийцами в бою при Алалии: узкий пролив между Кор сикой и Эльбой издавна рассматривался ими как соб ственность, ибо он вводил этрусков в самый центр бога тейшей торговли, проходившей через этот и затем через Мессинский проливы. После морского боя у корсиканского побережья правитель этрусков Тефарий Валиана воздвиг в Агилле, переименованной позднее в Кере, в ее порту Пирга (в тридцати километрах к северу от устья Тибра), храм Астарты. Мощеная дорога вела от него к Кере. Храм был украшен рельефами с изображениями на темы греческой, этрусской и фини кийской мифологии. Позднее культ Астарты слился с культом этрусской Уни. Кере незаметно превращался в колонию Карфагена, оставаясь религиозным центром Этрурии. Вскоре здесь строится еще один храм, посвя щенный Левкотее, возлюбленной Аполлона. Греческая нимфа становится этрусской богиней. В 384 году до н. э.

сиракузский тиран Дионисий Старший предпринял специальную экспедицию для уничтожения этих хра мов. В 1964 году археологи нашли в их руинах тайник с золотыми табличками, покрытыми текстами на фини кийском и этрусском языках...

Этрурия еще могущественна, но уже вполне реаль ной силой в западном Средиземноморье становится Рим. Немалую роль в его возвышении сыграли сами этруски: они занимали римский трон начиная с Тарк виния Лукия Приска (Древнего). Но фундамент все же римляне заложили самостоятельно. Впервые они обра тили свои взоры к морю при царе Анке Маркий (638— 616 годы до н. э.). Основатели Рима учли опыт этрус ков и заложили город вдали от моря: построенный на побережье, он мог стать легкой добычей пиратов. По мере роста Рима росли и его торговые связи. Хотя город стоял на берегу судоходной реки, ее глубина не позволяла принимать тяжело нагруженные купече ские корабли. Для этого требовалась хорошая гавань, ворота города. Ее построил Анк Маркий в устье Тибра и назвал Остия — «устье, вход». Гавань эта не имела причалов. Корабли становились на рейде, и специаль ные гребные суда перевозили с них товары на берег.

Это было удобно во многих отношениях, в частности служило профилактической мерой против внезапного нападения пиратов. Более ценные грузы доставлялись в благоустроенную и хорошо охраняемую гавань Путеол и оттуда по суше переправлялись в Рим.

Аналогично был устроен другой римский город — Анций — на одноименном скалистом мысе высотой двадцать три метра и примерно в сорока пяти кило метрах южнее. Страбон полагает, что Анций был горо дом латинов, существовавшим еще до прибытия Энея, и сообщает, что раньше у его жителей «были корабли и они вместе с тирренцами занимались морским раз боем, хотя и находились уже под властью римлян».

В 509 году до н. э. римляне изгоняют царей и про возглашают республику. Первый шаг первых римских консулов Лукия Юния Брута и Лукия Тарквиния Коллатина (родственника Тарквиния Гордого) — за ключение договора с Карфагеном. Римским «длинным» кораблям воспрещается заплывать далее Прекрасного мыса, «разве к тому они будут вынуждены бурею или неприятелями. Если кто нибудь занесен будет против желания, ему не дозволяется ни покупать что либо, ни брать сверх того, что требуется для починки судна или для жертвы. В пятидневный срок он обязан удалиться».

Аналогичное требование выдвигалось применительно к Сардинии и Северной Африке. Карфагеняне же обя зывались воздерживаться от причинения вреда Лацию.

Пограничным районом стала Сицилия: ее западная часть принадлежала Карфагену, в восточной селились греки.

Средиземное море стало «Нашим морем» для греков, карфагенян, римлян. Более или менее стабильно сфор мировались границы приморских государств, и новые нации, неведомые Гомеру, вели в них свое хозяйство, неизвестное Гесиоду. Не был исключением из общего правила и Дальний Запад. Сферы влияния в западных водах определились надолго. Они будут еще не раз уточ няться посредством договоров и при деятельном уча стии пиратских эскадр — вездесущих и неуловимых.

Но ничего сколько нибудь выдающегося здесь не прои зойдет вплоть до I века до н. э., а о том, что происходи ло в западном Средиземноморье в промежуточный пе риод, дает представление предшествующий рассказ.

Говоря словами Гомера,...Весьма неразумно и скучно Снова рассказывать то, что уж мы рассказали однажды.

Стасим третий МЕЛЬКАРТ «Сделай себе ковчег из дерева гофер;

отделения сделай в ковчеге, и осмоли его смолою внутри и сна ружи. И сделай его так: длина ковчега триста локтей, широта его пятьдесят локтей, а высота его тридцать локтей. И сделай отверстие в ковчеге, и в локоть сведи его вверху, и дверь в ковчег сделай сбоку его;

устрой в нем нижнее, второе и третье жилье». Так, если верить Библии, выглядело самое первое в мире судно, сконструированное всевышним и построенное правед ником Ноем для спасения самого себя со всем своим семейством, а также «всякой плоти по паре» от ужасов всемирного потопа. Размеры его впечатляющи: сто тридцать два метра длины — почти втрое больше, чем в «солнечных ладьях» египетских фараонов;

ширина двадцать два метра (это ширина улицы Зодчего Росси в Ленинграде) и высота свыше тринадцати метров — едва ли Аякс решился бы спрыгнуть с борта такой высоты (но и эта высота маловата: если бы конструк тор знал о существовании жирафы, он сделал бы меж дупалубные расстояния не 4,4 метра, а по крайней мере вдвое больше).

Стало уже общим местом указывать на заимство вание некоторых библейских сказаний, в том числе и о потопе, у месопотамцев. Но приведенные строки сви детельствуют еще и о дальних морских путешествиях древнейших жителей Двуречья шумеров. Дерево гофер, из коего Ной строил свой ковчег, это кедр, растущий на Бахрейнских островах. Бахрейнский архипелаг счи тался у шумеров Страной Блаженных (Дильмун), где, между прочим, обитал Зиусудра — «шумерский Ной», прообраз вавилонского Утнапиштима и библейского праведника. Шумеры, и не только они, знали две мест ности, где можно было получить кедр,— склоны Ли ванских гор и Бахрейнские острова, причем явно отда вали предпочтение последним, как «святым местам».

Но почему «гофер»?

Известно, что часть северо восточного побережья Африки — Эритрея с прилегающим архипелагом Дах лак — называлась «страной Афер» (здесь возможна этимологическая связь со словом «Африка»), а ее жите л и — аферами, или афарами (народность данакиль).

Не это ли Офир Соломона, Пунт древних египтян?

Здесь была одна из самых крупных в древности пере валочных баз для товаров, привозимых со всех концов света. Другим таким международным рынком были Бахрейнские острова, расположенные точно так же от носительно Аравии, как Дахлак — относительно Аф рики. Известно также, что древние предпочитали стро ить корабли из кедра: на это есть много прямых указаний в Библии и других литературных памятниках Востока. Кедр назывался в Шумере eren и почитался священным, деревом жизни, причем некоторые его раз новидности могли иметь собственные названия, как имел особое имя в Греции священный черный тополь.

В Африке кедра мало — преимущественно в горах Ат ласа, на другом конце континента. А он наверняка был нужен: наивно было бы думать, что жители Пунта (или Офира), морской страны, сидели на своих сокро вищах и дожидались, когда кто нибудь за ними явит ся из за моря. Аферы нуждались в кедре, чтобы стро ить корабли для связи со своими островными владени ями и для торговли. Излишки они перепродавали в Еги пет и Иудею. Торговлю кедром в северо восточной Аф рике можно уподобить торговле водой в пустыне.

Это поняли месопотамцы. Плавания вдоль берегов не представляли трудности, и бахрейнский кедр стал привычным товаром на берегах Красного моря. При вычным и ходким. Быть может, в тех местах эта порода кедра стала называться «деревом афер»: ведь тем, кто покупал его у посредников аферов, не было ника кого дела до того, какая земля взрастила эти прекрас ные деревья. Об этом помнили только жители Дву речья, строившие из кедра свои корабли. Это лишний раз говорит о том, что библейская легенда о потопе основывается на шумеро вавилонском эпосе и, может быть, Ной — это усеченное и искаженное имя Ут на пиштим, так же как «афер» превратился в «гофер» и Офир. Иудеи, бравшие кедровый лес под боком, в Ли ване, со временем настолько добросовестно забыли об этих этимологических метаморфозах, что Библия, воп реки обыкновению, не дает никаких пояснений к «де реву гофер», делая вид, что оно и без того хорошо известно. Кедр фигурирует в библейских текстах как самостоятельное растение. Корабли Соломона ходили в Офир и привозили оттуда нубийское золото, красное и черное дерево, доставленное из Центральной Афри ки, индийские или южноафриканские самоцветы, ред костные благовония Сокотры...

То, что экспедиции в Офир Соломон снаряжал совместно с тирянами, уже само по себе говорит о том, что иудеи были плохими моряками. Подобно Гомеровым кормчим, они знали лишь четыре основных румба — «четыре ветра небесных», а праведник Иов еще в IV ве ке до н. э. упоминает только три созвездия — Ас (Мед ведица), Кесиль (Орион) и Хим (Плеяды). «Можешь ли ты связать узел Хима и разрешить узы Кесиль? — вопрошает его всевышний.— Можешь ли выводить соз вездия в свое время и вести Ас с ее детьми? Знаешь ли ты уставы неба, можешь ли установить господство его на земле?». Ответ, конечно, предполагается отри цательный. Даже автор Книги Притчей Соломон, эталон древнеиудейской премудрости, беспомощно раз водит руками, едва речь заходит о мореходстве: «Три вещи непостижимы для меня и четырех я не понимаю:

пути орла на небе, пути змея на скале, пути корабля среди моря и пути мужчины к девице».

Все это дает основание усомниться в том, что опи сание Ноева ковчега может дать хотя бы приблизитель ное представление о чисто древнеиудейских кораблях.

Скорее, это трехпалубное судно «списано» с реальной греческой триеры, из чего, кстати, следует, что Книга Бытия не могла быть создана ранее VIII века до н. э., когда появились эти корабли. Гораздо большего дове рия заслуживают намеки Библии, позволяющие сде лать вывод о том, что иудейские корабли строили финикияне из Тира.

Пророк Иезекииль подробно и со знанием дела опи сывает тирские корабли, приоткрывая попутно завесу над международными связями Тира, чьи пределы были «в сердце морей». Для палуб и, по видимому, для кор пуса тиряне использовали кипарис из Сенира, или Сен наара, то есть Шумера. Мачты изготавливали из ли ванского кедра, весла — из «дубов васанских», про израставших в Батанее, или Басане,— районе Пале стины. Скамьи для гребцов (ими были жители Сидона и Арвада) выстругивали из кипрского бука и отделы вали слоновой костью. Для парусов доставлялись узор чатые полотна из Египта, они же служили флагом в дополнение к вывешивавшимся по бортам щитам и шлемам. Строили эти корабли мастера из Библа, снис кавшие всеобщее признание, а войско для них комплек товалось из персидских, ливийских и лидийских наем ников, тогда как военачальники для сухопутного тир ского войска приглашались из Арвада, имевшего боль шой опыт в обороне островных крепостей, а ударные отряды для охраны города — из Фракии, славившейся своими лучниками, горцами с Гемского хребта. Только управление этими кораблями тиряне не доверяли никому, ревниво охраняя секреты морского ремесла.

«Свои знатоки были у тебя, Тир;

они были у тебя корм чими»,— почтительно замечает пророк.

Быть может, здесь описаны те самые «библские корабли», составлявшие гордость египетского флота, какие строил еще Снофру, получая их в разобранном виде из Ливана.

При раскопках ассирийского города Дур Шаррукин, расположенного в полусотне километров севернее Мосула, был обнаружен дворец Саргона II (721— годы до н. э.), в изобилии украшенный рельефами, про славляющими военные походы царя (теперь их можно увидеть в Лувре). На одном из них внимание привлекает изображение корабля, груженного лесом (не деревом ли «гофер»?). Его крутой форштевень, увенчанный кон ской головой, и выполненный в виде загибающегося кзади рыбьего хвоста ахтерштевень напомнили встре чающийся в греческих источниках термин «морской конь»: так называли торговые «круглые» суда. Это килевое шпангоутное судно длиной тридцать и шириной десять метров имело двухметровую осадку. Оно мало отличается от описанного выше типа, встречающегося также на рельефах ворот дворца Салманасара III (858—824 годы до н. э.), но лишено мачты (вся палуба отведена для груза) и могло иметь как один, так и два ряда весел. Наверное, оно сошло с верфей Нине вии, где брали за образец халдейские суда, но стили зовали их под финикийские, в отличие от Тил Барсиба, выпускавшего подлинно финикийские типы. Обшивка финикийских судов, как и египетских, делалась не внакрой, а гладью, встык. Этот способ восприняли по том греки, а примерно в 1440 году его применил бре тонский мастер Жюльен при строительстве каракк: по типу такой обшивки, получившей голландское название кравеель, эти каракки стали называться каравеллами.

Об устойчивости этого вида судов, свидетельствующей о совершенстве конструкции, можно судить по релье фам ассирийских царей от Салманасара III до Синах хериба, создававшимся на протяжении почти двух веков.

Качественно иными были военные корабли Финикии, лучше всего известные по рельефам из дворца Синах хериба (704—681 годы до н. э.), сына Саргона, исполь зовавшего финикийско греческий флот в войне с Эла мом. Обладая всеми достоинствами египетских военных кораблей, они имеют совершенно иную конструкцию, перенятую позднее греками и римлянами. Прежде всего, на них можно обнаружить по крайней мере две палубы, и это решительно опровергает утверждение греческого писателя V века до н. э. Дамаста о том, что такие суда изобрели эретрийцы. Основным движителем, как и на раннекритских судах, были весла, позволявшие маневрировать и передвигаться в любом направлении независимо от погоды и течения. Низкие борта компен Финикийское торговое судно VIII века до н. э. Барельеф дворца Саргона II Ассирийское «круглое » судно VIII века до н. э. Рельеф из Нимруда сируются высоким фальшбортом, почти полностью укрывающим гребцов. Гребцы сидят на двух уровнях:

нижние не видны совершенно, их весла движутся в широких продольных прорезях фальшборта;

гребцы верхнего ряда работают традиционно — поверх фальш борта, используя обычные крепления для весел. В сущ ности такой корабль — прообраз греческой диеры и римской биремы, которую те и другие чаще назы вали дикротом. Его можно, например, увидеть на рельефе с римской виллы Альбани, а рельефы колонны Траяна показывают, что каждым веслом дикрота управлял один гребец. Над верхним рядом гребцов финикияне устроили боевую палубу, обнесенную сплош ным ограждением наподобие ящика с развешанными на нем плетеными щитами (в них застревали неприя тельские стрелы). Такие щиты — паррарумы — исполь зовали и греки, возможно, заимствовав их вместе с конструкцией корабля: «ящик», в котором плавал Персей, напоминает финикийский корабль. Над этим заграждением, как бы продолжая его, шло еще одно, ограниченное сверху толстым канатом, обмо танным вокруг изогнутого ахтерштевня;

на нем воины вывешивали свои круглые щиты, как столетия спустя это делали викинги.

Управление таким кораб лем представляло опреде ленные трудности: рулевой находился на уровне верх него ряда гребцов, а штаги одинарной мачты, имеющей единственный рей, закрепля лись на боевой палубе. Сле довательно, одна часть ко Финикийско ассирийская военная диера VIII века до манды отделялась палубой от н. э. Рельеф из Ниневии другой. Командир и мат росы находились наверху вместе с воинами, рулевой — внизу вместе с гребцами.

Обойти это неудобство можно было единственным спо собом — прорезать в палубе люк, чтобы слова команд были одинаково хорошо слышны всему экипажу. Ве роятно, финикияне так и сделали.

Но самым главным, революционным новшеством финикийских военных кораблей был мощный таран, заимствованный, по всей видимости, у критян. Вместо привычного форштевня носовая часть оканчивалась сплошной вертикальной стенкой, проходящей от внеш него (открытого) киля до верхнего ограждения боевой палубы. Стенка для прочности обнесена поверху гипо зомой — толстым канатом, привязанным к изогнутому наподобие оконечности лука ахтерштевню. Под стенкой киль вынесен вперед и заострен. Эту идею финикияне тоже заимствовали от критян. Можно предположить, что выступающая часть киля была составная, ибо тараны ломались, и что внутри она была налита свин цом, а снаружи обита медью, как это делали потом греки.

Такие плавучие крепости могли удовлетворить самого взыскательного пирата, а если они были еще и быстроходны, то именно они могли внушать ужас куп цам и правителям городов на протяжении веков. Не достаток сведений не позволяет уверенно назвать этот тип судна пиратским. Но забота о пропитании и о собственной безопасности неизбежно должна была вы нудить пиратских конструкторов обзавестись если не точно такими, то подобными кораблями и, быть может, попытаться совместить их мощь с быстроходностью и маневренностью египетских посыльных судов.

Типы судов этой эпохи известны еще менее, чем египетские времен Эхнатона. Если там мы можем раз делить их хотя бы по функциям, то здесь нам неизвестно ничего, кроме «круглых» торговых и «длинных» воен ных. Много лет ведутся споры, можно ли считать конст руктивными типами упоминаемые в Библии киттимские (кипрские) и фарсисские корабли. Однако сам факт, что оба эти названия употребляются в сходном кон тексте, отвергает такое предположение и приводит к выводу, что за ними скрывается всего лишь «порт при писки» или постройки корабля. При этом если Киттим известен совершенно точно, то под Фарсисом понимают чаще всего Тартесс или южнотурецкий порт Тарсус.

Здесь много неясного. Современные исследователи, безоговорочно отождествляющие Фарсис с Тартессом, обычно деликатно обходят вопросы, каким образом «корабли Фарсиса», если это Испания, приходили ре гулярно в Красное море, почему финикияне, основав шие к тому времени Гадес и североафриканские коло нии, строили флот для торговли с Фарсисом не в Тире или Утике, а в том же Красном море, и сколько павли нов, обезьян и слонов можно выловить на Пиренейском полуострове. (Справедливости ради следует упомянуть, что в 1936 году разновидность павлинов была обна ружена в бассейне реки Конго, а порода бесхвостых макаков водилась на Пиренейском полуострове.) В Книге пророка Ионы, написанной в VIII веке до н. э., говорится, что когда Бог послал Иону возвес тить погрязшим во грехах ниневийцам их скорую гибель, пророк решил скрыться с глаз подальше, дабы избежать этого малоприятного поручения (вестника несчастья могли и убить). Он «пришел в Иоппию и нашел корабль, отправлявшийся в Фарсис, отдал плату за провоз и вошел в него, чтобы плыть с ними в Фарсис...». Каза лось бы, все ясно. Но дальнейшие события вызывают недоумение: чтобы умилостивить бурю, корабельщики по жребию приносят человеческую жертву — выбрасы вают за борт Иону, и его тут же проглатывает кит.

Иоппия — это Яффа, но киты в Средиземном море ни когда не водились. Эта несуразность замечена давно.

Все стало бы логичным, если перенести действие в Ин дийский океан, подразумевая под Фарсисом южную Ин дию или Цейлон. Эта местность лучше всего подходит для роли Фарсиса: только там водятся павлины и слоны, а священная обезьяна Хануман по сей день считается символом Цейлона — «Острова Обезьян». «Прежде,— вспоминает Страбон,— по крайней мере едва 20 кораб лей осмеливалось пересечь Аравийский залив, чтобы выйти за пределы пролива...». Позднее, по видимому, финикияне раскрыли секрет муссона, и фарсисский корабль больше не приходил в Эцион Гебер. Финикияне помогли Соломону построить флот, дали ему опытных моряков, и с этих пор «корабли царя ходили в Фарсис с слугами Хирама, и в три года раз возвращались корабли из Фарсиса, и привозили золото и серебро, сло новую кость и обезьян и павлинов».

Тогда проясняется и история Ионы. Вернее всего, автор Книги пророка Ионы, убежденный в тождестве Фарсиса с уже разведанным к тому времени финикия нами Тартессом, изменил в месопотамском мифе место отплытия Ионы: вместо какого нибудь южноморского порта он указал Иоппу, сраведливо рассудив, что в Тартесс можно добраться только по Средиземному морю. В пользу перемещения Фарсиса на восток может свидетельствовать также одно место в Книге пророка Иезекииля, где он упоминает в одном ряду Саву, Дедан и Фарсис. Другой пророк — Иеремия сообщает, что «разбитое в листы серебро привезено из Фарсиса, золо то из Уфаза (Офир? — А. С.)», Но эти высказывания не вяжутся с другими. Пророк второй половины VIII века до н. э. Исайя в своем плаче о Тире, предвосхитившем плач Иезекииля, призывает тирян переселиться в Фарсис: «Рыдайте, корабли фар сисские! Ибо твердыня ваша разорена». Тир вполне мог быть «твердыней» Тарсуса, и тиряне могли туда пере селиться. Но то, что целый народ способен перекоче вать с одного края Ойкумены на другой,— маловероят но: ведь и карфагеняне, и фокеяне прибыли в свои новые Палестины лишь на нескольких кораблях... В другом месте Исайя говорит, что Иерусалим «ждут острова и впереди их корабли фарсисские, чтобы перевезти сынов твоих (иерусалимлян.— А. С.) издалека и с ними се ребро их и золото их...».

Однако в Тартессе никогда не добывали золото...

После Страшного Суда всевышний намерен послать вестников «в Фарсис, в Пулу и Луду, к натягивающим лук, в Тубалу и Явану, на дальние острова...». И здесь мы видим страны эгейского бассейна, ограниченные страной «натягивающих лук» — Критом, многие века оспаривавшим у Фракии славу родины самых метких лучников. Что же касается Пулу, то это либо страна пулусати (Ликия и Палестина), либо, что вернее, Ва вилон: современник Исайи ассирийский царь Тиглат паласар III в 729 году до н. э. воцарился в захваченном им Вавилоне под именем Пулу. Поэтому географи чески здесь под Фарсисом скорее всего понимается Тар сус. Фраза же Иезекииля о том, что «фарсисские ко рабли были твоими (Тира.— А. С.) караванами в твоей торговле, и ты сделался богатым и весьма славным среди морей», может свидетельствовать в пользу как Тарсуса, так и Индии, куда регулярно хаживал флот Хирама.

Тартесс, Тарсус, Индия... Кто из них присылал «ко рабли фарсисские»? Могли ли они плавать и в Среди земном море, и в Красном, когда еще не было Суэцкого канала, а последние сведения о Нильско Красномор ском канале относятся к царствованию Рамсеса III?

Могли ли они привозить в одно и то же время золото, которого нет на Пиренейском полуострове, павлинов, никогда не водившихся в Малой Азии, и олово, едва знакомое индийцам?

Могли. Если Библия именует Тиглатпаласара Фег лафелласаром, Шешонка Сусакимом, Асархаддона Асарданом, она вполне могла называть фарсисскими корабли, построенные в Барсибе, то есть барсибские.

И тогда Фарсис оказывается синонимом Вавилона.

Эти корабли могли выходить в Красное море с вавилон ских верфей, их могли строить вавилонские корабелы и в любом портовом городе Средиземноморья — Тире, Тарсусе, Сидоне: с середины VIII века до н. э. Финикия, Сирия и Вавилон объединились в рамках единой Ас сирийской державы и оставались в них примерно пол тора столетия. Тогда обретает смысл и информация о том, что у Соломона на Красном море был «фарсис ский корабль с кораблем Хирамовым». Тогда понятен и широкий ассортимент грузов этих кораблей: Месо потамия издревле вела обширную посредническую тор говлю в южных морях. Тогда не должна удивлять и встреча Ионы с китом.

«Фарсисские корабли», по видимому, были наибо лее совершенным типом финикийских торговых и транс портных судов, строившихся по заказу и использовав шихся в течение полутора столетий в Средиземном море и Индийском океане. В 689 году до н. э. Вавилон был разрушен Синаххерибом, лет десять спустя отстроен Асархаддоном, а 23 ноября 626 года до н. э. на его троне воцарился халдей Набопаласар, правивший двадцать два года. Ему удалось отвоевать независимость Вави лонии и стать первым царем Нововавилонского царства.

И с этого же времени «фарсисские» корабли, постоянно упоминаемые 3 й Книгой Царств, 2 й Книгой Парали поменон и пророками VIII—VII веков до н. э., исчезают со страниц Библии. Вероятно, барсибские корабли усту пают место ниневийским — «круглым».

Претерпели изменения и греческие пенители морей.

Здесь мы находим гораздо большее разнообразие типов, выдающих их происхождение. От критян греки, как и финикияне, заимствовали таран, от ахейцев — высокую закругленную корму и прямой нос. (Иногда слово таран связывают с названием греческого города Таран та, или Тарента, в Южной Италии, но это созвучие чисто русское.) Полную палубу финикийских кораблей они видоизменили так, чтобы она не мешала гребцам, но позволяла в случае необходимости быстро пере двигаться в продольной плоскости судна: для этого они соединили носовую и кормовую полупалубы переход ным мостиком, придававшим дополнительную проч ность конструкции, оставлявшим околобортные прост ранства свободными (как на современных танкерах) и позволявшим устанавливать на нем метательные орудия и работать эпибатам — воинам. По существу это была боевая палуба, греки называли ее катастро мой;

ее римский вариант — констратум навис, или констратум пуппис — изображен на барельефе гробни цы Мунация Планка в Помпеях. Только грузовые суда с острова Фасос имели полную палубу.

Таран требовал виртуозного управления кораблем, а следовательно, хорошо вышколенных гребцов, чья роль на военных кораблях возросла неизмеримо. Ве роятно, к этому времени можно отнести зарождение первых «мореходных школ», где гребцы обучались всем тонкостям своего ремесла и приобретали быстроту реак ции на слова самых неожиданных команд.

Военный корабль — это не только маневренность, но и скорость. То и другое дают весла. Значит, чем их больше, тем лучше. Но длину корабля нельзя увели чивать до бесконечности: это влечет за собой изменение всей конструкции. Финикияне нашли выход, разместив гребцов в два яруса в шахматном порядке. Двухрядные корабли служили верой и правдой много веков, в лон Греческая парусная диера VI века до н. э. Рисунок с этрусской вазы донском Британском музее хранится фрагмент гре ческого сосуда, датируемый примерно 540 годом до н. э., с изображением такой диеры (это изображение интересно тем, что нос корабля оканчивается тараном, выполненным в виде тщательно изготовленной... кро кодильей морды;

возможно, это египетский корабль).

Однако новая расстановка сил и ни на минуту не утихающая борьба за талассократию настоятельно подталкивали на поиски новых решений. Следующий шаг сделали греки: изменив шахматный порядок рас положения рядов весел на диагональный относительно корпуса, они изобрели триеру — корабль с тремя ря дами весел. (По крайней мере, так принято считать:

если забыть о странном стоскамейном корабле троянцев и о трехпалубном Ноевом ковчеге.) Ее изобретателем традиционно считается корабельный мастер Аминокл из Коринфа, живший на рубеже VIII—VII веков до н. э.

Конструкцию и способ постройки триер коринфяне хранили в глубокой тайне, и когда в 704 году до н. э.

такими кораблями захотели обзавестись самосцы, союз ники Халкиды и Коринфа в Лелантской войне, то коринфяне отправили к ним Аминокла, и он построил самосцам четыре триеры. Аминоклу приписывают и еще одно важное изобретение: ременные петли для весел он заменил прочными деревянными колками — предвест никами уключин, жестче фиксировавшими весло и уве личивавшими точность и силу гребка (греки называли их «ключами»). Таран, завершение киля, был дополнен надводным тараном — окованной медью заостренной Афинская триера. Рельеф с Акрополя балкой, лишавшей вражеский корабль подвижности, ломавшей его весла (хорошее представление о ней дали бы бушприты современных парусников, если поставить их горизонтально).

По фрагменту барельефа V века до н. э. с афинского Акрополя (это единственное сохранившееся изображе ние триеры, не считая сильно стилизованного рельефа римской колонны Траяна) и обнаруженным в Пирее докам установили ее размеры: до тридцати восьми метров в длину, до восьми в ширину и осадка один метр.

Высота надводного борта не превышала двух с полови ной метров.

На афинском рельефе виден лишь один ряд гребцов.

Это гребцы верхнего ряда — траниты, во время боя нередко сменявшие весла на луки и копья. Они рабо тают как бы под «крышей». Эта крыша — видоизме ненная боевая палуба, катастрома. Теперь она делалась в виде сплошного прочного навеса, поддерживаемого пиллерсами. Она не только защищала гребцов, но и позволяла устанавливать на ней боевые башни и ору дия и давала больше свободы воинам. Ее чаще теперь называли стегой — навесом, крышей, убежищем (это слово восприняли и римляне, употребляя его наряду с собственным «табулатом» — дощатым настилом). Ни же транитов размещались зевгиты, а еще ниже — таламиты, набиравшиеся, как иногда полагают, из рабов.

Относительно рабов гребцов существуют, однако, большие сомнения, ибо нет ничего проще, чем удрать во время береговой стоянки и тем лишить корабль ско рости. На такой риск едва ли пошли бы триерархи — командиры триер, тем более что известно немало слу чаев, когда в сходных обстоятельствах с кораблей убе гали слуги рабы, сопровождавшие своих господ. По свидетельству Фукидида, коринфяне набирали «за пла ту матросов из самого Пелопоннеса и из остальной Эллады», афиняне комплектовали экипажи из полно правных граждан низших сословий, причем гребцами часто были эпибаты — морские пехотинцы, непременно включавшиеся в состав команд и получавшие одинако вую плату с матросами — по одной драхме в день. Пла та эта была явно недостаточной, поэтому «триерархи платили вдобавок к государственному жалованью ко рабельным гребцам на верхнем ряду весел и вообще всей команде из своих средств». Историк красочно жи вописует, как некоторые состоятельные граждане са жали вместо себя за весла купленных на стоянках рабов («и это послужило причиной падения боеспособ ности флота»), как исчезали на тех же стоянках матро сы, уходившие за хворостом или припасами, как дезер тировали наемники при малейшем колебании весов Фор туны, делая выбор между жизнью и жалованьем. То, что команда получала жалованье не полностью, остав ляя львиную часть его в залог командиру судна до возвращения в порт, не спасало положения... Поэтому вероятнее, что в нижнем ярусе сидели феты — пред ставители низшего сословия, очень редко метеки — натурализовавшиеся иноземцы, не имевшие граждан ских прав, и лишь в исключительных случаях рабы.

Как правило, на афинских кораблях команды состояли из жителей союзных городов, и только офицерский со став целиком комплектовался из полноправных афин ских граждан.

На триере каждый гребец имел отдельную скамью, причем скамьи верхнего ряда были длиннее прочих.

Можно сказать, что длина скамьи находилась в прямой зависимости от длины весла и определялась степенью тяжести работы, а следовательно, и заработка. Соот ветственно на триере были «весла транитов» и «уключи ны транитов», зевгитов и таламитов. Среди зевгитов различались еще месонеи («средние»), сидевшие в сред ней части борта: их весла были короче, чем у транитов, но длиннее, чем у остальных зевгитов. Хотя транитам приходилось ворочать самые длинные и тяжелые весла, силы им придавал целебный морской воздух, тогда как гребцы нижнего ряда задыхались в духоте трюма и ра ботали вслепую, повинуясь лишь флейте авлета, задаю щей темп.

Весла верхнего ряда на правлялись только колками, Отверстия для весел.

остальные продевались сквозь Миниатюра Кодекса прямоугольные или круглые Вергилия отверстия в борту (скалмы), защищенные от попадания воды в корпус особыми кожа ными манжетами — своеоб разными невозвратными кла панами, предохранявшими также весла от трения. Эти манжеты довольно детально изображены на барельефе с Рукояти весел. Ба- римской виллы Альбани. Из рельеф с Виллы Аль нутри под каждым рядом бани скалмов из обшивки высту пал широкий деревянный брус наподобие кофель планки, и на нем напротив каждого скалма тоже бы ли колышки для весел, создававшие опору для греб ка и исключавшие смещение весла в процессе греб ли. Все весла прикреплялись к борту зевглами — ременными петлями, обеспечивающими свободу манев ра, но удерживающими весло, брошенное гребцом (на пример, убитым). Эти петли, замененные впоследствии на рулевом весле деревянными поперечинами, уже из вестными Геродоту, дали название зевгитам. Все гребцы подкладывали на свои скамьи специальную подушку, ибо им приходилось часто привставать и после гребка с силой бросать себя на скамью. В сущности, эти подуш ки были усовершенствованным вариантом кожаных плавок египетских гребцов.

Триера в походе Гемиолия. Изображение на медали Как и критские корабли, триера могла иметь до трех мачт, но обычно имела одну основную в районе мидель шпангоута и одну вспомогательную, укрепленную под углом шестьдесят градусов в носовой части и предназ наченную для небольшого квадратного паруса — долона, или гистиона. Паруса использовались редко — как правило, при длительных переходах. А поскольку триера была боевым кораблем и выходила с боевым заданием в море ненадолго, то такелаж и рангоут обычно оставляли на берегу, чтобы они не занимали места и не мешали экипажу. Кроме ста семидесяти греб цов на триере было до полусотни (чаще всего десять — пятнадцать человек) эпибатов и десятка полтора мат росов.

Этот тип был малорентабельным в бою: полсотни воинов обслуживались двумястами моряками. Первыми это заметили пираты. Их конструкторы вместо того, чтобы добавить к финикийскому двухрядному судну еще один ряд гребцов, сократили наполовину верхний ряд.

Так в Средиземном море появилась широкая полутора рядная гемиолия. На одной медали эпохи император ского Рима хорошо видно, что средняя часть гемио лии — без гребцов (они сидят только в носу и корме), а палуба оставлена свободной. По некоторым свиде тельствам, на этом легком суденышке кроме весел использовали паруса, значительно увеличивавшие ско рость;

для этого на носовой полупалубе, по видимому, устанавливалась съемная наклонная мачта.

Первыми оценили грозные преимущества этих судов родосцы и создали более быстроходный вариант трие 6. Снисаренко А. Б.

ры — двухсполовинойрядную триемиолию («триеру гемиолию»), но широкого распространения она не полу чила и использовалась, вероятно, только для конвоя торговых эскадр и преследования пиратов. Были и иные типы пиратских судов, известные только по названиям:

лэстрис, эвагодий, эпактрида, быстроходный эпактро келет.

Чисто парусных судов древние народы не знали, и греки не были в этом смысле исключением. Основным движителем и у них были весла. Гребные суда в целом (как класс) назывались эннерами, Гомер называет их эперетмами, Цицерон — эпикопами. Одномачтовые с двойным движителем назывались гистиокопами, трех мачтовые или трехпарусные — триарменами. Специаль ными классами считались торговые, грузовые, продо вольственные, вспомогательные, сторожевые, священ ные (или культовые), военные суда. Отдельное место занимают иностранные типы: египетские бар ит, кипр ские керкуры и прочие. Иногда тип корабля определял ся не количеством рядов гребцов, а общим количеством весел: тринадцать (трискайдекера), двадцать (эйко сора), тридцать (триаконтера, триаконтазюга, триакон такопа), пятьдесят (пентеконтера). Все эти однорядные корабли (монеры) были торговыми судами, а в военное время вспомогательными — посыльными, разведыва тельными, транспортными. Они хорошо известны по изображениям на аттических вазах VI века до н. э. и по иллюстрациям в рукописном Кодексе Вергилия, да тируемом 1741 годом и хранящемся в Ватикане.

Впрочем, пентеконтеру можно теперь называть одно рядной лишь с оговоркой: судостроительная револю ция не обошла своим вниманием этот самый распрост раненный тип судна. Максимальную длину монеры оце нивают в сорок пять метров. Чтобы уменьшить ее раз меры, сделать менее уязвимой мишенью для вражеских таранов, морские конструкторы изобрели новый тип корпуса, взяв за основу все те же двухрядные фини кийские суда. Раньше гребцы, сидевшие каждый на своей скамье, выступавшей из бортов вовнутрь полого корпуса, гребли, упираясь ногами в специальную ска мейку, расположенную на полметра ниже и впереди,— трену. Конструкторы удлинили эту трену и посадили на нее гребца, до того сидевшего впереди на такой же скамье. Гребцы сидели теперь зигзагообразно и гребли, не мешая друг другу: верхние — через планширь, ниж ние — через скалмы. Длина пентеконтеры после такой операции сократилась на треть, а все остальные ее характеристики улучшились. Есть мнение, что пенте контера могла иметь до трех мачт, как и триера, и была достаточно быстроходной.

Этот тип судна получил распространение на всех флотах. На пентеконтере путешествовали аргонавты, Менелай, Одиссей. На пентеконтере финикияне обошли вокруг Африки по поручению фараона Нехо (610— годы до н. э.), стремившегося к господству над морем и с этой целью построившего при помощи греков верфи и внушительный флот. Может быть, поэтому Геродот приписывал Нехо, а не Сенусерту III, и первую попытку сооружения Нильско Красноморского канала. На пен теконтерах путешествовал в Атлантике массалиот Эв тимен: примерно в 530 году до н. э. он прошел на юг, возможно до мыса Зеленого, и на север до Британии.

На пентеконтерах плавали по следам Эвтимена кар фагеняне Ганнон вдоль западного побережья Африки и Гимилькон — вдоль атлантического побережья Ибе рии к Британии (оба — приблизительно в 525 году до н. э.).

Ганнон был первым, о ком достоверно известно, что он составил перипл своего путешествия — отчет с ука занием ориентиров и привязок, с описанием местностей и морских течений. Возможно, идею периплов под сказали египтяне, записывавшие свои путевые наблюде ния в судовые «журналы». Эти периплы были лоциями древних народов и хранились в секрете теми, кто хотел обезопасить себя от конкурентов. Они ценились гораздо выше карт.

Первая известная карта (точнее — план) родилась в Египте во времена Сети I. Это план золотых рудников в Нубийской пустыне. В VI веке до н. э. вавилоняне попытались суммировать и осмыслить свои географи ческие познания и с этой целью составили карту из вестного им мира. На ней нанесены Вавилон, Армения, Ассирия, Евфрат — всего десять объектов. Этот чертеж более чем примитивен и для практических целей совер шенно непригоден. Возможно, немногим лучше была карта, составленная примерно в то же время Анакси мандром. Диоген Лаэртский пишет, что Анаксимандр «первый изобрел гномон, указывающий солнцестояния и равноденствия... а также соорудил солнечные часы.

Он первый нарисовал очертания земли и моря и, кроме 6* того, соорудил небесный глобус». Первый — по мнению греков. Нет никаких сомнений, что подобные карты хранили египетские жрецы в своих тайниках. Вряд ли Сенусерт III взялся бы прокладывать наугад канал от Нила до Красного моря: для этого нужно четко пред ставлять местность. Более шести веков спустя работы по его восстановлению проделали Нехо и затем Дарий. За эти шестьсот лет канал был так занесен илом и песком, что даже найти его было делом нелегким, и едва ли Нехо сумел бы это сделать, не располагая картами времен Сети. Геродот сообщает, что «длиной этот канал в четыре дня пути и был выкопан такой ширины, что две триеры могли плыть рядом. Вода в него проведена из Нила немного выше города Бубастиса. Затем канал проходит мимо аравийского порта Патума и впадает в Красное море». Хотя Нехо не закончил строительство, убежденный жрецами, что «царь строит канал только на пользу варварам», но и то, что было сделано, едва ли было осуществимо без составления новых подробных карт и расчетов.

Карты нужны были и морякам, особенно тем, кто вальсировал на своих суденышках в немыслимых лаби ринтах островов Эгеиды, полагаясь на милость богов.

Карты нужны были тем, кто вел колонистов к неве домым землям (вполне вероятно, что ими располагал Дельфийский храм), и тем, кто делал первые робкие попытки писать историю. Чрезмерно увлекшиеся этой идеей ученые из ФРГ даже выдвинули гипотезу, что картой пользовался Гомер при создании «Одиссеи», «ибо он очень подробно описал различные районы Сре диземного моря». Увы, они совершенно упустили из виду, что Гомер был слеп. Скорее можно допустить, что моряки читали ему периплы или просто делились своими наблюдениями. Ясно одно: если даже карты и были в храмах, ими, по крайней мере до Анаксимандра, могли пользоваться лишь оракулы. Тысячи безвестных кормчих должны были полагаться только на свое чутье и опыт, и прошло немало лет, прежде чем они усомни лись в том, что «пуп земли» находится в Дельфийском храме и что круглую, как тарелка, сушу обтекает река Океан.

Плавательный сезон в Эгейском море был короток, и от него стремились взять все что можно. Начинался он не раньше апреля и заканчивался в середине октября.

В эти «надежные» месяцы от восхода до захода солнца с фракийских гор дуют ровные постоянные ветры;

греки называют их этесиями, а турки — мелтем. Ночью этесии становятся порывистыми и опасными, часто соп ровождаются ливнями, и это, быть может, послужило одной из причин того, что греки избегали ночных пла ваний. Иногда море бурно при этесиях и днем, при без облачном небе и ярком солнце. В таких случаях ветер ослабевает к ночи, и тогда призывали на помощь не только богов, но и все свои познания в астрономии.

Чаще всего мореходство ограничивалось бассейном Эгейского моря. Быстрое течение, усиливаемое север ными ветрами, нередко закрывало для греков Геллес понт. На западе лежал мыс Малеи, снискавший мрач ную известность с незапамятных времен. Чтобы обойти это препятствие, купцы предпочитали другой путь — через Истм, где очень рано был устроен постоянный волок — Диолк. Корабли ставили на катки и перетас кивали из одного моря в другое. Это обеспечивало безопасность мореплавателям и сказочные барыши коринфянам. «Подобно тому как Сицилийский пролив был в древности неблагоприятным для плавания,— вспоминает Страбон,— так же были неблагоприятны и открытые моря, особенно море за Малеями, из за про тивных ветров, и отсюда поговорка: „Малеи обогнув, позабудь об обратном пути". Во всяком случае и тем и другим купцам — из Италии и из Азии — было приятно, избегнув плавания к Малеям, выгрузить здесь (в Коринфе.— А. С.) свои товары. А пошлины на вывоз товаров из Пелопоннеса сухим путем и на ввоз туда выпадали на долю тех, кто держал ключи Истма».

В случае крайней опасности морским богам приносили умилостивительные жертвы: за борт выбрасывали лю дей, как это произошло с Ионой.

По сравнению с героической эпохой судоходство стало более упорядоченным благодаря зарождению системы навигационных знаний. Веками наблюдая за морем и небом, люди подмечали некоторые закономер ности, проверяли, уточняли и умножали свои наблю дения, делали выводы. Судоходство стало сезонным, то есть появилось то, что мы теперь называем навига цией. Первую систему таких знаний дает Гесиод — как иногда полагают, младший современник Гомера, крестьянин из Беотии.

Навигация обычно открывалась в конце лета, через пятьдесят дней после солнцеворота, и заканчивалась с наступлением зимы, когда после продолжительных лив ней начинает дуть южный ветер, нагоняющий высокую волну. С декабрьским ветром возвращались домой те, кто рискнул выйти в море с июля по сентябрь. Эти три месяца считались мореходными, но опасными: сильный и ровный северный ветер позволял плыть только на юг и препятствовал обратному пути, а следовательно, мог сделать морехода беспомощной жертвой стихии или пиратов. Другое подходящее время для плавания насту пало весной, с февраля по май, когда Аполлон усмирит волны и «первые листья на кончиках веток смоковниц станут равны по длине отпечатку вороньего следа», но оно было более опасным из за неустойчивой погоды.

После того как в ноябре Плеяды сменял на небе Орион, в Эгеиде задували яростные ветры всех направлений и навигация прекращалась до восхода Плеяд в феврале.

Корабли вытаскивали на берег, обкладывали со всех сторон камнями, дабы их не повредил ветер, вытаски вали из днищ пробки, чтобы корпуса не сгнили от ско пившейся воды, относили в дома снасти и паруса и под вешивали корабельные рули над дымом очагов. Устой чивая, наиболее безопасная и оживленная навигация продолжалась не более двух месяцев, с середины сен тября до середины ноября.

Возможно, аналогичная система навигационных знаний была и у этрусков, но следы ее затерялись в потоке времени. Об этрусских кораблях тоже нет никаких сведений, но можно попытаться набросать обобщенный портрет их галеры, руководствуясь немно гочисленными и бессистемными обмолвками гоме ровского «Гимна к Дионису» и Овидия.

Это были килевые быстроходные эйкосоры с полной палубой, бороздившие воды во всех направлениях.

Предполагают, что этрусская конструкция двухмачто вого корабля была воспринята греками. Их мачты несли по три паруса, расположенных один над другим, а гнутый форштевень круто возвышался над низким раскрашенным бортом, позволяющим в случае высадки на берег обойтись без трапа. Работа с верхними пару сами требовала не только хорошей выучки, но также кошачьей ловкости и отваги, ибо ванты с выбленками еще изобретены не были и морякам приходилось до вольствоваться простыми канатами. Не знали этруски и флейты, такт гребцам подавался голосом. Весла двигались в уключинах, хотя неизвестно, что они собой представляли. Хранящийся в Тарквинии фрагмент цвет ной настенной живописи из этрусской гробницы Наве, датируемый примерно 450 годом до н. э., дает пред ставление о торговых судах тирренов. Это двухмачтовые парусники с очень глубокой осадкой и обширным трю мом. Рей грот мачты мог передвигаться в вертикальной плоскости, на фок мачте он был закреплен по ее верхней оконечности в виде буквы «Т». Оба рея упруго выгнуты наподобие египетских. Прямоугольные паруса управ ляются посредством сложной системы снастей. Судно имеет обычную пару рулевых весел, а его борта обне сены сплошными релингами. Кормовой релинг, вероят но, был съемным и служил трапом, а возможно и ванта ми: он выступает далеко за корму. Судно имело полную палубу, приподнятую в носу и корме относительно средней части. Как и у греков, на корме этрусских судов был алтарь, а на носу выставлялся впередсмотря щий. На таких кораблях этрусские пираты ходили сбывать свой живой товар не только на Кипр, в Египет или другие места Средиземноморья, славящиеся рын ками рабов, но даже куда то на крайний Север — «к гиперборейцам» (вероятно, в Скифию или Британию).

Плыть они могли круглосуточно. Этрусский кормчий похваляется устами Овидия:

Я научился корабль поворачивать, киль загибая Правой рукой;

Оленской Козы дождевое созвездье, Аркта, Тайгеты, Гиад в небесах различать научился.

Ветров жилища узнал и пристани, годные суднам.

Что здесь в действительности принадлежит этрус кам, а что нет — на это ответить невозможно. С уве ренностью можно говорить лишь о приведенном чет веростишии: оно характеризует знания римских корм чих эпохи Августа, но никак не этрусков. Это видно по названиям созвездий: Оленской Козой, или просто Козочкой, римляне называли Капеллу — звезду в со звездии Возничего, чей восход весной совпадал с на чалом периода дождей;

в мае восходили Плеяды с их звездой Тайгетой и Гиады, тоже несущие дожди (теперь эти звездные скопления «приписаны» к созвездию Тельца);

Аркт — Большая Медведица — была из вестна еще Одиссею наряду с Плеядами.

Каждый народ делил звездные россыпи по своему.

Египтяне усматривали в их расположении контуры зай ца или антилопы, греки заселили небо героями своих мифов и передали это членение (вместе с мифами) римлянам, оставившим его в наследство всем народам Европы. Вряд ли кто нибудь станет сомневаться, что этруски видели в звездном небе совсем иные контуры.

По видимому, они лучше других современных им на родов знали и «уставы неба» (по гречески — астроно мию). Это было связано прежде всего с искусством про рицания, в частности с гаданием по молниям. По сви детельству Цицерона, этруски делили небосвод не толь ко на четыре части (библейские «четыре ветра небес ных»), но и те, в свою очередь,— еще на столько же.

Это число наводит на размышления: именно из шест надцати румбов состояла греко римская «роза ветров» в период эллинизма. Только ли гадание по молниям привело этрусков к такой геометрии? Ведь имея в своем распоряжении шестнадцать румбов, узнавая их по та кому же числу созвездий и связывая с направлениями определенных ветров, любой моряк может считать море своим домом.

Этрусков по справедливости можно назвать одной из самых великих морских наций древности. Греческое их обозначение — тиррены — дало имя большому морю к западу от Апеннинского полуострова. Их великолеп ный город Адрия стал эпонимом другого моря — к вос току от Италии. Их латинское название — туски — звучит сегодня в названии итальянской провинции Тос каны, бывшей Этрурии. Под именем турша египетские писцы включили их в перечень «народов моря», целой серией ураганов обрушивавшихся с севера на страну фараонов. Римляне считали варварами всех, кто не раз говаривал на латинском языке (в том числе и греков) — и признали этрусков своими учителями, прежде всего в религии и в науке мореходства. Больше того — эт русками были первые римские цари, а император Клав дий отдал почтительную дань этому народу, сочинив пространную историю этрусков, к несчастью не пере жившую гибели Рима. И вот, странное дело, при таком высоком и несомненном авторитете тусков мы не знаем о них практически ничего. Только редкие обмолвки, рассеянные там и сям в трудах античных авторов,— вот и все наши сведения. Странный, непонятный, не постижимый заговор молчания начиная с времени прав ления «апокалиптического чудовища» Нерона, приемно го сына Клавдия!

Якорь — символ надежды — был атрибутом морско го бога этрусков, Нетуна. Но, видно, надеждам этого народа не суждено было сбыться. Не помогла им и до веденная до наивысшего совершенства мантика — ис кусство гадания и прорицания, которому отдал дань восхищения Цицерон, да и не только он.

Вероятно, не только с мантикой было связано и то, что этруски, как и египтяне и греки, считали несчастли вым западное направление. Возможно, это представле ние сыграло немаловажную роль в успешной колониза ции Запада карфагенянами, лишенными подобных пред рассудков. Оно же способствовало и относительной изоляции Запада. Если в более древнюю эпоху карфа геняне «заселили» западные воды измышленными ими чудовищами, то в V веке до н. э. жители восточного Средиземноморья вполне полагались на авторитетное свидетельство Фукидида, окрестившего своих соотечест венников, осевших в южной Италии и Сицилии, разбой никами. Однако у карфагенян, римлян, этрусков и западных греков были ничуть не меньшие основания назвать точно так же обитателей Эгейского моря.

Просто у них еще не было своего Фукидида.

ЭПИСОДИЙ IV ВРЕМЯ И МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

VI—II ВЕКА ДО Н.Э., ЦЕНТРАЛЬНАЯ И ВОСТОЧНАЯ ЧАСТИ СРЕДИЗЕМНОГО МОРЯ На заднем плане сцены — фронтон Дельфийского храма, на нем надпись:

«Познай самого себя — и ты познаешь богов и Вселенную».

римерно в 425 году до н. э. неиз вестный афинянин, современ ник Сократа, попытался опре делить, что же это такое — быть властителем морей. Вла ститель морей не только сам хороший моряк, но и его рабы — превосходные гребцы, а подчас и опытные кормчие. Если подданные сухопутной державы могут сражаться соеди ненными силами, то властители морских держав (как правило, островных) полагают ся лишь на самих себя. «Затем властителям моря можно делать то, что только иногда удается властителям суши,— опустошать землю более сильных...». Они могут пла вать сколь угодно далеко и торговать с лю быми народами: «таким образом всякие вкусные вещи, какие только есть в Сицилии, в Италии, на Кипре, в Египте, в Лидии, есть в Понте, в Пелопоннесе или где нибудь в дру гом месте,— все это собралось в одном месте благодаря владычеству над морем». Быть властителем морей — это значит получать строевой лес из Македонии, Италии, Киликии или Кипра;

лучшие в мире вина, благовония и финики — из Сирии;

скот и молочные про дукты — из Италии и Сицилии;

железо — из Малой Азии, Кипра или Эвбеи;

медь — с Кипра, Эвбеи или Этрурии;

лен, ковры и подушки — из Колхиды, Карфагена, Египта или Финикии;

воск — из Фракии или Тавриды;

зерно — из Тавриды, Египта или Сицилии. Властители морей — это монополисты в транзитной торговле, диктующие, что и куда должны везти чужеземные корабли. Наконец, «у всякого мате рика есть или выступивший вперед берег, или лежащий впереди остров, или какая нибудь узкая полоса, так что те, которые владычествуют на море, могут, стано вясь там на якорь, вредить жителям материка».

Властители морей были не столько купцами, сколько пиратами, но в первую очередь они были моряками.

Эгейское море было для них отличным тренажером:

частые острова, узкие извилистые проливы диктовали кораблям их путь. Нигде не было такого постоянства трасс, как в Эгеиде. Они начинались и кончались там, где к воде подходили караванные тропы. Профессио нальный пират знал, что никто из плывущих с запада на восток или обратно не может миновать Киферы, а плывущий из Греции на Кипр, в Сирию, Финикию или Египет обязательно побывает на Родосе. Знал он и то, что в проливе между Родосом и Карпафом с июня по сентябрь дуют непрерывные этесии, заставляющие мо реплавателя держаться малоазийского берега под при крытием мысов. Там были свои, местные особенности.

Едва ли кому нибудь нравилось, например, когда тече ние, чинно шествующее на запад со скоростью один два узла, внезапно, без всяких видимых причин устремля лось со скоростью три узла к юго востоку, а несколько часов спустя возвращалось к минимальной цифре. Это случается и сегодня у мыса Гелидонья.

Малоприятные сюрпризы поджидали и у союзной Родосу Фаселиды, где была основная стоянка на пути из Родоса в Киликию, защищенная от пиратов. Здесь путь между горами и морем очень узок и открыт лишь при северном ветре;

зимою, когда задували сильные южные ветры, море подступало вплотную к крутым скалам, и даже идущие близко к берегу корабли не могли искать на нем защиты от пиратов, постоянно патрулировавших эти воды. Пирату было известно, что с Хиоса, Наксоса или Лесбоса — самого северного рынка черноморских и малоазийских рабов, первого в Эгеиде в VI веке до н. э., — море просматривается до Эвбеи, а от Геллеспон та можно увидеть Афон. Пират прекрасно был осведом лен обо всем этом и еще о многом другом: о ветрах и расстояниях, береговых ориентирах и звездных маяках, о том, что Пилос — лучшая гавань Пелопоннеса, а Ме тона — самая оживленная, что Фалерон и Элевсин — лучшие рейды Аттики и что аркадийцы в своих сноше ниях с западом пользуются гаванью Килленой, а с вос током — Эгиной.

И эвпатриды удачи с легендарных времен широко применяли свои познания на практике. Время было бла госклонно к этой древнейшей профессии. Во второй по ловине VI века до н. э. схлынул вал Великой колониза ции, и в городах государствах Эгейского моря стали возникать тирании. Тиранами были те, кто захватил власть обманом или хитростью, если даже время их правления называли потом «золотым веком». Греки не вкладывали в это слово привычного для нас смысла.

Фукидид, например, полагал, что тирании возникли как средство борьбы за талассократию и были направлены против пиратства. С.тираниями связана новая глава истории «трехглавой» профессии.

Еще в 657 году до н. э. власть в Коринфе, имевшем жизненно важное значение для связей Запада с Восто ком, захватил Кипсел и установил в нем свою тиранию.

Главные торговые пути, идущие от Малой Азии к Ита лии, вдоволь попетляв в лабиринтах Спорад и Киклад, встречались у берегов Пелопоннеса. Юг этого полуост рова увенчивал страшный мыс Малея. Купцы сворачи вали к северу и через Саронический залив подходили к Истмийскому перешейку. Дальше суда или перетаски вали волоком в Ионическое море, или, чаще, купцы здесь разгружались, перевозили товары через перешеек и грузили на другие корабли, дежурившие по ту сторону Истма. Затем товары доставляли к Коркире — главно му складочному месту в этих водах — и развозили по назначению: на север вдоль берегов Иллирии или на запад к Италии и затем вокруг Сицилии. Коринф быстро богател на пошлинах, на перевозках по суше и воде, на посреднической торговле.

Кипселу, немало успевшему сделать для Коринфа за тридцать лет своего правления, наследовал его сын Пе риандр. Он властвовал сорок два года и еще при жизни был включен греками в семерку мудрейших. Главное, что прославило его имя, — это реконструкция шести километрового волока Диолка через перешеек. Раньше этот волок был Катковым, и на местности с высшей точкой семьдесят девять метров им могли пользоваться только небольшие и не слишком нагруженные суда.

Со временем Диолк был почти заброшен: хотя суда устанавливали на полозья или ролики, но все же кили постепенно стачивались песком. И вот при Периандре вместо старого каткового волока Истм украсился осле пительно сверкающей мраморной лентой, соединившей оба моря и резко увеличившей пропускную способность.

Мраморный Диолк появился после того, как Периандр решил прорыть канал через перешеек, но отказался от этой затеи, когда его убедили, что соединение двух морей чревато затоплением всего Пелопоннеса. Русло полувырытого канала было выложено плитами, а в обоих морях построены коринфские гавани, и в каждой из них, как и раньше, дежурили флоты.

Однако место было столь удобно, что первоначаль ная идея Периандра продолжала носиться в воздухе и имела свое продолжение. Попытки прорыть канал пред принимали Деметрий Полиоркет, Гай Юлий Цезарь.

Император Клавдий даже посылал туда военачальника, чтобы сделать подготовительные обмеры. Эту работу продолжил в 68 году Нерон, его приемный сын и наслед ник. Он собственноручно трижды ударил золотой лопа той о землю и вынес на плечах первую корзину земли.

На самые трудные каменистые участки землекопами поставили выпущенных из тюрем заключенных, на более легкие — преторианцев и его личную гвардию. Однако примерно через две недели работы были приостановле ны, так как Нерону напомнили, как еще при Деметрий Полиоркете египетские геометры вычислили, что уровни Эгейского и Ионического морей неодинаковы, и канал может привести к затоплению островов Саламина и Эгины, а также большей части Пелопоннеса. Нерон воспользовался этим как предлогом, чтобы прекратить работы и отозвать воинов (так как в это время вспыхну ло восстание Виндекса), а его смерть в том же году по ложила конец осуществлению проекта. Мечта Перианд ра сбылась только в 1881 —1893 годах, когда почти точ но по трассе Диолка был прорыт ныне действующий бесшлюзовый Коринфский канал...

В Ионическом море коринфяне и их союзники халки дяне еще до прихода к власти Кипсела захватили древ нейшее пиратское гнездо — Коркиру, ставшую их глав ным опорным пунктом для плаваний в Адриатику и к Италии. Но удаленность острова от метрополии толкнула коркирян к шагу, какой за полтораста лет до этого сделал Карфаген. Они обзавелись собственным флотом и... в 665 году до н. э. обрели желанную само стоятельность. Это было первое боевое крещение триер, участвовавших в битве с обеих сторон. Периандру уда лось вторично овладеть Коркирой, и Коринф стал госпо дином вод по обе стороны перешейка.

Установив в ионических водах охрану своих торго вых путей, коринфяне, однако, при случае не прочь были и сами выйти на большую дорогу моря. Геродот пере дает рассказ о музыканте, певце и хореге Арионе, долгое время подвизавшемся при дворе Периандра, а потом отправившемся на поиски счастья и богатства в Италию и Сицилию. Дольше всего он прожил в калаб рийском Таренте, где была транзитная база товаров, следовавших из Иллирии к югу и обратно вплоть до Истрии. Сюда привозили драгоценные «слезы Севера»:

«янтарные пути» заканчивались у нынешних Триеста и Сплита, затем этот груз доставлялся на островок Электриду (янтарь по гречески — электрон) в дельте По, служивший перевалочным пунктом между Италией, Грецией и Иллирией,— наподобие того, как Бахрейн ские острова выполняли такую же роль по отношению к Африке, Аравии, Индии и Месопотамии. Разбогатев, Арион отбыл из Тарента на коринфском корабле, «так как никому не доверял больше коринфян». Однако корабельщики, соблазнившись его богатством, ограби ли певца и предложили ему покончить с собой. Арион бросился в море, но его подхватил на спину дельфин и доставил к южной оконечности Пелопоннеса, а оттуда певец добрался до Коринфа, где поведал Периандру о своих злоключениях. Мудрый тиран наказал разбойни ков, и все кончилось благополучно.

После смерти Периандра звезда Коринфа на корот кое время померкла: ее затмила слава Афин, чей эф фектный выход на морскую арену связан с именем тирана Писистрата (560—527 годы до н. э.), также фи гурирующего в некоторых списках семи греческих мудрецов. Писистрат сочетал в себе дальновидность Миноса и мудрость Приама. Он обратил внимание афинян лишь на три пункта, но эти пункты были ключе выми для Эгейского моря.

Построив флот, он для начала захватил каналопо добный пролив Эврип между Эвбеей и Пелопоннесом, обеспечив этим при помощи наемных судов бесперебой ную переброску товаров между Афинами и их владе ниями в Македонии. Легенды связывают Эврип с при ключениями Эдипа, и в них мы находим упоминание о первой в истории женщине пирате. Ее звали Сфинкс.

В хрестоматийном варианте легенды Сфинкс задает путникам загадку и тех, кто не может решить ее, без жалостно убивает;

когда Эдип находит решение, Сфинкс бросается со скалы и гибнет.

Но есть иной вариант мифа, его приводит Павсаний.

Сфинкс имела войско и флот и с ними разбойничала на морях. Своей резиденцией она сделала неприступную гору близ города Анфедон, где море усеяно скалами.

Вероятно, это окрестности Ливанатеса на берегу бухты Аталанди. Эдипу и его войску, приведенному из Корин фа, пришлось потрудиться в поте лица, чтобы избавить местных жителей от этого чудовища и обеспечить мо рякам относительно свободное плавание проливом.

Эврип, по свидетельству Мелы, «отличается стремитель ным течением: семь раз в день и столько же раз ночью здесь чередуются приливы и отливы, сила которых так велика, что превосходит силу ветра и останавливает ко рабли, идущие на всех парусах», но это был, несмотря на все свои причуды, один из важнейших торговых путей.

Затем Писистрат подчинил Наксос — самый боль шой остров Киклад, центральную стоянку кораблей, плывущих с севера на юг и с запада на восток, снискав тем самым расположение дельфийских жрецов, бла гословивших его и на завоевание Делоса, дабы восста новить там поруганный культ Аполлона.

Наконец, он захватил и укрепил ключевую базу троянцев Сигей, отдав ее во владение своему сыну Гегесистрату, благодаря чему в изобилии обеспечил Афины понтийской пшеницей и караванными товарами Востока.

Писистрат овладел Наксосом при содействии мест ного уроженца — полководца Лигдамида, и тиран афинский сделал его в благодарность тираном наксос ским. За десять лет до смерти Писистрата Лигдамид, возможно, по его поручению, помог стать тираном владельцу мастерской бронзовых изделий Поликрату, давнишнему приятелю Писистрата,— сыну благочести вого Эака, исправно отдававшего в храм Геры десятую часть своей пиратской добычи.

Поликрат был третьим после Миноса и Приама, кто создал пиратское государство в Эгейском море. Начал он традиционно: с убийства старшего брата и изгнания младшего. Вторым его шагом было заключение догово ра о дружбе с фараоном Амасисом. Какова была эта дружба, можно только догадываться, ибо Геродот пишет, что «Поликрат разорял без разбора земли дру зей и врагов» и захватил много островов и материковых городов благодаря своему флоту, насчитывавшему сотню пентеконтер, и войску из тысячи наемных ионий ских, карийских и лидийских стрелков.

При Поликрате, свидетельствует «отец истории», на Самосе были построены три достойных упоминания сооружения: сквозной тоннель в горе с водопровод ным каналом под ним, возведенная вокруг гавани мор ская дамба и новый храм Геры. Этот храм стал сопер ником Дельфийского в части собирания всевозможной научной информации. В нем, между прочим, хранился котел, поддерживаемый тремя атлантами,— дар Колея в память о первом плавании самосцев в Тартесс, а точ нее — десятая часть его торговой прибыли, причитав шаяся богам.

Звезда Поликрата быстро набирала блеск. После разгрома лесбосского флота, явившегося на помощь осажденному Милету, и взятия этого города — первого среди равных в посреднической торговле у западных берегов Малой Азии — самосские корабли крейсирова ли от дружественного Египта до дружественного Сигея, грабя всех без разбора в опьянении своей безнаказан ностью и во имя Аполлона (лира — атрибут этого бо жества — была вырезана на знаменитом смарагдовом перстне Поликрата). Поликрат был убежден, говорит Геродот, что лучше «заслужить благодарность друга, возвратив ему захваченные земли, чем вообще ничего не отнимать у него». Это стало принципом его внешней политики. Самос лежал на одной из самых оживленных и богатых торговых трасс, дающих постоянный и поис тине сказочный доход, и Поликрата можно считать изобретателем разбойничьего бизнеса, получившего у американцев название «рэкет»: тот, кто исправно вно сил дань и присылал дары, мог рассчитывать на его за щиту и даже считаться «другом» и «союзником», тот же, кто медлил расставаться с частью добра, зачастую терял все.

Поликрат управлял своим разбойничьим государ ством из роскошно обставленного, полного сокровищ и разных диковин замка, выстроенного на Астипалейском плато и превращенного скорее в крепость, чем в рези денцию. С высоты неприступных бастионов бывший ла вочник любовался своим флотом, всегда стоявшим наготове в округлой гавани у подножия этой крепости, защищенной искусственными циклопическими дамбами, сооруженными на сорокаметровой глубине. Он первым из самосцев различал сигналы, подаваемые кораблями, возвращавшимися «с дела», а самые быстроходные корабли, постоянно дежурившие в том месте гавани, куда вел из замка потайной ход, готовы были унести его в случае опасности, куда он прикажет. В этом замке услаждал его слух своими стихами Анакреонт, долго живший при дворе самосского тирана — возможно, ра ди его легендарно богатой библиотеки.

Союзник Поликрата Счастливого Амасис был за вистлив к его славе. Он выжидал. Казалось, это так просто — стать морским владыкой, гостеприимцем Уси ра. Всего то навсего нужен лес для кораблей, металл для оружия, гавани для флота, люди для корабельных скамей... В один прекрасный день Амасис вспомнил, что все это есть на Кипре, под боком. Вдохновленный славными деяниями своего предшественника Априя, разбившего финикийско кипрский флот, Амасис вторгся на Медный остров, покорил его и стал западным соседом Финикии и южным — Ионии. Опасным соседом.

Но он выбрал неудачный момент: как раз в это время Кира сменил на персидском троне Камбис.

Умный политик, он заключил первым делом союз с Финикией, и... Амасис оказался в ловушке, блокирован ный на острове финикийским, эолийским, ионийским и даже кипрским флотом. Вдобавок ко всему ему изменил искуснейший военачальник Фенес — последняя и един ственная его надежда, а Поликратова эскадра из сорока триер почему то оказалась в составе флота Камбиса, угрожавшего берегам Вечного Египта. Было отчего схватиться за голову!

Боги отомстили за него: они отвернулись от Полик рата. Карьера тирана угасла так же внезапно, как и вспыхнула. В эскадре, посланной им в Египет, взбунто вались наемники, и корабли повернули назад с полпути.

Узнав об этом, Поликрат вышел им навстречу с частью верного ему флота, но был разбит. Окрыленные удачей мятежники ворвались на Самос, отдавливая Поликрату пятки, и тиран сделал, вероятно, единственно возмож ное в его положении: он загнал в трюм большого кораб ля всех женщин и детей и заявил, что они будут сожжены, если мятежники не удалятся. Этот ультима тум лишь ненадолго оттянул финальную сцену. Самосцы весьма кстати вспомнили, что совсем недавно Поликрат жестоко оскорбил спартанцев, перехватив посланный Амасисом дар — уникальный льняной панцирь, богато разукрашенный, а год спустя в его руки попала чаша для смешения вина с водой, отправленная спартанцами лидийскому царю Крезу. Мятежные корабли вернулись с подмогой из Спарты, и толпы жаждущих мести осадили замок тирана. Однако крепость выстояла, и восставшие, удрученные неудачей, переключились на грабеж Самоса и соседних островов.

Никто не знает, где ждет его конец. Поликрат, еще не подозревая о том, что его государство смер тельно ранено, лихорадочно искал союзников и денег.

Он все еще верил в свою звезду. В этот то момент к нему явился сардский сатрап Орет. Персы, успевшие подчинить к этому времени Финикию, как раз подумы вали о создании собственного флота, дабы не зависеть от не очень то надежных иноземных моряков. Ядром нового флота становятся корабли Финикии и Кипра. Но у персов связаны руки, им мешает Поликрат. Тогда то Камбис и подослал к нему Орета. Хорошо осведомлен ный о гангстерских наклонностях тирана, персидский вельможа униженно попросил защитить свои сокрови ща и пообещал ему за это часть их. Поликрат момен тально клюнул на эту наживку. Ни советы прорицате лей, ни уговоры друзей, ни отчаянные мольбы дочери — ничто не могло остановить его. Корабль принес его в Магнесию, и жители этого карийского города наконец то насладились зрелищем казни своего злейшего врага:

он был распят, словно раб. Новый правитель разоренно го персами Самоса — возвращенный из изгнания брат Поликрата со странным именем Силосонт (Укрыватель награбленного) стал верным союзником своих спасите лей — персов.

Но конец самосского тирана вовсе не означал конца пиратства. Напротив, если Поликрат превратил эту про фессию в монополию и сохранял известный пиетет по отношению к своим данникам, то теперь, как в худшие времена, на разбойничий промысел выходил всякий, кто был в состоянии снарядить корабль или завладеть им. На звание властителей морей претендуют теперь эгинцы и колофонцы, хиосцы и афиняне...

Афины, расположенные в самом центре греческого мира, на перекрестье его важнейших торговых путей, за короткий срок превратились в купеческую Мекку.

В гаванях этого города — Фалероне, а позднее — в Пи рее, ставшем международным портом, можно было встретить корабли всех известных тогда народов, услы шать самую диковинную речь, купить самые редкостные товары.

Порт Пирей включал в себя три гавани — Кантар (Жук), Зея и Мунихия. Его строительство началось в V веке до н. э. на полуострове, оборудованном единой системой обороны и соединявшимся с Афинами восьми километровым коридором — Длинными стенами. Эс тионея, мол Пирея, хорошо защищал вход в гавань, отмеченный двумя сторожевыми башнями. По обеим сторонам гавани были устроены причалы, у каждого могло швартоваться одно судно. Главной достоприме чательностью Пирея был прямоугольный Арсенал раз мером сто двадцать пять на семнадцать метров, где хра нились корабельные принадлежности, рангоут, такелаж и все необходимое для ремонта. Пирейскую гавань как бы обнимали стены пристани Мунихии. Афинские гава ни имели верфи, доки, мастерские, стапели и крытые стоянки триер, вмещавшие около 330 года до н. э.

триста семьдесят два корабля: девяносто четыре в Кан таре, сто девяносто шесть в Зее и восемьдесят два в Мунихии. Позднее их число возросло до четырехсот.

Военная гавань была защищена охраняемыми стенами, навесами и тентами, скрывающими корабли от посто ронних взоров. Ее осмотр или проникновение внутрь без разрешения карались смертью, это было в порядке вещей во всех военных гаванях древности.

Главным предметом афинского экспорта было зерно, и афиняне еще со времени Писистрата заботились о том, чтобы ни один корабль с этим жизненно важным грузом не миновал афинских причалов. Для этого в торговые гавани избирались по жребию десять порто вых попечителей. «Им вменяется в обязанность,— пи шет Аристотель,— наблюдать за торговыми пристаня ми, и из приходящего в торговую пристань хлеба они должны заставлять торговцев две трети доставлять в город». Те, кому эти порядки были не по нраву, могли проплыть чуть дальше к западу и вести торговые операции в так называемой «Плутовской гавани» — общеизвестном притоне контрабандистов, находя щемся вне афинской юрисдикции (ныне — Капелопулу, с тем же значением).

Главные артерии тянулись из Египта — через Крит и Киклады, из Сидона — через Кипр и Родос, из Ми лета — через Киклады, из Византия — через Гел леспонт, Лемнос и Хиос, из Италии и Сицилии — через Коринф. Это были те самые пути, по которым совсем еще недавно шла Великая греческая колонизация.

Теперь движение стало двусторонним. Греки снимали первый урожай от посеянных ими всходов. Процветали банкиры, менялы и судовладельцы. Процветали мо шенники всех мастей и оттенков, а благодаря им — су дебные ораторы и наемные свидетели. С ноября по апрель, когда не было навигации, бесперебойно засе дали суды, разбираясь в юридических хитросплетениях, оживленно обсуждаемых потом во всех харчевнях.

И на всех этих путях, за каждым островом, в лю бой бухте или лагуне, у всякой извилины побережья купцов поджидали пираты — изобретательные, от чаянные и злобные. Некоторые из них занимают высо кие должности при дворах великих царей и действуют с их ведома и согласия.

Дарий посылает сатрапа Каппадокии Ариарамна к берегам Скифии, чтобы захватить рабов;

дело постав лено на широкую ногу: сатрап отплывает на тридцати пентеконтерах.

Сиракузский тиран Гиерон, владыка Тирренского моря, под предлогом борьбы с пиратством высылает одну за другой четыре экспедиции к берегам Этрурии и Корсики, превращает их в безлюдные пустыни и попут но захватывает остров Ильву.

Философ скептик Бион попадает в плен к пиратам, но, вероятно, откупается (сведений об этом нет).

Печальнее окончилась морская прогулка в Эгину философа киника Диогена: он был захвачен пиратской шайкой Скирпала, увезен на Крит и продан там в раб ство коринфянину Ксениаду.

Философы относились к подобным мелочам фило софски, они рождали софизмы. Скептик Пиррон изрек:

«Киликийцы находят удовольствие в разбое, эллины — нет»;

и еще: «Пират — ничуть не более дурной человек, чем лжец». Вывод очевиден: киликийцы — дурные люди.

Пираты об этом не знают. Их заботы — сугубо зем ные. Становится известной пиратской базой остров Ла да, прикрывающий милетскую гавань. Жители Памфи лии, замечает Страбон, «первые воспользовались свои ми гаванями как опорными пунктами для морского разбоя;

причем они или сами занимались пиратством, или же предоставляли пиратам свои гавани для сбыта добычи и в качестве якорных стоянок. Во всяком случае в памфилийском городе Сиде были устроены корабель ные верфи для киликийцев, которые продавали там пленников с аукциона, хотя и признавали их свобод ными». Киликийские эвпатриды удачи облюбовали го род Корик. «Как говорят,— продолжает Страбон,— все побережье около Корика являлось притоном пиратов, так называемых корикейцев, которые придумали новый способ нападения на мореходов: рассеявшись по гава ням, пираты подходили к высадившимся там купцам и подслушивали разговоры о том, с каким товаром и куда те плывут;

затем, собравшись вместе, они напа дали и грабили вышедших в море купцов. Вот почему всякого, кто суется не в свое дело и пытается подслу шивать секретные разговоры в стороне, называем корикейцем...». Такой способ гарантировал, что на захваченном судне окажутся не саркофаги или медные слитки, а кое что поинтереснее.

Пиратство осуждалось и преследовалось. Пират ство регламентировалось и охранялось законами. Выше уже упоминался закон Солона, уравнивавший в правах моряка, торговца и пирата: все они были в конеч ном счете «мужами, промышляющими морем». Гра бить соседей или совершать пиратские рейды не счи талось дурным тоном и позднее. При заключении тор гового фрахта его участники не забывали упомянуть в договоре возможные убытки вследствие захвата груза пиратами или выплаты им денег в качестве откупа.

Только эти убытки да еще выбрасывание груза за борт в случае аварии не требовали возмещения. Морской разбой был таким же неизбежным и неустранимым злом, как рифы, противные ветры или коварные тече ния. Но если ветер можно переждать, а течение прео долеть, то нападение пирата было всегда непредска зуемо. И такая возможность постоянно учитывалась и даже планировалась, как сегодня, например, плани руются потери «на бой» для стеклотары, «на усушку» для фруктов или «на утруску» для сыпучих грузов.

Так продолжалось от «золотого века» Писистрата до «золотого века» Перикла (444—429 годы до н. э.), когда эгейские купцы получили непродолжительную передышку. Метод Перикла был остроумен и прост.

«Морское дело — это искусство,— приводит Фукидид его слова,— как и всякое другое, и ему нельзя пре даваться от случая к случаю, и даже — более того — наряду с ним не должно заниматься ничем другим, а посвящать ему все силы». За словом последовало дело.

Ежегодно в море высылались шестьдесят триер, и на них в течение восьми месяцев (такова была теперь длительность навигации) проходили обучение за пла ту афинские граждане, предварительно вышколенные на береговом макете, имитирующем гребные скамьи (так поступали и римляне).

Этим убивали сразу трех зайцев: в Афинах никогда не было недостатка в обученных моряках, праздная чернь (выражение Плутарха) получала средства к су ществованию, а пираты гораздо реже осмеливались по являться в афинских водах. Чуть позднее афинскому флоту удалось загнать морские шайки в их убежи ща и стать полновластным хозяином вод. «...Из обеих частей земной поверхности, доступных людям,— го ворит Перикл афинянам, намекая на собственные за слуги,— суши и моря — над одной вы господствуете всецело, и не только там, где теперь плавают ваши корабли;

вы можете, если только пожелаете, владычест вовать где угодно. И никто, ни один царь, ни один народ не могут ныне воспрепятствовать вам выйти в море с вашим мощным флотом».

Возглавляемый Афинами Морской союз насчитывал до двухсот государств. Афины, Делос, Крит, Хиос, Византии сделались крупнейшими международными рынками рабов, и лидером среди них был Хиос, раз жиревший на посреднической торговле с Востоком и первый пустивший в оборот рабов из варварских стран;

его олигархи имели их больше, чем кто бы то ни было в греческом мире. Добывать рабов неварваров стало труднее, ибо был принят закон, карающий смертью уличенных андраподистов. В Пирей и Фалерон хлынули потоки иноземных товаров. Афины стали монополи стом в торговле хлебом, доставляемым с Понта, Эв беи, Родоса и из Египта. Все корабли с зерном должны были швартоваться в Пирее, и лишь когда афиняне решали, что сами они хлебом обеспечены, кормчим разрешалось увозить остатки груза куда они пожелают.

Все важнейшие торговые пути в пределах Эгейского моря жестко контролировались афинским флотом, насчитывавшим ко времени Пелопоннесской войны триста триер, тогда как, например, Коркира имела их сто двадцать, Хиос — шестьдесят, Мегара — сорок.

Начало морскому могуществу Афин положил Фе мистокл, убедивший сограждан во время войны с пер сами уделить первоочередное внимание флоту, причем не пентеконтерам, а гораздо более совершенным трие рам. «Деревянные стены» (борта кораблей) должны были спасти Афины и сделать их властителем морей.

Раньше Аттика разделялась на сорок восемь навк рарий (округов), обязанных постоянно содержать в полной боевой готовности по одному кораблю. При Фемистокле флот создавался централизованно: забота о нем была возложена на высший правительствен ный орган Афин — Совет Пятисот. Аристотель сооб щает, что «Совет следит и за построенными триерами, за оснасткой их и за корабельными парками (эллинги, где хранились вытащенные из воды корабли.— А. С. ), строит новые триеры или тетреры, в зависимости от того, какой из этих двух видов решит построить народ, дает им оснастку и строит парки. А строителей для ко раблей выбирает народ поднятием рук. Если Совет не передаст этого в готовом виде новому составу Совета, он не может получить полагающуюся награду (золо той ве нок. —А. С. ), так как е е получают при следую щем составе Совета. Для постройки триеры он избира ет из своей среды десять человек в качестве строите лей триер». Народ решал и кому быть флотоводцем:

так в 441 году до н. э. он оказался благосклонен к... философу Мелиссу, возглавившему флот восстав шего Самоса и разбившему афинскую эскадру, кото рой командовал... поэт Софокл! Строители кораблей, избиравшиеся из наиболее богатых граждан, называ лись триерархами, их миссия — триерархия — заклю чалась в том, чтобы корабль мог в любой момент выйти в море. Как они будут это выполнять — никого не ин тересовало. Вся оснастка, ремонт, экипировка относи лись на их счет, это считалось очень почетным, хотя всякий гражданин, как правило, стремился уклонить ся от этой чести. Со времени Фемистокла каждый со став Совета оставлял после себя два десятка новых кораблей.

Жителю нашего века, не историку, мало что говорит слово «триера». Но оно много говорило древнему гре Зимняя стоянка афинских кораблей. Реконструкция ку. Для него существовали триеры афинские и коринф ские, карфагенские и финикийские, самосские и милет ские. Все они различались конструкцией и боевыми ка чествами, как различаются современные крейсера или авианосцы — русские, английские, японские. Поэтому строительство боевых кораблей засекречивалось, а их конструктивные особенности тщательно оберегались от чужого глаза. Все помнили мудрый пример коринфян, не допустивших на свои верфи даже союзников, а выславших к ним Аминокла. Можно не сомневаться в том, что и он не допускал на место строительства никакие комиссии, а вручал уже готовый товар, подоб но тому как художник сдергивает занавес лишь с гото вой картины.

Так поступали все, и афиняне не были исключе нием: их верфи постоянно охраняли пятьсот стражни ков, а причалы с кораблями прикрывались от солн ца, дождя и нескромных взоров навесами. Зимой ко рабли хранились в закрытых ангарах, представлявших собой крытое двускатной крышей помещение с ровно повышающимся каналом. Крыша покоилась на двух параллельных рядах колонн. Корабли входили в канал, под их киль подкладывались пропитанные маслом кат ки, свободно закрепленные поперек канала, а борта опирались на базы колонн. Затем корабль подтягивали на катках (вероятно, связанных с талями) к тому месту, где дно канала выходило к поверхности воды, и вытаскивали на сушу. Разница между начальным и ко нечным уровнями дна канала доходила до четырех метров. Такой док обнаружен во время раскопок в акар нанском порту Эниадах, его размеры 9 X 2,3 метра. До ступ в эти помещения имел ограниченный круг лиц.

Вероятно, запрет на разглашение тайны существовал и для писателей, и историков, потому что ни один из них не дает сколько нибудь детального описания конструк ций, предоставляя богатую пищу для воображения исследователям грядущих поколений.

Результат дальновидной политики Фемистокла не замедлил сказаться. По свидетельству Геродота, возможно преувеличенному, флоту персов, насчитывав шему тысячу двести семь триер и до трех тысяч «30 ве сельных, 50 весельных кораблей, легких судов и длин ных грузовых судов для перевозки лошадей», проти востояли двести семьдесят одна триера и девять пен теконтер Афин и их союзников. Победили греки — благодаря своей хорошей выучке и таланту флото водца. Персы получили наглядный урок морской стра тегии: множество их кораблей погибло во время бури по неопытности кормчих, а в сражении при Саламине в 449 году до н. э. большую панику создали финикия не — отличные моряки, чьим ремеслом, однако, была торговля, но не военное дело. Так Афины стали перво степенной морской державой.

Они перестали ею быть в 414 году до н. э., когда потеряли под Сиракузами двести пятнадцать своих триер. Лишенные военной поддержки афинские торго вые суда оказались прикованными к своим гаваням:

на западе их перехватывали коринфские триеры (Ко ринф имел их девяносто в метрополии и тридцать восемь — в колониях, это были корабли экстра класса), на востоке — спартанские. От Афин отпали Эвбея и Фасос, спартанцы заняли черноморские проливы и ук репились в Византии и Калхедоне. Однако требование Спарты официально отказаться от власти над морем афиняне отклонили. Они еще на что то надеялись...

Надежды их рухнули окончательно в 405 году до н. э., когда у Геллеспонта спаслись бегством лишь де вять афинских триер из ста восьмидесяти. Это даже нельзя назвать битвой, при упоминании об этой тра гикомедии сквозь слезы проскальзывает смех. Спар танцы воспользовались общей для всех традицией вы таскивать корабли на берег, дождались удобного мо мента, когда афиняне ушли в ближайшие селения за продовольствием (об этом дали знать разведчики, просигналив повернутыми к солнцу щитами), и захва тили афинский флот, не потеряв ни единого человека.

Девятью уцелевшими афинскими триерами командовал талантливый флотоводец Конон, своим спасением он был обязан выучке команд и дисциплине. В этой «бит ве» с обеих сторон участвовали пираты, и, возможно, их беспечности афиняне обязаны своим позором не меньше, чем спартанцы — своим триумфом. Весть об этой «выдающейся победе» принес в Спарту милет ский пират Теопомп. Афинский флотоводец Филокл и четыре тысячи пленников были казнены, и трупы их были оставлены без погребения в знак величайшего презрения. Отныне афинянам разрешалось иметь толь ко двенадцать кораблей для береговой обороны.

В 394 году до н. э. афиняне все же отомстили спар танцам, хотя и чужими руками: персидский флот разбил у Книда спартанскую эскадру;

персами командовал афинский стратег Конон.

После окончания войн разбой вспыхивает с новой силой: на большие дороги моря выходят не только оказавшиеся не у дел пираты, но и оставшиеся без работы моряки государственных флотов. Все они словно стремятся наверстать упущенное. Ученик Сок рата Алкивиад, по свидетельству судебного оратора Лисия, «проиграл в кости все, что у него было, и, изб рав себе опорным пунктом Белый берег, топил в море своих друзей (сограждан.— А. С.)». Грабежом зани мались в Херсонесе Фракийском афиняне, посланные туда во главе с Диопифом для наведения порядка.

Этим же промыслом злоупотреблял по соседству спар танский эфор Анталкид. «То корабли наши в Понте погибли, то они захвачены спартанцами при выходе из Геллеспонта, то гавани находятся в блокаде...» — жа луется Лисий. Военные конвои, снаряжаемые на день ги торгово морских воротил, отчаянно боровшихся за свои прибыли, мало помогали купцам: слишком много численны были пиратские флотилии. Кроме того, во всех государствах процветал закон, разрешающий налагать арест на груз или корабль купца, с чьим государством нельзя было договориться иным путем. Покидая гос теприимную гавань на пути в Понт, на обратном пути купец рисковал лишиться всего в этой же гавани.

Охрану торговых путей берет на себя Родос. Не остров Родос, а одноименный город, построенный Гип подамом, только что закончившим реконструкцию Пи рея. «Город родосцев,— пишет Страбон,— лежит на восточной оконечности острова Родос;

в отношении гаваней, дорог, стен и прочих сооружений он настолько выгодно отличается от прочих городов, что я не могу назвать другого приблизительно равного или тем более несколько лучше его. Удивительно также... то забот ливое внимание, которое они уделяют... флоту, благо даря которому они долгое время господствовали на море, уничтожили пиратство и стали друзьями римлян и всех царей, приверженцев римлян и греков. (...) Что касается якорных стоянок, то некоторые из них были скрыты и вообще недоступны народу;

и всякому, кто их осматривал или проникал внутрь, было установлено наказание смертью. Здесь, как в Массалии и Кизике, все, что имеет отношение к архитекторам (судострои телям.— А. С. ), изготовлению военных орудий и скла дов и прочего, служит предметом особой заботы и даже в большей степени, чем где бы то ни было».

Свои карийские владения Родос превратил в цепь не приступных крепостей, а собственные гавани обезопа сил, создав на противолежащем малоазийском берегу, в Лориме, сильную военную гавань с арсеналами и доками.

Родос вел обширную посредническую торговлю и был одной из самых крупных перевалочных баз для то варов, развозимых во всех направлениях. Его двухпро центная пошлина на ввоз и вывоз зерна, оливкового масла и других товаров давала ежегодную прибыль порядка миллиона драхм. Установленная им моно полия на собственное вино заставляла родосских ко рабельщиков искать все новые и новые рынки сбыта, и они доходили до Крыма на севере и Испании на западе. Афинские банкиры и финикийские купцы были частыми гостями на его площадях, на его рынках пурпур тирских тканей отражался в сидонском стекле, золото египетской и крымской пшеницы затмевало гру ды золота на столах менял, а индийский жемчуг со перничал красотой с изделиями из слоновой кости.

Здесь можно было купить и продать все, что только способен был измыслить самый изощренный ум.

Родосу было что охранять, И было — от кого. Пи ратские шайки рождались и лопались как пузыри на воде во время грозы, и эта страшная гроза бушевала на всех морях от Мессаны до Византия. Греки едва успевали запоминать новые имена, но запомнив, уже не могли забыть их до конца своих дней.

В 362—361 годах до н. э. эскадра мессенца Алек сандра из Фер опустошила Киклады, захватила остров Пепареф в Северных Спорадах и ворвалась в Пирей, где добычей пиратов стали столы с грудами золота и серебра, брошенные бежавшими в панике менялами.

Другой пират, Сострат, примерно в это же время захватил принадлежавший афинянам Галоннес. Остров (а заодно и Пепареф) отбил Филипп II Македонский и, не зная, что с ним делать, предложил афинянам в подарок, дабы заручиться их расположением. В афин ском народном собрании начинается затянувшаяся полемика, следует ли принимать Галоннес как дар или же требовать его как свою собственность. Раздражен ный Филипп пишет афинянам: «Значит, если вы ут верждаете, что сами передали его Сострату, то этим самым признаете, что посылаете туда разбойников;

если же он владел им без вашего разрешения, тогда что же ужасного для вас в том, что я отнял этот остров у него и сделал это место безопасным для про езжающих?».

Филипп сумел создать не очень большой (сто шесть десят триер), но достаточно хорошо оснащенный флот, базировавшийся в Амфиполе, однако и ему было не под силу обуздать пиратскую вольницу. Вскоре этот флот почти весь погиб в битве у Византия, где ему противостояли объединенные морские силы Афин (по строивших новый флот из трехсот пятидесяти триер при попустительстве Филиппа), Родоса и Хиоса. Тем не менее после разгрома Греции Филипп созвал в Коринфе в 337 году до н. э. общегреческий конгресс, и на нем в числе других важнейших политических вопросов было рассмотрено и декларировано пред ложение о свободе мореплавания и повсеместной борь бе с пиратством, ставшее отныне законом.

Закон этот остался на бумаге. Походы Александра, его долгое отсутствие, безраздельная власть алчных наместников и командиров, гарнизонов во всех обла стях и городах необъятной державы, борьба партий — все это стало хорошим катализатором распространения пиратской угрозы. Еще быстрее пошел этот процесс двумя годами позже — после неожиданной смерти Александра в Вавилоне и распада его империи. Борьба за власть между его крупнейшими военачальниками — диадохами, переросшая в гражданскую войну, стала питательной средой, в которой с непостижимой быстро той распространялся смертоносный вирус пиратства.

Даже самые мирные морские торговцы по необходи мости поправляли свои дела разбоем. Потерять все — или ухватить хоть что то. Выбора здесь зачастую не было.

В конце концов империя была поделена. В 311 году до н. э. в ее азиатской части образовалось государ ство, созданное полководцем Селевком. В 306 году до н. э. македонский трон занял диадох Антигон.

Год спустя Птолемей короновался царем Египта. На конец, в 283 году до н. э. возникло Пергамское царст во, где царем стал грек Филетер, начальник гарнизона Пергама.

В 332—331 годах до н. э., еще при жизни Александ ра, в юго восточной части Средиземноморья произошло событие, надолго предопределившее судьбы всех, кто кормился морем: по совету знатока этих мест Гомера, явившегося македонскому государю во сне, в устье Нила, близ острова Фарос, была основана Александ рия. Город строился сразу по единому плану, разра ботанному архитектором Динохаром, взявшим за ос нову систему Гипподама. Александрия была задумана как морская крепость, способная содержать флот, до статочный для того, чтобы обеспечить городу не только безопасность, но и господство на море.

Большой флот требовал хорошей гавани — одно временно морской и речной. Динохар вместе с Алек сандром Македонским разработал ее проект, но завер шено строительство было только при Птолемее II. Если вообразить себе Кронштадт, соединенный дамбой дли ной в тысячу триста метров с городом Ломоносовом, можно получить неплохое представление об этом со оружении. Динохар задумал соединить Фарос дамбой мостом Гептастадием с материком и укрепить всю эту часть города. В городе дамба, примыкая к природной бухте в районе Брухейона, образовывала отличную стоянку для кораблей, а сильно укрепленный остров превращался в мощный форпост на случай внезап ного нападения. Эта дамба не касалась суши, с бере гами материка и острова ее соединяли мосты, парящие высоко в небе на мраморных колоннах. Под ними могли свободно проходить любые суда. Западнее и восточнее были сооружены еще две дамбы, параллельные глав ной и тоже не касавшиеся суши. Гептастадий образо вывал две гавани — искусственную Эвност, связанную каналом протяженностью в два с половиной километ ра с внутренним Мареотидским озером, и естественную Большую с частным портом Птолемея. Здесь мостов не было. Узкие проходы между их оконечностями и Фаросом в случае опасности перекрывались массив ными цепями (как это делали карфагеняне), обеспечи вая гарантию против всяких неожиданностей. «Те корабли, которые по неосторожности или от бурь ме няли свой курс и попадали сюда, делались добычей жителей Фароса, которые грабили их точно пираты,— пишет Цезарь и добавляет: — Но против воли тех, кто занимает Фарос, ни один корабль не может войти в гавань вследствие узости прохода». В юго восточной части Эвноста, в устье Мареотидского канала, распо лагалась военная (тоже искусственная) квадратная гавань с верфями — Кибот.

Очень может быть, что идею этого проекта Дино хар заимствовал у сицилийцев: точно такая же камен ная дамба еще в VI веке до н. э. соединяла побе режье Сиракуз с близлежащим островом Ортигия, имевшим две гавани. В малой гавани — Лаккии — по мещались шестьдесят триер, они могли входить в нее только поодиночке через запирающиеся ворота. В 413 году до н. э. дно сиракузских гаваней было уты кано острыми сваями, на которых погибла большая часть афинского флота: это был один из способов защиты, такие «частоколы» упоминает, например, Фукидид. Но нельзя исключать и того, что образцом для Динохара послужил Милет с его островом Ла дой, тем более что строителем милетской гавани был Гипподам.

В восточной части Фароса на скале была воздвиг нута крепость, ее стодвадцатиметровая башня служила маяком. Первый ярус был сложен из шлифованного известняка, длина стороны квадратного основания составляла тридцать с половиной метров. В этом ярусе постоянно находилась охрана и размещались запасы продовольствия и цистерны с питьевой водой на случай осады. Винтовая внутренняя лестница вела в восьми гранный второй ярус, посвященный восьми ветрам.

Ярус был облицован мрамором, а на его углах стояли скульптуры. Много выдумки вложили александрийские инженеры в эти статуи: одна из них отбивала часы суток (куранты), другая подавала сигналы при появ лении вражеских кораблей, третья (вращающаяся) всегда указывала рукой на солнце. Над этим ярусом возвышался еще один, окруженный гранитными колон нами,— фонарь купол, увенчанным семиметровой по золоченной статуей Посейдона с лицом Александра.

Сложная система зеркал обеспечивала видимость света маяка на расстоянии до сорока километров. Возможно, это проект Архимеда, как и еще один: арабский путе шественник Насир и Хосров, видевший в XI веке этот маяк еще целехоньким, сообщает, что на нем была уста новлена огромная линза из зеркально отполированно го металла, способная так фокусировать солнечные лу чи, что поджигала неприятельские корабли. О подоб ном устройстве сообщали и античные, гораздо более ранние источники, повествующие об обороне Сиракуз.

На маяке было выбито имя Птолемея, но когда отвалилась штукатурка, на открывшейся мраморной плите оказалась другая надпись: «Сострат, сын Декстифона из Книда, посвятил богам спасителям на благо мореплавателям». Каждый мог понимать текст в меру своего разумения: богами спасителями называли Диоскуров, но богами официально называли и Пто лемеев, а тронное имя Спаситель (Сотер) носил осно ватель их династии, получив его от родосцев.

Это сооружение, причисленное к «чудесам света», стало эмблемой Александрии и долго служило образ цом для римлян. Маяк воспевали многие поэты, в том числе такие знаменитости, как сицилиец Посидипп.

Император Адриан вычеканил его на одной из своих монет.

Александрия не сразу превратилась в главный порт Средиземного моря: создание описанных сооружений и флота требовало времени и средств. Но в борьбу за море она включилась с первых дней своего существования.

Начальные ее шаги в этом направлении облегчались наличием македонской талассократии. После смерти Александра, когда диадохи занимались дворцовыми интригами и вербовкой армий, Птолемей продолжал наращивать морские силы: дальновидный политик, он понимал, что судьба морской державы должна ре шаться на море. Его правота стала очевидной несколько лет спустя, когда первенство на море оспаривали Афи ны и Македония. Но дебют Египта на морской арене оказался неудачным: Птолемей неверно оценил соотно шение сил и явно преждевременно заявил о своих притязаниях.

К этому времени афинский флот насчитывал до двух сот сорока боевых кораблей — тетрер и триер и был равен македонскому, построенному на верфях Финикии по сицилийскому образцу. Равновесие сил подталки вало на поиски союзников. Ими могли быть только пи раты: государи во все времена не гнушались их услуга ми, когда под ними начинали тлеть троны. В 306 году до н. э. Антигониды восстановили пошатнувшееся было ма кедонское господство на море: Деметрий I в морской битве у кипрского города Саламина разгромил флот будущего властителя Египта и захватил ряд стратеги чески важных гаваней в Греции, Малой Азии и Фини кии. В этой баталии мерились силами триста шестьдесят или триста семьдесят кораблей. Год спустя Деметрий, сделав ставку на пиратов, безуспешно попытался взять штурмом союзный Египту Родос (за это он получил прозвище Полиоркет — «Осаждающий города»), и с этого времени его стали преследовать неудачи.

Подобно Александру, он пытался вести борьбу с пиратством, но так же безуспешно. После его пораже ния в 285 году до н. э. властителем моря стал наконец Птолемей I. С флотом, сданным ему флотоводцем Де метрия Филоклом, он подчинил Киклады, Тир и родной город Филокла Сидон, превратил Милет, Самос и вос точнокритский город Итан в свои военно морские цита дели и провозгласил себя главой Островной лиги, соз данной Родосом для борьбы с пиратством и включав шей почти все острова и некоторые города у западного побережья Малой Азии от Геллеспонта до Ликии.

Едва ли Птолемея можно было поздравить с таким приобретением. Это был пиратский берег в полном смыс ле слова.

По прежнему кишел пиратами Херсонес Фракий ский, а когда афиняне попытались очистить его, раз бойники заручились помощью Харидема. Этот человек сперва командовал пиратским судном и числился среди врагов афинян. Позднее, сколотив капитал, он бросил эту хлопотную профессию, собрал отряд наемников и поступил на службу к своему недавнему врагу — афи 7. Снисаренко А. Б.

нянину Ификрату, но охотно откликался на просьбы старых друзей вроде упомянутой и не задумываясь обо рачивал меч против своих нанимателей. Быть может, он успокаивал свою совесть тем, что и афинские его колле ги вели себя ничуть не лучше,— например, Харес, не ставший тираном Митилены лишь благодаря вмеша тельству Александра. Чем кончилась карьера Харидема, мы не знаем. Возможно, ее финал не слишком отличался от судьбы метимнского тирана Аристоника: он, сообща ет Арриан, «вошел в хиосскую гавань на пяти пиратских суденышках, не зная, что гавань уже находится в ру ках македонцев... Всех пиратов тут же изрубили в куски...».

Надпись, обнаруженная в руинах Эгиале на киклад ском острове Аморгос и датируемая рубежом III и II веков до н. э., рассказывает: «Пираты пришли в нашу страну ночью и похитили молодых девушек и женщин и других людей, рабынь и свободнорожденных, числом до 30 или больше. Они отвязали суда в нашей гавани и, захватив судно Дориэя (возможно и другое прочтение:

дорийское, т о есть спартанское судно. —А. С. ), увезли на нем своих пленников и добычу». Чтобы предотвра тить насилия или продажу пленников в рабство, двое из них, братья Гегесипп и Антипапп, сыновья богатого горожанина Хегесистрата, убедили главаря пиратов Соклеида отпустить всех свободных и некоторых воль ноотпущенников и рабов для сбора выкупа, предложив в залог самих себя. Пираты сорвали на этом деле недур ной куш.

Однако нельзя сказать, что Соклеиду очень уж по везло. Надпись с Наксоса, например, говорит о двух стах восьмидесяти захваченных пленниках, и подобны ми историями в ту эпоху никого нельзя было удивить.

Кустарные методы Одиссея ушли в прошлое, дело было поставлено на промышленную основу. И на законную.

Платон осуждал андраподистов: он был однажды сам продан в рабство и выкуплен с большими хлопотами. За то его ученик Аристотель без тени сомнения полагал, что «охотиться должно как на диких животных, так и на тех людей, которые, будучи от природы предназначе ны к подчинению, не желают подчиняться. Такого рода война по природе своей справедлива». Результаты не замедлили сказаться.

В 255 году до н. э. Македония ненадолго вернула господство на море: преемник Деметрия Антигон II Го нат построил в Коринфе новые корабли, одержал с по мощью Родоса победу над флотом Птолемея II у Ко са и Андроса и стал диктатором Островной лиги. Но уже через три года он утратил это преимущество, и его пиратские союзники стали служить новому господину так же ревностно, как служили прежнему. В 249 году до н. э. Птолемей вновь обрел талассократию в Эгей ском море, оставив македонянам лишь Киклады.

Никто из этих царей и полководцев, обладателей пышных титулов и золотых тронов, несметных богатств и внушительных флотов, не мог обойтись в своих притя заниях на мировое господство без помощи тех, на кого в передышках между баталиями они устраивали фор менную охоту и кого в лучшем случае считали грязью под ногами. Никто не мог отличить наемника от пирата.

Они презирали их — и без тени сомнения принимали их помощь. Эту политику много лет спустя афористич но сформулировал римский император Веспасиан:

«Деньги не пахнут». Пиратские эскадры были в соста ве флота Ксеркса, когда он шел на Элладу. До восьми тысяч пиратов присоединилось к Деметрию в его борьбе с диадохом Кассандрой в 302 году до н. э., а двумя го дами раньше они помогали ему штурмовать Родос. Ко манды трех беспалубных кораблей «архипирата» Ти мокла, состоявшего на службе у Деметрия, прослыли лучшими в его флоте.

Македонский писатель II века Полиаен упоминает, что Антигон Гонат сумел взять в плен Кассандра, лишь пустив в ход пиратскую эскадру этолийца Амения, и что гарнизон Деметрия в Эфесе состоял в значитель ной мере из пиратов во главе с Андроном — таким же кондотьером, как Харидем, продавшим Деметрия стра тегу Лисимаха Лику и тем предопределившим исход операции. Пиратскую флотилию завербовал и Птоле мей II для участия в Эгейской войне, и есть мнение, что одна из ее наиболее посещаемых стоянок была на Кри те. С помощью этой же эскадры сын Кратера (воена чальника Александра Македонского) и Филы (матери Гоната) Александр утвердил себя во владении Корин фом и приобрел Халкиду. Этолийцы целыми толпами крейсировали по Эгейскому морю, беззастенчиво грабя соседей, а в 220 году до н. э. их предводители Скопас и Доримах с молчаливой санкции своего правительства обогнули Пелопоннес и совершили налет на берега Коринфского залива, обобрав по пути Мессению.

7* В 189 году до н.э. римский консул Гней Манлий Вулсон серией беспрерывных набегов держал в постоян ном страхе фригийцев и занимался шантажом и вымо гательством у греческих городов Ликии и Памфилии.

И в это же время спартанский тиран Набис, как можно заключить из слов Полибия, самолично участвовал в рейдах критских пиратов на манер Одиссея.

Подобным примерам нет числа, но хотя морской разбой и распустился пышным цветом, до ягод было еще далеко. «Золотой век» пиратства был впереди.

В то время как в эгейских портах купцы трудолюби во подсчитывали убытки, причиненные пиратами, не менее важные события происходили на западе. Как Де метрий долго властвовал восточными водами, так гос подином центральной части Средиземного моря был ти ран Агафокл Сиракузский, а запад контролировали карфагеняне. Но в 265 году до н. э. появился еще один претендент на звание властелина морей: Рим завершил подчинение Итальянского полуострова.

Сицилийцы в основном крутились вокруг своих бе регов, грабя подряд всех проезжих. Другое дело — Карфаген. К III веку до н. э. его расцвет и величие до стигли кульминации. Он господствовал во всем запад ном Средиземноморье. По новым договорам с Римом, заключенным в 348 и 279 годах до н. э., карфагеняне не заплывают в Тирренское море, а римляне — западнее Сардинии. Корсика и Сицилия остаются спорными тер риториями. Немного времени спустя ею осталась только Корсика. Агафокл приглашает карфагенян в восточ ную Сицилию, надеясь с их помощью подавить восста ние черни. Восстание подавлено. Но у пунийцев есть одна черта, общая с римлянами,— они не любят делать половину дела. Талантливый полководец Гамилькар Барка (Молния) завоевал всю Сицилию, кроме Сира куз и Мессаны, и укрепил позиции Карфагена в Испа нии. Из сицилийской крепости Лилибея Гамилькар в 269 году до н. э. совершил поход в южную Италию и разорил греческие города Гераклею и Метапонт. Но на обратном пути у Мессаны его уже ждали римляне.

Это было первое военное знакомство Карфагена с Ри мом. Здесь Гамилькар узнал, что такое поражение.

Возвышение Рима причиняло беспокойство не толь ко Карфагену. Опасность нависла и над Сицилией. В 265 году до н. э. тираном Сиракуз становится Гиерон II, он заключает с Карфагеном военный союз. Год спустя союзники были разбиты двумя легионами римского кон сула Аппия Клавдия Каудекса. Частые мелкие стычки, последовавшие за этим, осады городов, грабежи и по жары не могли не привести к большой войне. Она на чалась в этом же году и получила название Пунической.

Римские когорты, тесня карфагенских наемников, быстро добились успехов в Сицилии и даже перетяну ли на свою сторону Гиерона, едва не лишившегося армии в стычке с римлянами. (По сообщению Полибия, тиран, оценив обстановку, оставался их союзником и во время второй войны.) В 262 году до н. э. римляне оса дили Агригент, славный своим храмом Зевса. Скульп туры его фронтонов — гигантомахия на восточном и гибель Трои на западном — ожили в самом городе.

Но римлянам приходилось выполнять работу Сизи фа: карфагеняне, имевшие хороший флот, неустанно перебрасывали в принадлежавшую им западную Сици лию свежие силы и даже стали появляться в Италии. У Рима флота не было: он уничтожил все свои триремы в 311 году до н. э. собственными руками, после одновре менной гибели многих кораблей с людьми во время штор ма, и горько теперь сожалел об этом. С тех пор в тече ние двух десятилетий римские воды патрулировали лишь две эскадры по десять трирем каждая: это была обычная численность римских эскадр. Но когда уверо вавшие в свою морскую мощь сыны Ромула атаковали однажды греческий флот Тарента, они получили столь чувствительный щелчок, что вытащили и эти свои кораб ли на сушу и оставили их гнить на катках, а для охраны морских дорог мобилизовали южноиталийских греков, которых они называли союзниками.

Пираты — это, конечно, досадно. Но сейчас не до них. Речь идет о жизни Римского государства.

Римляне быстро исправили свою оплошность после того, как в их руки попала севшая на мель карфагенская пентера. По ее образцу при помощи южноиталийских греков и на их верфях они за два месяца строят сто двадцать точно таких же кораблей, проходят кратко срочные мореходные курсы и тактику морского боя у подвластных им этрусков и уже через три месяца, на четвертом году войны, консул Гай Дуилий, имея на де сять кораблей меньше, чем пунийцы, выигрывает мор ское сражение при Милах.

Таран в виде головы вепря, найденный на дне генуэзской гавани В Риме воздвигается высокая мраморная колонна Ростра, утыканная тридцать одним форштевнем захва ченных кораблей (она была потом перенесена в Капи толий). Этот обычай, древний и повсеместный, упоми нал еще Геродот: после победы над самосцами «эгинцы отрубили носы с изображениями вепря и посвятили в храм Афины на Эгине». Эти носы, бронзовые или желез ные, римляне называли рострами или, реже, латини зированным греческим словом «эмбол» (клюв), а изоб ражение вепря — не что иное, как окованная металлом балка, выступавшая из носовой части над килем, вы полнявшаяся в виде клыков вепря, звериной головы или острого птичьего клюва и игравшая роль тарана. Один такой таран был поднят со дна генуэзской гавани, где в VI веке до н.э. разыгралось морское сражение с карфа генянами, возглавляемыми Магоном. Во время Пуни Ростры с таранами. Изображения на медалях ческих воин ростр стало несколько, их устанавливали не только над килем, но и вровень с ним, как показано на одной римской медали того времени. А два столетия спустя на монете эпохи Августа показан еще и третий таран, подводный.

Иногда вместо трех таранов устанавливали один, имевший вид трезубца. Двойной или тройной удар был сущим бедствием, особенно если пробоина приходилась ниже ватерлинии... Вот эти то ростры первым делом и отпиливали победители. Эта своеобразная «казнь» кораблей преследовала двойную цель: уничтожение не приятельского флота и прославление победителя.

Еще в 338 году до н. э. после успешного окончания 2 й Латинской войны римляне отправили часть захва ченных кораблей на свои верфи, часть сожгли, а их носа ми украсили сооруженную на форуме Романум боль шую парадную трибуну, с которой отныне ораторы должны были обращаться к римскому народу. Эта три буна и место, где она стояла, получили название Ростра, и ее часто путают с мраморной Рострой эпохи Пуничес ких войн. На колонне Дуилия написано: «...Он совер шил, первый из римских консулов, великие дела на море на кораблях. Он первый приготовил и вооружил морские войска и корабли, и с помощью этих кораблей он побе дил в бою весь карфагенский флот и величайшее пуний ское войско... и он захватил корабли с экипажем, одну септерему (гептеру.— А. С. ), и квинкверем (пентер.— А. С.) и трирем 30, и 13 он потопил... Он первый разда вал народу морскую добычу и первый вел в триумфаль ном шествии свободнорожденных карфагенян».

Рим стал морской державой. Весной 256 года до н. э. консул Марк Атилий Регул с флотом в триста трид цать кораблей упрочил достижение Дуилия, пустив на дно шестнадцать и захватив сто четырнадцать судов — почти треть карфагенского флота — у мыса Экном, а еще через пятнадцать лет проконсул Гай Лутаций Ка тул с двумястами кораблями, построенными на пожерт вования римских крезов, воспользовавшись опозданием карфагенской эскадры, снова разгромил пунийский флот у Эгатских островов, потопив полсотни и захватив семьдесят кораблей. В одном из этих сражений, по сви детельству Павсания, на стороне римлян участвовали пять аттических триер. Карфаген навсегда утратил гос подство в Средиземном море. В этом же году Гамиль кар и Катул подписали мирный договор, означавший конец двадцатитрехлетней войны и поражение Карфа гена. Просторы Средиземного моря бороздили двести новых римских квинкверем, полностью контролируя прибрежную полосу. Пунийцы уплатили Риму огром ную контрибуцию и очистили всю Сицилию, ставшую римской провинцией. Ради спасения своей репутации карфагенское правительство всю ответственность за по ражение возложило на наемного спартанского полко водца Ксантиппа и специальным указом поручило его судьбу Мелькарту: Ксантиппа посадили на едва дер жавшийся на плаву корабль и отослали на родину. Его дальнейшая судьба неизвестна...

Битва гигантов до известной степени сдерживала пи ратские нашествия на побережья: эвпатриды удачи никогда не могли быть вполне уверены, что даже в ка ком нибудь захолустье, не говоря уже о городах, они не натолкнутся на римский или карфагенский гарни зон. Кроме того, Италия, вконец разоренная войной, едва ли могла дать им что либо заманчивое. Даже про фессия андраподиста потеряла свой смысл, ибо муж чины сражались в римских легионах, а женщины всегда были начеку. Поэтому они предпочитали наниматься на службу к тем или другим и улучшать свое благосостоя ние менее опасным, легальным путем.

Еще туже им пришлось после окончания войны, когда по Тирренскому морю разгуливал римский воен ный флот, а само это море стало Римским озером: с года до н. э. Рим стал хозяином Сардинии и Корсики, Пираты западных вод занимались теперь в основном прибрежным промыслом, ставшим неизмеримо опаснее.

Зато торговые пути, напротив, обрели относительный покой — кроме тех, что проходили в непосредственной близости от берегов Испании, где Гамилькар продол жал свои завоевания, и Балеарских островов. Поэто му у римлян было время, чтобы взглянуть на восток, где долечивал раны старый враг, едва не смахнувший с полуострова город Ромула.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.