WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«А.Б.Снисаренко ТРАГЕДИЯ АНТИЧНЫХ МОРЕЙ Ленинград Судостроение' 1990 ББК 26.8 г. ...»

-- [ Страница 2 ] --

Потопление кораблей каменными глыбами буквально напоминает эпизод с Одиссеем и Полифемом (сыном Посейдона и тоже великаном), и это может навести на мысль об общности источника. Римляне переименовали Тала в Кака, но сохранили его родословную: он остал ся сыном Вулкана (Гефеста).

При раскопках в Кноссе Эванс обратил внимание на совершенно уникальное обстоятельство: город не имел стен. Позднее этот факт был установлен и в неко торых других городах Крита. По видимому, Тал непло хо справлялся со своими обязанностями.

Когда Минос вырос (а царем он стал в девятилет нем возрасте), он сделался могуществен и богоподо бен. Во время его правления принадлежностью к Кри ту гордились как особым отличием. Карийцы и ликийцы считают себя выходцами с Крита. Плутарх упоминает о суровых, но справедливых законах Миноса и пишет, что некоторые из них послужили Ликургу основой для создания законов Спарты. На этом основании лакеде моняне считают себя духовными братьями критян. Кри тянином (даже внуком Миноса) называет себя скита лец Одиссей.

А вот сам Минос был не то греком (как полагал Фу кидид), не то «совсем наоборот» (как утверждал Го мер). Геродот считает Миноса царем критских ахейцев, известных еще Гомеру, и сообщает о его походах в Сирию и Египет. Платоном также упоминается «Минос, некогда принудивший жителей Аттики платить тяжкую дань», так как «он располагал большой морской мощью, у них же в стране не было ни военных судов, как теперь, ни корабельного леса, из которого было бы легко построить флот. Поэтому они не смогли, подра жая корабельщикам Миноса, сами стать моряками и отразить тогда же врагов».

Если верить Геродоту, Минос поддерживал особен но тесные связи с карийцами. Древняя критская легенда говорит, что когда то карийцы были подвласт ны Миносу и поставляли ему гребцов и воинов, но зато не платили никакой другой дани. «Так как Минос покорил много земель и вел победоносные войны, то и народ карийцев вместе с Миносом в те времена был самым могущественным народом на свете»,— почтительно замечает историк. В какие времена? Воп рос о личности Миноса настолько запутан, что трудно сказать, имел ли он вообще какой нибудь реальный прототип.

По одной версии Миносов было несколько: Минос I, Минос II и так далее, а уже позднейшие легенды объединили их в одну сильную символическую личность.

(Так могло бы произойти с Рамсесами, которые все жили в 1314—1085 годах до н. э., с Птолемеями или с Людовиками. Не будь в нашем распоряжении доку ментов, мы сочли бы их личностями легендарными, основываясь на фантастической продолжительности их жизней.) Согласно другой гипотезе Минос вовсе не имя, а царский титул, как, скажем, махараджа, король или фараон. Трансформации имен в титулы не редкость в истории. Достаточно вспомнить первого известного нам хеттского царя Лапарнаса (или Табарнаса), жившего во второй половине XVII века до н. э. Его имя стало титулом хеттских царей. То же самое произошло с именами Цезаря и Августа, превратившимися в вариан ты титулов римских императоров. Имя Цезарь дало миру слова «царь» и «кайзер», имя Карл — слово «король». Не исключено, что подобное случилось и на Крите.

Можно предложить еще одну версию. Первым все египетским фараоном, объединителем страны был фа раон по имени mn. Египетское письмо не знало гласных, и его можно озвучивать как угодно. Например — Амон.

Обычно читают: Мин, Мина или, на греческий лад, Менес. Но mn означает «пребывать, существовать», это больше похоже на титул, чем на имя. И вот что интересно: первым критским царем, современником Ми ны и тоже объединителем страны и ее первым законо дателем был Минос. Менее и Минос — и об обоих нет никаких достоверных сведений! Не имеем ли мы тут де ло с одним и тем же человеком? Стоит отбросить гре ческое окончание — и перед нами имя Мин. Или мы имеем дело с одним и тем же истоком двух легенд?

Это тем более вероятно, что и история Египта, и исто рия Крита начинаются примерно с одной и той же даты — до 3000 года до н. э., даты достаточно услов ной и сильно изменяющейся, но сохраняющей свой порядок. Кое кто считает, что слово «минос» означа ет «бык»,— и сразу вспоминается древний титул фара она — «бык благой». Чаще высказывается мнение, что «минос» — это «правитель, царь». Очень может быть, тем более что один из потомков Миноса носил имя Идоменей, или Идоменес, то есть «правитель Иды» — центральной области Крита с одноименной горой, где был воспитан Зевс. Но ведь одно другого не исключает.

Называли же средневековые арабы своих повелителей «львами», «барсами». Почему бы египтянам и критянам не называть царей по имени самого священного из всех животных?

Но если даже Миносов было несколько, мы для удобства, за неимением других данных, будем следовать греческой традиции и говорить о Миносе как о едином сильном правителе Крита. Вполне логично при этом свя зать время его правления с I Среднеминойским пери одом (3000—2200 годами до н. э.). Как раз в это вре мя начинается широкое сооружение дворцовых и жи лых комплексов: именно тогда в Кноссе появился бе жавший из Греции Дедал.

С этим событием и с этим именем связывается строительство многоэтажных каменных домов, изобре тение отвеса, рубанка, ватерпаса, движущихся статуй и других полезных вещей, а также воздвижение в Кнос се храма Зевса. Из Павсания известна легенда о ми летянине Пандарее, похитившем из этого храма золо тую статуэтку собаки;

его покарал лично Зевс за кражу своего имущества. «Богатство возбуждает зависть, а потому его трудно уберечь от завистников, даже если оно посвящено богам»,— обобщает опыт поколений Страбон. Видимо, как раз в это время Минос перено сит свою столицу с острова Дия (он и теперь так на зывается) у северного побережья Крита в Кносс.

Самое популярное деяние Дедала — сооружение Лабиринта, дворца Миноса. У истока легенды два ва рианта. Первый говорит о том, что еще до прибытия Дедала на Крит жена Миноса Пасифая сошлась с самим Посейдоном в облике морского быка, и роди лось у нее существо с человечьим туловищем и голо вой быка. Его назвали Астерием (Звездным), но в ис торию он вошел под именем Минотавра, что означает «бык Миноса». По другому варианту легенды, это произошло после прибытия Дедала на Крит. Изнемо гающая от любви к быку Пасифая уговорила мастера сделать из клена полую статую коровы (а статуи Дедала были «как живые») и, забираясь в нее, доби лась наконец взаимности у животного. Как бы там ни было, критяне стали родственниками Посейдона, безраздельными властителями морей.

С этого момента в критские легенды приходит бык, и он останется в них до конца существования цар ства.

У Миноса был любимый сын Андрогей — умный, ловкий, красивый, неизменный чемпион Крита во всех спортивных состязаниях. Однажды Минос послал его в Афины на только что учрежденные Эгеем Панафи нейские игры. (Сочинителей мифа мало смущало то обстоятельство, что первые Панафинеи состоялись в 566 году до н. э., более полутора тысяч лет спустя после предполагаемой смерти гипотетического Миноса, но зато мы можем теперь датировать миф, а заодно оценить популярность Миноса и злопамятность греков.) Андрогей стал чемпионом и в Афинах, но Эгей, не в силах быть свидетелем поражения своего сына Тесея, убил чужеземца в припадке зависти. В отместку Минос покорил и разрушил семь главных городов Эллады и наложил на них страшную контрибуцию: каждые девять лет они должны были отправлять из Афин на Крит семь своих лучших девушек и столько же юношей (по паре от каждого покоренного города) на съедение Минотавру.

В память об Андрогее Минос учредил на Крите ежегодный спортивный праздник на манер Панафиней.

Главное состязание заключалось в том, что безоруж ные юноши или девушки должны были вскочить на спину выпущенного из загона разъяренного быка и сделать круг вдоль арены на его спине, стоя в полный рост. Специально для этих целей на Крите была выве дена особая порода пятнистых быков — крупных, сильных и легко впадающих в неистовство. Естественно, что при этом гибло много молодежи, особенно ино земной — греков, киприотов, сицилийцев, египтян. А поскольку на эти игры присылали самых ловких, сме лых и находчивых юношей, то Минос мог не опасаться, что в соседних странах вырастет военачальник, спо собный сокрушить его могущество. Он хотел царст вовать — и он царствовал. А греки слагали миф о Ми нотавре и каждые девять лет оплакивали свою моло дость, свое будущее, свои надежды на избавление от гнета Миноса...

Лишь тот, кто способен был постичь великую тайну Лабиринта, мог найти выход из него, возвратиться к родному очагу здравым и невредимым. Хранителем тайны был Астерий, «звездный» симбиоз быка и чело века. И еще эту тайну знали критские кормчие. Созвез дие Быка вело их ладьи, украшенные бычьими головами, в запутанном лабиринте островов, скал и рифов Эгей ского моря. Страбон пишет, что «в прежние времена критяне господствовали на море;

и даже пошла пого ворка о тех, кто прикидывается незнающим того, что им известно: "Критянин не знает моря"». Симбиоз Быка с Человеком. «Когда человек узнает, что движет звез дами, Сфинкс засмеется и жизнь на Земле иссякнет»,— высек неведомый скептик на скале в пустыне Египта.

Сфинкс не смеялся. Люди узнали пути светил, но жизнь не только не иссякла на Земле, она появилась и в мор ских просторах. Море не было больше пустыней, его бороздили критские и финикийские корабли. В лабирин тах Эгейского моря исчезали только те, кто пускался в опасный путь, не владея тайной Быка.

Бык вообще высоко почитался на Крите, а в глазах иноплеменников его культ носил зловещий характер, на шедший художественное воплощение в мифах. Пред полагают, что раньше в виде быка почитался и еги петский Усир, а его жена Исет — в виде коровы. Позд нее Усир приобрел человеческий облик, а у Исет навсег да остались на голове рога. Священные функции этих животных до сего дня живут в индийских мифах:

корова олицетворяет производящую силу земли, бык — производительную силу (в Индии бык — символ Шивы). Если эта гипотеза верна, то проясняется и роль быка Миноса в критском пантеоне. Это было верхов ное божество, ставшее символом острова. Возможно, его тоже стали бы в конце концов изображать в человеческом облике, если бы уцелел Крит. Шаг к этой метаморфозе уже был сделан: Минотавр был наполовину человеком...

Шло время, Афины уже дважды платили Криту позорную дань. Когда пришел срок третьей жертвы, в число афинских юношей Эгей включил Тесея: ведь из за него, собственно, и был убит Андрогей двад цать семь лет назад. Тесей решил раз и навсегда осво бодить Афины от дани Миносу. Он был уверен в успе хе, так как уже имел дело с быками, и дело это тоже было связано с Критом.

В стаде Миноса был особый бык, настолько пре красный, что царь опрометчиво обязался принести его в жертву Посейдону. Но когда подошло время жертвы, ему стало жаль расставаться с чудесным животным, и он заклал на алтаре другого быка. Однако богов обмануть нелегко. Разгневанный Посейдон наслал на быка бешенство, и обезумевшее животное, изрыгая из пасти пламя, носилось по Криту так, что в конце концов разорило его. Оно продолжало наводить ужас на кри тян, пока его не поймал Геракл и не увез в Микены к царю Эврисфею. Но Эврисфей отпустил его на свобо ду, после чего истосковавшийся в неволе бык переклю чил свое внимание на Аттику и изрядно опустошил ее. Вот этого то быка и поймал Тесей на Марафонском поле, укротил и принес в жертву Аполлону в Дельфах.

Легенды Крита и Греции, связанные с укрощением быка, имеют глубокие исторические корни. По словам римского теоретика сельского хозяйства Лукия Колу меллы, «бык так высоко почитался у древних, что за убиение быка карали так же, как за убиение гражда нина» — изгнанием. Именно поэтому Геракл отпустил его с миром, но когда похождения быка стали угрожать безопасности государства, Тесей убил его, как убил бы и гражданина.

Около 1700 года до н. э. на Крите разразилась ка кая то катастрофа, совпавшая по времени с всеобщим восстанием египетских низов, описанным жрецом Ипуером: «Воистину, ожесточились сердца, а бедствие разлилось по стране, кровь повсюду и<...> смерть... Ре ка стала могилой, местом бальзамирования стали воды реки... Воистину, перевернулась земля, подобно гончар ному кругу... Воистину, река полна крови, и все же пьют из нее, хотя и отворачиваются люди... Воистину, не находит пути своего корабль Юга, разрушены города, опустел Верхний Египет». Можно предположить, что толчком к восстанию послужило мощное извержение вулкана, сопровождавшееся земле и моретрясением и разорившее все Восточное Средиземноморье. Не об этом ли извержении сохранилось воспоминание в легенде о бешеном быке, изрыгающем пламя, который разорил Крит и Аттику, вытоптал посевы и погубил много лю дей? Вероятно, воспользовавшись катастрофой, Криту изменили многие союзники — прежде всего острова, чье положение создавало благоприятные условия для обороны.

Все эти события немедленно находят отражение в мифах.

Тесей убивает Минотавра — Афины освобождаются от ига обессиленного Крита. Крит лежит в руинах. По гиб флот, разрушены корабельные стоянки Гераклей и Амнисий близ Кносса, многие города и дворцы. По страдал и кносский дворец Миноса — символ и гор дость Крита. Эванс обнаружил на его стенах следы по жара.

Дедалу удается бежать с Крита и обрести убе жище в Сицилии, неподвластной Миносу. Местом гибе ли Миноса миф называет Сицилию. Миносу приш лось даже осаждать ее, чтобы вернуть Дедала: с ним критяне связывали представление о своем расцвете и благополучии.

Дальнейшие легенды рисуют безотрадную картину.

Крит разрушен и потерял гегемонию на море. Улетел Дедал, погиб Минос. Кому теперь быть царем? Стар ший сын Миноса, Андрогей, убит Эгеем, значит, оче редь среднего. И Катрей принял царство отца.

По воцарении его был оракул: Катрея должен убить его собственный сын Алтемен. Узнав это, Алтемен, бе зумно любивший отца, вместе со своей сестрой Апемоси ной добровольно удалился в изгнание на остров Родос, высадился на его западном берегу в районе горы Атабирий, назвал эту местность Критиниеи в память об утраченной родине и стал там грозой местных пиратов, забыв со временем и об отце, и об оракуле.

Достигнув преклонного возраста, Катрей задумался, кому передать царство. Дочерей Аэропу и Климену он давным давно продал царю Навплию. Впрочем, они не имели права наследования. Алтемен скитался неизвест но где, да и жив ли он? В случае смерти Алтемена царем должен был стать Идоменей — внук Миноса, сын Девкалиона и племянник Катрея.

Катрей решил либо увидеть сына, либо убедиться в его смерти и тогда передать престол Идоменею. Он снарядил флот и взял курс на Родос. Однако родосцы подумали, что это очередная вылазка пиратов (флот прибыл ночью), и затеяли битву с пришельцами, бро сая в них камни, как это делал Тал на Крите. В этой битве их предводитель Алтемен убил дротиком не уз нанного в темноте отца. Вскоре страшная истина от крылась ему, Алтемен проклял сам себя и стал умолять небо покарать его. Боги охотно вняли мольбам не счастного, земля разверзлась, и Алтемен провалился в Аид, где он встретился со своим отцом и где судьей был его дед.

Царем Крита стал кузен Алтемена — Идоменей, будущий союзник Менелая в Троянской войне.

Смерть Катрея привела к неожиданным последст виям для истории Эгеиды.

Название Критского моря нередко в то время рас пространялось на весь Эгейский бассейн. Критяне очи стили архипелаги от пиратов и утвердили себя хозяе вами Запада, закрыв судоходство в Миртойском море.

На Кифере и Эгилии они держали в постоянной готов ности пиратские эскадры: эти острова расположены на одинаковом расстоянии друг от друга, между Критом и Малеей, а их высоты служат прекрасными наблюда тельными пунктами и позволяют установить практиче ски мгновенную сигнальную связь. Союзниками миной цев были здесь бурные водовороты, образованные столкновением Средиземноморского течения, идущего от берегов Малой Азии и обходящего Крит с двух сторон, и Эгейского, приходящего сюда от Киклад.

Бури и кораблекрушения у мыса Малея вошли в пого ворку, а из Фукидида известно, что на Кифере еще во время Пелопоннесской войны спартанцы устроили за ставу, чтобы оградить себя от пиратских нападений с юга и обеспечить безопасность судоходства между Гре цией и Египтом. Геродот свидетельствует, что один из семи греческих мудрецов — спартанец Хилон «всегда ожидал с этого острова какого нибудь нападения...

С этого то острова... корабли и войско держат в страхе лакедемонян».

На Кикладах также повсюду были выстроены крит ские укрепления и оборудованы надежные гавани;

глав нейшей базой, преграждавшей путь финикийским пи ратам, стал остров Наксос с прекрасным рейдом. Он лежал на основной морской трассе, соединявшей Крит с севером (как ни спешил Тесей домой после победы над Минотавром, он не смог миновать этот остров, и именно на Наксосе, когда герой уснул богатырским сном, Дионис как заправский пират похитил у него Ариадну).

Когда Минос отправился в Грецию, чтобы отомстить за сына, его корабли вели дельфины. (Крит и сам с высоты птичьего полета напоминает очертаниями это священное животное.) В память об этом событии он учредил культ и святилище Аполлона Дельфийского (Дельфийского) в Крисейской долине Плистского ущелья близ источника Кассота, назвав это место Дельфами. Жрицами Дельфийского храма всегда должны были быть критянки. Их называли пифиями — в память о том, что именно здесь Аполлон сразил страш ного дракона Пифона, чье смрадное дыхание помогало жрицам приводить себя в полубессознательное состоя ние, необходимое для общения с богами. Критяне учре дили культ и святилище Аполлона на острове Делос (в те седые времена он еще носил имя Ортигия — Перепелиный), куда греки ежегодно с тех пор отправля ли архифеории — священные посольства. Аполлон Эпибатерий (Мореходный) почитался на Крите как бог мореходов, и если соединить на карте древнейшие святилища этого бога с Критом, то эти линии совпа дут с наиболее оживленными морскими трассами — «тропами Аполлона». Эти тропы проложили для него дельфины. Ведут они и в западные моря. На западе Минос уверенно владеет Сицилией (критяне основали там город Миною), а на северо востоке его брат Рада мант посещает Беотию, где еще много веков спустя показывали его могилу. Судя по некоторым находкам в Сардинии, критские корабли навещали и этот остров.

«Власть над Грецией — власть над морем»,— го ворили греки, называвшие Эгейское море «Царь морем». Морское могущество минойцев неумолимо подтачивало время. Державы, еще вчера пребывавшие в безвестности, обзаводятся флотами. Караваны с ди ковинными товарами Востока находят новые пути.

Финикияне не справляются с возросшим потоком во сточных редкостей, и верблюды протаптывают тропы дальше к северу — в Малую Азию. На ее западном по бережье процветают морские цивилизации карийцев, ликийцев, мисийцев.

В северо западной части полуострова, там, где к морю спускается крутой хребет Ида — тезка Иды Крит ской, горные племена вытеснили критских поселенцев и основали собственное царство. Их называли дарданца ми, это имя сохранилось до нашего времени в назва нии пролива Дарданеллы. Своей колыбелью они назы вали Крит. Свой род они вели от Дардана, сына Зевса и Электры. Свою новую столицу они окрестили Илионом в честь Ила — сына Дардана. Гомер отожде ствил Илион с другим городом — Троей, названной яко бы в честь Троса, потомка Ила. Однако, как показа ли новейшие исследования, Троя должна была распо лагаться примерно в ста километрах к западу или во стоку от Илиона. Скорее — к западу, и тогда ее можно отождествить с городом этрусков Полиохни на острове Лемнос: это хорошо увязывается со многими деталями эпоса. Поэтому понятия «троянцы», «Троя», «Троянская война» здесь не более чем условность, дань традиции.

Царство троянцев простиралось от Геллеспонта до реки Каик, их власть признали все близлежащие остро ва, в том числе Тенедос и Лесбос, располагавшиеся на важнейших перекрестьях торговых путей. Эти ост рова стали их форпостами, а их жители — пиратами.

В юго западной части Малой Азии жил другой «народ моря» — ликийцы. Ликийцы и дарданцы счи тали себя родичами, основываясь на общем критском происхождении. В переписке Эхнатона с царем Кипра ликийцы (лукки) упоминаются как народ пиратов, делавший набеги на Египет. Их могущество пошатну лось, когда Финикия подчинила Кипр и противолежа щее побережье Малой Азии вплоть до горы Солима. Ли кийские воды контролировались теперь солимами, род ственниками финикиян. Со своих неприступных высот они могли обозревать все Ликийское море до самого Кипра.

Северо западными соседями ликийцев были карий цы, их корабли свободно пересекали все Средиземное море, достигая Гибралтара, а может быть, и выходя за его пределы. По словам Геродота, они отождествляли себя с лелегами, назывались термилами и были искон ными жителями Крита и Архипелага, переселившимися во главе с Сарпедоном в Малую Азию под натиском ионян и дорийцев и подготовившими почву для пере селения остальных критян после падения Миносова цар ства. По другой версии, тоже приводимой Геродотом, карийцы «считают себя исконными жителями материка, утверждая, что всегда носили то же имя, что и те перь». А вот то, что они были властителями моря, сомнений не вызывает. Предполагают, что первона чально карийцы участвовали в морских походах на паях с финикиянами. Но если даже они, будучи обитателями Архипелага, и не совершали самостоятельных набегов на Египет, то в качестве экипажей кораблей Миноса — наверняка. Возможно, им же обязаны отчасти и ликий цы своим внезапно проявившимся добронравием:

пиратские флоты финикиян и карийцев принудили их обратиться к менее хлопотным занятиям, нежели мор ской разбой.

Между Карией и Троадой лежала Лидия, впоследст вии названная греками Ионией в честь Иона, сына Эллина. Первое упоминание о ее пиратствующих жите лях мы находим в надписях фараона Рамсеса II, сына Сети I, перечисляющих союзников хеттов. Лидия с ее великолепными портами ненадолго становится со перницей Финикии в посреднической торговле.

Каковы были их эскадры? Этого мы не знаем, как не знаем почти ничего о флотах других народов остро вов и материковой Греции. Единственным, пожалуй, источником здесь может служить II песнь «Илиады», где перечисляются корабли, прибывшие к Трое. По их количеству можно в какой то мере судить о морской мо щи их владельцев. Самым «мореходным» народом в то время были, очевидно, микенцы: их вождь Агамем нон привел с собой сто кораблей. Второе место зани мали пилосцы — девяносто кораблей. Аргивяне, по ви димому, к этому времени сравнялись в морском могу ществе с критянами: их флоты насчитывали по восемь десят единиц. (Аргос лежал на перекрестке восточных и западных торговых трасс.) Спартанский и аркадский флоты насчитывали по шесть десятков кораблей, афин ский и мирмидонский — по полусотне. Наиболее часто Гомер называет цифру сорок;

такой флот имели де сять государств: гиртонияне, дулихийцы, локрийцы, магнеты, орменийцы, филакцы, фокидяне, эвбеяне, элей цы и этолийцы. По тридцать кораблей привели низирцы, орхоменцы и триккцы. Такие круглые цифры могли бы насторожить, но Гомер указывает и иные, вполне прав доподобные: двадцать два корабля эниан, двенад цать — итакцев, одиннадцать — ферейцев, девять — родосцев, семь — олизонян и три — симейцев. Всего, если верить поэту, к Трое прибыло тысяча сто восемь десят шесть кораблей. При этом не следует забывать, что некоторые цифры отражают численность флотов, собранных конфедерациями греческих городов, объеди нившихся по случаю войны под властью одного или нескольких вождей.

Агамемнон не случайно владел самым большим флотом. Гомер даже преуменьшает цифру, так как корабли аргивян тоже принадлежали Агамемнону как царю Аргоса, хотя ими командовали Диомед, Сфенел и Эвриал — герои, чье отсутствие у Трои было бы для греков весьма чувствительным. Власть Агамемнона распространялась от Фессалии до южной оконечности Пелопоннеса. И хотя она была весьма призрачной, судя по тому, как ему приходилось уламывать своих вас салов для участия в дальних походах, можно думать, что в случае опасности, угрожающей их собственному дому, эти чванливые правители были бы куда сговор чивей.

Буковые, дубовые, каштановые, сосновые леса Эл лады позволяли строить корабли, не уступавшие фини кийским, хотя главным источником корабельного леса была все же Фракия — район устья реки Стримон, там, где позднее возник греческий город Амфиполь. Па гасейский залив, превращенный серповидным гористым мысом Сепием в почти закрытый водоем, давал воз можность безбоязненно содержать большой флот. И флот этот был создан очень рано, ибо именно в Пага сейском заливе лежал город Иолк, откуда аргонавты начали свое путешествие. Их «Арго» («Быстрая») до конца античности считался «первым плавающим кораблем». Эти быстроходные суда принадлежали Ага мемнону.

Еще удобнее располагалось другое владение Ага мемнона, славное именем прежнего своего государя — Геракла,— Арголида с прекрасным городом Аргосом.

Глубокий Арголидский залив давал возможность обо рудовать неприступные порты, способные быть базами основного флота, тогда как сторожевые корабли охра няли подступы к ним, притаившись на островах (слу живших, впрочем, базами и для пиратов) Арина, Эфи ра, Питиуса, Аристеры и десятках более мелких. Все они располагаются вдоль восточного берега залива. Запад ный берег залива и его продолжение — восточное по бережье Лаконики — оставались его владениями чисто номинально. Об этом свидетельствуют и названия этой местности: города Тирея в глубине бухты Тиреатикус — центр Тиреатийской области, Тирос при южном входе в залив Тиро. Море богато здесь пурпуровыми ракови нами, и тирийцы не могли упустить своего. Они же, по видимому, контролировали и островки дальше к югу.

И только гористая Миноя, соединяющаяся подводными и надводными скалами с Пелопоннесом, умерила аппе титы тирийцев, оставив юг Лаконики за критянами, союзниками Агамемнона.

Того, кому удалось бы миновать остров Калаврию, поджидала недоступная Эгина, окруженная подвод ными камнями и торчащими из воды скалами: греки поговаривали, что их специально разбросал здесь Эак, чтобы обезопасить свой остров от пиратов. Прор вавшись мимо Калаврии, пират сам вкладывал свою голову в петлю. Действительно, если соединить лини ей Афины, Гермион, Навплию, Орхомен, Празию, Эги ну и Эпидавр — семь портов, заключивших оборони тельный союз, эта линия, как удавка, опояшет северо западную часть залива Сароникос и всю Арголиду.

Возникновение и бурный рост флотов как в зеркале отражают кардинальное изменение содержания пират ского промысла: главной целью становится захват ра бов, предпочтительно женщин и детей. Цари, предводи тельствующие эскадрами пиратов, похваляются своими подвигами по этой части, их воспевают поэты и про славляют дружины. Ахилл делает набег из Арголиды в Мисию и умыкает из Лирнесса «по жестоких трудах» Брисеиду, а сам этот союзный Трое город сравнивает с землей:

Я кораблями двенадцать градов разорил многолюдных;

Пеший одиннадцать взял на троянской земле многоплодной;

В каждом из них и сокровищ бесценных и славных корыстей Много добыл,— предается сладким воспоминаниям сын Пелея. У него был в этом деле немалый опыт:

Мы на священные Фивы, на град Этионов ходили;

Град разгромили, и все, что ни взяли, представили стану;

Все меж собою, как должно, ахеян сыны разделили...

Тлиполем похваляется тем, что его отец Геракл уже однажды разрушил Илион, когда вздумал поживиться прославленными малоазийскими конями. Агамемнон раздаривает направо и налево прекрасных пленниц, в том числе «лесбосских, коих тогда, как разрушил он (Ахилл.— А. С.) Лесбос цветущий, сам я избрал».

Из Эпира была похищена рабыня феакийской царев ны Навсикаи Эвримедуса. Одиссей забывает о своем бедственном положении и, как только буря прибивает его корабль к фракийскому побережью, немедленно приступает к грабежу ближайшего города, закончивше муся, впрочем, плачевно для царя Итаки.

Пират по призванию, Одиссей ничуть не стесняется этого ремесла. Напротив, при всяком удобном случае он не упускает возможности прихвастнуть им как вели чайшей из своих заслуг:

Прежде чем в Трою пошло броненосное племя ахеян, Девять я раз в корабле быстроходном с отважной дружиной Против людей иноземных ходил — и была нам удача;

Лучшее брал я себе из добыч, и по жребию также Много на часть мне досталось;

свое увеличив богатство, Стал я могуч и почтен...

Итака и ее окрестности были идеальным местом для разбоя. Архипелаги, не уступающие эгейским, сильно изрезанное побережье, паутина больших и малых проливов казались созданными специально для этой цели. К северу от Итаки лежал большой остров Коркира, отделенный от Эпира узким проливом с бахромой гористых гаваней и бухточек. Этот пролив имеет одну особенность, известную местным жителям:

здесь в зависимости от скорости и направления ветра внезапно возникают и так же внезапно исчезают по верхностные течения;

скорость их (до двух узлов) превышает скорость постоянного течения. Пираты не замедлили превратить этот феномен в своего союзника, и, по словам Страбона, «в древности Коркира благо денствовала, обладая большой силой на море», контро лируя судоходство в горле Адриатического моря. «Те перь ведь у эллинов есть только три значительных флота,— с гордостью говорили коркиряне афинянам в первой половине V века до н. э.,— ваш, наш и коринф ский». Именно здесь хозяйничали феспроты, едва не продавшие в рабство Одиссея.

Их северными соседями были иллирийцы, долгое время остававшиеся хозяевами Адриатики. «Все ил лирийское побережье,— пишет Страбон,— оказывается исключительно богатым гаванями как на самом мате рике, так и на близлежащих островах, хотя на проти воположном италийском побережье наблюдается об ратное явление: оно лишено гаваней... Прежде оно на ходилось в пренебрежении... в силу дикости обитателей и их склонности к пиратству».

Море и его берега были поделены между разбойничь ими шайками. Возможно, сферы влияния даже закреп лялись чем то вроде договоров по примеру черномор ских народов. Поэтому дальние рейды не могли быть частыми и их объектами служили страны, не затраги вающие интересы участников договора и их соседей.

Пираты предпочитали поджидать добычу у своих бере гов.

Одним из важнейших мест для засад был островок, запирающий узкий пролив Итаки между Итакой и Ке фаллинией, называвшейся прежде Замом:

Есть на равнине соленого моря утесистый остров Между Итакой и Замом гористым;

его именуют Астером;

корабли там приютная пристань С двух берегов принимает. Там стали на страже ахейцы.

Ахейцы — женихи Пенелопы — использовали в данном случае пиратскую заставу самого Одиссея, чтобы захватить плывущего мимо острова его сына Телемаха. Но кто может сказать, сколько мореплавате лей закончило здесь свой путь по вине царя Итаки?

В том, что Астер использовался в подобных целях еще много веков спустя после Троянской войны, нет никаких сомнений. Сегодня этот остров называется Даскальо, это единственный клочок суши (точнее, красноватых скал) в проливе. При подходе к нему издалека видны развалины сторожевой башни, возведенной в средние века (высота всего острова не превышает трех метров).

Отсюда ахейские корабли возвращались с награблен ной добычей домой, где их поджидали верные пенелопы и смышленые отпрыски, с младых ногтей постигавшие науку умерщвлять, чтобы жить.

Но эвпатридам удачи не сидится дома. Едва успев подсчитать прибыль, они уже подумывают о новых рейдах. И чем отдаленнее, тем славнее. Одиссея, напри мер, неудержимо потянуло однажды в Египет, после чего его «рать» существенно поредела, и он честно в этом признается. Все здесь зависело от случая, и трудно сказать, чем обычно кончались подобные набеги. На египетских памятниках у поверженных врагов характер ные набедренники выдают ахейцев (ахайваша). Па мятники ахеян и критян, если бы они дошли до нас, наверняка рисовали бы противоположную картину. В данных обстоятельствах неудача одного — удача дру гого.

Охота за рабами породила особую профессию — андраподистов («делателей рабов»). Лукиан называл первым андраподистом самого Зевса, похитившего при глянувшегося ему Ганимеда.

Ужасом перед пиратами, перед рабством был по рожден повсеместный обычай убивать незнакомцев, прибывших с моря, обычай, закрепленный в мифах о Бусирисе и Тале и упомянутый в повести об Унуамоне.

Геракл испытал его на себе не только в Египте: когда он возвращался после разрушения Илиона и похищения коней, его корабль прибило бурей к Косу, и «жители Коса приняли его флот за пиратский и стали метать в не го камни, не давая пристать к берегу. Но Геракл ночью высадился и захватил остров, убив при этом царя Эврипила, сына Посейдона и Астипалеи». История, похожая на эту, описанную Аполлодором, произошла с Катреем и Телегоном. Убивали чужеземцев и критя не — руками великана Тала. Царь фракийского племе ни бистонов, обитавшего на побережье напротив Фасо са, Диомед скармливал всех чужеземцев своим коням, пока Геракл не накормил этих рысаков мясом их хо зяина. Ахиллу пришлось убить Тенеса — царя Тенедо са — лишь потому, уточняет Аполлодор, что тот, «уви дев эллинов, подплывающих к Тенедосу, стал препятст вовать их высадке, бросая в них камни». Подобная же встреча была оказана аргонавтам. Страх был первой реакцией феакиянок, увидевших полуживого Одиссея, выброшенного на их берег бурей.

И хотя в то время уже бытовали у греков «заветы Хирона», утверждавшие, что следует «чтить, во первых, богов, во вторых, родителей, в третьих, чужестранцев и странников», не они определяли образ действий грека, египтянина или финикиянина. Убивать надо всех: бес смертным богам это вреда не причинит. В лучшем слу чае они поступали так, как об этом сообщает Фукидид:

«Ведь уже с древнего времени, когда морская торговля стала более оживленной, и эллины, и варвары на побе режье и на островах обратились к морскому разбою.

Возглавляли такие предприятия не лишенные средств люди, искавшие и собственной выгоды, и пропитания неимущих. Они нападали на незащищенные стенами селения и грабили их... причем такое занятие вовсе не считалось тогда постыдным, но, напротив, даже слав ным делом. На это указывают обычаи некоторых ма териковых жителей... а также древние поэты, у которых приезжим мореходам повсюду задают один и тот же вопрос — не разбойники ли они,— так как и те, кого спрашивают, не должны считать позорным это занятие, и у тех, кто спрашивает, оно не вызывает порица ния». Такой вопрос, например, предлагал Нестор сыну Одиссея. Почти дословно он повторен и в гимне Апол лону Пифийскому, приписывавшемся Гомеру.

Но обычно вопросов не задавали. Действовало пра вило Варфоломеевской ночи: убивай всех, бог узнает своих. У некоторых народов этот обычай стал культовым.

Средиземное море становилось тесным. На севере лежало другое море, уже освоенное финикиянами. Его волны оставили свою соль и на бортах эллинских ко раблей: во времена Катрея там побывали аргонавты.

Но путь в Понт им указал слепой прорицатель Финей.

Финикиянин. Указал только потому, что среди аргонав тов оказались его зятья Зет и Калаид. Не море само по себе страшило греческих кормчих. Их страшил путь в него. Путь был узок, и его охраняли корабли Приама.

Илион был кровно заинтересован в контроле Про ливов. Корабли черноморских народов привозили к бе регам Малой Азии отборную пшеницу, шкуры редкост ных зверей, оружие из нержавеющей стали, затейли вую утварь и ювелирные изделия, а главное — высоко ценимых колхидских и скифских рабов. Насытив фини кийский рынок, черноморские торговцы неизбежно должны были завязать контакты с союзниками фини киян — дарданцами. Илион стал златообильным, он соперничал со златообильными Микенами Агамемнона.

Посредническая торговля во все времена была выгод ным предприятием.

Нельзя сказать, что греки мирились с таким поло жением вещей. Раскопки Генриха Шлимана и особен но Вильгельма Дёрпфельда показали, что до времени Агамемнона Илион разрушался по крайней мере пять раз. Шестым было событие, вошедшее в историю как Троянская война, воспетое Гомером и косвенно связан ное со смертью Катрея.

Повод к войне был на первый взгляд пустяковым.

После того, как на горе Иде Фригийской сын Приама Парис преподнес Афродите золотое яблоко с надписью «Отдать прекраснейшей», он отплыл в Спарту погостить у Менелая. Как раз в это время на Родосе от руки сына погиб Катрей. Тело Катрея было с подобающими почестями доставлено на Крит для захоронения.

Поскольку же Менелай приходился Катрею внуком по материнской линии, царь Спарты, естественно, не мог уклониться от участия в тризне. Его отъездом и восполь зовался Парис. На быстроходном корабле, изготовлен ном корабелом Фереклом, сыном Гармона, царевич увез приглянувшуюся ему жену Менелая Елену. Первое убежище они нашли на острове Кранае, принадлежав шем финикиянам. Оттуда Парис отправился в Сидон, потом провел некоторое время на Кипре и наконец прибыл в Илион.

С большой долей вероятности можно предположить, что свой корабль Парис оставил на Кранае в уплату за убежище и весь остальной путь проделал на фини кийских судах. Когда брат Менелая Агамемнон сумел наконец собрать флот для погони за его ветреной супругой, то, пишет Аполлодор, «не зная морского пути в Трою, воины пристали к берегам Мисии и опусто шили ее, приняв эту страну за Трою... Покинув Мисию, эллины выплыли в открытое море, но началась сильная буря, и они, оторвавшись друг от друга, причалили каждый к своим родным берегам... После того как они вновь собрались в Аргосе... Они оказались перед вели кой трудностью, мешавшей им отплыть: у них не было вождя, который был бы в состоянии указать им морской путь в Трою». Едва ли такой «вождь» (лоцман) был и у Париса.

Этот пассаж не только свидетельствует о состоянии морского дела у эгейских народов, но и добавляет небольшую деталь к рассказу Гомера: критяне прибыли к месту битвы отдельно, ибо уж кто кто, а они то прекрасно знали пути перепутья Эгеиды. Что могло их задержать? Возможно, какая нибудь неотложная пи ратская вылазка. Быть может, очередной природный катаклизм — не настолько разрушительный, чтобы на нести серьезный урон острову, но достаточный для того, чтобы повредить или задержать флот. И все таки критяне прибыли в срок. Присутствие у Геллеспонта их кораблей и отсутствие финикийских может кое что по ведать о международном положении Приамова царства и о сфере интересов гегемонов моря: критяне были весьма заинтересованы в проникновении в черноморские воды;

финикияне предпочитали оставаться сторонними наблюдателями, не желая ввязываться в борьбу гиган тов. Не потому ли их так честит Гомер устами своих героев?

Соперничество Крита и Финикии, их борьба за море не прекращались ни на миг. Захват новых земель способствовал безопасности соединявших их голубых дорог. Нужно отдать должное финикиянам: в отличие от критян, они умели обеспечить свое превосходство, не прибегая к крайним мерам. Там, где без этих мер нельзя было обойтись, они пускали в ход таран — пи ратские эскадры. Видимо, таран этот, несмотря на ред кое его применение, был достаточно эффективен: нам неизвестны столкновения Крита и других государств с Финикией. Минос предпочитал довольствоваться тем, что имел, другие владыки, менее могущественные, спа сали свой престиж тем, что придумывали новые эпитеты для «кознодеев». С другой стороны, финикияне, еди ножды наметив и захватив ключевые базы для своей торговли, пользовались их преимуществами, не тревожа более осиное гнездо, в какое превратили Эгеиду кри тяне. Они не вмешивались в чужие склоки. Они вы жидали.

Но скрытая «война всех против всех» не утихала, и в ней изобретались методы, на много веков пере жившие своих создателей. Одним из них было устройст во ложных сигнальных огней. Вероятно, к тому времени, судя по стихам Гомера, все постоянные морские трассы и важнейшие стоянки были уже оборудованы маяками:

...По морю свет мореходцам во мраке сияет, Свет от огня, далеко на вершине горящего горной, В куще пустынной...

Такими огнями была оборудована, например, Итака:

Вдруг на десятые сутки явился нам берег отчизны.

Был он уж близко;

на нем все огни уж могли различить мы.

Стоящее здесь в подлиннике слово можно перевести «поддерживать огонь». Но в другом месте фигурирует уже более конкретное понятие — «сигнальный огонь» или «сторожевой огонь». Вот эти то огни и использо вались для того, чтобы сбить с толку мореплавателей и завладеть их добром. Изобретение этого промысла греки приписывали царю Эвбеи Навплию, сыну Посей дона и Амимоны. (Его имя означает «моряк». Не свиде тельствует ли это о том, что упомянутое изобретение было популярно у всех мореходов?) Эвбея была в то время крупнейшим международным рынком рабов в Эгейском море. Катрей продает Навп лию своих дочерей для дальнейшей перепродажи (по некоторым версиям мифа, Навплий женился на одной из них — Климене, и у них родился Паламед — изобрета тель письма и счета, мер и весов, мореходства и маяков, игры в кости и иных искусств, погибший у стен Илиона по навету Одиссея). Геракл продает Навплию, тоже для перепродажи, соблазненную им жрицу Афины Авгу, дочь аркадского царя Алея и будущую супругу царя Мисии Тевтранта. Этот Навплий, сообщает Апол лодор, «прожил очень долго и, плавая по морю, зажи гал ложные сигнальные огни всем встречным морякам с целью их погубить. Но случилось так, что и ему самому довелось погибнуть той же самой смертью». Этим из любленным способом он отомстил и победителям грекам за гибель Паламеда. Когда их флот приблизился ночью к Эвбее, Навплий, точно рассчитав время, зажег огонь на горе Каферее, или Ксилофаге. Сигнал был дан в тот момент, когда между греческими кораблями и побе режьем была цепь рифов. На них и погибли многие победители. Это произошло в юго восточной части Эвбеи у мыса Кафирефс, или Доро,— северо западного входного мыса в одноименный пролив, образованного северным склоном трехглавой горы Охи. Отголосок ле генды о Навплии можно усмотреть в конфигурации этой горы, напоминающей трезубец Посейдона — отца Навплия. То был символ власти над морем.

Среди погибших у Эвбеи не было критян. Идоменей, ликуя, спешил домой кратчайшим путем — через Кик лады. У стен Илиона он совершил немало славных подвигов, причинив дарданцам массу хлопот. Казалось бы, это и должно было предопределить его участь.

И тем не менее Посейдон, чьи симпатии в этой войне принадлежали грекам, задумал потопить критский ко рабль. Тогда Идоменей поклялся принести ему в жертву первое живое существо, какое встретит его на берегу.

Он был абсолютно уверен, что это будет его любимый пес. Но боги знают, что делают. Первым встретил Идоменея сын, родившийся и выросший за время его десятилетнего отсутствия. (Сюжет этого мифа исполь зовал почти в точности неведомый сочинитель библей ской Книги Судей, по видимому, неплохо знакомый с легендами Крита. В одиннадцатой главе он рассказы вает о полководце Иеффае, пообещавшем богу в обмен на победу принести ему в жертву первое, «что выйдет из ворот дома». Бог отнесся к просьбе чутко, и Иеффай был вынужден зарезать свою собственную дочь, вы шедшую его встречать.) Перед царем встала дилемма. Стать клятвопреступ ником — значит навлечь на себя кару богов. Сдержать слово, данное Посейдону,— последствия те же, но в лице бога морей он приобретает хоть одного заступника перед богами, к тому же это не столь позорно, чем нарушение клятвы. Идоменей выбрал второе. Но Посей дон и не думал его защищать. Разгневанные боги наслали на остров чуму, и царь был изгнан с Крита вместе со своими подданными. Он уехал в Италию и основал там город Салент, где и умер. Изгнанник был погребен с царскими почестями и обрел бессмертие за верность слову, данному Посейдону. Ни в чем же не по винный Крит боги покарали за страшное преступление его владыки.

Так говорят легенды. А история?

Конец Критского царства реконструирован доста точно полно. В 1500 году до н. э. началось первое извержение вулкана на острове Санторин (Тира), в ста тридцати километрах от Крита. Мощная цепная реак ция извержений прошла по всему Средиземноморью.

В 1470 году до н. э. Критское царство было разрушено сильнейшим землетрясением. Погибли дворцы, города, изменился рельеф. (Следы внезапной и насильственной гибели сразу заметил Эванс.) А еще семьдесят лет спустя на обессиленный остров ворвались воинственные племена ахейцев, вскоре вытесненные оттуда ионянами, а затем дорийцами. Видимо, именно в это время оконча тельно оформился миф о Тесее и Минотавре, повеству ющий о том, как Афины сбросили с себя почти тридца тилетнее иго Миноса. Греческий герой победил критское чудище, Эллада обрела свободу. Тридцать лет — это для мифа. На самом же деле «в те времена год равнялся восьми нынешним годам»,— свидетельствует Аполло дор.

Итак, боги трижды карали великолепный Крит, причем две кары, согласно мифам, связаны с именем бога моря и «колебателя земли» — Посейдона.

Около 1700 года до н. э.— сильное извержение вул кана с моретрясением (огнедышащий бык, посланный Посейдоном).

Около 1470 года до н. э.— землетрясение (раз верзшаяся земля поглотила отцеубийцу Алтемена).

Около 1400 года до н. э. Крит постигает кара за убийство сына Идоменеем опять же из за клятвы По сейдону (не исключено, что ахейцы захватили Крит после какого нибудь очередного катаклизма).

Если верить мифам (а миф, как и сказка,— это абстрагированная действительность), последние две кары связаны с гибелью наследников престола — перед царствованием Идоменея и в его конце, то есть жизни одного поколения. Если верить науке, то между послед ней катастрофой и завоеванием ахейцами прошло око ло семидесяти лет — тоже, в нашем понимании, время жизни одного поколения. «Через три поколения после смерти Миноса (через сто лет.— А. С. ), — пишет Геро дот,— разразилась Троянская война, когда критяне оказались верными союзниками и мстителями Менелая.

А после возвращения из под Трои на острове начались голод и мор людей и скота, пока Крит вторично не опустел;

теперь же на острове живет уже третье крит ское население вместе с остатками прежних жителей».

Похоже на миф? Похоже, только меняются местами во времени легенды об Алтемене и Идоменее. Но на то они и легенды, а не история (хотя книга Геродота как раз носит краткое и выразительное название «История»).

Не совпадают и другие даты: Троянская война про изошла примерно в 1190—1180 годах до н.э. (Тацит, например, считает, что его эпоху отделяют от нее тысяча триста лет), а гибель Критского царства — около 1380 года до н. э., через двадцать лет после вторже ния ахейцев. Что ж, это лишь указывает на время создания мифа и на его ахейский источник.

Как гиксосы в Египте, так и ахейцы, ионяне и дорийцы на Крите, покорили государство, но воспри няли его культуру, и многие ее черты стали классически ми греческими, затем римскими, а позднее вошли в русло общеевропейской культуры. Такова участь за воевателей. Не избежит ее и Древний Рим.

Кефтиу, как называли критян египтяне, навсегда исчезают со сцены. Это слово вновь появляется через несколько веков, но теперь оно уже означает «фини кияне».

Стасим второй АПОЛЛОН О кораблях Миноса мы знаем немногим больше, чем о самом Миносе. Основной материал для умозаклю чений об их конструкции дают изображения на сосудах и печатях, как правило, фрагментарные, предельно обобщенные и схематичные.

В Раннеминойский период (до 3000 года до н.э.) критяне, по видимому, еще не знали парусных судов.

Во всяком случае, ни одного их изображения или даже намека на парус до нас не дошло. Все корабли этого времени снабжены таранами, их ахтерштевни взды маются высоко над палубой, в несколько раз превышая высоту борта, и украшены резными фигурами рыбок или дельфинов. По числу черточек, обозначающих весла, можно выделить некоторые типы судов: двадцати шести, тридцатидвух и тридцативосьмивесельные, изображенные на сосудах с острова Сирое. Их длина — до тридцати метров, высокие оконечности мало компен сировали низкие борта: через них свободно могли пе рехлестывать волны. Бортовая волна была очень опас ной. Пиндар приводит древнюю пословицу:

Который вал ударяет в борт, Тот и тревожнее для сердца моряка.

В конце Раннеминойского периода на судах появля ется одинарная мачта (следовательно, конструкция — килевая), присутствующая отныне во всех поздней ших изображениях. К раннеминойскому периоду отно сятся только два изображения мачтовых кораблей.

Возможно, другие просто еще не найдены, но нельзя исключать и того, что эти два рисунка следует датиро вать чуть позже — Среднеминойским периодом (3000— 2200 годы до н. э.), когда на Крите царствовал Минос и когда туда прилетел Дедал. Именно Дедалу или его сыну Икару критяне наряду с многими другими бла годеяниями приписывали изобретение мачты и паруса, а ведь единственное назначение мачты — нести парус.

Эти длинные, до тридцати метров, ладьи с высокими штевнями, вероятно соединенными канатом (гипотез мой), как в Египте, могли быть с тараном (военные) или без (торговые и транспортные), имели шпангоуты и бимсы, а также двулапый, возможно металлический якорь, хотя греки и римляне приписывали изобретение якоря вообще Эвпаламу, а двулапого — скифскому мудрецу Анахарсису, другу Солона. Изогнутые реи критских кораблей тоже напоминают египетские. Такие совпадения едва ли случайны, они могут навести на мысль о том, что контакты Крита и Египта происходи ли куда чаще, чем принято считать. А обоюдное заимст вование некоторых технических приемов может свиде тельствовать о том, что пока цари мерились силами, кто то, кого, быть может, намеренно брали с собой в подобные походы, делал зарисовки или запоминал чужеземные конструкции, чтобы потом, на досуге, со поставить их с отечественными и сделать нужные вы воды. Безопасность плавания критских кораблей к бе регам Африки обеспечивали их тараны, но не тараном единым силен корабль, предназначенный для боя.

Корабли Позднеминойского периода (2200—1400 го ды до н. э.) дают гораздо большее разнообразие типов.

Корабельного леса на Крите никогда не было, и миной цы использовали привозной. Откуда они его транспорти ровали — неизвестно. Быть может, из Греции, или из Фракии, или из Малой Азии. Как? Об этом тоже можно лишь догадываться: то ли у них были большие грузо вые корабли, то ли лес буксировался в виде плотов.

Во времена Тутмоса III критяне строили свои корабли из ливанского кедра, и это не могло не сказаться на их мореходных качествах. Еще в Среднеминойском пе риоде на кораблях появились каюты для кормчих (пе чать из Кносса), что может свидетельствовать о возросшей дальности плаваний. Теперь появляются просторные каюты, вероятно, предназначенные для знатных пассажиров (золотой перстень из Тиринфа).

Строятся бестаранные суда — специально для транс портных целей (на одной печати из Кносса воспроиз ведена гиппагога — судно для перевозки лошадей или конницы);

по свидетельству Фукидида, такие суда легко и быстро можно было переоборудовать и для иных це лей. Главным движителем становится парус, и в погоне за скоростью критяне иногда снабжают свои суда двумя и даже тремя мачтами. Такое новшество требует особой прочности конструкции, и одно изображение раскрывает секрет: каркас судна упорядочивался шпан гоутами и, по видимому, бимсами, так как эти суда па лубные (серебряная модель из Филакопии). На таком быстроходном судне была даже захвачена на Крите Деметра — богиня плодородия — и доставлена в Ат тику, в город Форик, для продажи в рабство.

Эти древние суда, участвовавшие в Троянской вой не, могли бы стать флагманами в эскадрах Моргана и Дрейка. Даже то малое, что мы о них знаем, позво ляет признать их судами более высокого класса, чем современные им египетские. Они имели иногда тараны на обоих штевнях (греки называли такие корабли дипрорами, а римляне бипрорами — «двуносыми») и ги потезму, а рулевые весла в носу и корме позволяли им нападать или отступать с одинаковой легкостью в любом направлении.

Достойными их соперниками были корабли ахейцев, при каждом удобном случае любовно упоминаемые Гомером. Чаще всего их сопровождает эпитет «черные».

Обычно полагают, что это синоним слова «просмолен ные». Но вот что странно: к Трое прибыло двадцать девять флотилий, а «черными» Гомер упорно именует корабли только тринадцати из них, всегда одних и тех 4. Снисаренко А. Б.

же. Почему? Понятие «непросмоленный корабль» было для всех древних народов таким же абсурдным, как, например, «сухая вода». Естественно, греки тоже не жалели смолы или воска для своих кораблей. И почему родина этих «черных» кораблей ограничивается доволь но четким регионом: восточная часть Балканского полу острова от Фессалии до Аргоса, включая Эвбею, Эгину и Саламин? Исключения здесь — Эхинадские острова у западного побережья полуострова, рядом лежащая Итака и еще Крит — далеко на юге...

Есть и еще одно обстоятельство, обычно упускаемое из виду: скульптура, храмы, утварь — все, что делалось из твердого материала, греками всегда раскрашива лось. Не были исключением из этого правила и корабли (тем более, что густо просмоленное дерево — мало приятная штука для тех, кто часами на нем сидит).

Геродот, например, уверяет, что «в древние времена все корабли окрашивали в красный цвет» (суриком), а Вакхилид добавляет еще одну традиционную деталь раскраски, связанную с религиозными представле ниями: по обе стороны форштевня рисовали синие глаза.

Другой греческий поэт — Тимофей — упоминает «чер ные ладейные ноги», то есть весла. Но ведь весла вообще никогда не смолились, они могли лишь раскрашиваться.

Следы красок сохранились на Парфеноне. Сохранились они и в поэмах Гомера: ахейские ладьи у него «темно носые», «красногрудые», «пурпурногрудые». Как то ма ло вяжутся эти радостные цвета со смолой, разжижен ной солнцем...

Можно было бы допустить, что эпитет «черные» указывает на использованный корабелами материал:

«черным дубом» Гомер называет дубовую кору. Воз можно, таким «дубом» была отделана корма (только корма!) корабля Тесея, о чем упоминает Вакхилид, да и то, скорее всего, в знак траура — по той же причи не, по какой его корабль нес черные паруса, унося на Крит семерых афинских юношей и семерых девушек для жертвы Быку Миноса. Но дуб распространен по всему Средиземноморью...

Остается лишь предположить иной смысл много значного греческого слова «черный», приводимого пе реводчиком Н.И. Гнедичем в его основном значении.

И тогда смола оказывается совершенно ни при чем:

«черные» корабли — это «зловещие» корабли, «наво дящие ужас» корабли. Эпитет «черный» в таком зна чении употреблялся и греками, и римлянами: о «черных днях года» упоминает, например, Плутарх в связи с гибелью римского войска в битве с кимврами. Здесь, конечно, изящный каламбур: «кимвры» означает «чер ные». Но в этом же ряду — русское «черный день», древнеиранское «Черное», то есть суровое море... Может быть, основанием для гомеровского эпитета послужила устрашающая боевая раскраска этих ладей или фигура какого нибудь чудовища на акротерии, но скорее — наивысшее совершенство их конструкции.

Гомеру иногда приписывали финикийское происхож дение. Нельзя не вспомнить финикиян и при взгляде на карту, если выделить на ней области, приславшие к Трое «черные» корабли. Это именно те места, где тиряне создавали свои поселения для ловли раковин и для торговли. Для некоторых из них греки сохранили первоначальные названия. И тогда эпитет «черный» приобретает еще один смысл. Непревзойденные фини кийские корабли, наводящие ужас и вызывающие за висть, темноносые и красногрудые, синеглазые и черно ногие,— эти корабли несли черные паруса! Только фи никияне красили паруса в этот цвет, и когда Тесей от правился с жертвой на Крит, где правил сын финикиян ки, он плыл на «черном» корабле. «Черные» корабли привели к Трое Ахилл и Одиссей, Аякс и Идоменей.

Их привели те, кто громче всех спорил о власти над морем. И, быть может, первенство среди них перешло к тому времени от критян к мирмидонянам, чьи корабли имеют у Гомера еще один постоянный эпитет: «быстро летные», тогда как суда аргивян всего лишь «широкие», а ахейские — «многоместные» и «крутобокие». Вероят но, эти эпитеты отражают господствовавшие в ту эпоху основные типы кораблей, сложившиеся под влиянием Финикии: быстроходные «длинные» с большим коли чеством гребцов и иногда с несколькими мачтами и купе ческие «круглые» с круглой кормой и широким днищем для увеличения емкости трюма (греки называли их в подражание финикиянам «морскими конями»). Бал ластом у тех и других служили камни и песок;

на торговых судах ими иногда наполняли также полые якоря и затем по мере загрузки заменяли балласт товарами (внутренности якорей могли, например, зали ваться оловом, стоившим тогда дороже золота).

К первому типу следует безоговорочно отнести пятидесятивесельные пентеконтеры, ко второму — двад 4» цативесельные эйкосоры. Двадцативесельный корабль изображен на одной афинской вазе;

возможно, это сцена похищения Парисом Елены: на борт корабля собираются взойти мужчина и — уникальное обстоя тельство! — женщина. «Многовесельные» корабли Го мера были самыми настоящими пиратскими корабля ми, и их конструкторы позаботились не только об их скорости, но и об их вместимости;

кроме полусотни воинов (они же были и гребцами) эти «черные» корабли способны были перевозить пассажиров, съестные при пасы, вооружение и по крайней мере сотню жертвенных быков. Пентеконтера была самым распространенным и излюбленным типом судна, как правило, служившим для дальних плаваний, в том числе и с исследова тельскими целями. Ее приспособленность для таких рей сов блестяще доказали аргонавты, а после войны под твердили Менелай и Одиссей. Их силуэты запомнили египетские художники и воспроизвели в гробницах своих владык.

«Круглые» корабли получили широкое распростра нение чуть позже и не скоро сошли со сцены. Из мифов можно узнать, что Персей со своей матерью Данаей плавал в ящике (как Усир — в саркофаге), а Геракл уже переплывал море в чаше или кубке Гелиоса — прямом предшественнике «круглых» судов. Чаша по гречески — кимба. Но точно так же назывался тип суд на, впервые упоминаемый Софоклом в V веке до н. э., широко распространенный во времена Августа и извест ный Плинию уже в нашей эре! Правда, кимба не мор ское, а речное судно, принадлежавшее к классу ма лых гребных судов, попросту — лодок. Крутые оконеч ности придавали ей сходство с перевернутым полу месяцем, Овидий называл эту лодку «вогнутой», «круто бокой». Иногда кимбой управляли двое, но чаще гребец был один. В эпоху императорского Рима кимба стала привычным типом рыбацкого челна, а значит, вместо весел на ней наверняка использовался и шест, особенно на мелководье,— традиционный движитель рыбаков, иногда в сочетании с парусом.

Гонит он лодку шестом и правит сам парусами, Мертвых на утлом челне через темный поток перевозит,— так описывает Вергилий ладью Харона, перевозчика душ. В подлиннике «утлый челн» — это кимба. Как ладья Харона известна она и Горацию. Только ли это поэтический образ или кимба и впрямь служила погре бальной ладьей? Но при чем тут тогда Гелиос, солнеч ный бог? Разгадку дают эпитеты кимбы — «плетеная» и «сшитая из кож». В римском лексиконе кимба еще и синоним навис сутилис — лодки или более крупного судна из папируса, обтянутого кожами. Папирус! Стало быть, эта конструкция пришла из Египта, и как тут не вспомнить утверждение Геродота, что вся греческая религия — родная дочь религии египетской! Гелиос — это ведь не кто иной, как Амон, или Ра, и тогда его «чаша» оказывается самой настоящей «солнечной ладьей», совмещавшей и функции погребальной...

Гомеру кимба неизвестна, хотя он довольно подроб но описывает и технику судостроения, и приемы судо вождения. Когда Одиссею при шел срок отбывать с острова нимфы Калипсо, он принялся за постройку плота. Для этого он вы брал два десятка сухих стволов черного тополя, ольхи и сосны.

Срубив их двулезвийным куль товым топором — лабрисом, он очистил деревья от коры, глад ко выскоблил, пользуясь вместо рубанка тем же топором, и обте сал по шнуру. Дальше Одиссей пробуравил получившиеся брусья и скрепил их длинными болтами (надо думать, оказавшимися у нимфы совершенно случайно) и Степс древнегреческой шипами из твердого дерева, заме мачты, вид сбоку. Ре нявшими обычно гвозди. Подвод конструкция ную часть плота он сделал такой же широкой, как у «круглых» кораблей, а надводную скрепил поперечными брусьями и настелил на них палубу из толстых дубо вых досок. Сквозь палубу пропус тил мачту, укрепил ее в нижних бревнах и снабдил реем. Нако нец, он обнес палубу плетеными релингами из ракитных сучьев, оставив место лишь для кормила, и не забыл захватить балласт для остойчивости. Очень вероятно, То же, вид сзади что над палубой Одиссей натянул тент, Гомером не упоминаемый,— для защиты от солнца и дождя. «Ко рабль» был готов, и едва ли его постройка сильно от личалась от постройки настоящих кораблей. Загото вив четырехугольный парус (гистион) и «все, чтоб его развивать и свивать прикрепивши веревки», Одиссей спустил свое детище на воду.

Из «веревок» Гомеру известны, в частности, брасы (гюперы), прикрепляющиеся к оконечностям рея, чтобы приводить парус к ветру. Рей, между прочим, изго тавливался точно так же, как в Египте: однодеревый для маленьких судов и составной для крупных. Как правило, его выстругивали из хвойных деревьев. В цен тре рея крепился канат для его спуска и поднятия и закладывался в одношкивный блок, так что конец его держали в своих руках матросы на палубе. Гре ческое название этого каната, перешедшее к римля нам, родственно таким понятиям, как «спускать, ос лаблять» (парус) или «швартов, булинь». Это многое говорит о практике работы с ним. К рею крепилась верхняя шкаторина паруса, а в центре его нижней шкаторины прикреплялся гордень для сворачивания полотнища в случае необходимости и по краям — шко ты, растягивающие парус к бортам.

Многое из этого описания мы встречаем в других местах поэм, где речь идет уже не о плотах, а о кораблях в полном смысле этого слова. Двулезвийный топор был у моряков еще и «оружием страшным». Пра вильный шнур хорошо известен корабелам. Действия, созвучные Одиссеевым, совершает его сын Телемах:

...Ему повинуясь, сосновую мачту Подняли разом они и, глубоко в гнездо водрузивши, В нем утвердили ее, а с боков натянули веревки;

Белый потом привязали ремнями плетеными парус;

Ветром наполнившись, он поднялся, и пурпурные волны Звучно под килем потекшего в них корабля зашумели...

Упомянутые здесь ремни — это шкоты. Их сплетали из воловьей кожи, ими нижнюю шкаторину паруса при вязывали к мачте, так как нижнего рея на кораблях героической эпохи не было. Эти ремни были доста точно упруги, крепки и надежны — более надежны, чем остальные снасти, изготовлявшиеся из пеньки и, если верить Гомеру, истлевавшие за восемь девять лет.

Точно так же, как это делал Одиссей, на кораблях настилали «помост» — полупалубы в носу и корме (среднюю часть занимали гребцы), огражденные ре лингами. В случае опасности на релинги или на фальшборт навешивали паррарумы — специальные щиты из кожи или волоса: в них застревали неприятель ские стрелы или дротики. «Крепко сколоченная палуба», которой Вакхилид снабжает корабль Тесея,— вероятно, просто поэтический образ: у кораблей героической эпо хи, свидетельствует Фукидид, «не было верхней палубы, и строились они по стародавнему обычаю скорее на манер разбойничьих судов». На кормовой полупалубе мог расстилаться «мягко широкий ковер с простыней полотняной» для отдыха командира корабля или почет ного гостя. Находившийся здесь же непременный алтарь гарантировал им личную неприкосновенность и прият ные сновидения.

Бескилевые греческие суда неизвестны, и это вполне естественно: их строительство было бы бессмысленным, ибо в Греции нет рек, подобных Нилу, да и те, что есть, почти все летом пересыхают. Поэтому даже рыбачьи лодки в большинстве случаев снабжались килем: люди рано подметили, что такая конструкция надежнее. Ки левым, по свидетельству Вакхилида, был и «дивно строенный корабль» Тесея. Слово «тропис» (киль) хо рошо известно Гомеру, в это понятие включались и выступающие кили, и внутренние килевые балки для крепления шпангоутов, и фальшкили, и кильсоны, если они имелись. Их делали из твердых пород дерева, чаще всего из дуба. Борта и днище соединялись, кроме того, острой клиновидной балкой, предохранявшей от подводных камней и, возможно, уменьшавшей боковую качку. Римляне иногда вместо этой балки устанавли вали в обшивке днища клинообразные скрепы.

Плавания в основном практиковались в пределах видимости берега, но они были достаточно далекими, так как можно обойти почти все Эгейское море, не теряя из виду сушу. От острова к острову, от архи пелага к архипелагу, от Европы к Азии. Страх перед пучиной быстро уступал место уверенности в себе, по рою, быть может, даже излишней. Освоили греки и ноч ные плавания. Уже во времена Одиссея мореходов вели в открытом море звезды, созданные Атласом и разби тые на созвездия мудрым кентавром Хироном, состави телем первой карты звездного неба (ею пользовались аргонавты), изобретателем армиллярной сферы, учите лем и наставником многих выдающихся личностей, полубогов и героев. Гомеру известны Сириус и Орион, неоднократно он называет Плеяды, Волопас и Медведи цу (имеется в виду Большая Медведица).

Если представлялась хоть малейшая возможность, на ночь корабли приставали к берегу, чтобы команды как следует отдохнули (на древних судах не было даже намека на комфорт, если не считать вышеупомя нутого ковра на палубе). В виду берега паруса убира лись, мачта спускалась на канатах внутрь корпуса и закреплялась в специальном гнезде — гистодоке, греб цы брались за весла и подгоняли корабль к берегу кор мой вперед (чтобы не сломать или не завязить таран).

Может быть, поэтому украшению кормы уделялось основное внимание. Ее припод нятая, изогнутая и разукра шенная часть, носившая назва ние «афластон» или «коримб», чаще всего представляла собой пучок стилизованных птичьих перьев, изящно скрепленных имитацией броши. «Тонко ре занная корма» Тесеева корабля была его «визитной карточкой».

Если корабль попадал в хорошо оборудованный порт, с носа от давали каменный или железный якорь, корму швартовали к при чальному камню и спускали с нее широкую сходню для погруз ки и выгрузки команды, пассажи Украшение кормы. Деталь ров и их багажа, а также скота.

барельефа Обычно корабли имели два железных однолапых или двула пых якоря — на носу и на кор ме, и у греков была поговорка:

«Кораблю на одном якоре, а жизни на одной надежде не вы стоять». Клюзов тогда еще не придумали, да низко сидящие суда и не испытывали в них ну жды. Поэтому якорь крепился прямо на палубе. Лапа его, хо тя и называлась «зубом», пре Якорь и его крепление на дставляла собой простейший борту судна. Деталь релье беззубцовый крюк, и лишь позд фа колонны Траяна нее ее стали снабжать зубцом. На верхней оконечности веретена крепился рым для якорного каната и для буй репа, соединяющего якорь с пробковым буем, чтобы потерявшийся якорь можно было отыскать.

Вот как выглядел порт сказочных мореходов феа ков:

...С бойницами стены его окружают;

Пристань его с двух сторон огибает глубокая;

вход же В пристань стеснен кораблями, которыми справа и слева Берег уставлен, и каждый из них под защитною кровлей;

Там же и площадь торговая вкруг Посейдонова храма, Твердо на тесаных камнях огромных стоящего;

снасти Всех кораблей там, запас парусов и канаты в пространных Зданьях хранятся;

там гладкие также готовятся весла.

Требования к стоянке кораблей были просты: от логий берег, удобный для вытаскивания и спуска су дов, наличие питьевой воды и защищенность от волн и ветра. Но порты, подобные феакийскому, были ред костью. Чаще ночь заставала морехода где нибудь в пустынной местности, и здесь он совершал тот же ритуал, только вместо швартовки корабль вытаски вался на берег, ставился на фаланги — деревянные колеса или катки, предохранявшие корпус от повреж дений и облегчавшие его подъем и спуск (фаланги использовались и на стапелях), и команда укладыва лась спать. Если местность была небезопасна, корабли ограждали стеной.

Иногда стена бывала, по видимому, настоящей, на подобие вала, в другом случае, судя по Гомерову эпитету «медная», просто выставлялась достаточно сильная стража в медных доспехах. Видимо, здесь все зависело от длительности стоянки.

С восходом солнца ко рабли стаскивали в воду и специальным длинным и про чным, окованным железом шестом «двадцать два лок тя длиною» (около десяти метров), использовавшимся по мере необходимости и как отпорный крюк, и как лот, выводились на глубину.

Далее действия повторяли Чрево греческого судна ге в обратном порядке: на роической эпохи. Рекон тех же канатах поднимали струкция и укрепляли в степсе мачту, разбирали и просовывали в ременные петли на план шире весла и ставили па руса.

Как и критские корабли, ахейские имели шпангоут ный каркас, чаще всего из акации. К нему крепилась просмоленная и окрашенная буковая обшивка, утол щенная в районе киля, на скулах и по линии соедине ния с палубой (нечто вроде ширстрека). На них была одна или несколько мачт. Го мер не указывает их коли чество, но можно по анало гии с Критом предположить, что ахейцы знали трехмачто вые суда. Несколько мачт и парусов имели «волшеб ные» корабли феаков, на ко рабле Одиссея была одна Древнегреческие «румпели» мачта, но не менее трех парусов. Их площадь регули ровалась Титовыми вместо рифов. Рулевой сидел на корме с подветренным шкотом в одной руке и рум Анкойне: крепление рея к пелем — прикрепленным к мачте. Рисунок на глиняной кормилу брусом — в дру лампе гой. Изобретение «руля», то есть румпеля, греки и римляне приписывали Тифи су — кормчему «Арго», «первого плавающего корабля».

Несколько парусов один над другим — для этого нужна длинная мачта, вернее всего составная, со стеньгой. Ее делали обычно из сосны. Передняя мачта считалась вспомогательной и, как правило, была короче, а иногда торчала на носу корабля под углом наподо бие бушприта. Стеньги и реи соединялись с мачтой посредством анкойне — борга или бейфута, сделанного из толстенного каната, обшитого кожей для защиты от трения. Это изобретение греки приписывали Солону.

Собственно, анкойне означает «руки, объятия», а в обиходной речи так назы вали и сами корабли, преиму щественно большие. В более поздние времена анкойне представляла собой деревян ный или железный обруч.

Керухи — топенанты — свя зывали ноки рея с топом мачты, и если рей был сос Сигнальщик в кархесии.

тавным, а значит, длинным Роспись египетских гробниц и тяжелым, то керухи дела ли двойными. Топенанты отчетливо видны на камее, изображающей корабль Одиссея. Благодаря особой прочности топенанты предназначались и для приведе ния самой мачты из вертикального положения в гори зонтальное или наоборот. С этой целью их крепили в верхней и нижней ее частях и каждую оконечность под нимали поочередно, с равными промежутками, так что подъем шел непрерывно. На топе, выше рея, прилажи вался кархесий — корзина, похожая на чашечку лото са или тюльпана и получившая свое имя из за сходства с одноименным сосудом. Это приспособление — мы бы назвали его «вороньим гнездом» — было, скорее всего, заимствовано у египтян и служило, как и у них, местом наблюдения за морем. Из него метали стрелы и дротики в неприятеля, не обходились без этой корзины и при ра боте с парусами.

Кархесий считался частью такелажа (не рангоута!) и был неотъемлемой его частью, поэтому и сам топ мачты назывался точно так же: в этом значении его упоминает, например, Эврипид.

Из названий парусов у Гомера можно отыскать единственное — гистион. Гистионом называли тогда любой парус. Но поскольку, как уже говорилось, на одной мачте их могло быть несколько, то, видимо, уже и в те времена гистион обычно обозначал боль шой четырехугольный главный парус, сшитый из квад ратных кусков материи, то есть грот. Верхний его край крепился на рее. При штормовой погоде или по при бытии в порт рей приспускался примерно до середины мачты, матросы изо всех сил начинали тянуть парус вниз и по мере дальнейшего движения рея, пока он не достигал палубы, сворачивали полотнище. Таким же способом уменьшали или увеличивали площадь пару сности. При хорошем ровном ветре рей поднимался до Суппарум. Помпейская фреска места, снасти отпускались, и нижний край гистиона сви сал до палубы, где его углы придерживались шкотами.

Эти операции неплохо показаны на рисунке, украша ющем римскую лампу из терракоты, и на рельефе помпейскои гробницы, относящихся, естественно, к более позднему времени.

Греческое название второго снизу паруса неизвест но. Римляне называли его supparum, и исходя из разно речивых контекстов можно только гадать, чему он соответствовал — марселю, брамселю или топселю, тем паче что он нередко выступает и в роли главного паруса. Формой он более всего напоминает вымпел, свисающий с рея косицами вниз. Суппарум управлялся только одним шкотом, прикрепленным к правой косице, тогда как левая была привязана к борту. Таким он изображен на одной из помпейских фресок. Как он выглядел во времена Гомера? Кто знает...

На фок мачте ставился самый маленький, вспомо гательный парус, обычно квадратный,— долон. Доло Гистион (эпидром) и долон. Барельеф с виллы Боргезе ном называлась также наклонная носовая мачта, где он чаще всего крепился, и, по видимому, фок мачта.

Если три мачты корабля несли только по одному пару су, то долоном назывался передний, самый маленький.

Вообще детальное знакомство с гомеровским эпосом убеждает, что и техника судостроения, и приемы мор ского боя были тогда не так просты, как иногда считают.

Вот еще пример. Агамемнон в молитве Зевсу упоми нает, что он намерен сжечь ворота Илиона «губитель ным огнем». Казалось бы, ничем не примечательная угроза. Еще один эпитет, их много у Гомера. Однако напомним мнение Эратосфена о том, что Гомер «никог да напрасно не бросает эпитетов». В XVI песни «Илиа ды» подобным огнем пользуются и противники Агамем нона:

...Троянцы немедленно бросили шумный Огнь на корабль: с быстротой разлилося свирепое пламя.

Так запылала корма корабля.

(Ведь корабли были вытащены на берег кормой впе ред.) Тремя строчками ниже Ахилл в панике призыва ет на помощь Патрокла, крича, что «на судах истре бительный пламень бушует», но огонь почему то никто не гасит, хотя ничего не могло быть для греков чувст вительнее, чем лишение флота. Почему?

Здесь есть небольшая вольность перевода. Дословно Гомер говорит о том, что по кораблю «внезапно разли лось негасимое пламя» — такое же, каким Агамемнон намеревался поджечь городские ворота. Кстати, как он собирался это сделать: подойти на глазах защитников города и разжечь костер? И каким образом «бросили» огонь сами дарданцы?

Все убеждает в том, что мы имеем здесь дело с самым ранним упоминанием страшнейшего оружия, получившего впоследствии название «греческий огонь».

Это был «истребительный пламень» в самом прямом смысле этого слова. Предлагалось много рецептов для реконструкции его состава. Автор IV века до н. э.

уроженец города Стимфала Эней Тактик в своем «Ру ководстве по осаде городов» упоминает состав смеси, использовавшейся в его время для зажигания непри ятельских кораблей: ладан, пакля, опилки хвойных деревьев, сера и смола. Все эти компоненты всегда были под рукой на суше и на море (сера и ладан использо вались для культовых целей, остальные — для судовых работ и всегда брались с собой в море). Вероятно, существовали и другие составы. К гомеровской эпохе относятся «огненные ливни» ирландского эпоса — сек ретное оружие друидов (жрецов). О каких то «зажи гательных снарядах» глухо сообщает римский историк Тацит применительно к 69 году. О чем то похожем упоминают и легенды о короле Артуре: «дикий огонь» использовали бритты против арабских пиратов. В 1185 году с таким оружием шли на Русь половцы, «огонь в людей мечучи в пламенном роге». В византий скую эпоху применяли по крайней мере три вида «гре ческого огня»: «жидкий», «морской» и «самопроизволь ный». Но техника его применения была одинаковой:

смесью начиняли хрупкий глиняный шарик и метали его из стационарного или ручного устройства на неприятеля. При падении шарик раскалывался, и смесь самовоспламенялась, растекаясь во все стороны.

Все это происходило одномоментно, создавая невообра зимый шум («шумный огнь») и сумятицу. Просмолён ные корабли были вообще прекрасным горючим мате риалом, а такое пламя можно гасить только пеной, но греки, конечно, этого не знали и называли его «негасимым», «неудержимым», «неумираемым», «веч ным». Как видно, это оружие было известно на обеих сторонах Эгейского моря как минимум с VIII века до н. э., когда Гомер слагал свои гекзаметры.

Аналогичная проблема времени возникает, если за тронуть еще один вопрос — вопрос, который стараются обойти по мере сил все исследователи героической эпохи: о флоте троянцев, Гомером не упоминаемом.

Но могла ли не иметь флота крупнейшая держава того времени, держава, имеющая выход в Эгейское, Мраморное и Черное моря, владеющая островами, контролирующая Проливы настолько жестко, что чуть ли не весь остальной мир Эгеиды вынужден был в течение десяти лет отвоевывать для себя право плавать в Понте? Из того, что Гомер не говорит ни словечка о троянских кораблях, трудно делать выводы: ведь и Геродот ни разу не упомянул Рим, а Гомер — Тир, но никому на этом основании не приходит в голову ут верждать, что этих городов в то время не было. По этой логике не менее правомерно и обратное заклю чение: Гомер умалчивает о кораблях троянцев именно потому, что они превосходили ахейские, и неизвестно, чем могла бы закончиться морская баталия. Чем закон чилась сухопутная — известно.

Но если внимательнее вчитаться в Гомера, можно убедиться, что флот у троянцев был. Достойный флот.

Настолько достойный, что введение его в действие могло бы пагубно отразиться на возвышенной героике гомеровских образов ахейских вождей. Гомеровские моряки во время бури «на помощь зовут сыновей многомощного Зевса, режут им белых ягнят, на носу корабельном собравшись». О состоянии же морского дела в Илионе можно судить, например, по тому, что у Менелая служил кормчим троянец Фронтис,...наиболе из всех земнородных Тайну проникший владеть кораблем в наступившую бурю.

Вполне естественно, что этот Фронтис был сыном Онетора — жреца Зевса Идейского. Онетор и сам почи тался народом как бог. Медея, чувствовавшая себя в Понте как в собственном дворце, тоже была жрицей Гекаты и слыла в Колхиде волшебницей. Волшебный народ Гомеровой «Одиссеи» получил свое имя от Феа ка, но этот Феак сам был лишь помощником корм чего — саламинца Навситоя. И хотя, как уверяет Плу тарх, еще Тесей учредил праздник кормчих — кибер несии,— неясно, для кого он предназначался. У греков не было еще жрецов, обремененных самой разнообраз ной информацией и секретами: функции жрецов сов мещали цари — басилевсы. Лишь когда возвысится Дельфийский храм, когда он станет общегреческим святилищем,— только тогда у других «земнородных» появятся флотоводцы и кормчие, не уступающие Феаку и Фронтису, кормчие, способные, по словам Пиндара, за три дня предвидеть бурю. Из приведенных слов Гомера следует, что троянский флот был несравненным в Эгейском море.

Поэтому наиболее вероятно, что сама война нача лась именно с внезапного нападения на корабли Приа ма и полного их уничтожения. Только этим можно объ яснить и такой загадочный факт, как превращение Сигея и Тенедоса — исконно дарданских корабельных стоянок — в корабельные стоянки ахейцев. Этому пора жался еще много лет спустя Страбон: «...Корабельная Стоянка... находится так близко от современного го рода (Илиона.— А. С. ), что естественно удивляться безрассудству греков и малодушию троянцев;

безрас судству греков, потому что они держали Корабельную Стоянку столь долго неукрепленной... Корабельная Стоянка находится у Сигея, а поблизости от нее — устье Скамандра, в 20 стадиях от Илиона. Но если кто нибудь возразит, что так называемая теперь Га вань Ахейцев и есть Корабельная Стоянка, то он будет говорить о месте, еще более близком к Илиону, приблизительно только в 20 стадиях от города...».

Греки не заботились о безопасности своих кораблей, потому что знали о гибели троянского флота!

Некоторый свет на этот вопрос проливает Верги лий, начавший свою «Энеиду» там, где Гомер закончил «Илиаду». Вот тут то и возникает проблема времени:

пользовался ли Вергилий какими либо неизвестными нам ранними источниками или он перенес в героическую эпоху технические данные кораблей своего века?

Многое, очень многое говорит за то, что Вергилий описывал корабли, чьи кормила держали в руках троянцы. Но очень уж подозрительно их сходство с описанными Гомером — ахейскими. Причем Вергилий охотно отмечает черты, общие для всех кораблей ге роической эпохи, и по возможности избегает детализа ции, неизбежно носящей национальные черты. Эти корабли, построенные Энеем из клена и сосны, возрос ших в лесах возле Антандра, многопарусные и килевые, способны выдерживать длительные переходы вне ви димости берега;

они точно так же швартовались кормой к берегу, и троянцы перебирались на сушу по сход ням, поданным в кормовой части, или по трапам, спущенным с высокой кормы. В случае спешной вы садки они спрыгивали прямо с бортов в воду, если она была не очень глубока (значит, корабли имели низкие борта), или скользили по веслам как заправские пи раты. Упоминает Вергилий и некоторые другие дета ли, знакомые из Гомера: витые канаты, «шесты и багры с наконечником острым», расписную обшивку.

Но есть у него и такие подробности, каких у Гомера нет. В отличие от ахейских, эти корабли были «сине грудыми». Троянцы умели ходить галсами, ставя парус наискось к ветру, причем реи их кораблей поворачи вались при помощи канатов, привязанных к их оконеч ностям — нокам;

они прекрасно ориентировались по звездам;

их корабли имели острые носы — ростры, носили собственные имена, даваемые по фигуре, укра шающей акротерий, а их опознавательным знаком («флагом»), как и у финикиян, служили прикрепленные на корме медные щиты. По греческому преданию, щит был изобретен как раз в крито микенскую эпоху (ког да разразилась Троянская война) в Арголиде братьями Претом и Акрисием во время их борьбы за трон.

У Гомера один из его героев, троянец Гектор, упомянул стоскамейный корабль. Греки таких кораблей не знали, количество их гребцов не превышало полу сотни (каждому полагалась отдельная скамья). Трудно поверить в то, что такими длинными и малоповоротли выми судами владели троянцы. Может, Гектор попросту хвастался? Но ведь Гомер «напрасно не бросает эпи тетов»... Неожиданное решение находим у Вергилия:

Вел «Химеру» Гиас — корабль огромный, как город, С силой гнали его, в три яруса сидя, дарданцы, В три приема они три ряда весел вздымали.

Первая в мире триера?! Трудно было бы переоце нить это свидетельство, если бы оно, как описание «греческого огня», принадлежало Гомеру, а не поэту века Августа. В другом месте Вергилий снова упоми нает стовесельныи корабль, умалчивая на этот раз о его конструкции. Но это уже более позднее время, когда триеры могли появиться.

А нельзя ли узнать, с какой скоростью водили дарданские кормчие свои корабли? Об этом можно су дить по двум намекам Вергилия — и опять же с огляд кой на фактор времени. В начале своих скитаний Эней делает два перехода: Делос — Крит и Крит — Строфады. Их величина составляет соответственно при мерно двести десять и триста двадцать километров.

Вергилий указывает, что первый отрезок троянцы одолели к рассвету третьего дня:

Что же! Куда нас ведут веленья богов, устремимся Жертвами ветры смирим и направимся в Кносское царство.

Нам до него невелик переход: коль поможет Юпитер.

Третий рассвет корабли возле критского берега встретят.

Второй отрезок, более длинный, троянские корабли одолели к рассвету четвертого дня, причем с попутным ветром:

Вышли едва лишь суда в просторы морей, и нигде уж Видно не стало земли — только небо и море повсюду,— Как над моей головой сгустились синие тучи — Тьму и ненастье суля, и вздыбились волны во мраке, Вырвавшись, ветер взметнул валы высокие в небо, Строй кораблей разбросав, и погнал по широкой пучине.

Тучи окутали день, и влажная ночь похищает Небо, и молнии блеск облака разрывает все чаще.

Сбившись с пути, в темноте по волнам мы блуждаем вслепую.

Сам Палинур говорит, что ни дня, ни ночи не может Он различить в небесах, что средь волн потерял он дорогу.

Солнца не видя, три дня мы блуждаем во мгле непроглядной, Столько ж беззвездных ночей по бурному носимся морю.

Утром четвертого дня мы видим: земля показалась, Горы встают вдалеке и дым поднимается к небу.

Тотчас спустив паруса, мы сильней налегаем на весла, Пену вздымая, гребцы разметают лазурные воды.

Руководствуясь этими недвусмысленными указаниями на круглосуточное плавание, можно заключить, что средняя скорость троянских кораблей была очень высока для того времени — чуть меньше двух с поло виной узлов в штормовых условиях (для сравнения:

корабль Одиссея плыл со средней скоростью, едва пре вышавшей один с четвертью узел;

во времена Геродо та этот показатель увеличился до двух с половиной, а во времена Плиния — до четырех). Здесь, возможно, как раз тот случай, когда Вергилию можно не по верить: он явно перенес на корабли героической эпохи скорости судов более позднего времени.

В пользу этого может свидетельствовать и то, что даже «сам» Палинур — кормчий Энеева корабля — по казал себя не с лучшей стороны в кипящем штормо вом море. То ли это следует отнести на счет его мо лодости: он попросту не успел еще «тайну проникнуть владеть кораблем в наступившую бурю» подобно ле гендарному Фронтису. То ли, что вернее, Вергилий ис ходил в этом эпизоде из реальностей своего времени — римских реальностей.

Но все равно, как бы там ни было на самом деле, повторять мнение Гомера о том, что Троя не имела флота,— явно опрометчиво. Неведение и отрицание — вовсе не одно и то же.

Троянская война подорвала могущество всех этих великолепных флотов — предмета гордости, славы, со перничества и зависти. «Народы моря» больше не тре вожили покой фараонов. Хотя талассократами Эгей ского моря, по словам Диодора, стали после Троянской войны фракийцы, они не решались удаляться от своих берегов. Подлинными, безраздельными властителями морей остались финикияне. Именно их можно с полным правом назвать победителями в Троянской войне: они выиграли ее, наблюдая за битвами с Солимских высот.

ЭПИСОДИЙ III ВРЕМЯ И МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:

XI—VI ВЕКА ДО Н. Э., ЗАПАДНАЯ ЧАСТЬ СРЕДИЗЕМНОМОРЬЯ На заднем плане сцены — Геракловы Столпы, на них высечено: «Здесь предел Ойкумены и последний путь для бега кораблей».

роянская воина сломала послед ний барьер между человеком и морем. Средиземноморье было ис пахано вдоль и поперек. Открыл ся путь на север — в Понт. Кри тяне не препятствовали больше плаваниям на запад, и в конце X столетия до н. э.

финикияне разведали Канарские острова и Мадейру. Этот период можно уподобить XV—XVII векам н. э.— эпохе Великих гео графических открытий. Границы Ойкумены стремительно расширялись во все стороны, раздвигаемые рострами кораблей на море и мечами воинов купцов на суше.

Как и Греция, Финикия не была целост ным политическим образованием. Наиболее крупные города государства оспаривали друг у друга первенство в торговле и власть над морем. Сильнейшими среди сильных были Тир и Сидон. Их возвышению в немалой степени способствовало исчезновение со сцены южных соперников пиратов. Финикией теперь назывался не весь Благодатный По лумесяц, а лишь его часть к северу от горы Кармель.

Между Финикией и Египтом появилось еще одно государство. Одна из ветвей эгей ских «народов моря» — пулусати, или пеле сет, сумела пустить корни на этом побережье и стала равноправным торговым партнером своих новых сосе дей. Египетские «пелесет» — это филистеи, библейские филистимляне. Их страна получила название Палести ны. Соверши Унуамон свое путешествие чуть позже — ему не пришлось бы иметь дело с чакалами: Дор вошел в состав филистимского царства. А еще не много времени спустя филистимлян вытеснили воинст венные племена израильтян и иудеев. Юноша Давид победил филистимского великана Голиафа, и в 1020 го ду до н. э. Саул стал первым царем Израильско Иудей ского царства, возникшего в юго восточной части Сре диземного моря.

Отпадение юга нанесло финикиянам чувствительный удар: именно здесь был самый оживленный перекре сток караванных путей, связывавших Египет с Сирией, Аравией и Междуречьем. Эти пути сходились в Газе, где товары перегружались на корабли и развозились затем по всему восточному Средиземноморью. Не сразу финикияне смирились с новым положением вещей.

Лишь убедившись, что Израильско Иудейское цар ство — не случайное эфемерное образование, каких возникало и исчезало много в то беспокойное время, они заключили с ним серию торговых договоров. Тре тий царь иудеев — младший сын Давида Соломон (965—928 годы до н. э.), женатый на египетской царев не, стал торговым партнером финикиян. В Египте и Гиве он закупал коней и колесницы и перепродавал их хеттам и арамеям, через гавани Красного моря Эци он Гебер и Элаф он установил торговые отношения с загадочной Страной Золота — Офиром, богатой также красным деревом и драгоценными камнями. Но особен но тесные связи сложились у него с Тиром.

X—IX века до н. э. историки называют «темным периодом»: о событиях той эпохи известно мало до стоверного. Косвенные и легендарные данные да еще догадки — вот все, что можно противопоставить молча нию веков. В Тире в то время трон занимал Хирам — такой же мирный царь строитель, как и Соломон, если не считать того, что еще на заре царствования он подчинил себе Библ. Соломон заключил с Хирамом долгосрочный договор на следующих условиях: он, Со ломон, предоставляет в распоряжение тирян собствен ных рабов и нанимает дополнительно царских рабов Хирама, чтобы они рубили для него кедровые и кипари совые деревья в горах Ливана. «Рабы мои свезут их с Ливана к морю, и я плотами доставлю их морем к месту, которое ты назначишь мне, и там сложу их, и ты возьмешь,— ответствовал Хирам, обрадовавший ся солидному оптовому покупателю.— Но и ты исполни мое желание, чтобы доставлять хлеб для моего дома.

И давал Хирам Соломону дерева кедровые и дерева кипарисовые вполне по его желанию. А Соломон давал Хираму двадцать тысяч коров пшеницы, для про довольствия дома его, и двадцать коров оливкового выбитого масла. Столько давал Соломон Хираму каж дый год». Дерево закупалось в несметных количествах, это видно из способа его транспортировки. Плоты при гонялись из Библа в Яффу, и оттуда караванами бревна доставлялись в Иерусалим. Так продолжалось много веков, по крайней мере до времени Кира Великого, умершего в 530 году до н. э.

Самостоятельно иудеи, видимо, никогда не плавали.

Единственные их морские связи, сохраненные для нас историей, пролегали в южных морях, и, подобно егип тянам, корабли они укомплектовывали финикийскими экипажами, «знающими море». Одна их трасса вела в Офир, другая — в Фарсис. Споры об этих странах породили целую литературу. Где только не искали копи царя Соломона! От Испании до Аравии и от Индии до Перу — все золотоносные рудники попеременно объяв лялись страной Офир. Наиболее устойчивой оказалась версия, выдвинутая в I веке и известная иудейскому историку Иосифу Флавию,— что Офир не что иное, как полуостров Малакка. Это мнение, основанное на рим ском названии Малакки «Золотой Херсонес», дожило до эпохи Колумба, отправившегося в 1492 году на поиски Офира через Атлантику. Иногда Офир и Фарсис объе диняют в одно понятие, основываясь на двух сходных указаниях Библии. В одном говорится, что иудейский царь Иосафат (873—849 годы до н. э.) «сделал корабли на море, чтобы ходить в Офир за золотом;

но они не дошли, ибо разбились в Эцион Гебере». На последо вавшее предложение израильского царя Охозии (850— 849 годы до н. э.) о совместном плавании Иосафат ответил отказом. В другом месте говорится, что Иоса фат вступил таки в соглашение с Охозией, но не для плавания в Офир: он «соединился с ним, чтобы постро Кор — 350 литров.

ить корабли для отправления в Фарсис;

и построили они корабли в Эцион Гебере... И разбились корабли, и не могли идти в Фарсис».

Экспедиция Соломона выглядит поэтому из ряда вон выходящей. Но была ли она вообще? Была. Ар хеологи отыскали в конце 1930 х годов на Синайском полуострове верфи с достаточно убедительными сле дами деятельности древних корабелов. Увы, то не были подданные Соломона... Из свидетельств Библии видно, что иудеи были не только беспомощными моряками, но и никудышными судостроителями. Другое дело — Фи никия. Хирам не случайно заигрывал с Иудеей: ему нужен был выход в южные моря, а самый удобный путь туда вел через владения Соломона. Хирам добился своего, Эцион Гебер и Элаф стали по существу фини кийскими гаванями. «Ибо у царя (Соломона.— А. С.) был на море фарсисский корабль с кораблем Хирамо вым;

в три года раз приходил фарсисский корабль, привозивший золото и серебро, и слоновую кость, и обезьян, и павлинов».

Был корабль Хирама, и был корабль Фарсиса...

Нельзя исключать того, что финикийские моряки при плаваниях в южные моря пользовались Нильско Крас номорским каналом: упоминание о том, что корабль с сокровищами для Соломона приходил раз в три года, может свидетельствовать об их раннем знакомстве Финикийско иудейское судно времени Соломона. Реконструкция с трассой вокруг Африки, тоже трехлетней, проложен ной их соотечественниками чуть позже, при фараоне Нехо, возобновившем судоходство по этому каналу.

Возможно, что с таинственным Фарсисом Соломон заключил договор, аналогичный договору с Тиром, и раз в три года получал обусловленные сокровища...

Торговля Хирама и Соломона процветала, как ни когда раньше. Говоря словами премудрого Соломона, купеческие корабли издалека добывали хлеб свой. А чтобы «хлеба» было побольше, финикияне стали делать суда каркасными и с неслыханно обширным трюмом.

В значительной мере благодаря большому и хорошо устроенному флоту финикийская морская торговля ус пешно соперничала с торговлей сухопутной. Пророк Иезекииль, чья деятельность относится ко второй поло вине VII и к первой четверти VI века до н. э., изобра жает Тир как самый богатый и сильный портовый го род того времени. Из Фарсиса поступали серебро, железо, свинец и олово. Иаван, Фувал (Тубал) и Мешех поставляли рабов и медную посуду. Из Фогарма доставляли «лошадей и строевых коней и лошаков».

Слоновую кость и черное дерево присылали «сыны Де дана»;

карбункулы, кораллы, рубины, пурпуровые и узорчатые ткани и виссон — арамеяне;

сласти, мед, деревянное масло, бальзам и египетскую пшеницу — иудеи и израильтяне;

вино и белую шерсть — жители Дамаска. Иаван и Дан давали в обмен на финикий ские товары выделанное железо, кассию и благовон ные деревья, Дедан — «драгоценные попоны для вер ховой езды». Аравийские князья пригоняли ягнят, бара нов и козлов. Купцы из Савы, Раемы, Харрана, Еде на, Ассура и Хилмада, вожди аморитского племени ханеев наводняли рынки Финикии «всякими лучшими благовониями», драгоценными камнями и золотом, дорогими одеждами, шелковыми и узорчатыми мате риями, доставляемыми на рынки «в дорогих ящиках, сделанных из кедра и хорошо упакованных».

После смерти Соломона Израильско Иудейское царство раскололось на Израиль и Иудею. Примерно в это же время умер Хирам. Вероятно, при его сыне пла вания в Офир и Фарсис еще продолжались. Но внук Хи рама Абдаштарт был свергнут с трона своими молоч ными братьями, и тирянам стало не до морских про гулок. С этого времени в Тире не утихала борьба за власть. Междоусобицы привели к ослаблению Тир ской державы. Тир лишился флота: «От вопля кормчих твоих содрогнутся окрестности. И с кораблей своих сойдут все гребцы, корабельщики, все кормчие моря и станут на землю»,— пророчит Иезекииль. От Тира отвернулись многие из тех, кто еще вчера искал благо склонного взгляда его владыки. «Когда приходили с морей товары твои, ты насыщал многие народы;

множеством богатства твоего и торговлею твоею обо гащал царей земли. А когда ты разбит морями в пучине вод, товары твои и все толпившееся в тебе упало. Все обитатели островов ужаснулись о тебе, и цари их содрогнулись, изменились в лицах. Торговцы других народов свистнули о тебе;

ты сделался ужа сом,— и не будет тебя во веки»,— так заканчивает Иезекииль свой плач о Тире.

Воспользовавшись междоусобицами, в Финикию ворвались полчища ассирийцев. Ашшурнасирпал II (883—859 годы до н. э.) хвастался в одной из своих наскальных надписей, что Тир, Сидон и Арвад прино сили ему дань — золото, серебро, свинец, бронзу, тка ни, чаши. «Я принял их дань,— говорится в надписи,— и они целовали мои ноги». Коммерческие плавания пришли в упадок, а попытка Иосафата и Охозии вый ти в море самостоятельно кончилась плачевно. Может быть, их корабли разбила буря, а возможно, им просто недоставало морского опыта.

...Элисса металась по дворцовым покоям и не знала, что предпринять. А действовать нужно было срочно и решительно. После того как ее младший брат и сопра витель, царь Тира Пигмалион, сын Мутгона, залил ал тарь кровью ее мужа и дяди Акербы, Элисса не могла чувствовать себя в безопасности. Богатства Акербы, верховного жреца Мелькарта, стали теперь ее богат ствами, и они по прежнему лишали Пигмалиона сна и покоя. Об этом сообщил Элиссе Акерба, явившийся ей во сне.

Но бежать некуда, у Пигмалиона цепкие руки и длинные стрелы. Элисса была примерно в таком же по ложении, в каком, наверное, оказался легендарный дро восек Ус, когда вокруг него пылал лес, а с одной сто роны шумело море. Ус тогда нашел выход: он обтесал ствол кедра и вверил свою судьбу зыбким волнам.

Это был первый в истории выход человека в открытое море, и этим человеком был ее соотечественник — финикиянин. Море... Море... В этом что то есть... Элисса кликнула верных ей придворных: необходимо было об судить возникшую идею.

После недолгих приготовлений Элисса и верные ей люди сумели пробраться к снаряженному втайне ко раблю. Путь был только один — на запад. Мелькарт, бог путешественников и мореходов, сразу взял под свое покровительство царицу, чей муж был его полномочным представителем в Тире. Беглецы благополучно до стигли Кипра, где верховный жрец бога Бела оказал им гостеприимство и взял под свою защиту. (С Кипром у Финикии были очень тесные связи.) Но на Кипре небезопасно — слишком близко Тир, а у Пигмалиона отличный флот. Элисса со спутниками (к ним присоединился и жрец со всем своим семей ством) снова выходит в море и устремляется туда, где нет финикиян, где ее не будут искать. Преодолевая течение с запада, она плывет к Ливии. Там — египет ские поля Иалу, туда не заглядывает ни один смертный.

Но не успел корабль приблизиться к земле, как его подхватило... встречное течение! Финикияне плыли на запад. Мимо царства мертвых, мимо бесплодных пу стынь и безлюдных островов.

Наконец — земля. На берегу толпились аборигены, изумленно разглядывая невиданного деревянного ле бедя, приплывшего из за моря. Элисса и ее спутники сошли на берег. Местность, куда привел их Мелькарт, понравилась, и они решили здесь остаться. Как ни длинны руки у Пигмалиона, а сюда то они наверняка не дотянутся.

Стеснительная Элисса долго не решалась объявить африканцам, что задумала основать здесь город:

все таки земля эта — их исконная. И она решила смяг чить удар. С корабля была принесена огромная во ловья шкура, и Элисса договорилась с туземцами, что они ей уступят навечно столько земли, сколько можно охватить этой шкурой: надо же людям отдохнуть после долгих скитаний. Те, естественно, не возражали. Тогда тирийцы разрезали шкуру на тончайшие нити, связали их и отхватили этим шнуром достаточно земли, чтобы можно было начинать строить город.

Так возник Карт Хадашт, называемый римлянами Картаго и известный нам как Карфаген. В переводе Карт Хадашт означает Новый город, теперь это район Туниса — Картажана. Частично развалины Карфа гена сохранились примерно в двух с половиной километ рах к юго западу от мыса Картаж.

Город древний стоял — в нем из Тира выходцы жили, Звался он Карфаген — вдалеке от Тибрского устья, Против Италии;

был он богат и в битвах бесстрашен,— деловито информирует Вергилий.

Но, избежав огня в Тире, Элисса угодила в полымя в своем Новгороде. Не успело закончиться строитель ство Карфагена, как над ним нависла опасность. Царь берберов, быть может восхищенный коммерческими талантами Элиссы, влюбился в нее и потребовал ее руки. В противном случае — война. У колонистов еще не было ни армии, ни флота, и стычки даже с мелкими царьками могли обернуться для них гибелью. И Элис са добровольно отдала свою жизнь ради спасения род ного города: она принесла себя в жертву на алтаре богов.

Так говорят легенды, переданные историком II века Юстином. На самом деле все было иначе.

Никто не знает, когда финикияне появились впервые на Дальнем Западе. На рубеже 2 го и 1 го тысячелетий до н. э. они уже совершали плавания в те края. И, судя по тому, что за этим последовало основание се рии городов, рейсы их не были убыточными. Когда Элисса основывала свой город, по соседству, в трех десятках километров западнее, уже существовал боль шой и сильный город финикиян Утика. Хираму прихо дилось высылать против него карательные экспедиции, чтобы получить причитавшуюся дань. Финикияне триж ды отваживались пройти Столпы Мелькарта и с третьей попытки основали на небольшом островке Эритее к северу от них Гадес, а к югу — цепочку торговых фак торий для коммерческих операций с аборигенами. В Гадесе, писал Страбон, «живут люди, снаряжающие множество огромных торговых судов для плавания как по Нашему, так и по Внешнему морям...».

К северу от Столпов лежало легендарно богатое царство Тартесс. Его столицей был одноименный го род, расположенный в одном морском переходе от Гадеса на острове, образованном раздвоением устья реки, тоже носившей это имя. Тартесская держава, по словам Авиена, занимала пространство между реками Анас и Теодор, или Тадер. Их истоки в Андалусских го pax отстоят друг от друга лишь на несколько кило метров, а русла отсекают всю юго восточную часть Пи ренейского полуострова, превращая ее в гигантский «остров».

Потомки Элиссы столь основательно разрушили эту страну, что само ее название стало легендарным, а все здешние топонимы меняли свою дислокацию в зави симости от эрудиции их исследователей. Мела, напри мер, считал, что «Картея стоит на месте старинного города Тартееса», а Авиен утверждал, что Тартессом прежде назывался Гадес. Павсаний предлагает компро миссный вариант: в древности считали Тартессом Кар тею, но на самом деле он находился на острове в устье Бетиса. Страбон сузил в несколько раз границы Тартесской державы, ограничив их Турдетанией, соот ветствующей нынешним провинциям Кадис и Малага.

Карфагеняне получали в Тартессе серебро и олово.

Если тартесситы не могли удовлетворить спрос в олове, они прикупали его на Касситеридах — «Оловянных островах» и с выгодой перепродавали тем, кто испыты вал потребность в этом исключительно ценном для бронзового века металле.

Денег в те времена еще не было, и торговые опера ции носили характер обмена. Вот как их описывает Ге родот, полностью опровергая характеристику «обман щиков коварных», упорно навязываемую нам Гомером:

«Обитаемая часть Ливии простирается даже по ту сто рону Геракловых Столпов. Всякий раз, когда карфаге няне прибывают к тамошним людям, они выгружают свои товары на берег и складывают в ряд. Потом опять садятся на корабли и разводят сигнальный дым.

Местные же жители, завидев дым, приходят к морю, кладут золото за товары и затем уходят. Тогда карфа геняне опять высаживаются на берег для проверки:

если они решат, что количество золота равноценно то варам, то берут золото и уезжают. Если же золота, по их мнению, недостаточно, то купцы опять садятся на корабли и ожидают. Туземцы тогда вновь выходят на берег и прибавляют золота, пока купцы не удовлет воряются. При этом они не обманывают друг друга:

купцы не прикасаются к золоту, пока оно неравноцен но товарам, так же и туземцы не уносят товаров, пока не возьмут золота».

Среди карфагенских товаров были оливковое масло, вино, оружие, благовония. Из кустарника лавзонии карфагеняне добывали хну, из сока морских моллюс ков — пурпур, из туи — ароматическую смолу санда рак. Плиний рассказывает, что еще в древности они умели извлекать ароматические масла из собственного и привозного сырья — маловатра и душистого ореха миробалана, росшего в то время только в Индии.

Смола пальмы бделий сама по себе считалась благо вонием. Ходким товаром был метопий — благовонное притирание, известное в Египте. Торговали они также оловом, сперва получая его через посредство тартес ситов, а впоследствии прибрав эту выгодную монополию к своим рукам.

В обмен карфагеняне кроме золота охотно брали слоновую кость, рабов, шкуры львов и зебр, янтарь, серебро, хлеб, соль.

Первостепенную роль в возвышении Карфагена сыграло его идеальное географическое положение. Го род занимал восточную часть небольшого Гермейского мыса, с юга ограниченного цепью холмов. Поэтому карфагенянам не имело смысла строить сложные фор тификационные сооружения, не столько защищавшие, сколько обосабливавшие древние города. Достаточно было укрепить узкую полосу земли в непосредственной близости от города, используя природный рельеф. Так они и поступили, после чего перенесли свое внимание на побережье.

Карфагеняне соорудили дамбу, отделившую часть бухты и превратившую ее в озеро (ныне — озеро Ту нис). Дамба тянулась до самого города. Там, где она примыкала к берегу (в районе холма Саламбо, извест ного как имя героини романа Флобера), она разрезала лагуну на две части. На внешней акватории был обору дован порт для парусных судов. С моря корабли через проход шириной метров тридцать, преграждавшийся на ночь или в случае опасности цепями, попадали в торго вую гавань с множеством прочных причальных канатов, подаваемых на суда. Из нее узкий проход, тоже защи щенный цепями, вел во внутреннюю искусственную га вань Котон, круглую в плане и приспособленную для военных нужд. Эта гавань была окружена высокими дамбами, дающими пристанище двумстам двадцати ко раблям, в основном пятипалубным пентерам и флагман ским семипалубным гептерам. Каждая стоянка отмеча лась парой ионических колонн, так что вся гавань напо минала нарядный портик, и была обнесена двойной сте ной. Вблизи размещались склады снаряжения триер, а в центре Котона был насыпан искусственный остров, тоже окруженный дамбами, и на нем построили верфи и зда ние наварха — «адмиралтейство». Здесь же находилась резиденция морского военачальника суффета (суффеты — аналог римских консулов). В случае опасности с башни адмиралтейства подавались трубные или голосо вые и световые сигналы по специальному коду, с нее же велись и наблюдения за морем, тогда как с моря и даже из внешней гавани нельзя было различить внутренность Котона. Обе гавани имели отдельные выходы в город, не сообщавшиеся друг с другом.

Такое сооружение делало город практически неуяз вимым с моря, хотя чужеземцев, следуя укоренившейся традиции, карфагеняне все же побаивались и на берег не допускали. Южные границы их мало тревожили;

аборигены, некогда угрожавшие Элиссе, давно уже не осмеливались нападать на Карфаген. Не опасались карфагеняне и осады: питьевая вода подавалась акве дуком с кряжа Зегуан в Атласских горах. Его длина — сто тридцать два километра, на тридцать два километра больше, чем длина прославленного водопровода, «сра ботанного рабами Рима» при императоре Клавдии (41—54 годы).

Устроив свои домашние дела, карфагеняне устреми ли взоры на море. Не забывая возносить молитвы Мель карту и ублажать Астарту, тоже почитавшуюся как богиня мореплавания (ее изображение было непремен ной принадлежностью финикийских кораблей), тирий ские мореходы все же больше полагались на самих себя.

Только отменные моряки, которым не в диковинку были самумы и шаргибы восточного Средиземноморья, могли быстро разобраться в местной обстановке и при способиться к ней. Сюрпризы западного Средиземно морья еще много веков спустя отпугивали малоопытных кормчих.

Почти круглый год дуют здесь ветры западных четвертей, усиливающие течения и преграждающие ко раблям выход в океан. С мая по сентябрь они чередуют ся с северными и северо восточными ветрами, запираю щими парусники в гаванях. И только когда эти ветры превращаются в ровные бризы — лишь тогда моряки могут показать свое искусство. Но начеку они должны быть всегда. В этих местах бывают не менее страшные смерчи, чем в восточной части моря. Их называют по разному: самум, сирокко, чихли, но гибельны они в одинаковой степени. Марробио — внезапное наступле ние моря на берег — в щепки разбивает корабли зазе вавшихся мореходов. Здесь тоже бывают миражи, осо бенно когда неистовствует сирокко и столбик термомет ра поднимается до пятидесяти по Цельсию, а влажность воздуха падает до пяти процентов. Весной и осенью в этих водах можно наблюдать еще одно чудо — ветры «контрасте», дующие одновременно навстречу друг дру гу вдоль побережья. Зимой их сменяют ветры «григэл», несущие проливные дожди и густые туманы.

Ветры бывают здесь настолько сильными, что нейт рализуют течение и иногда даже меняют его направле ние на обратное. Именно такое обратное течение могло доставить Элиссу к Гермейскому мысу. Возможно, с этим феноменом связан и один рассказ Геродота.

Жителям Тиры пифия повелела основать в Африке коло нию. Тиряне долго ломали головы, как им перебраться через море наперекор течению. Но один критянин по имени Коробий сообщил, что ему уже приходилось бывать у африканских берегов: буря отбросила его однажды к острову Платее. Тиряне наняли его в качест ве лоцмана, и он отвез их на Платею. Оставив Коробия на острове, они поспешили на Тиру с радостной вестью.

Тем временем у Коробия кончился запас продовольст вия, и умереть бы ему голодной смертью, если бы к Пла тее не был отнесен ветрами самосский корабль, следо вавший в Египет. Владелец корабля Колей оставил ро бинзону годовой запас продовольствия и отплыл своим путем. «Однако,— пишет Геродот,— восточным ветром их отнесло назад, и так как буря не стихала, то они, миновав Геракловы Столпы, с божественной помощью прибыли в Тартесс. Эта торговая гавань была в то время (около 630 года до н. э. — А. С.) еще неизвестна элли нам». Колей вернулся оттуда настолько разбогатевшим, что другой самосец, современный ему поэт Анакреонт, назвал Тартесс «стоблаженным» и «рогом Амальтеи» — символом изобилия. Только благодаря буреносному восточному ветру, обратившему вспять течение, Колею удалось заглянуть за Геракловы Столпы, а их не так то просто пройти парусному судну. С таких случайностей нередко начинались географические открытия.

Карфагеняне действовали планомерно, не полагаясь на случай. Им нужны были опорные базы, где можно было бы хранить товары и укрываться от шалостей Мелькарта. Первым шагом пунийцев (так называли карфагенян римляне) было объединение под своей эги дой финикийских колоний — Утики, Гадрумета, Гиппон Диаррита и всех остальных. Это объединение, подобно объединению, возглавляемому Агамемноном, носило характер конфедерации, и все его члены имели доста точную долю самостоятельности, чтобы устраивать свои собственные, второстепенные дела — второстепенные с точки зрения Карфагена. Тирский Новгород стал хозяи ном африканского побережья вплоть до Столпов Мель карта. Следующей жертвой пала Малака, основанная примерно в одно время с Утикой. В 665 году до н. э.

карфагенский флот устремился из Малаки к северу, оставил на Питиусских островах, принадлежавших Тартессу, поселенцев, образовавших колонию Эбесс, и достиг южного берега Кельтики. Здесь карфагеняне основали торговую факторию Массилию. Массилия по своему географическому положению была копией Кар фагена: она располагалась на гористом мысе, далеко выдававшемся в море. Название этой колонии позво ляет предположить, что она была заселена массилиями — африканским племенем, обитавшим к югу от Нуми дийского хребта (в районе Касентины) и, очевидно, союзным Карфагену.

В другом направлении пунийцев заинтересовала Сицилия. На ее северном берегу, в западной части низменной бухты, окаймленной цепью скалистых гор, они основали город крепость Панорм, откуда намерева лись завоевывать Сардинию и Корсику. Постепенно вся Сицилия стала карфагенской. Пунийцы заняли все стратегически важные мысы и прибрежные островки и вели оживленную торговлю с аборигенами. При этом, по словам Эратосфена, карфагеняне «топили в море корабли всех чужеземцев, которые проплывали мимо их страны в Сардинию или к Геракловым Столпам...».

(Поэтому, делает вывод Страбон, большинство рас сказов о западных странах «не заслуживает доверия».) Между Сицилией и Карфагенской областью тирийцы создали два неприступных форта, оккупировав острова Коссира и Мелита. Южный берег Сицилии, крутой и скалистый, настолько изобиловал рифами, что уследить здесь за направлением течения мог только кормчий виртуоз. Редкий корабль решался приблизиться к Па хинскому мысу, и эта боязнь охраняла владения карфа генян надежнее всяких эскадр. Западная часть 5. Снисаренко А. Б.

моря оказалась под контролем Карфагена. А чтобы обеспечить себе бесхлопотное владение ею, пунийцы «заселили» эту окраину Ойкумены разнообразными чу довищами — такими, что рассказы о них надолго отби вали охоту заплывать за Сицилию. «Финикийцы, как я считаю,— рассуждает Страбон,— были осведомителя ми Гомера;

они еще до гомеровской эпохи завладели лучшей частью Иберии и Ливии и продолжали владеть этими областями до тех пор, пока римляне не сокрушили их державы».

Но был другой путь на запад. Он вел мимо чудовищ, измышленных карфагенянами и расцвеченных вообра жением Гомера.

Этот путь прошли греки.

К VIII веку до н. э. в Эгейском бассейне сложилась греческая народность, состоящая из трех основных вет вей. Соответственно и в Малой Азии возникли области Эолия, Иония и Дорида.

Их объединяла религия. Когда грека спрашивали, где находится «пуп земли», он не задумываясь отвечал:

конечно же, в дельфийском храме Аполлона. Именно здесь, в Фокиде, у подножья Парнаса, где обосновались Музы, предводительствуемые Аполлоном, хранился свя щенный черный камень Омфал, символизировавший центр мира. Здесь, над расселиной, пропускавшей от куда то из недр одурманивающие пары, стоял священ ный золотой треножник Аполлона. Восседавшая на нем пифия от имени бога давала всем желающим за опреде ленную плату советы, весьма невнятные и двусмыслен ные, дабы при любом исходе дела их можно было бы истолковать благоприятным для реноме Аполлона обра зом. В VIII веке до н. э. Дельфы сделались религиозным центром всей Эллады. Для защиты их интересов купцы и крупные землевладельцы организовали амфиктионию — союз полисов. Дельфы оставались главным святили щем всего Средиземноморья вплоть до III века н. э.

В течение десяти столетий Олимпийская религия имела надежную опору.

И не только религия. О Дельфийском оракуле много писали древние авторы, и поэтому нет необходимости повторять общеизвестное. Но есть одна черта, не сразу бросающаяся в глаза, и когда читаешь о прорицаниях пифии у Геродота или Плутарха, только со второго или третьего взгляда улавливается то общее, что роднит все эти, казалось бы далекие друг от друга пророчества.

Этим общим является яркая политическая окраска Дельфийского оракула. Пифия советует начать или, наоборот, не начинать войну. Греки не предпринимают ничего серьезного, не посоветовавшись с оракулом.

Персы проходят с огнем и мечом по всей Элладе и...

приносят богатые дары храму Аполлона, и не только приносят дары — получают там дельные советы. Дель фийский храм принимал отнюдь не всякий дар. Вручить его оракулу считалось делом высочайшей чести как для частного лица, так и для государства.

Дары поступали непрерывно, и вместе с ними посту пало главное сокровище, постоянно укреплявшее авто ритет оракула,— информация. В ранние времена она добывалась дорогой ценой. Прежде чем основать Дель фы, критяне основали Крису — там, где река Плист вы ходит на прибрежную равнину. Криса быстро превра тилась в богатый торговый город. Она дала свое имя за ливу и крисеицы оборудовали в нем собственную гавань — Кирру. С ростом авторитета Дельфийского храма возрастали и толпы паломников к нему. Они не могли миновать Крису, так как единственный вход в ущелье пролегал через этот город. И, разумеется, крисеицы не могли равнодушно взирать на проплывающие мимо них богатства. Они стали облагать паломников податью.

Амфиктионии пришлось встать на защиту оракула Аполлона, и после изнурительной войны Криса и Кирра перестали существовать. Советником амфиктионов в этой войне был Солон, и ему приписывается решающая роль в успехе боевых операций. Теперь информация по ступала в Дельфы бесперебойно. Ее приносили моряки, чудом занесенные в неведомые края, путешественники и воины, пираты и их жертвы, купцы и изгнанники.

Таких людей становилось все больше. Члены амфиктио нии ревностно надзирали за состоянием и безопас ностью путей, ведущих к храму. Именно с этого времени Аполлон стал изображаться с лирой — символом мира, а роль морского божества окончательно была поручена Посейдону, олицетворявшему до того слепую ярость морской стихии. Он получает эпитеты Пелагий (Мор ской) и Асфалий (Дающий безопасное плавание), ему иногда приписывают изобретение корабля и паруса.

Нерегулярная торговля и ни на минуту не утихаю щий грабеж на морях наводнили Грецию толпами рабов 5* и наполнили ее несметными богатствами. Земля, и без того не слишком плодородная, не могла всех прокор мить. Особенно страдали от голода острова (они то и дали наибольшее число пиратов и колонистов). Кто то должен был уйти. Кто? Прежде всего — неудачливые политические деятели. Куда? Куда им будет угодно. Ой кумена велика. Перенаселение было главной причиной колонизации во всем древнем мире. С этого начинали и финикияне: «Когда у них было изобилие богатств и на селения, они отправили молодежь в Африку и основали там город Утику»,— сообщает Юстин. Морские народы не могли искать новых пристанищ в глубине страны, ибо они кормились морем. В 735 году до н. э. эвбейские халкидяне заложили город Наксос в устье Акесина, а коринфяне — Сиракузы, позднее причинившие немало хлопот Карфагену. Примерно в 730 году до н. э.

изгнанники эвбейских городов Халкиды и Ким объеди нились и покинули насиженные места. Направление им указал Дельфийский оракул. Корабли доставляют беглецов к западной Италии, и там они основывают Кимы, вскоре переименованные в Кумы (в их окрест ностях в одном из гротов холма Кума позднее по селится Кумекая Сивилла).

Греки плыли в Италию между Скиллой и Харибдой — через Мессинский пролив. Этих чудовищ, измышлен ных пунийцами, они сделали явью. После основания Кум часть колонистов снова села на корабли и верну лась к проливу. Халкидянами предводительствовал Кратемен, кимейцами — Периерес. На сицилийском бе регу они основали Занклу, отвоевав местность, име ющую вид серпа, у аборигенов — сикулов. По словам Фукидида, название города сикульское и означает «серп». «Занкла,— пишет историк,— первоначально была основана морскими разбойниками из халкидского города Кимы в Опикии. Впоследствии туда прибыло также большое число поселенцев из Халкиды и других мест Эвбеи, которые сообща с ними владели землей».

Примерно в 493 году до н. э. Занклу переименовали в Мессану, теперь это город Мессина. По словам Страбона, римляне использовали его как опорный пункт во время Пунических войн.

На противоположном берегу пролива возник Регий — первоначально небольшое укрепленное поселение, а позднее важный стратегический пункт. Его тиран Анак силай (494—476 годы до н. э.) безраздельно властво вал над южноиталийскими водами. Для этого он захва тил Скиллейский мыс, лежащий у северного входа в про лив, пишет Страбон, «укрепил этот перешеек против тирренцев, построив якорную стоянку, и воспрепятство вал проходу пиратов через пролив». Сделать это было тем легче, что в районе мыса Пеццо сильные течения образовывают водовороты, а столкновение двух течений (из Адриатики и Тирренского моря) рождает сулои — сочетания волнового и вихревого движений воды, как в бурлящем котле.

Скилла и Харибда стали греческими. В 689 году до н. э. греки осваивают и юго запад Сицилии: родосец Антуфем и критянин Энтим приводят сюда поселенцев и основывают колонию Линд, переименованную вскоре в Гелу.

В 631 году до н. э. дорийцам с острова Тира удается после нескольких попыток закрепиться («благодаря по мощи Коробия») в северной Африке восточнее Карфаге на: здесь вырастает Кирена, положившая начало рас цвету обширной греческой области Киренаики. По сви детельству Геродота, город был основан по указанию оракула, изрекшего: «Эллины! Здесь вы должны посе литься, ибо небо тут в дырках». Столь важное обстоя тельство греки игнорировать, конечно, не могли: плодо носные дожди — это было именно то, чего недоставало им на родине.

Со второй половины VII века до н. э. греки устреми лись в Понт, ставший теперь для них Эвксинским (Гос теприимным), и в Египет. В стране Хапи шла в это время грызня между номархами за титул фараона. Самый предприимчивый из них, в погоне за короной едва не лишившийся головы, вопросил оракула, и тот предрек, что «отмщенье придет с моря, когда на помощь явятся медные люди». С моря занесло ветром ионийских и карийских пиратов в медных доспехах. С их помощью номарх стал фараоном Псамметихом I. В благодарность он пожаловал им участки земли на обоих берегах Нила.

В Египет хлынул поток греческих переселенцев, осно вавших здесь город Дафны, а чуть позднее представите ли дюжины греческих городов, воспользовавшись ми лостью фараона, основали в дельте Нила важнейший торговый центр — Навкратис. С этого времени военные договоры фараонов с пиратами стали обычным явле нием. «Когда то карийцы были очень воинственным народом,— вспоминает Помпоний Мела,— и даже вели чужие войны за определенную плату». На службу в еги петский флот, возглавлявшийся при Псамметихе «на чальником кораблей» Самтауи Тефнахтом, поступили и лукки — ликийцы, причинившие некогда столько бед Египту.

В это же время на восточном берегу острова Кирн фокейцы основали Алалию. Оракул со знанием дела указывал места для организации колоний. Мало того, что это были трассы древних догреческих морских путей.

Это были еще и ключевые пункты, способные контроли ровать эти трассы. Обладание Корсикой и Сардинией означало надежный контроль над Тирренским морем и создавало прямую угрозу карфагенским берегам Афри ки. Фокейские греки были одним из наиболее отважных народов колонизаторов. «Жители этой Фокеи,— сооб щает Геродот,— первыми среди эллинов пустились в далекие морские путешествия. Они открыли Адриати ческое море, Тирсению, Иберию и Тартесс. Они плавали не на «круглых» торговых кораблях, а на 50 весельных судах. В Тартессе они вступили в дружбу с царем той страны по имени Арганфоний. Он царствовал в Тартессе 80 лет, а всего жил 120. Этот человек был так располо жен к фокейцам, что сначала даже предложил им поки нуть Ионию и поселиться в его стране, где им будет угодно».

Это произошло около 600 года до н. э. Восполь зовавшись любезностью Арганфония, вызванной, скорее всего, желанием заполучить союзников в назревавшей войне с Карфагеном, моряки Фокеи основали несколько колоний на средиземноморском побережье Тартесса. Но там их постоянно тревожили пунийцы. И греки нанесли ответный удар: они захватили Массилию. Вероятно, это было захудалое поселеньице, окруженное враждебными племенами. Уже из того, что карфагеняне заселили его массилиями, передоверив им торговлю в южной Кельти ке, видно, сколь мало они им дорожили. Путь на север у них был достаточно надежный — в Атлантике, а мест ные товары, в основном шкуры, не представляли особой ценности. Главное — сохранить престиж. Карфагеняне снарядили флот и прибыли на место происшествия. Но греки оказались сильнее, и после долгих бесплодных по пыток вернуть факторию пунийцы отступились.

Вряд ли будет натяжкой предположение, что элли нам помогли в этой войне местные племена, кому не по вкусу пришлись жестокость сынов Мелькарта и их чело веческие жертвоприношения. Тогда можно понять, поче му греки вопреки обыкновению сохранили прежнее название города, изменив лишь одну букву. Массалия — в этом имени явственно слышалось теперь имя Сала, верховного божества воинственного племени салиев, обитавшего на всем пространстве от Родана на западе до Альп на востоке и от Друентия на севере до моря на юге. Может быть, именно салии, прекрасные стрелки из лука и отважные воины, помогли пришель цам одолеть карфагенян, их будущих торговых партне ров. Некоторые древние авторы утверждают, что греки, основавшие Массалию, были пиратами, а уже позднее часть их перешла к оседлой жизни. Косвенное под тверждение можно усмотреть в сообщении Лукана о том, что «были фокейцы всегда в нападеньи на море искусны, в бегстве умели свой путь изменять крутым по воротом». Корабли фокейцев, как и корабли пиратов, были более маневренны, чем карфагенские, а потом и римские.

Впрочем, сами массалиоты предлагали совершенно иную версию. По их словам, они прибыли в эти края как купцы. И надо же — подгадали как раз к брачному пиру дочери салийского вождя. Из всех женихов прин цесса предпочла фокейца Эвксена и собственноручно поднесла ему кубок с вином. После свадьбы она приняла греческое имя Гиптис и вручила Эвксену в виде свадеб ного подарка Массалию. В этой версии нет места фини киянам...

Во второй половине VI века до н. э., когда на запад хлынул новый поток фокейских переселенцев, Массалия быстро превратилась в цветущий город. «У массалиотов есть верфи и арсенал,— с ноткой зависти пишет Стра бон.— В прежние времена у них было очень много ко раблей, оружия и инструментов, пригодных для море плавания, а также осадные машины...». На Стойхадских островах они «устроили заставу для защиты от набегов морских разбойников, так как на островах было много гаваней».

Фокейцы тронулись в дальние края примерно в году до н. э., тронулись отнюдь не из любви к перемене мест. Их вынудили к этому персы. Когда после длитель ной осады Фокеи персы дали им время на обдумывание условий капитуляции и отвели войска от города, по сообщению Геродота, «фокейцы спустили на воду свои 50 весельные корабли, погрузили на них жен и детей и все пожитки... взошли сами на борт и отплыли по направлению на Хиос. Фокею же, оставленную жителя ми, заняли персы. Хиосцы, однако, не захотели продать фокейцам так называемые Энусские острова, опасаясь, что эти острова станут их торговым центром, а их собственный остров из за этого лишится торговых вы год. Поэтому фокейцы отправились на Кирн. Ведь на Кирне за двадцать лет до этих событий они по велению божества основали город по имени Алалия (Арганфо ний тогда уже скончался)... По прибытии на Кирн фо кейцы пять лет жили там вместе с прежними посе ленцами и воздвигли святилища богам. Так как они стали [потом] разорять окрестности и грабить жителей, то тирсены и карфагеняне, заключив союз, пошли на них войной (те и другие на 60 кораблях). Фокейцы также посадили своих людей на корабли числом 60 и поплыли навстречу врагам в так называемое Сардонское море. В морской битве... 40 кораблей у них погибло, а остальные 20 потеряли боеспособность, так как у них были сбиты носы. После этого фокейцы возвратились в Алалию. Там они посадили жен и детей на корабль и, погрузив затем сколько могло на него поместиться имущества, поки нули Кирн и отплыли в Регий». Многие с погибших кораблей были выловлены из воды, доставлены на берег и забиты камнями — в назидание другим искате лям приключений.

Корсика до поры до времени оставалась карфаген ской. Шел 535 год до н. э.

Талассократия дала массолиотам неисчислимые преимущества и на суше. Их колонии усеяли все побе режье от Италии до западной границы Тартесса. Рядом с Гадесом они основали Гавань Менесфея, а в Среди земном море захватили стратегически важные Гимне сийские острова, обуздав карфагенскую экспансию в северном направлении, и древнее родосское поселение Роду. Они не расставались с оружием, и соседи называ ли их сигинами — копьеносцами. Их корабли по хо зяйски сновали вдоль побережья Иберии, приставая в случае необходимости к берегу, где все чаще звучал напевный ионийский диалект. Постоянные выходы в Ат лантику ставят их в один ряд с самыми выдающимися морскими народами древности.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.