WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |

«В. А. Звегинцев ИСТОРИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ XIX И XX ВЕКОВ В ОЧЕРКАХ И ИЗВЛЕЧЕНИЯХ Часть II Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР Москва, 1960 ПРЕДИСЛОВИЕ ...»

-- [ Страница 4 ] --

Морфемы языка можно расчленить, таким образом, на небольшое количество лишенных значения фонем. С другой стороны, семемы, находящиеся в прямом соответствии с морфемами, нельзя дальше разлагать лингвистическими методами. В силу параллелизма формы и значения лингвисты, несомненно, именно поэтому избирают форму в качестве основы классификации.

19. Гипотеза 7. Количество фонемных порядков в морфемах и словах языка является частью количества возможных порядков.

20. Определение. Порядки, которые фактически наблюдаются, суть звуковые модели языка.

Например, начало английского слова st-, но никогда ts.

21. Определение. Различные формы, одинаковые в отношении фонем, суть омонимы.

6. КОНСТРУКЦИИ, КАТЕГОРИИ, ЧАСТИ РЕЧИ 22. Гипотеза 8. Различные неминимальные формы могут быть сходными или частично сходными в отношении порядка составляющих форм и признаков стимулов и реакций, соответствующих этому порядку.

Порядок может быть последовательный, одновременный (ударение и высота тона с другими фонемами), замещающий (французское аи (о) для (le) и т. д.

23. Определение. Такого рода повторяющиеся тождества порядков суть конструкции, соответствующие признаки стимула и реакции суть значения конструкций.

Это расширяет употребление термина значение.

24. Определение. Конструкция формантов в слове есть морфологическая конструкция.

Так, book-s, ox-en имеют конструкцию формантов плюс формант и значение «объект в числе».

25. Определение. Конструкция свободных форм (и словосочетательных формантов) в словосочетании есть синтаксическая конструкция.

Так, Richard saw John (Ричард увидел Джона), The man is beating the dog (Человек бьет собаку) обнаруживают конструкцию свободных форм плюс свободные формы, плюс значение свободных форм «деятель, направляющий действие на цель».

26. Определение. Максимальный X — это X, который не является частью большего X.

27. Определение. Максимальная конструкция в любом высказывании есть предложение.

Таким образом, предложение есть конструкция, которая в данном высказывании не является частью большей конструкции. Каждое высказывание, следовательно, состоит из одного или нескольких предложений, и даже такие высказывания, как латинское pluit, английское Fire! (Огонь!) или Ouch! (Ax!) представляют предложения.

28. Гипотеза 9. Количество конструкций в языке является небольшой частью количества форм.

29. Определение. Каждая из единиц, подчиненных определенному порядку, есть позиция.

Так, английская конструкция формантов плюс значение форманта «объект в числе» имеет две позиции, а конструкция свободной формы плюс свободная форма, плюс значение свободной формы «деятель, направляющий действие на цель» имеет три позиции.

30. Гипотеза 10. Каждая позиция в конструкции может быть заполнена определенными формами.

Так, в английской конструкции формантов плюс значение форманта «объект в числе» первая позиция может быть заполнена только определенными формантами (именные основы), а вторая — только определенными другими формантами (аффиксы числа, как например знак множественного числа -s). А в английской конструкции свободной формы плюс свободная форма, плюс значение свободной формы «деятель, направляющий действие на цель» первая и третья позиции могут быть заполнены только определенными свободными формами (выражения объекта) и третья — только определенными другими свободными формами (выражения финит- ных глагольных форм). Эта гипотеза имеет и обратное значение и устанавливает, что данная форма функционирует только в определенных позициях определенных конструкций. Так, английские именные основы могут употребляться только в первой позиции конструкции «объект в числе», во второй позиции конструкции формантов плюс формантное значение «объект, имеющий такой объект» (long-nose) и в определенных позициях некоторых других определенных конструкций. Точно так же объектное выражение, как John, the man (Джон, человек), может употребляться в первой позиции конструкции «деятель, направляющий действие на цель», или в третьей, или же в определенных позициях некоторых других определенных конструкций.

31. Определение. Значение позиции есть функциональное значение.

Иными словами, значение конструкции можно разделить на части, по одному на каждую часть;

эти части и составляют функциональные значения. Более конкретно, но менее полезно можно сказать так:

значение, общее всем формам, способным заполнить данную позицию, когда они употребляются в этой позиции, есть функциональное значение.

Так, в английской конструкции «объект в числе» первая позиция имеет функциональное значение «объект», или, точнее говоря, все форманты (именные основы), которые могут выступать в этой позиции, имеют общее функциональное значение «объект», когда они выступают в этой позиции.

А в английской конструкции «деятель, направляющий действие на цель» первая позиция имеет функциональное значение «деятель», или, точнее говоря, все свободные формы (объектные выражения, как имена, именные словосочетания, местоимения и пр.), которые способны выступать в этой позиции, имеют общее функциональное значение «деятель», когда они выступают в этой позиции. В этой же конструкции третья позиция имеет значение «цель», или, точнее говоря, все свободные формы (в основном такие же, как и вышеупомянутые), которые могут выступать в этой позиции, имеют общее значение «цель», когда они выступают в этой позиции.

32. Определение. Позиции, в которых выступает форма, есть ее функции.

Так, слово John (Джон) и словосочетание the man (человек) имеют функции — «деятель», «цель», «именная часть сказуемого», «слово, вводимое предлогом» и т. д.

33. Определение. Все формы, имеющие те же функции, образуют формальный класс.

Примеры английских формальных классов: именные основы, аффиксы числа, объектные выражения, финитные глагольные выражения.

34. Определение. Функциональные значения, в которых выступают формы формального класса, образуют значение класса.

Так, значения, наличествующие во всех функциях формальных классов английских объектных выражений, а именно «дея- тель», «цель» и т. д., совместно образуют значение класса этих форм, которое можно суммировать как «исчисленный объект» или объединить под именем «объектного выражения».

35. Определение. Функциональные значения и значения класса составляют категории языка.

Так, вышеприведенные примеры дают нам возможность установить следующие категории английского языка: объект, число, деятель, действие, цель;

из значений класса: объект, число, исчисленный объект (объектное выражение), предикативное действие (финитное глагольное выражение).

36. Если формальный класс содержит относительно мало форм, значения этих форм можно назвать под-категориями.

Так, английская категория числа содержит только два значения — неопределенное единственное число (egg) и множественное число (eggs).

В соответствии с этим мы можем говорить о под-категориях единственного и множественного числа;

это удобно делать тогда, когда, как и в этом случае, под-категории играют определенную роль в чередовании (альтернации) с другими формами.

37. Определение. Формальный класс слов есть класс слов.

38. Определение. Максимальные классы слов языка суть части речи данного языка.

7. АЛЬТЕРНАЦИИ (ЧЕРЕДОВАНИЯ) 39. Гипотеза 11. Фонема может в конструкции чередоваться с другой фонемой, ориентируясь на соседние фонемы, например в санскрите явление сандхи: tat pacati, tad bharati.

40. Определение. Такое чередование есть фонетическая альтернация.

41. Гипотеза 12. Форма может в конструкции чередоваться с другой формой согласно сопутствующим формам.

Например, в английском аффиксы множественного числа: book-s [s], boy-s [z], ox-en, f-ee-t. Или глаголы: Не skates, They skate соответственно числу деятеля.

42. Определение. Такое чередование есть формальная альтернация.

43. Гипотеза 13. Отсутствие звука может выступать в качестве фонетического, или формального, альтернанта.

44. Определение. Такой альтернант является нулевым элементом.

Установление нулевых элементов необходимо для санскрита, для праиндоевропейского языка и, возможно, применимо и для английского (ед. число book с нулевым аффиксом в противопоставлении с book-s;

ср.

также f-oo-t: f-ee-t).

45. Определение. Если формальная альтернация определяется фонемами сопутствующих форм, это — автоматическая альтернация.

Так, альтернация [-s, -z, -ez] при правильном образовании множественного числа у английских существительных является автоматической, поскольку она определяется конечными фонемами именной основы. Это явление отличается от фонетической альтернации, так как не каждое [s] в английском языке подвергается такой альтернации, но только (четыре) морфемы этой формы. Точно так же в санскрите tat pacati: tan nayatu, так как альтернация имеет место только в окончании слова (в противоположность, например, ratnam).

Фонетические альтернации и автоматические формальные альтернации языка делают возможным классификацию фонем, которой могут оказать помощь звуковые модели. Так, правильные английские суффиксы множественного числа допускают классификацию тех английских фонем (их большинство), которые появляются в конце именной основы, на Класс 1. сибилянтов и 2. несибилянтов. Обычная фонетика не способна идти далее этого;

фонетика, которая идет далее, либо покоится на личном умении, либо — наука для лаборатории.

46. Определение. Классификация фонем, основывающаяся на звуковых моделях, фонетических альтернациях и автоматических формальных альтернациях языка, есть фонетическая модель.

Относительно звуковых моделей и фонетической модели см. Сепир «Язык» и Бодуэн де Куртене «Versuch einer Theorie phonetischer Alternationen» (Strassburg, 1895)1.

47. Определение. Если формальная альтернация определяется иным образом, это — грамматическая альтернация.

Например, английский суффикс множественного числа -en, в ox-en, чередующийся с вышеописанным правильным суффиксом;

глагольные формы в he skates: they skate.

48. Определение. Если сопутствующие формы, определяющие один грамматический вариант, доминируют в количественном отношении, этот вариант называется правильным, другие же — неправильными.

Так, -en есть неправильный суффикс множественного числа.

49. Определение. Если в конструкции все составляющие формы неправильны, то вся форма является супплетивной.

Если go рассматривать как основу глагола, то тогда прошедшее время went является супплетивным образованием. При этих условиях better в качестве сравнительной степени от good не будет супплетивным образованием, поскольку окончание -en является правильным;

охватывающее все подобные формы определение может быть сделано только в пределах английской (или индоевропейской) грамматики, после того как определены для этого языка «основа» и «аффикс».

50. Все, что имеет значение, есть глоссема. Значение глоссемы есть ноэма.

Чрезвычайно важная и интересная работа Бодуэна де Куртене «Опыт теории фонетической альтернации» до настоящего времени не переведена на русский язык и остается неизвестной широкому читательскому кругу. (Примечание составителя.) Таким образом, термин «глоссема» включает: 1. формы, 2. конструкции, 3. нулевые элементы.

Перечисленные выше гипотезы и определения, очевидно, упростят определение грамматических явлений любого языка, как его морфологии (аффиксация, редупликация, структура), так и синтаксиса (согласование, управление, порядок слов), хотя я не могу утверждать, что любое из подобного рода дальнейших определений будет пригодно для всех языков. Другие понятия, такие, как субъект, предикат, глагол, имя, применимы только к некоторым языкам и должны определяться для каждого в отдельности, если только мы не предпочтем создать новые термины для несходных явлений.

З. С. ХЭРРИС МЕТОД В СТРУКТУРАЛЬНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ (РАЗДЕЛ: «МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРЕДПОСЫЛКИ») Вводные замечания. Прежде чем приступить к изложению процедуры анализа, мы должны установить, какого рода анализ возможен в дескриптивной лингвистике. Речь можно изучать как человеческое поведение, описывать физиологические процессы, происходящие при артикуляции, или культурную и общественную ситуацию, в которой осуществляется речь, звуковые волны, возникающие при речевой деятельности, или звуковые впечатления, получаемые слушателями. Но мы можем также стремиться определить регулярности при описании каждого из названных видов явлений. Такие регулярности могут состоять из корреляций между различными видами явлений (например, словарная корреляция между звуковой последовательностью и социальной ситуацией или значением) или же они могут отмечать повторяемость «тождественных» частей в пределах каждого из вида явлений. Можно отмечать повторяемость смыкания губ в процессе чьей-либо речи или повторяемость различных комбинаций и последовательностей артикуляционных движений. Данные дескриптивной лингвистики возможно извлекать из отдельных указанных особенностей и проявлений поведения или из их совокупности посредством наблюдения над артикуляционными движениями говорящего, анализируя возникающие звуковые волны, или же с помощью описания того, что слушающий (в данном случае лингвист) слышит. В первом случае мы будем иметь дело с видоизменениями воздушного потока в дыхательной деятельности говорящего;

во втором случае — со сложными волновыми формами и в третьем — с покоящимися на восприятии отождествлениями последовательности звуков. Дескриптивная лингвистика занимается не одним определенным описанием указанных видов поведения, а явлениями, общими для них всех;

но, например, повторяемость или изменения воздушных волн, на которые человеческое ухо не реагирует, не относятся к лингвистике.

Критерий относимости: порядок расположения (дистрибуция).

Дескриптивная лингвистика (в терминологическом смысле) есть осо- Z. С. Harris, Method in Structural Linguistics, Chicago, 1951.

бая область исследования, имеющего дело не с речевой деятельностью в целом, но с регулярностями определенных признаков речи. Эти регулярности заключаются в дистрибуционных отношениях признаков исследуемой речи, т. е. повторяемости этих признаков относительно друг друга в пределах высказываний. Разумеется, возможно изучение различных отношений между частями или признаками речи, например тождества (или другие отношения) в звуках или в значениях, или генетические отношения в истории языка. Главной целью исследования в дескриптивной лингвистике, а вместе с тем и единственное отношение, которое будет рассматриваться в настоящей работе, есть отношение порядка расположения (дистрибуция) или распределения (аранжировка) в процессе речи отдельных ее частей или признаков относительно друг друга.

Таким образом, настоящая работа ограничивается вопросами порядка расположения, т. е. изучает свободу повторяемости частей высказывания относительно друг друга. Все термины и определения следует соотносить с этим критерием. Например, если фонологическое выражение речи описывается тем или иным образом, это не значит, что в случае ассоциации конкретного звука X с фонемой У мы должны ассоциировать фонему У с первоначальным конкретным звуком X. Подобное прямое соответствие означает только то, что если конкретный звук X в данной позиции ассоциируется с фонемой У (или передается символом У), то, имея перед собой фонему У, мы будем ассоциировать с ней в указанной позиции звуки X', X", которые способны заместить первоначальное X (т. е.

обладают таким же порядком расположения, как и X). В указанной позиции символ У употребляется для любого звука, способного заменить X, X' и т.

д.

Единственной существенной предпосылкой для данной дисциплины является ограничение дистрибуции как критерия, с помощью которого устанавливается относимость явления к области исследования.

Конкретные методы, описанные в этой книге, не являются исчерпывающими. Они предлагаются в качестве общей процедуры дистрибуционного анализа, применимого к лингвистическому материалу.

Выбор определенной процедуры, используемой в настоящей работе для детального анализа, впрочем, обусловливается конкретным языком, откуда черпаются примеры. Анализ других языков, несомненно, потребует обсуждения и выработки дополнительных технических приемов. Даже и те методы, которые подробно обсуждаются в настоящей книге, могут потребовать многочисленных дополнений. Более того, все построение основной процедуры, изложенное ниже, может быть снабжено иной схемой операций, сохраняя при этом свою относимость к дескриптивной лингвистике. Это положение сохраняется до тех пор, пока новые операции имеют по преимуществу дело с дистрибуцией признаков речи относительно друг друга в пределах высказывания и пока такой подход сохраняется в ясности и строгости. Подобного рода иные схемы операций всегда можно сравнить с процедурой, изложенной здесь, и результаты первых всегда можно согласовать с результатами последней.

Схема процедуры. Вся схема описываемой ниже процедуры, начинающейся с сырого речевого материала и заканчивающейся определением грамматической структуры, покоится на двояком применении двух главных принципов: установлении элементов и определении дистрибуции этих элементов относительно друг друга.

Сначала устанавливаются дифференциальные фонологические элементы и исследуются отношения между ними. Затем определяются морфологические элементы и исследуются отношения между ними.

Между применением этих принципов к фонологии и к морфологии существует ряд различий. Они обусловливаются различием материала1, а также тем фактом, что когда операции повторяются применительно к морфологии, они осуществляются над материалом, сведенным уже к определенным элементам2. Тем не менее две параллельные схемы в основном идентичны по своему типу и последовательности операций.

И в фонологическом и в морфологическом анализе лингвист первоначально имеет дело с установлением релевантных (различительных) элементов. Быть релевантным — это значит, что эти элементы должны быть установлены на основе порядка своего расположения (дистрибуционный базис): х и у включаются в тот же самый элемент А, если дистрибуция х, соотносительная с другими элементами В, С и т. д., является в известном смысле подобной дистрибуции у. Поскольку это предполагает, что другие элементы В, С и т. д. устанавливаются в то же время, когда происходит и определение А, то эта операция может быть осуществлена без привнесения той или иной произвольности только одновременно для всех элементов. В этом случае элементы определяются соотносительно друг с другом и на основе дистрибуционных отношений между ними3.

Например, тот факт, что во всех описанных языках существует гораздо больше дифференциальных морфологических элементов, чем дифференциальных фонологических элементов.

Примером этого является факт, что морфологические элементы нельзя определять заново, но только на основе ограничений дистрибуции фонологических элементов.

Здесь могут возникнуть возражения против того, что при определении элементов принимается во внимание также и значение, поскольку, например, при появлении звуков (или звуковых элементов ) х и у в идентичном окружении они соотносятся с различными фонемами, если образование, содержащее их, составляет различные морфемы (например, [l] и [r] в окружении [-ayf]: life, rife. Однако это различие life и rife на основе значения есть различие, которое делают.лингвисты, слепые к дистрибуционным различиям. В принципе значение следует привлекать только для определения того, что является повторением. Если мы знаем, что life и rife не полностью повторяют друг друга, мы установим, что они различаются и по дистрибуции (а отсюда — и по «значению»).

Можно предположить, что любые две морфемы А к В, имеющие разные значения, различаются тем или иным образом и в отношении дистрибуции: существуют окружения, в которых одна употребляется, а другая нет. Отсюда следует, что фонемы или зву- В высшей степени важно, чтобы эти элементы определялись соотносительно с другими элементами и с учетом взаимоотношений между ними всеми. Лингвист не должен налагать на язык ту или иную абсолютную шкалу — например, устанавливать в качестве элементов наикратчайшие звуки, или наиболее частые звуки, или же звуки, обладающие определенными артикуляционными или акустическими характеристиками. Напротив того, как это будет показано ниже, ему следует устанавливать группу элементов (сравнивая каждый из них с другими) таким образом, чтобы иметь возможность наипростейшим образом ассоциировать любой отрезок речи с системой, составленной из ее элементов1.

И в фонологическом и в морфологическом анализе лингвист исследует дистрибуционные отношения элементов. Эту задачу можно упростить, если проводить операцию последовательным порядком, в виде описанной здесь процедуры. В тех случаях, когда процедура представляется более сложной, чем обычный интуитивный метод (часто основывающийся на критерии значения) получения тех же результатов, применение более сложной процедуры оправдывается соображениями систематичности2.

Таким образом, оказывается, что два параллельных анализа приводят к двум принципам дескриптивного определения, образовывающих фонологическую систему и морфологическую систему. Каждый принцип определения состоит из соотносительно определенных (или рассматриваемых как модели) элементов плюс систематизированная спецификация порядка расположения, в котором они встречаются. В настоящей книге дается ряд таких спецификаций, составленных посредством определения новой группы элементов из пред- ковые элементы, встречающиеся в А, но не в В, различаются по дистрибуции в известной мере от тех, которые встречаются в В, но не в A.

Более существенное возражение против дистрибуционной базы покоится на возможности различения элементов на основе физических (в частности, акустических) измерений. Но, впрочем, и в этом случае различение будет относительным: сами по себе абсолютные измерения определяют ни различные элементы, но скорее различия измерений.

Факт, что определение элементов является соотносительным с другими элементами языка, означает, что все подобные определения следует проводить независимо для каждого языка. Перечисление элементов, отношений между ними и их характеристика применимы только к тому языку, для которого они сделаны. Исследовательские методы лингвиста могут быть в общих чертах тождественными для многих языков, но определения, которые вытекают из его работы, применимы в каждом отдельном случае лишь к конкретному языку.

Следует отметить, что дистрибуционная процедура способна на большее, чем может дать обращение к критерию значения или чему-либо подобному. Дистрибуционная процедура, будучи установленной, позволяет без особых трудностей осуществлять определение таких пограничных случаев, которые с помощью критерия значения нельзя определить или допускают противоречивое толкование. Так, дистрибуционный способ более громоздок при определении того, следует ли членить boiling на boil+ing (подобно talking) или же boy+ing (подобно princeling). Но дистрибуционный способ вместе с тем способен установить, следует ли sight членить на see+t, a flight на flee+t (подобно portray и portrait) с такой же точностью, как и в случае с boiling. А критерий значения не может быть решающим для этих форм.

шествующей на основе дистрибуционных отношений этих предшествующих элементов. Впрочем, для основ дескриптивного метода не существенно, каким образом выражаются определения. Вместо того чтобы определять новую группу элементов в терминах старой, так что дистрибуционные характеристики старых элементов включаются в определение новых, мы можем сохранять старые элементы и только перечислять дистрибуционные определения (элемент х встречается рядом с у только в окружении z). Важно только, чтобы определение элементов и установление отношений между ними основывалось на дистрибуции и было ясным, последовательным и удобным для пользования. Требования свыше перечисленных относятся уже к иным дескриптивным целям, которые и обусловливают характер их формулирования и другие качества1.

Диалект, или стиль. Областью исследования для дескриптивной лингвистики является единичный язык, или диалект.

Это исследование может проводиться для речи конкретного лица или для коллектива идентичных в языковом отношении лиц в хронологически определенное время. Если даже диалект или язык слегка видоизменяются со временем или в связи с заменой информаторов, они принципиально считаются постоянными на протяжении всего исследования, так что получаемая в итоге система элементов и определений относится к данному конкретному диалекту. В большинстве случаев это не создает никаких проблем, поскольку речь отдельного лица или целого коллектива обнаруживает диалектальное постоянство;

мы можем определять диалект просто как речь данного коллектива. Но, однако, в других случаях мы можем иметь дело с отдельными лицами или коллективами, употребляющими различные формы, которые несоотносимы друг с другом. В этом случае мы можем следовать несколькими путями. Мы можем упрямо придерживаться первого определения и установить систему, соответствующую всем лингвистическим элементам в речи отдельного лица или коллектива. Или мы можем отобрать такие отрезки речи, которые можно описать в виде относительно простой и последовательной системы, а прочие отрезки речи объявить образцами другого диалекта. Это обычно делают на основе знаний различных диалектов других коллективов. Материал, который рассматривается как несоотносимый с данным диалектом, может состоять из отрывочных слов, употребляемых для придания своей речи иностранного облика (например, употребление говорящими по-английски role, raison d'tre), или из целых высказываний и беседы, как в речи билингвов (двуязычных индивидуумов).

Для основ дескриптивного метода поэтому не важно, образована ли система конкретного языка на основе наименьшего количества элементов (т. е. фонем) или наименьшего количества их определений, или же исходит из наибольшей компактности и т. д. Разные формулировки различаются не в лингвистическом, а в логическом отношении. Они различаются не по своей обоснованности, а по своей полезности для тех или иных целей (преподавания языка, описания его структуры для сравнения с генетически близкими языками).

В противоположность диалекту в речи существуют различия, которые не остаются постоянными на протяжении дескриптивного исследования. В отношении многих языков можно показать, что имеются различия в стиле или характере речи, в отношении которых высказывания или даже значительные отрезки связной речи проявляют большую последовательность1. Так, мы едва ли сможем обнаружить высказывание, содержащее как форму good morning, так и форму good mornin' или good evenin', точно так же как и a brighty вместе с sagacious. Эти различия обычно носят дистрибуционный характер, поскольку формы различных стилей, как правило, не соседствуют друг с другом. Во многих случаях различия между двумя системами стилистических форм (при которых члены одной системы не употребляются рядом с членами другой системы) оказывают влияние только на некоторые части дескриптивной системы.

Например, отчетливая стилистическая система может включать конкретные члены морфологического класса и содержать определенные типы последовательности морфем. Подобные явления незначительно отличаются от диалектных различий, которые во многих случаях также ограничиваются определенными частями дескриптивной системы, а остальные ее части оказываются идентичными для обоих диалектов.

Так же как и в случае с различными диалектами, различные стили тоже можно отмечать в письме, распространяя соответствующую помету на весь материал, специфический для данного стиля. Ввиду большой степени структуральной тождественности различных стилей в пределах диалекта стилистические пометы обычно используются как дополнительные характеристики — в пределах высказывания структурно тождественного в других отношениях. Так, в стилистически контрастных выражениях be seein' ya и be seeing you высказывания тождественны, за исключением одного стилистического различия. Поскольку seeing не встречается перед you, a seein' перед уа, мы можем установить одну стилистическую помету, которая будет характеризовать все высказывание и указывать на различия между seeing you и seein' ya.

Хотя стилистические различия можно описывать средствами дескриптивной лингвистики, их точный анализ требует такого детального изучения, что они, как правило, не принимаются в расчет2.

Нижеописываемая процедура не будет учитывать стилистических различий, но допускает, что все стили в пределах диалек- Эти стили можно соотнести с различными культурными и общественными ситуациями. В дополнение к приводимым здесь примерам, граничащим с различиями социальных диалектов, мы можем привести стили, характеризующие конкретное лицо или социальную группу (например, стиль девушек-подростков), стили, характерные для определенного типа общественных отношений (например, почтительные обращения и пр.).

Следует при этом учитывать, что выводы, основанные на стилистических определениях, обычно менее точны, чем выводы, основанные на определениях, относящихся к диалектным явлениям.

та могут быть описаны в общих чертах на основе единой структурной системы.

Высказывание, или связная речь. Областью исследования для каждого положения в дескриптивном анализе является единичное и законченное высказывание на данном языке.

Исследования в дескриптивной лингвистике обычно проводятся применительно к любому количеству законченных высказываний. Многие из выводов полностью применимы к законченным высказываниям. Даже когда проводится изучение конкретных взаимоотношений между фонемными и морфемными классами, конструкция, в пределах которой встречаются эти взаимоотношения, в конечном счете относится к их позиции в составе высказывания. Это обусловливается тем обстоятельством, что большинство данных состоит (посредством определения) из законченных высказываний, включая более длинные отрезки, которые можно истолковывать как последовательности законченных высказываний. Когда мы рассматриваем элемент, который представляет часть полного высказывания (say, the, [d], или fair, или ly в Fairly good, thanks), мы отмечаем его отношение к высказыванию, в котором он засвидетельствован.

С другой стороны, отрезки более длинные, чем одно высказывание, обычно не рассматриваются в современной дескриптивной лингвистике.

Высказывания, с которыми работает лингвист, часто переходят в более длинную связную речь, включающую одного говорящего (как в текстах, записанных со слов информанта) или несколько говорящих (как в диалоге). Впрочем, лингвист одновременно обычно рассматривает взаимоотношения элементов только в пределах одного высказывания. Это я обеспечивает возможность описания материала, так как взаимоотношения элементов в пределах каждого высказывания (или типа высказывания) уже установлены и каждый более длинный отрезок речи допустимо описывать как последовательность высказываний, т. е.

последовательность элементов, имеющих установленные взаимоотношения.

Это ограничение означает, что относительно взаимоотношений между законченными высказываниями в пределах связной речи почти ничего не говорится. Но в большинстве, а возможно и во всех языках существует специфическая последовательность типов высказывания в пределах связной речи. Это можно обнаружить в речи одного индивидуума (ср.

первые и последние предложения какой-либо лекции) и в беседе нескольких лиц (особенно при обмене такими фиксированными выражениями, как How are you? Fine;

how are you?). Поскольку все это является дистрибуционными ограничениями высказываний в отношении друг к другу в пределах связной речи, они могут изучаться методами дескриптивной лингвистики. Объем материала и аналитической работы, потребный для такого изучения, будет, однако, значительно большим, нежели тот, который необходим для установления отношений элементов в пределах единичного высказывания. По этим соображениям современная прак- тика остановилась на единичном высказывании и описанная ниже процедура не преступает этих границ.

Состав, или модель. Исследование по дескриптивной лингвистике состоит в собирании высказываний в каком-либо едином диалекте и в анализе собранного материала. Совокупность собранных высказываний образует материал исследования, а его анализ состоит в компактном описании порядка расположения (дистрибуции) элементов в его пределах.

Собирание материала не следует заканчивать до того, как начался анализ. Собирание и анализ могут переплетаться, и одно из преимуществ работы с туземными информантами над работой с записанными текстами (что неизбежно, например, в случае с вымершими языками) состоит в том, что оно дает возможность проверить формы, повторить высказывания, установить продуктивность конкретных морфемичных отношений и т. д. Для лиц, заинтересованных в лингвистических результатах, анализ конкретных данных приобретает интерес только в том случае, если он фактически тождествен с анализом, который можно получить подобным же образом из других достаточно обширных материалов, взятых из того же самого диалекта. В этом случае мы будем в состоянии — на основании отношений, найденных в проанализированном нами материале, — предусматривать отношения элементов в ином составе материала данного языка. В этом разрезе проанализированный состав материала может рассматриваться как дескриптивная модель языка. Насколько велик и разнообразен должен быть состав, чтобы быть в состоянии служить основой для описания модели языка, — это вопрос статики;

это зависит от характера языка и от исследуемых отношений. Например, в фонологических исследованиях состав может быть меньшим, чем при морфологических. Когда лингвист устанавливает, что дополнительный материал не дает ничего нового сравнительно с тем, что дал его анализ, он может рассматривать свой состав достаточным для составления адекватного описания.

Нижеописываемая процедура прилагается к составу материала вне рассмотрения вопроса о том, в какой степени этот состав адекватен модели языка.

Определение терминов. При исследовании методами дескриптивной лингвистики единый язык, или диалект, рассматривается в краткий период времени. Это предполагает речевую деятельность Если лингвист в составе своего материала имеет ax, bx, но не cx (где a, b, c — элементы с общей дистрибуционной тождественностью), он может пожелать проверить с информантом, встречается ли сх вообще. Добывание от информанта форм следует планировать с осторожностью из-за внушаемости по отношению к некоторым общественным и культурным явлениям, а также и потому, что информант не всегда может ответить на вопрос о встречаемости в языке того или иного факта. Вместо того чтобы конструировать формулу сх и спрашивать информанта: «Вы говорите сх?», лингвисту лучше так строить свои вопросы, чтобы они вели к употреблению сх в речи информанта. Но наилучший способ состоит в создании ситуации, при которой возможно появление в речи информанта соответствующей формы.

в языковом коллективе, в группе лиц, для каждого из которых данный язык является родным и поэтому каждый из которых, с точки зрения лингвиста, может быть информантом. Не один из употребляемых здесь терминов нельзя определять с абсолютной строгостью. Пределы языкового коллектива варьируются в зависимости от степени языковых различий, обусловленных географическими границами и социальным дроблением языка. Только с началом лингвистического анализа можно с определенностью сказать, различаются ли два индивидуума или две социальные подгруппы по своим лингвистическим элементам и отношениям между этими элементами. Даже речь одного индивида или одной группы лиц с единой историей языка может быть разложима на несколько диалектов: в речи индивида могут быть значительные лингвистические различия в различных социальных ситуациях (например, при обращении к равным себе или к вышестоящим). А если даже социальная среда остается постоянной, речь индивида или язык коллектива может видоизменяться стилистически таким образом, что возникает варьирование элементов или отношений между ними.

Вопрос о том, является ли данный язык действительно родным для говорящего, может быть решен только посредством сопоставления анализа его речи с речью других лиц данного коллектива. В общем каждое лицо после первых пяти лет обучения речи говорит на языке своего коллектива как на «родном» языке, если только он не отрывался от этого коллектива на длительный период. Впрочем, лица и с пестрой лингвистической карьерой могут, с точки зрения лингвиста, говорить на том или ином языке, как на родном.

Высказывание есть отрезок речи определенного лица, ограниченный с обеих сторон паузами. Как правило, высказывание не тождественно с «предложением», поскольку очень многие высказывания, например в английском, состоят из отдельных слов, фраз, «незаконченных предложений» и т. д. Многие высказывания строятся из частей, которые в лингвистическом отношении равнозначны самостоятельно употребляющимся высказываниям. Например, мы можем определять как одно высказывание: Sorry. Can't do it. I’m busy reading Kafka (Сожалею. Не смогу сделать этого. Занят чтением Кафки), но можем рассматривать и как независимые высказывания: Sorry. I'm busy reading Kafka (Сожалею. Занят чтением Кафки), или Sorry (Сожалею) или Can't do it (Не смогу сделать этого)1.

Высказывания приобретают качества большей надежности в отношении языковой модели, если они выступают в процессе беседы нескольких лиц.

Ситуация, при которой информант отвечает на Лингвистическая равнозначность требует идентичности не только последовательности морфем, но также и интонации и мест смыкания. Поэтому в то время как высказывание Sorry, can't do it может быть лингвистически равнозначно двум высказываниям Sorry, Can't do it, высказывание Can't do it лингвистически не эквивалентно Can't и Do it, поскольку интонации последних двух в своей совокупности не равны интонации первого.

вопросы лингвиста или диктует ему текст, не создает идеальных источников, хотя она бывает неизбежной в лингвистической работе. Но и в этом случае следует помнить, что ответы информанта не просто слова вне лингвистического контекста, но характеризуются особенностями полного высказывания (например, обладают интонацией полного высказывания).

Лингвистические элементы определяются для каждого языка посредством ассоциации их с конкретными особенностями речи или точнее — с различиями между частями или особенностями речи, которые доступны наблюдению лингвиста. Они отмечаются символами (буквами алфавита или какими-либо значками) и изображают особенности речи одновременно или последовательно, хотя в обоих случаях они могут писаться только в последовательном порядке. Принято говорить, что элементы представляют, указывают или идентифицируют соответствующие особенности, но не описывают их. Для каждого языка устанавливается подробный список элементов.

Утверждение, что данный конкретный элемент встречается, например, в определенной позиции, означает, что в этом случае имеет место высказывание, особенности некоторой части которого в лингвистическом отношении представлены этим элементом.

Можно говорить, что каждый элемент встречается в определенном сегменте высказывания, т. е. в части лингвистически выраженного и протекающего во времени высказывания. Сегмент может быть полем деятельности только одного элемента (например, интонации в английском высказывании, изображающемся в письме как Mm), или одного и больше элементов идентичной длины (например, двух одновременных компонентов), или одного и более кратких элементов и одного и больше элементов, занимающих длинный сегмент, в который включается разбираемый сегмент (например, фонема плюс компонент, подобный арабскому ['], простирающемуся на несколько фонемических сегментов, плюс интонация, охватывающая все высказывание)1.

Окружение, или позиция, элемента состоит из соседства (в пределах высказывания) элементов, установленных на базе той же самой процедуры, которая использовалась при установлении данного элемента.

Под «соседством» разумеется позиция элементов перед, после и одновременно с рассматриваемым элементом. Так, например, в I tried /ay # trayd/ окружением фонемы [а] являются Сегмент, на который распространяется элемент, в некоторых случаях называется сферой (Domain), или интервалом, или длиной элемента. В процессе анализа обычно более удобно не устанавливать абсолютных разделений, например, слова и фразы, а затем говорить, что разделения перебиваются различными отношениями (например, правило слогочленимости перебивает словоделимость в венгерском, но не в английском).

Вместо этого сфера каждого элемента или каждое отношение между элементами указывается тогда, когда устанавливаются данные элементы. Если многие из этих сфер окажутся равными, как это часто имеет место, этот факт отмечается и мы можем определить ту или иную сферу, как например слово., и т. п.

фонемы /tr-yd/, или, если учитывается фонемическая интонация, /tr-d/ плюс /•/, или более полно /ay tr-yd/. Окружением морфемы try /tray/ являются, однако, морфемы I—ed или, если учитывается морфемическая интонация, I—ed с установленной интонацией1.

Дистрибуция (порядок расположения) элемента есть совокупность всех окружений, в которых он встречается, т. е. сумма всех (различных) позиций (или употреблений) элемента относительно употреблений других элементов.

О двух высказываниях или признаках говорят, что они в лингвистическом, дескриптивном или дистрибуционном отношении эквивалентны, когда они тождественны по своим лингвистическим элементам и дистрибуционным отношениям между этими элементами.

Конкретные типы элементов (фонем, морфем) и операции, подобные субституции и классификации, употребляемые в настоящей работе, будут определены на основании правил, по которым они используются или посредством которых они устанавливаются.

Положение лингвистических элементов. В исследованиях, выполняемых методами дескриптивной лингвистики, лингвистические элементы ассоциируются с конкретными чертами рассматриваемого языкового поведения и изучаются отношения между этими элементами.

При определении элементов для каждого языка лингвист относит их к физиологической деятельности или звуковым волнам речи не посредством детального описания этих последних и затем воспроизведения их с помощью инструментов, а на основе идентификации их с элементами2.

Каждый элемент идентифицируется с определенными признаками речи в рассматриваемом языке: для большинства случаев лингвистического анализа ассоциация являет- Традиционное написание и изменяемые величины общих определений передаются курсивом: например, tried, filius, морфема X. Фонетическая транскрипция дается в квадратных скобках: например [trayd]. Фонемические элементы даются в косых скобках:

/trayd/. Классы дополнительных морфемических элементов указываются фигурными скобками: {-ed}. Позиция элемента в окружении указывается черточкой: /tr-yd/ или I — ed.

Пауза или прерыв в последовательности элементов указывается через #. Курсив в косых скобках указывает наименование фонемы: /гортанное смыкание/ вместо /'/. Прямым шрифтом в фигурных скобках указывается наименование морфемы: {суффикс множественного числа} вместо {-s}. Главное ударение указывается знаком ' перед ударяемым слогом, в то время как, ' означает вторичное ударение. Длина указывается приподнятой точкой (•).

Общепринято, что устрашающая сложность неизбежно присутствует при любой попытке установить в науке подробное описание и исследование всех регулярностей данного языка. Ср. высказывание Рудольфа Карнапа («Логический синтаксис языка»:

«Прямой анализ (языка) не может удаться, как не удается и физику, исходя из опытов, прилагать свои законы к естественным вещам — деревьям и т. д. Он соотносит свои законы с простейшими из образованных форм — с прямыми рычагами и пр.». Лингвист поступает иначе, чем Карнап и его школа. В то время как логисты избегают анализа существующего языка, лингвист изучает его. Но, вместо того чтобы рассматривать части действительных проявлений речи как ее элементы, он устанавливает весьма простые элементы, которые ассоциируются с признаками речи.

ся однозначной (рассматриваемые признаки ассоциируются только с элементом X, а элемент X — только с данными признаками;

в некоторых частях анализа ассоциация может быть неоднозначной (элемент X ассоциируется с определенными признаками, но эти последние ассоциируются с X, а иногда и с другим элементом У).

Признаки речи, с которыми ассоциируются элементы, включают не все признаки проявления языка;

они не являются и единственными проявлениями, происходящими в конкретных условиях места и времени.

Элемент X может ассоциироваться с фактом, что в данном отрезке речи первые немногие сотни секунды включают в себя определенную позицию языка или определенную дистрибуцию интенсивности относительно частоты повторения, или производят звук, в результате появления которого (по отношению к последующим звукам) слушатель поступает таким, а не иным образом. Независимо от того, как это определяется, элемент X будет ассоциироваться не только с данным признаком данного отрезка речи, но и с признаками других отрезков речи (т. е. тех, в которых позиция языка очень близка к позиции в первом случае) и с чертами во многих других отрезках речи, при условии, что класс, объединяющий все эти признаки, определяется тем фактом, что в каждом случае позиция языка ограничена определенными границами, или тем, что слушатель реагирует при этом таким, а не иным образом, и т. д.

Для лингвиста, анализирующего ограниченный состав материала, состоящего из такого количества отрезков речи, которые он слышит, элемент X ассоциируется, таким образом, с определенным по своему объему классом, состоящим из некоторого количества признаков в некотором количестве случаев проявления речи (находящегося в его распоряжении материала). Впрочем, когда лингвист суммирует свои результаты в виде системы, представляющей, язык в целом, он предполагает, что элементы, установленные в материале, находившемся в его распоряжении, окажутся пригодными для всех других отрезков речи данного языка. Элемент X ассоциируется в этом случае с определенным классом, состоящим из таких признаков любого высказывания, которые определенным образом отличаются от других черт или же соотносятся с другими признаками.

Как только элементы определены, каждое проявление речи в рассматриваемом языке может быть представлено в виде комбинации этих элементов, в которой каждый элемент указывает на появление в речи признака, с которым посредством своего определения ассоциируется данный элемент. При этом оказывается возможным изучать эти комбинации (в большинстве последовательности) элементов и устанавливать их регулярности и отношения между элементами. С элементами можно производить различного рода операции, вроде классификации или субституции, которые не уничтожают отождествимость элементов, но уменьшают их количество или упрощают установление взаимоотношений. На протяжении всего процесса манипуляции с этими элементами все констатации, отно- сящиеся к ним или к их взаимоотношениям, представляют констатацию избранных признаков речи в их взаимоотношениях. Именно это обстоятельство подчеркивает рациональную сущность дескриптивной лингвистики: оказывается возможным манипулировать такими способами, которые невозможны при простом протоколировании или описании речи. В результате открываются такие регулярности речи, которые без применения лингвистической символики было бы значительно труднее обнаружить.

Вышеописанные соображения можно было бы оставить без внимания, если мы готовы рассматривать лингвистические элементы в виде непосредственных описаний частей потока речи. Но тогда мы не будем в состоянии дать настолько детальное определение элементов, чтобы оно включало исчерпывающее описание речевых фактов. Лингвистические элементы, следовательно, следует определять как переменные величины, представляющие любой член класса лингвистически эквивалентных частей речевого потока. В этом случае каждая констатация о лингвистических элементах будет констатацией о любой из частей речи, включенной в данный класс. Впрочем, в процессе сведения наших элементов к более простым комбинациям и более основательным элементам мы устанавливаем такие явления, как места смыкания (junctures) и долгие компоненты, которые только с трудом можно рассматривать в качестве переменных величин, непосредственно представляющих класс частей речевого потока. Поэтому более удобно рассматривать элементы как чисто логические символы, с которыми можно производить различные операции математической логики. В начале нашей работы мы переводим речевой поток в комбинацию этих элементов, а на заключительной стадии мы переводим комбинации наших конечных и основных элементов обратно в речевой поток. Все, что необходимо для этого, заключается в том, чтобы вначале наличествовало однозначное соответствие между частями речи и нашими исходными элементами и чтобы никакая из операций, производимых с этими элементами, не нарушила этой однозначной ассоциации, за исключением побочных операций, которые неизбежно теряют однозначное отношение и не могут ориентироваться на основную последовательность операций, ведущих к конечным элементам.

Кроме того, вышеописанные соображения помогают нам уклониться от настоятельного вопроса о том, какие части человеческого поведения составляют язык. На этот вопрос не легко ответить. Мы можем согласиться, что большая часть деятельности речевых органов человеческого существа за пределами двухлетнего возраста может рассматриваться в качестве языка. Но как обстоит дело с кашлем, восклицаниями вроде «Гмм!» или жестами, независимо от того, сопровождают они речь или нет? Исходя из вышеописанных положений, нам нет надобности отвечать на подобные вопросы. Мы просто ассоциируем элементы или символы с конкретными различиями между конкретными фактами человеческого поведения. Пусть х, к', х" будут различными фактами поведения, с которыми ассоциируется наш элемент У. Тогда, если аспект поведения встречается в х и в х' и в х", то мы считаем ассоциированным с У (включенным в определение У). Если встречается в х и в x', но не в х", мы не считаем ассоциированным с У. Так, гортанное размыкание, которое можно рассматривать как легкий кашель, наличествует при каждом появлении немецкого звука [а]. Если мы ассоциируем все подобные появления данного звука с символом [а], мы считаем гортанное размыкание как нечто, представленное данной последовательностью символов. С другой стороны, несколько отличный звук легкого кашля может быть обнаружен у ряда немецких звуков [а] или же у иных немецких звуков. Однако мы не в состоянии установить регулярность дистрибуции этого кашля таким образом, чтобы ассоциировать с ним особый символ, или же он встречается не во всех проявлениях звука, который мы ассоциировали с тем или иным конкретным символом. Поэтому мы можем сказать, что гортанное размыкание включается в наше лингвистическое описание, в то время как кашель, который нельзя включить ни в один из наших символов, — нет. Описание, которое мы делаем в терминах наших символов, может охватывать факт появления гортанного размыкания, но не охватывает факта проявления кашля. Таким образом, нам нет надобности отвечать на вопрос, является ли кашель (который может означать «нерешительность») частью языка. Мы просто констатируем, что это не такая часть поведения, которую можно ассоциировать с каким нибудь из наших элементов. Лингвистические элементы всегда представляют поведенческие особенности, ассоциированные с ними, но иногда (нерегулярно) включают иные поведенческие явления (как кашель).

Если мы когда-либо сможем установить с известной регулярностью дистрибуцию этих иных поведенческих явлений, то мы будем иметь основание ассоциировать их также с конкретными лингвистическими элементами.

Само собой разумеется, что символы способны только более удобным образом организовать то, что они представляют. Символы и констатации дескриптивной лингвистики не могут давать исчерпывающего описания явлений речи (ни в физиологических, ни в акустических терминах) или представлять информацию о значении и социальной ситуации речевых явлений, о направлениях изменений в разные хронологические периоды и т. п. Большая часть современных лингвистических исследований не в состоянии даже учесть известные различия между медленной и быстрой речью (например, good-bye сравнительно с g'bye) или стилистические и индивидуальные различия речи1.

Критика дескриптивной лингвистики со стороны Стетсона (Bases of Phonology, 25 — 36) представляется поэтому необоснованной. Правда, лингвистические элементы не описывают речь и не способны воспроизвести ее. Но они способны организовать большое количество тех явлений речи, которые можно выразить в терминах лингвистических элементов. Если результаты лингвистического анализа представляются совместно с детальным описанием речи или с фактическими образцами речи, то получается описание языка.

Предварительные замечания о фонологических и морфологических элементах. Быть может, будет полезно взглянуть теперь на то, как определяются релевантные категории исследования. При этом следует помнить, что речь есть комплекс беспрерывных явлений — она состоит не из раздельных звуков, последовательно произносимых, — и сама возможность выделения раздельных элементов обусловливается современным развитием дескриптивной лингвистики.

Вопрос об установлении элементов следует начать с некоторого рассуждения. Эмпирически определено, что во всех описанных языках мы можем обнаружить некоторую часть высказывания, которая тождественна с частью некоторого другого высказывания. «Тождественность» в данном случае не следует истолковывать как физическую идентичность, но только как способность заменяться без того, чтобы вызывать при этом изменение в реакции говорящего, слышавшего данное высказывание до и после замены: например, последняя часть в He's in заменима последней частью в That's ту pin. Привлекая критерий реакции слушателя, мы тем самым начинаем ориентироваться на «значение», обычно требуемое лингвистами. Нечто подобное, видимо, неизбежно, во всяком случае на данной ступени развития лингвистики: в дополнение к данным о звуках мы обращаемся к данным о реакции слушающего. Впрочем, данные о восприятии слушающим высказывания или части высказывания, как повторения ранее произносившегося, контролировать легче, чем данные о значении. Во всяком случае, мы можем говорить о тождественных частях и соответственно с этим в состоянии делить каждое высказывание на такого рода части или же идентифицировать каждое высказывание как совокупность этих частей. Задача метода дескриптивной лингвистики заключается в том, чтобы сделать отбор таких частей и установить их дистрибутивное отношение друг к другу.

Поскольку явление речи образуется беспрерывным процессом физиологической деятельности или звуковыми волнами, мы можем членить ее на все более и более мелкие части без всякого ограничения.

Однако нет основания поступать так: поскольку мы располагаем такими частями или признаками, с которыми мы можем ассоциировать лингвистические элементы, способные в свою очередь ассоциироваться с частями или признаками различных иных высказываний, мы ничего не выиграем от ассоциации элементов с еще более мелкими сегментами высказывания. Унификация практики и простота метода достигаются в лингвистике посредством установления границы, за пределами которой членение высказываний на лингвистически осознаваемые части уже не производится. Когда мы членим Let's go [,lec'gow] и То see him?

[t a'siyim?], мы разбиваем аффрикату [с] на две части [t] и [s], встречающиеся раздельно во втором высказывании. Но мы не будем разделять [s] в обоих высказываниях на три последовательные части, например: закругление языка, сохранение его в закругленной позиции и выпрямление языка (отступление от [s]-позиции). Предел сегментирования можно установить на основе следующего правила: мы ассоциируем элементы с частями, или признаками, высказывания в той мере, в какой эти части, или признаки, выступают независимо также и в других случаях (т. е. не всегда в одной и той же комбинации). Предполагается, что, если мы устанавливаем новые элементы для последовательных частей того, что мы передаем через [s] и затем используем их для представления различных иных высказываний, эти новые элементы не появляются иначе, как совместно. В соответствии с этим мы не подразделяем [s] на эти части. Как будет видно, это означает, что мы ассоциируем с каждым высказыванием наименьшее количество различных элементов, которые настолько сами по себе малы, что не способны составляться из других элементов. Мы можем называть такие элементы минимальными, т. е. наименьшими в дистрибуционном отношении независимыми дескриптивными факторами (или элементами) высказываний.

Лингвисты используют критерии двух порядков, ведущие к двум различным системам элементов, — фонологические и морфологические.

Каждая из этих систем элементов покрывает собой протяженность всех высказываний: каждое высказывание может быть полностью идентифицировано как комплекс элементов фонемики, но каждое высказывание может быть полностью идентифицировано также как комплекс элементов морфемики.

Элементы каждой системы группируются на различные классы, и все определения дистрибуции каждого элемента относительно других производятся внутри каждой системы.

Внешние соответствия дескриптивной лингвистики. Изучение взаимоотношений кратких фонологических элементов позволяет нам делать различные общие определения и предположения, не нуждающиеся ни в какой информации относительно морфем. Например, мы можем показать, что все звуки данного языка можно сгруппировать в более или менее унифицированную систему фонем или в более ограниченную систему компонентов. Мы можем предсказать, что если гортанные согласные не встречаются в английском или если [] не встречается после паузы, то говорящий на английском языке будет испытывать затруднение при произнесении их1. Мы можем предсказать, что если [w] и [m] в языке хидатса являются аллофонами как одной фонемы, так и одной морфонемы, в то время как в английском они в отношении фонемики разделены друг от друга, то говорящий на английском языке будет способен различить [w] от [m], а говорящий на языке хидатса — нет2.

Все подобные предсказания находятся за пределами техники и сферы дескриптивной лингвистики. Лингвистика не располагает средствами перечисления их.

Тем не менее, используя лингвистическое представительство в качестве ясной и систематической модели избранных особенностей языка, мы можем обнаружить, что эта модель согласуется с другими наблюдениями о речевой деятельности народа.

После того как наука о языке достигнет более высокой стадии развития, возможно будет, очевидно, предсказывать и различные направления фонологи- Изучение взаимоотношений часто более долгих морфологических элементов дает нам возможность делать общие определения и предуказания независимо от фонологической информации. Например, мы можем показать, что все морфемические элементы языка можно сгруппировать в очень небольшое количество классов и что в высказываниях данного языка встречается совершенно определенная последовательность этих классов. Исходя из положения, что мы не располагаем сведениями об употреблении кем-либо как The blue radiator walked up the window, так и Hire is man the, мы можем придумать некоторое количество ситуаций, при которых возможно произнесение первой фразы, но вместе с тем можем и предсказать, что произнесение второй допустимо гораздо реже (исключая ситуации, не характерные для какой-либо культуры, например в сугубо лингвистических дискуссиях)1.

Следовательно, фонология и морфология независимо друг от друга обеспечивают информацию относительно регулярностей в избранных аспектах человеческого поведения2. Общие методы научной техники одинаковы для обоих: ассоциация раздельных элементов с конкретными признаками частей беспрерывного потока речи, а затем установление взаимоотношений между этими элементами. Но результат — количество элементов и классов элементов, тип взаимоотношений — в обоих случаях будет различный. Применение также часто бывает различным. Обе области снабжают нас информацией о конкретном языке, но фонология более полезна при записи антропологических текстов, изучении новых диалектов и т. д., в то время как морфология более полезна при толковании текстов, установлении, «что сказано» в новом языке, и пр.

Отношение между фонологическими и морфологическими элементами. Хотя научное положение и использование фонологии и морфологии независимы друг от друга, между ними существует тесная и важная связь. Если мы, независимо от фонологии, первоначально определяем морфемы языка, мы, если пожелаем, можем пойти дальше и расчленить эти морфемы на фонемы. А если мы определили фонемы, мы можем использовать эти фонемы для конкретной идентификации каждой морфемы.

Как будет видно ниже, возможно определение морфем языка без предварительного определения морфем3. Элементы морфемики, полученные таким образом, будут представлять не подвергнутый ческих диахронических изменений на основе дескриптивного (синхронического) анализа.

В этих высказываниях следует, разумеется, учитывать и интонацию. Например, во втором примере конец утверждающей интонации совпал бы с конечным the.

Это не значит, что мы можем говорить об отождествимом лингвистическом поведении и тем.более о фонологическом или морфологическом поведении. Существует межиндивидуальное поведение, которое может включать жесты, речь и т. д. Лингвист устанавливает систему отношений между избранными признаками этого общего поведения.

Это не делается для всего языка из-за сложности работы.

анализу сегмент высказываний, например mis, match, s (множ. ч.), z (множ.

ч.) и т. д. в We both made mistakes, Some mismatched pairs. Впрочем, так же как высказывания могут быть представлены последовательностью элементов, и именно таких, каждый из которых может встречаться в различных высказываниях, так и морфемические элементы, представляющие сегменты высказываний, можно рассматривать как последовательности более мелких элементов. Так, мы обнаруживаем, что первая часть в mis заменима первой частью в match или последняя часть в mis способна выступать вместо всех s. Таким образом, каждый морфемический элемент можно трактовать как единственную в своем роде комбинацию звуковых элементов. Расчленение морфемических элементов на эти меньшие части не оказывает нам никакой помощи при установлении взаимоотношений между морфемами;

мы прекрасно можем манипулировать с целыми и нерасчлененными морфемами. Этот дальнейший анализ морфемических элементов помогает нам только с большей простотой идентифицировать каждый из них со значительно меньшим количеством символов (один символ на фонему вместо одного символа на морфему).

Так же как мы можем переходить от морфем к фонемам, так мы можем — и притом с большей простотой — переходить от фонем к морфемам.

Располагая фонемическими элементами языка, мы можем перечислить, какие их комбинации образуют морфемы в языке. Фонемические элементы, меньшие по количеству и объему, чем морфемические, значительно легче определять, так что идентификация каждого морфемического элемента как конкретной комбинации предварительно установленных фонем более удобна, чем определение заново фонетического неравенства каждого морфемического элемента. Это не значит, что фонемы автоматически дают нам морфемы. В большинстве языков только некоторые комбинации фонем составляют морфемы, и во всех языках морфологический анализ заключается в установлении этих комбинаций.

Таким образом, фонологический анализ проводится по следующим двум не связанным друг с другом соображениям: для установления взаимоотношений фонемических элементов и для получения простого способа идентификации морфемических элементов.

Происходит ли это в результате членения морфем или же комбинирования фонем, — в обоих случаях связь между фонологией и морфологией основывается на использовании фонем для идентификации морфем. Эта связь двух подразделений не делает их в конечном счете идентичными. Всегда останутся собственно фонологические исследования, которые не используются для идентификации морфем и не выводятся из морфем: например, фонетическая классификация фонем или их позиционных вариантов. Свое место занимает и морфологическая техника, которую нельзя вывести из фонологии: например, установление в ряде случаев того, какая последовательность фонем образует морфему.

Лингвистическая практика обычно состоит из комбинации методов.

Первое приближение лингвист делает посредством уста- новления гипотетических морфем. Затем он обращается к фонологическому исследованию, чтобы подтвердить выделение этих морфем. В некоторых случаях, когда он может выбирать между двумя путями определения фонемических элементов, он избирает тот путь, который больше соответствует его догадке: если [t] в mistake в фонемическом отношении можно одинаково обоснованно объединить как с [th] в take, так и с [d] в date, он изберет первое, если хочет трактовать take в mistake как такую же самую морфему, что и take. В некоторых случаях ему необходимо делать различие между двумя морфемическими элементами, так как выясняется, что они в фонемическом отношении различны: например, /ek anamiks/ и /iyk namiks/ (оба economics) следует рассматривать как две раздельные морфемы.

V. ЭТНОЛИНГВИСТИКА «Этнолингвистика» довольно условный термин, которым обозначают направление в языкознании, сосредоточивающее свое внимание на изучении связей языка с культурой, народными обычаями и представлениями и с народом или нацией в целом. Подобного рода проблематика не является новой для языкознания, более того она является для него традиционной, но этнолингвистика уделяет ей преимущественное внимание, значительно углубив ее и связав с проблемами и методами, возникшими в последние десятилетия развития науки о языке. Кроме того, этнолигвистика сильно расширила языковый материал, на котором она стремится решить свои проблемы, введя в научный оборот, в частности, многочисленные и разноструктурные индейские языки Америки.

Сама по себе чрезвычайно важная проблематика, характерная для этнолингвистики, решается, однако, этим направлением с неправильной философской позиции, приписывающей языку ведущую роль в его отношениях к культуре, народным и национальным особенностям, и даже к процессам познания. При такой постановке вопроса подвергаются искажению действительные зависимости, существующие между указанными явлениями.

Применительно к языковой проблематике такой подход получил теоретическую разработку еще в трудах В. Гумбольдта (хотя самую идею впервые высказал во второй половине XVIII в. И. Г. Гердер). Отмечая, что отношение человека к предметам «целиком обусловлено языком», В. Гумбольдт в развитии этого тезиса пишет далее: «Тем же самым актом, посредством которого он (человек) из себя создает язык, он отдает себя в его власть;

каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг». В последующий период развития языкознания это положение не нашло своего отражения и дальнейшего развития (хотя никогда полностью не забывалось;

см., например, в русском языкознании работы А. А. Потебни), но во второй четверти XX в., независимо друг от друга, возникло два направления, которые указанные идеи положили в основу своих теоретических построений и практической исследовательской работы.

Первое из этих направлений связано с философской школой «неогумбольдтианства» и представляет прямое развитие теоретических принципов В. Гумбольдта. Оно возникло в Германии и объединяет главным образом немецких ученых. Общефилософское обоснование исследовательских принципов этого направления изложено в работах Эрнста Кассирера (1874 — 1945;

наиболее полно в первом томе трехтомного труда «Философия символических форм», 1923), а собственно лингвистическое воплощение эти принципы нашли в работах Иоста Трира и особенно Лео Вайсгербера, являющегося ныне фактической главой лингвистического неогум- больдтианства. Среди его многочисленных работ в указанной связи в первую очередь следует назвать четырехтомный труд, объединенный общим названием «О силах немецкого языка» (первое издание — 1949 — 1950 гг.), и, в частности, том, озаглавленный «О мировоззрении немецкого языка» (1950). Л. Вайсгербер главным образом разрабатывает тезис В. Гумбольдта о языке как «промежуточном мире», стоящем между человеком и внешним миром и фиксирующем в своей структуре, в своей лексике особое национальное мировоззрение. Лео Вайсгербера интересует, таким образом, в первую очередь проблема связи языка и народа, которую юн решает в сугубо идеалистическом плане.

Совершенно независимо от гумбольдтианской традиции аналогичная проблематика и близкое ее истолкование возникло в США, где, однако, на первое место выдвигается проблема связи языка и культуры. Именно этому американскому направлению обычно и присваивается наименование этнолингвистики.

В США возникновение этой проблемы было тесно связано с изучением языков и культуры американских индейцев. И язык и культура в отличие от европейской научной традиции рассматриваются американскими учеными как компоненты широкой по своим границам науки — антропологии, изучающей разные формы проявления культуры того или иного народа, в том числе и язык. Большое значение языка для такого рода комплексного изучения отмечал еще один из пионеров в области исследования индейских языков — Франц Боас, писавший: «Выясняется, что теоретическое изучение языков индейцев не менее важно, чем практическое владение ими;

чисто лингвистическое исследование является неотъемлемой частью глубокого изучения психологии народов мира». Своеобразие культуры и языков американских индейцев много содействовало возникновению гипотезы и взаимосвязанности этих явлений и возможности глубокого влияния языка на становление логических и мировоззренческих категорий. Так возникла так называемая гипотеза Сепира — Уорфа, составляющая теоретическое ядро этнолингвистики.

Эдуард Сепир (1884 — 1939) — американский лингвист и антрополог, обладавший чрезвычайно широким языковым кругозором (он владел многими языками Европы, Азии и Америки) и глубоко интересовавшийся вопросами теории языка (его основной теоретический труд «Язык» вышел в 1921 г., русский перевод — в издательстве Соцэкгиз в 1934 г.). В настоящую книгу включены две работы этого выдающегося американского ученого, раскрывающие главные черты его лингвистической концепции.

Как чрезвычайно оригинальный ученый, оказавший большое влияние на дальнейшие развитие науки о языке, Э. Сепир и его научное творчество значительно шире того тематического круга, которым замыкается этнолингвистика. Э. Сепир дал первые описания ряда индейских языков Америки, уделял большое внимание изучению структуры языков, предложил новую типологическую классификацию языков, стремился уточнить содержание лингвистики в свете последних достижений ряда сопредельных наук, уделял большое внимание взаимоотношению языковых явлений и социальных факторов и т. д. Среди этого множества проблем Э. Сепир интересовался также и связями языка и культуры. Называя язык «руководством к восприятию социальной действительности» и проводя идею о том, что «люди в значительной мере находятся под влиянием того конкретного языка, который стал средством выражения для общества, в котором они живут», Э. Сепир вместе с тем это общее положение в применении к проблеме языка и культуры ограничивал рядом весьма существенных оговорок.

«Нетрудно показать, — писал он в своей основной теоретической книге «Язык», — что языковая группа ни в малейшей мере не соответствует обязательно какой-либо расовой группе или культурной зоне». И несколько ниже в этой же книге: «Общность языка не может до бесконечности обеспечивать общность культуры, если географические, политические и экономические детерминанты культуры перестают быть одинаковыми в зоне ее распространения». Тем не менее Э. Сепир (и этого не следует отрицать) придал определенное направление разрешению вопроса о связях языка и культуры.

Данное направление идей Э. Сепира развил и довел до логического завершения (что, кстати говоря, вместе с тем наглядно показало ошибочность исходных теоретических позиций самой гипотезы) Бенжамен Уорф (1897 — 1941).

Б. Уорф не был лингвистом по своей прямой специальности (по образованию и профессии он был инженером по противопожарной технике), но в свободное время много занимался изучением языка и культуры американских индейцев (он прослушал ряд курсов у Э. Сепира) и по преимуществу в 30-е годы опубликовал ряд статей, которые после его смерти несколько раз выходили отдельными, сборниками (более полным является сборник «Язык, мышление и реальность», вышедший в 1956 г.) и привлекли к себе внимание широких кругов, главным образом американских лингвистов, антропологов и философов.

Б. Уорф стремится доказать, что даже основные категории субстанции, пространства, времени могут трактоваться по-разному в зависимости от структурных качеств языков.

«Мы исследуем природу по тем направлениям, — пишет он, — которые указываются нам нашим родным языком. Категории и формы, изолируемые нами из мира явлений, мы не берем как нечто очевидное у этих явлений;

совершенно обратно — мир предстоит перед нами в калейдоскопическом потоке впечатлений, которые организуются нашим сознанием, и это совершается главным образом посредством лингвистической системы, запечатленной в нашем сознании». На основе таких предпосылок Б. Уорф делает совершенно парадоксальный: вывод о том, что «каждый язык обладает своей метафизикой» и если бы, например, Ньютон говорил и думал не по-английски, то и построенная им система мироздания выглядела бы иначе. Этот вывод, логически вытекающий из всего хода, рассуждений Б. Уорфа, отчетливо демонстрирует ложность его исходных теоретических положений. В книгу включена статья Б. Уорфа, которая достаточно полно излагает как ход его доказательств, так и основные положения защищаемой им гипотезы.

В гипотезе Сепира — Уорфа нет четкого разграничения между «содержанием» языка, зависящим как от форм соответствующей культуры, так и от степени ее развитости, с одной стороны, и структурными качествами языка (например, его грамматической структуры), независимыми от указанных факторов, с другой стороны. В гипотезе Сепира — Уорфа много говорится о влиянии языка на нормы поведения человека. Несомненно, что такого рода влияние в тех или иных формах возможно, но из этого не следует, что структура языка способна оказывать воздействие на формирование категорий субстанции, пространства и времени — эта явления разных порядков. Широко говоря, этот последний вопрос упирается в третий: может ли язык как средство осуществления мышления оказывать формирующее воздействие на процессы образования и их выражение — понятия. Свидетельства, которыми располагает языкознание, говорят о том, что различные языковые формы мышления не могут привести к созданию различных логических образований, каковыми являются вышеупомянутые понятия. Таким образом, никакой образующей силой в этом смысле, а следовательно, и никакой особой «метафизикой» языки не способны обладать.

В 1954 г. в Чикаго была выпущена книга «Язык в культуре», излагающая результаты симпозиума, в котором принимало участие 20 американских лингвистов, антропологов, психологов и философов, подвергнувших всестороннему рассмотрению гипотезу Сепира — Уорфа. Участники симпозиума заняли в основном критическую по отношению к указанной гипотезе позицию. Но вместе с тем они высказались за дальнейшее ее экспериментальное изучение. На важность изучения содержащихся в гипотезе Сепира — Уорфа проблем, но, разумеется, на совершенно иной философской основе указывалось также и в советском языкознании (см. например, передовую статью О. С. Ахмановой, В. В.

Виноградова, В. В. Иванова — «О некоторых вопросах и задачах описательной, исторической и сравнительно-исторической лексикологии», «Вопросы языкознания», 1956, № 3). Без всякого сомнения, исследования в этом направлении дадут возможность более конкретного изучения одной из центральных проблем языкознания — проблемы связи и взаимоотношений языка и мышления.

ЛИТЕРАТУРА В. А. 3вегинцев, Теоретико-лингвистические предпосылки гипотезы Сепира — Уорфа.

Сб. «Новое в лингвистике», вып. 1, 1960.

Э. СЕПИР ПОЛОЖЕНИЕ ЛИНГВИСТИКИ КАК НАУКИ Можно сказать, что лингвистика начала свою научную карьеру со сравнительного изучения и реконструкции индоевропейских языков. В процессе своих подробных исследований индоевропеисты постепенно выработали технику, которая, пожалуй, более совершенна, чем у какой либо иной науки, имеющей дело с человеческими установлениями. Многие определения сравнительного индоевропейского языкознания обладают четкостью и регулярностью, напоминающими формулы или так называемые законы естественных наук. Историческое и сравнительное языкознание строится главным образом на основе гипотезы, в соответствии с которой звуковые изменения осуществляются регулярно, а морфологическая перестройка языка следует за этим регулярным фонетическим развитием в качестве его производного. Многие склонны отрицать психологическую необходимость регулярности звуковых изменений, но фактический лингвистический опыт с несомненностью убеждает нас в том, что вера в такую регулярность сделала возможным чрезвычайно успешный подход к историческим проблемам языка. Правда, ни один лингвист не способен дать удовлетворительного ответа на вопросы о том, почему обнаруживаются такие регулярности и почему необходимо исходить из регулярности звуковых изменений. Но из этого не следует, что лингвистические методы улучшатся от того, что мы откажемся от хорошо проверенных гипотез и широко откроем дверь для всякого рода психологических и социологических объяснений, не имеющих прямой связи со всем тем, что мы знаем об историческом поведении языка. Психологические и социологические интерпретации регулярности языковых изменений, с которыми лингвисты давно уже сталкиваются, конечно, желательны и необходимы. Но ни психология, ни социология не способны сказать лингвистике, какого рода исторические интерпретации должен делать языковед. В лучшем случае эти науки могут требовать от лингвиста, чтобы он чаще, чем это делалось до сих пор, рассматривал историю языка в более широком контек- Е. Sapir, The Status of Linguistics as Science, «Language», vol. 5, 1929.

сте человеческого поведения — как в индивидуальном, так и общественном плане.

Установленные индоевропеистами методы с заметным успехом применялись и к другим группам языков. С одинаковой строгостью они прилагались и к бесписьменным примитивным языкам Африки и Америки, и к более известным формам речи народов с большим историческим опытом. Именно в языках этих более культурных народов столь существенное явление регулярности лингвистических процессов так часто перекрещивается с действием таких противоречивых тенденций, как заимствования из других языков, диалектальные смешения и социальная дифференциация речи. И чем больше мы занимаемся сравнительным изучением языков примитивного лингвистического состояния, тем отчетливей осознаем, что фонетические законы и выравнивание по аналогии являются единственными удовлетворительными способами объяснения развития языков и диалектов от общей основы. Опыт работы профессора Леонарда Блумфильда с центральными алгонкинскими языками и мой опыт работы с атабасскими не оставляет желать чего-либо лучшего в этом отношении и является прекрасным ответом тем, кто считает для себя невозможным ориентироваться на всеобъемлющую регулярность действия всех тех бессознательных языковых сил, которые в своей совокупности дают нам закономерные фонетические изменения и связанную с ними морфологическую перестройку. На основе установленных фонетических законов возможно не только теоретическое определение правильности специфических форм у бесписьменных народов, — такие определения существуют фактически в значительном количестве. Не может быть никакого сомнения, что методы, впервые разработанные в области индоевропейского языкознания, способны играть весьма важную роль и при изучении всех других групп языков, и только с их помощью, посредством их постепенного расширения, мы можем надеяться получить существенные исторические выводы об отношениях между группами языков, показывающими немногие и лишь поверхностные следы общего происхождения.

Но целью настоящей работы является не подтверждение уже достигнутых результатов, а указание на те связи, которые существуют между лингвистикой и другими научными дисциплинами, и обсуждение вопроса о том, в каком смысле лингвистику можно именовать «наукой».

Значение лингвистики для антропологии и истории культуры давно уже признано. По мере того как развивались лингвистические исследования, язык зарекомендовал себя как полезное средство в науках о человеке и в свою очередь получил много полезных сведений от этих последних. Для современного языкознания уже трудно ограничиваться только своим традиционным предметом. Если только он не чужд творческих устремлений, лингвист не может не разделять взаимных интересов, которые связывают лингвистику с антропологией и историей культуры, с социологией и психологией, с философией и — в более отдаленной перспективе — с физикой и физиологией.

Язык приобретает все большую цену в качестве руководящего начала в научном изучении культуры. В известном смысле система культурных моделей той или иной цивилизации фиксируется в языке, выражающем данную цивилизацию. Неправильно думать, что мы в состоянии познать характерные особенности культуры лишь посредством прямого наблюдения и без руководящей помощи лингвистической символичности, делающей эти особенности значимыми и понятными для общества.

Настанет время, когда попытка понять примитивную культуру без помощи языка данного общества будет выглядеть в такой же степени дилетантской, как и труд историка, не обращающегося к свидетельству оригинальных документов тех эпох, которые он описывает.

Язык служит руководством к восприятию «социальной действительности». Хотя язык обычно мало интересует ученых, занимающихся социальными науками, он оказывает мощное воздействие на наше мышление о социальных проблемах и процессах. Человеческое существо живет не в одном только объективном мире и не в одном только мире общественной деятельности, как это обычно полагают. В значительной степени человек находится во власти конкретного языка, являющегося средством выражения в данном обществе. Совершенно ошибочно полагать, что человек ориентируется в действительности без помощи языка и что язык есть просто случайное средство решения специфических проблем общения и мышления. Факты свидетельствуют о том, что «реальный мир» в значительной мере бессознательно строится на языковых нормах данного общества. Не существует двух языков настолько тождественных, чтобы их можно было считать выразителями одной и той же социальной действительности. Миры, в которых живут различные общества, — отдельные миры, а не один мир, использующий разные ярлыки.

Понимание, например, простой поэмы предполагает не только понимание отдельных слов в их обычном смысле, но глубокое постижение всей жизни общества, как она отражается в словах или связанных с ними нюансах. Даже относительно простой акт познания в большей степени, чем мы полагаем, зависит от социальных моделей, называемых словами.

Если, например, провести ряд линий различной формы, их можно осознать и подразделить на такие категории, как «прямая», «ломаная», «кривая», «зигзагообразная», соответственно классификации, которая устанавливается самими существующими в языке терминами. Мы видим, слышим или иным образом воспринимаем действительность так, а не иначе потому, что языковые нормы нашего общества предрасполагают к определенному отбору интерпретаций.

Для решения основных проблем человеческой культуры знание языкового механизма и его исторического развития становится тем более необходимо и важно, чем более точным становится наш анализ социальных норм. С этой точки зрения мы можем рассматривать язык как выраженное в символах руководство к культуре. Язык есть вместе с тем важнейшее средство изучения культурных явлений. Многие объекты и идеи культуры настолько взаимосвязаны с их терминологией, что изучение инвентаря культурно-значимых терминов нередко бросает неожиданный свет на историю самих открытий и идей. Этот тип исследований, оказавшийся плодотворным для культурной истории Европы и Азии, обещает оказать большую помощь при реконструкциях примитивных культур.

Ценность лингвистики для социологии в более узком смысле слова в такой же степени реальна, как и для теоретика в области антропологии.

Социологи по необходимости интересуются техникой общения человеческих существ. С этой точки зрения все, что способствует или препятствует распространению языков, представляет чрезвычайную важность и должно изучаться во взаимодействии с множеством других факторов, которые стимулируют или тормозят передачу идей и моделей поведения. Более того, социолог должен интересоваться также символической значимостью и социальным смыслом языковых различий, возникающих в каждом большом обществе. Правильность речи или то, что можно назвать «социальным стилем» речи, выходит далеко за пределы эстетических или грамматических интересов. Специфические особенности произношения, характерные обороты речи, слэнговые формы, использование всякого рода терминологии — все это символы многообразных способов, с помощью которых общество осуществляет свое приспособление и которые обладают решающим значением для понимания развития индивидуальных и социальных норм. Но социолог будет не в состоянии оценить все подобные явления до тех пор, пока он не составит себе ясного представления о лингвистической основе, которая одна может обусловить оценку социального символизма языкового характера.

Чрезвычайно обнадеживающе то обстоятельство, что психологи все больше и чаще обращаются к лингвистическим данным. До настоящего времени оставалось сомнительным, что они могут способствовать лучшему пониманию лингвистических норм сравнительно с тем, что сами лингвисты в состоянии установить на основе своих данных. Однако все более укрепляется чувство, что психологические объяснения самих лингвистов нуждаются в пересмотре и в истолковании в более широких терминах, так чтобы чисто лингвистические факты могли рассматриваться как специализированные формы общих символических норм. Психологи, пожалуй, в слишком узком плане занимаются элементарной психофизической основой речи и не проникают достаточно глубоко в изучение ее символической природы. Это, по-видимому, обусловливается тем фактом, что психологи, как правило, недооценивают чрезвычайной важности явления символизма. Очень возможно, что как раз в области символизма языковые формы и процессы будут наибольшим образом способствовать обогащению психологии.

Все типы деятельности можно истолковывать либо как четко функциональные в собственном смысле слова, либо как символические, либо как соединение этих двух. Так, если я открываю дверь с намерением войти в дом, значение этого действия лежит именно в том, что оно облегчает мне проникновение. Но если я «стучусь в дверь», не требуется глубокого размышления, чтобы понять, что стук сам по себе не откроет для меня дверь. Он только служит знаком того, что кто-то должен подойти и открыть дверь для меня. Стук в дверь замещает более примитивный акт открывания двери по желанию кого-либо. Мы имеем здесь дело с зачатками того, что можно назвать языком. Большое количество подобных действий является языковыми действиями в грубом смысле слова. Иными словами, они важны для нас не ради своего прямого действия, а в силу того, что они служат в качестве посредствующих знаков более важных действий. Примитивный знак имеет некоторое объективное сходство с тем, что он замещает или на что он указывает. Так, стук в дверь имеет определенное отношение к предполагаемой деятельности, направленной на самое дверь. Некоторые знаки принимают сокращенную форму функциональной деятельности, которую можно предпринять в отношении данного объекта. Так, размахивание кулаками перед лицом кого-либо есть сокращенный и относительно безобидный способ замещения фактической драки с данным человеком. Если подобные жесты становятся достаточно выразительными, чтобы истолковывать как эквиваленты оскорбления или угрозы, их можно рассматривать как символы в собственном смысле этого слова.

В символах этого порядка еще совершенно ясна связь с тем, что они символизируют. Но по мере того, как время идет, символы настолько изменяют свою форму, что теряют всякую внешнюю связь с тем, что они замещают. Так, не существует никакого сходства между куском материала, окрашенного в красный, белый и голубой цвета, и Соединенными Штатами Америки — самой по себе сложной и нелегко определимой нации. Флаг, таким образом, может рассматриваться как вторичный, или относительный, символ. Способ психологического истолкования языка заключается, по-видимому, в осознании его как совокупности наиболее сложных случаев такого рода вторичных, или относительных, символов, образовавшихся в обществе. Очень может быть, что первичные примитивные крики или другие типы символов, развитых человеком, имеют известную связь с определенными эмоциями, отношениями или понятиями. Но уже давно не поддается прямому прослеживанию связь между словами или комбинациями слов и тем, к чему они относятся.

Лингвистика является одновременно одной из наиболее трудных и вместе с тем наиболее основательных областей исследования.

Действительно, плодотворное объединение лингвистических и психологических исследований, очевидно, дело будущего. Мы можем предполагать, что особую ценность лингвистика будет представлять для структурной психологии (Gestaltpsychologie), так как из всех форм культуры язык, видимо, развивает свои основные модели с наибольшей обособленностью от других типов культурных моделей. Таким образом, лингвистика может надеяться стать подобием руководства для понимания «психологической географии» культуры в широком плане. В обычной жизни основной символизм поведения перекрещивается густой сетью функциональных моделей чрезвычайного разнообразия. Это происходит потому, что каждый изолированный акт человеческого поведения является точкой встречи такого количества отдельных структур, что для большинства из нас очень трудно провести различие между контекстуальными и неконтекстуальными формами поведения.

Лингвистика, по-видимому, обладает чрезвычайно специфической ценностью для структурных исследований, так как моделирование языка в значительной мере носит замкнутый в себе характер и не очень подвергается воздействию взаимопересекающихся моделей нелингвистического типа.

Весьма примечателен тот факт, что в последние годы философия занимается проблемами языка больше, чем когда-либо. Давно прошло время, когда философы наивным образом переводили грамматические формы и процессы в метафизические категории. Философы нуждаются в понимании языка хотя бы ради того, чтобы защитить себя от своих собственных языковых норм, и поэтому не удивительно, что философия, стремясь освободить логику от сетей грамматики и осознать значение символизма, вынуждена подвергнуть предварительному критическому рассмотрению сам лингвистический процесс. Лингвисты занимают выгодную позицию, оказывая помощь при выяснении смысла наших терминов и языковых процедур. Из всех исследователей человеческого поведения лингвист в силу самой природы предмета своего исследования является наибольшим релятивистом в отношении чувств и в наименьшей степени находится под влиянием форм своей собственной речи.

Несколько слов об отношениях между лингвистикой и естественными науками. Своим техническим оснащением лингвисты много обязаны естественным наукам, и в частности физике и физиологии. Фонетика — необходимая предпосылка для точных методов работы в лингвистике — немыслима без углубления в акустику и физиологию органов речи. Именно те исследователи языка, которые больше интересуются реалистическими деталями фактического речевого поведения индивида, чем социальными моделями языка, должны в первую очередь поддерживать постоянное общение с естественными науками. Но очень возможно, что и опыт лингвистического исследования может также содержать ценные данные для решения акустических и физиологических проблем.

В общем и целом ясно, что интерес к языку в последние годы перешел за пределы собственно лингвистических кругов. И это неизбежно, так как понимание языкового механизма необходимо для изучения как исторических проблем, так и проблем человеческого поведения. Можно только надеяться, что лингвисты также осознают значение их предмета для широкого поля научной деятельности и не уйдут в одиночество, огораживаясь традицией, которая грозит превратиться в схоластику, если только в нее не вдохнут жизнь интересы, лежащие за пределами формальных интересов самого языка.

Каково же в конце концов положение лингвистики как науки? Должна ли она встать в ряд естествоведческих наук по соседству с биологией, или же она относится к социальным наукам? Существуют два обстоятельства, обусловливающих настойчивую тенденцию рассматривать языковые данные с биологической точки зрения. Во-первых, налицо очевидный факт, что фактическая техника языкового поведения предусматривает очень специфические процессы физиологического характера. Во-вторых, регулярность и унифицированность лингвистических процессов, естественно, противопоставляются мнимо свободным и непредопределенным нормам поведения человеческого существа, изучаемого с точки зрения культуры. Но регулярность звуковых изменений представляет только поверхностную аналогию биологического автоматизма. Именно потому, что язык является более строго социологизированным типом человеческого поведения, чем какие-либо иные культурные явления, и вместе с тем обнаруживает в своих чертах и тенденциях такую регулярность, какую знают только естествоведческие науки, — лингвистика обладает таким важным значением для методологии социальных наук. За внешней беспорядочностью социальных явлений открывается регулярность структуры и тенденций столь же реальная, как и регулярность физических процессов в мире механики, хотя эта регулярность характеризуется значительно меньшей очевидной строгостью и требует иного подхода с нашей стороны. Первично язык — культурный и социальный продукт и должен истолковываться как таковой.

Правда, его регулярность и формальное развитие основываются на предпосылках биологического и психологического порядка. Но эта регулярность и несознательный характер ее типичных форм не делают из лингвистики простого придатка биологии или психологии. Лингвистика лучше, чем какая-либо иная социальная наука, показывает своими данными и методами, более легко определяемыми, чем данные и методы любой другой дисциплины, имеющей дело с социологизированным поведением, возможность истинно научного изучения общества, которое не будет слепо перенимать методы естественных наук или некритически использовать их понятия. Чрезвычайно важно, чтобы лингвисты, которых часто обвиняют — и обвиняют справедливо — в отказе выйти за пределы предмета своего исследования, наконец, поняли, что может означать их наука для интерпретации человеческого поведения вообще. Нравится ли им это или нет, но они должны будут все больше и больше заниматься различными антропологическими, социологическими и психологическими проблемами, которые вторгаются в область языка, ЯЗЫК Дар речи и упорядоченного языка характеризуют все известные человеческие общности. Нигде и никогда не открывали племени, которое не знало бы языка, и все утверждения противного — не более как сказки.

Не имеют под собой никаких оснований и рассказы о существовании народов, словарный состав которых якобы настолько ограничен, что они не могут обойтись без помощи сопроводительных жестов и поэтому не в состоянии общаться в темноте. Истина заключается в том, что язык является совершенным средством выражения и сообщения у всех известных нам народов. Из всех аспектов культуры язык, несомненно;

первым достиг высоких форм развития, и его постоянное совершенствование является обязательной предпосылкой развития культуры в целом.

Существует ряд характеристик, которые применимы ко всем языкам — живым или мертвым, письменным или бесписьменным. Во-первых, язык в основе своей есть система фонетических символов для выражения поддающихся сообщению мыслей и чувств. Другими словами, языковые символы являются дифференцированными продуктами голосовой деятельности, ассоциированной с гортанью высших млекопитающих.

Теоретически можно предположить, что нечто подобное языковой структуре могло бы развиться из жестов или иных движений тела. Факт, что возникшее уже на высоких ступенях развития человеческой расы письмо, представляет прямую имитацию моделей разговорного языка, доказывает, что язык как чисто «техническое» и логическое изобретение не зависит от употребления артикулированного звука. Тем не менее действительная история человека и обилие антропологических данных с безусловной определенностью свидетельствуют в пользу того положения, что звуковой язык доминировал над всеми другими видами коммуникативного символизма, которые как письмо использовались в замещающей функции или же как жест только сопровождали речь.

Употребляемый для языковой деятельности речевой аппарат — один и тот же у всех известных нам народов. Он состоит из гортани с прикрепленными к ней голосовыми связками, носа, языка, твердого и мягкого нёба, зубов и губ. Хотя первоначальные импульсы, образующие речь, локализируются в гортани, более точная фонетическая артикуляция обусловливается главным образом деятельностью мускулов языка, органа, первичная функция которого не имеет никакого отношения к производству звуков, но без которого (в процессе действительной речевой деятельности) было бы невозможно развитие эмоциональных криков в то, что мы называем языком. Именно в силу этого обстоятельства речь, да и сам язык, обычно называется «языком», Е. Sарir, Language. Encyclopaedia of the Social Sciences, vol, 9, New-York, 1933. Статья дается с сокращениями.

т. е. именем этого органа. Таким образом, язык не является простой биологической функцией, даже в отношении лишь производства звуков, так как первичная деятельность гортани должна была подвергнуться чрезвычайно основательной обработке посредством языковых, лабиальных и назальных модификаций, прежде чем «речевые органы» были готовы для работы. Может быть, именно потому, что «речевые органы» в своей деятельности базируются на первично совершенно иные физиологические функции, язык смог освободиться от непосредственной телесной выразительности.

Но все языки по своему характеру не только фонетические;

они также «фонематичны». Между артикуляцией голоса в форме звуковой деятельности, непосредственно воспринимаемой как простое ощущение, и сложным членением этой звуковой деятельности на такие символически значимые единицы, как слова, словосочетания и предложения, происходят очень интересные процессы фонетического отбора и обобщения, которые легко просмотреть, но которые чрезвычайно важны для развития специфически символического аспекта языка. Язык — это не только артикулированный звук;

его значимая структура зависит от бессознательного отбора фиксированного количества «фонетических позиций» или звуковых единиц. В фактическом употреблении они подвергаются некоторым индивидуальным модификациям. Однако чрезвычайно важным при этом является то, что в результате бессознательного отбора звуков в качестве фонем между различными фонетическими позициями возникают определенные психологические барьеры, так что речь перестает быть простым эмоциональным речевым потоком и превращается в символическое образование, состоящее из ограниченного количества единиц. Здесь напрашивается прямая аналогия с теорией музыки. Даже самая замечательная и динамичная симфония строится из ряда определенных музыкальных единиц, или нот, которые в аспекте физического мира представляются беспрерывным и сплошным потоком звуков, но в эстетическом аспекте строго отграничены друг от друга, так что они могут создавать сложные математические формулы значимых отношений. Фонемы языка в своей основе — определенные системы, свойственные данным языкам, которые, — если и не всегда в фактической деятельности, то на основе неосознанной теории, — должны строить свои слова именно из этих фонем. Языки очень широко различаются по своим фонетическим структурам. Но каковы бы ни были детали этих структур, непреложным остается факт, что не существует языков без четко определенных фонетических систем. Различие между звуком и фонемой можно показать на простом английском примере. Если слово matter (дело) произнести нечетким образом, как во фразе What's the matter? (В чем дело?), звук t, в производство которого не была вложена необходимая для выражения его физических характеристик энергия, может обнаружить стремление перейти в d. Тем не менее это «фонетическое» d не будет восприниматься как функциональное d, но только как особый экспрессивный вариант t. Очевидно, что функциональное отношение между звуком t в слове matter и его d-образным вариантом совершенно иное, чем отношение между t в слове town (город) и d в слове down (вниз).

В каждом языке можно проводить различие между простыми фонетическими вариантами (экспрессивными или нет) и такими, которые обладают символической функцией фонематического порядка.

Во всех известных языках фонемы образуют определенные и условные сочетания, которые тотчас узнаются говорящими как наделенные значением символы данных предметов.(референтов). В английском, например, сочетание g и о дает слово go (идти), представляющее нерасчленимое единство: значение, закрепленное за этим символом, нельзя получить из соединения «значений» g и о, взятых в отдельности.

Другими словами, в то время как механическими функциональными единицами языка являются фонемы, истинными единицами языка, как символического образования, являются условные группы таких фонем.

Объем таких единиц и законы их механической структуры широко варьируются в различных языках, а их лимитирующие условия образуют фонемный механизм, или «фонологию», данного языка. Однако основы теории звукового символизма повсюду остаются одинаковыми.

Формальные нормы несводимого символа также варьируются в широких пределах в различных языках мира. В качестве такой единицы может выступать или целое слово, как только что приведенный английский пример, или отдельные значимые элементы, вроде суффикса -ness в слове goodness. Между значимым и нерасчленимым словом или словесным элементом и составным значением связной речи располагается вся совокупность формальных средств, интуитивно используемых говорящими на данном языке с целью построения из теоретически изолируемых единиц эстетически и функционально полноценных символических сочетаний. Эти средства образуют грамматику, которую можно определить как систему формальных элементов, интуитивно осознаваемых говорящим на данном языке.

Видимо, не существует других типов культурных моделей, которые бы так удивительно варьировались и обладали таким обилием деталей, как морфология известных нам языков. Несмотря на бесконечное разнообразие деталей, можно утверждать, что все грамматики в одинаковой мере устойчивы. Один язык может быть более сложным и трудным в грамматическом отношении, чем другой, но вместе с тем нет никакого смысла в иногда высказываемых утверждениях, что один язык более грамматичен или формализован, чем другой. Совершенствование структуры нашего языка обусловливает осознание недостатков речи и изучающей ее научной дисциплины, что, конечно, само по себе представляется интересными психологическими и социальными явлениями, но это имеет очень далекое отношение к вопросу о формах языка.

Помимо этих общих формальных особенностей, язык обладает определенными психологическими качествами, делающими его изу- чение особенно важным для исследований в области социальных наук.

Во-первых, язык является совершенной символической системой, использующей абсолютно гомогенные средства для передачи всех значений, на которые способна данная культура, независимо от того, принимают ли они форму фактического сообщения или же представляют такой идеальный субститут сообщения, как мышление. Содержание каждой культуры может быть выражено ее языком, и не существует лингвистических элементов, относящихся как к содержанию, так и к форме, которые не символизировали бы фактического значения, независимо от отношения тех, кто принадлежит к другим культурам. Новый культурный опыт часто делает необходимым расширение ресурсов языка, но такое расширение никогда не носит характера произвольного пополнения уже существующих форм. Это только дальнейшее применение используемых принципов, и во многих случаях не намного большее, чем метафорическое расширение старых терминов и значений.

Очень важно усвоить, что как только устанавливается форма языка, она может сообщать говорящим значения, которые не легко соотнести с данным качеством самого опыта, но в значительной мере должны объясняться как проекция потенциальных значений на непереработанные элементы опыта. Когда человек, который на всем протяжении своей жизни не видел больше одного слона, без всякого колебания говорит о десяти слонах, о миллионах слонов, о стаде слонов, о слонах, идущих парами, о поколении слонов, — это оказывается возможным потому, что язык обладает силой расчленять опыт на теоретически разъединимые элементы и осуществлять постепенный переход потенциальных явлений в реальные, что и позволяет человеческим существам переступать пределы непосредственно данного индивидуального опыта и достигать более обобщенного познания. Это обобщенное познание образует культуру, которую нельзя определить более или менее адекватным образом, посредством простого описания тех более характерных моделей общественного поведения, которые открыты для непосредственного наблюдения. Язык эвристичен не только в том простом смысле, который предполагает этот простой пример, но и в более широком смысле, в соответствии с которым его формы предопределяют для нас определенные направления наблюдения и истолкования. Это значит, что по мере того как будет расти наш научный опыт, мы должны будем научаться бороться с воздействием языка. Предложение «Трава волнуется под ветром» по своей лингвистической форме является членом того же относительного класса опыта, как и «Человек работает под крышей». В качестве средства предварительного решения проблемы выражения опыта, с которым соотносится это предложение, язык доказал свою полезность, так как он осуществил значимое употребление определенных символов для таких логических отношений, как деятельность и локализация. Если мы воспринимаем предложение как несколько поэтическое и метафорическое, это происходит потому, что другие более сложные типы опыта с соответствующим их символизмом отношении делают возможным по-новому интерпретировать ситуацию и, например, сказать:

«Трава волнуется ветром» или «Ветер заставляет траву волноваться».

Самое главное заключается в том, что, независимо от того, насколько искусны наши способы интерпретации, мы никогда не в состоянии выйти за пределы форм отражения и способа передачи отношений, предопределенных формами нашей речи. В конечном счете фраза «Трение приводит к таким-то и таким результатам» не очень отличается от «Трава волнуется под ветром». Язык в одно и то же время помогает и затрудняет нам реализацию нашего опыта, и детали этих затрудняющих и помогающих процессов отлагаются в неуловимых оттенках различных культур.

Следующей психологической характеристикой языка является тот факт, что, хотя язык может рассматриваться как символическая система, указывающая, соотносящаяся или иным способом замещающая непосредственный опыт, он в своей фактической деятельности не стоит отдельно от непосредственного опыта и не располагается параллельно ему, но полностью переплетается с ним. Это подтверждается широко распространенными, особенно среди примитивных народов, поверьями о физической тождественности или тесном соответствии слов и вещей, что является основой магических заклинаний: Даже и при нашем культурном уровне нередко бывает трудно провести четкое разграничение между объективной реальностью и нашими лингвистическими символами соотношения с ней;

вещи, качества и события вообще воспринимаются такими, как они называются. Для нормального человека всякий реальный или потенциальный опыт насыщен вербализмом. Это объясняет, почему, например, многие любители природы не чувствуют себя в действительном общении с ней до тех пор, пока они не овладеют названиями великого множества цветов и деревьев, как будто первичным миром реальности является словесный мир, и никто не в состоянии приблизиться к природе, пока не овладеет терминологией, как-то магически выражающей ее.

Именно это постоянное взаимодействие между языком и опытом выключает язык из безжизненного ряда таких чистых и простых символических систем, как математическая символика или сигнализация флажками. Это взаимопроникновение языкового символа и элемента опыта не только тесный ассоциативный факт, но также и факт, обусловленный конкретной ситуацией. Важно понять, что язык не только соотносится с опытом или даже формирует, истолковывает и раскрывает опыт, но что он также замещает его — в том смысле, что в процессах общественного поведения, составляющих большую часть нашей ежедневной жизни, язык и деятельность взаимно дополняют друг друга и выполняют работу друг друга. Если кто-нибудь говорит мне: «Дайте мне доллар взаймы», я могу, не говоря ни слова, вручить ему деньги или же дать их с сопроводительными словами: «Вот, получите», или я могу сказать: «У меня нет» или «Я дам вам завтра». Каждый из этих ответов тождествен в структур- ном отношении, если иметь в виду более широкие модели поведения.

Совершенно ясно, что если язык по своей аналитической форме представляет символическую систему отношений, то он далеко не таковой, если мы будем учитывать психологическую роль, которую он играет в поведенческом процессе. Причина той почти беспредельной близости к человеку, которой язык резко выделяется среди прочих известных символических явлений, заключается, по-видимому, в том, что он изучается с самых ранних детских лет.

Именно потому, что язык начинает изучаться так рано и постепенно, в постоянной связи с особенностями и требованиями конкретной ситуации, язык, несмотря на свою квазиматематическую форму, редко бывает чистой системой отношений. Он стремится быть таковым только в научной речи, но и в этом случае возникают серьезные сомнения, что идеал чистых отношений вообще применим к языку. Обычная речь характеризуется непосредственной экспрессивностью, и чисто формальные модели звуков, слов, грамматических форм, словосочетаний и предложений, если их рассматривать лишь с точки зрения поведения, всегда составляются из намеренного или ненамеренного символизма экспрессии. Выбор слов в конкретной ситуации может сообщить совершенно противоположное тому, что они обычно значат. Одно и то же внешнее сообщение истолковывается по-разному соответственно тому, какими психологическими чертами характеризуются личные отношения говорящего, и с учетом того, не воздействовали ли такие элементарные аффекты, как злоба или страх, на первоначальное значение произнесенных слов таким образом, что придали им противоположный смысл. Впрочем, нет оснований опасаться, что экспрессивный характер языка может быть недооценен. Он настолько очевиден, что всегда привлекал к себе внимание. Что часто игнорируется и, кстати говоря, не так-то просто для понимания, — это то, что квазиматематические модели (как мы их называем) языка грамматики, хотя они и не являются реальными с точки зрения конкретной ситуации, обладают тем не менее огромной интуитивной жизненностью. Эти модели, никогда в опыте не отграничиваемые от экспрессивных моделей, нормальный индивид тем не менее может легко выделить. То обстоятельство, что большая часть слов или фраз может почти безгранично варьировать свое значение, свидетельствует, видимо, о том, что в деятельности языка сплетаются в необыкновенно сложные комплексы выделимые модели двух порядков. В общих чертах их можно определить как модели отношения модели выражения (экспрессии).

То, что язык является совершенной системой символизации опыта, что в конкретном контексте поведения он неотделим от действия и что он является носителем бесчисленных нюансов экспрессивности, — все это общеизвестные психологические факты. Но существует еще четвертая психологическая особенность, которая, в частности, применима к языку образованных людей. Она заключается в том, что система форм отношения, реализирующая- ся в деятельности языка, не всегда нуждается в речи в прямом смысле этого слова, чтобы сохранить свою целостность. В своей основе история письма представляет попытку сформировать независимую символическую систему на основе графических знаков;

она сопровождалась постепенным осознанием того, что звуковой язык представляет более мощную символическую систему сравнительно с любой графической и что настоящий прогресс в искусстве письма заключается в отказе от принципов, из которых оно первоначально исходило. Эффективные системы письма — как алфавитные, так и иные — представляют фактически более или менее точную передачу речи. Исходная языковая система может сохраняться и в более отдаленных способах передачи, наилучшим примером чего является телеграфный код Морзе. Интересен тот факт, что принципы языковой передачи не чужды и бесписьменным народам мира. Во всяком случае, некоторые из видов сигнализации с помощью барабана или рожка, которые употребляются туземцами Западной Африки, в принципе своем являются системами для передачи речи, часто с мельчайшими фонетическими подробностями.

Было сделано много попыток установить происхождение языка, но в большей своей части они не выходят за пределы простых упражнений в умозрительном воображении. В целом лингвисты утеряли интерес к этой проблеме — и по следующим двум причинам. Во-первых, стало ясно, что в нашем распоряжении нет истинно примитивных языков в психологическом смысле, что современные исследования в области археологии безгранично далеко отнесли прошлое человеческой культуры и что поэтому бесцельно выходить за пределы перспектив, открывающихся исследованием доступных языков. Во-вторых, наше знание психологии и в особенности символических процессов вообще недостаточно основательно и глубоко, чтобы оказать реальную помощь проблеме происхождения речи. Возможно, происхождение языка не относится к числу тех проблем, которые можно решить ресурсами одной лингвистики;

быть может, она представляет часть более широкой проблемы генезиса символического поведения и локализации такого рода поведения в области гортани, которая первоначально выполняла только экспрессивные функции. Быть может, более пристальное изучение поведения самых малолетних детей в заданных условиях способно будет дать некоторые важные выводы, однако вместе с тем представляется опасным на основе подобных экспериментов делать заключения о поведении доисторического человека. Больше оснований полагать, что исследования, которые проводятся в настоящее время над поведением высших обезьян, помогут нам составить некоторое представление о генезисе речи.

Наиболее популярными из ранних теорий были теории междометная и ономатопоэтическая. Первая возводит речь к непреднамеренным крикам экспрессивного характера, а вторая исходит из предположения, что слова нынешних языков представляют собой условные формы подражаний природным звукам. Обе эти теории страдают двумя фатальными недостатками. Хотя действительно и междометные и ономатопоэтические элементы обнаруживаются в большинстве языков, они, как правило, относительно несущественны и находятся в некотором противоречии с более обычным языковым материалом. То обстоятельство, что они постоянно создаются заново, свидетельствует о том, что они скорее относятся непосредственно к экспрессивному пласту речи, который пересекает основную плоскость символизма отношений. Второй недостаток еще более серьезный. Суть проблемы происхождения языка заключается не в попытке установить характер голосовых элементов, образующих историческое ядро языка.

Задача скорее заключается в выяснении того, каким образом голосовые артикуляции любого вида освободились от своего первоначального экспрессивного содержания. Все, что в настоящее время можно сказать по этому поводу, сводится к тому, что, хотя речь как законченный продукт является чисто человеческим достижением, ее истоки, очевидно, восходят к способности высших обезьян решать ряд задач посредством выведения общих форм или схем из деталей конкретных ситуаций. Привычка истолковывать отобранные элементы ситуации в качестве знаков всей совокупности могла постепенно привести первобытного человека к неясному ощущению символизма, а затем в течение длительного процесса и по причинам, которые едва ли удастся отгадать, элементом опыта, чаще всего истолковываемым в символическом смысле, оказалась в основном бесполезная и имеющая дополнительный характер голосовая деятельность, которая часто сопровождалась значимой деятельностью. В соответствии с этой точкой зрения язык представляет не столько прямое развитие экспрессивных криков, сколько реализацию (в формах голосовой деятельности) тенденции овладеть реальностью не непосредственно и ad hoc этого явления, а в результате соотнесения опыта со знакомыми формами. Экспрессивные крики только внешне схожи с языком. Тенденция выводить речь из экспрессивных криков не может привести к чему-нибудь приемлемому с точки зрения научной теории, и поэтому должна быть сделана попытка увидеть в языке медленно развившийся продукт особой техники или тенденции, которую можно назвать символической. Таким образом язык достиг своих качеств не в силу своей замечательной выразительности, а несмотря на нее. Речь как деятельность есть чудесное слияние двух систем моделей — символической и экспрессивной;

ни одна из них не смогла бы достичь современного совершенства без воздействия другой.

Трудно с точностью установить функции языка, так как он настолько глубоко коренится во всем человеческом поведении, что остается очень немногое в функциональной стороне нашей сознательной деятельности, где язык не принимал бы участия. В качестве первичной функции языка обычно называют общение. Нет надобности оспаривать это утверждение, если только при этом осознается, что возможно эффективное общение без речевых форм и что язык имеет самое непосредственное отношение к ситуациям, которые никак нельзя отнести к числу поддающихся сообщению. Сказать, что мышление, которое едва ли возможно без привносимой языком символической системы, является такой формой общения, при которой говорящий или слушающий воплощается в одном лице, это значит принять все бездоказательно. Эгоцентрическая речь детей свидетельствует, видимо, о том, что коммуникативный аспект речи преувеличен. Более правильным представляется утверждение, что первично язык является реализацией тенденции рассматривать объективную реальность символически, и именно это его качество сделало его пригодным для целей общения;

в процессе социального общения он приобрел те усложненные и утонченные формы, в которых он нам известен ныне. Помимо очень общих функций, выполняемых языком в сфере мышления, общения и выражения, можно назвать и некоторые производные от них, которые представляют особый интерес для исследователей общества.

Язык является огромной обобществляющей силой, может быть, наибольшей из всех существующих. Под этим разумеется не только очевидный факт, что без языка едва ли возможно осмысленное социальное общение, но также и тот факт, что общая речь выступает в качестве своеобразного потенциального символа социальной солидарности всех говорящих на данном языке. Психологическое значение этого обстоятельства выходит далеко за пределы ассоциации конкретных языков с нациями, политическими единствами или более мелкими локальными группами. Между признанным диалектом или языком как целым и индивидуализированной речью отдельных людей обнаруживается род языковой связи, которая не часто является предметом рассмотрения лингвистов, но которая чрезвычайно важна для социальной психологии. Это подразделения языка, находящиеся в употреблении у группы людей, связанных общими интересами. Такими группами могут быть семья, ученики школы, профессиональный союз, преступный мир больших городов, члены клуба, группы друзей в четыре и пять человек, прошедших совместно через всю жизнь, несмотря на различие профессиональных интересов, и тысяча иных групп самого разнообразного порядка. Каждая из них стремится развить речевые особенности, обладающие символической функцией выделения данной группы из более широкой группы, способной полностью растворить в себе членов меньшей группы. Полное отсутствие лингвистических указателей таких мелких групп неясно ощущается как недостаток или признак эмоциональной бедности. В пределах, например, конкретной семьи произнесение в детстве «Дуди» вместо «Джорджи» может привести к тому, что первая форма утверждается навсегда. И это фамильярное произношение знакомого имени в применении к данному лицу превращается в очень важный символ солидарности конкретной семьи и сохранения чувств, объединяющих ее членов. Постороннему не легко дается привилегия говорить «Дуди», если члены семьи чувствуют, что он не преступил еще степени фамиль- ярности, символизируемой употреблением «Джорджи» или «Джордж». И опять-таки никто не скажет trig или math1, если только он не обладает опытом учебы в школе или в высшем учебном заведении. Употребление подобных слов сразу же обнаруживает принадлежность говорящего к лишенной организации, но тем не менее психологически реальной группе.

Математик-самоучка едва ли употребит слово math по отношению к своим интересам, так как студенческие нюансы этого слова ничего не говорят ему. Чрезвычайная важность мельчайших языковых различий для символизации реальных групп, противопоставленных политически или социологически официальным, инстинктивно чувствуется большинством людей. «Он говорит, как мы» равнозначно утверждению «Он один из наших».

Существует другое важное употребление, в котором язык является объединяющим явлением, помимо своего основного назначения — средства общения. Это установление связи между членами временной группы, например во время приема гостей. Важно не столько то, что при этом говорится, сколько то, что вообще ведется разговор. В частности, когда культурное взаимопонимание отсутствует среди членов данной группы, возникает потребность заменить его легкой болтовней. Это успокаивающее и вносящее уют качество речи, используемой и тогда, когда, собственно, и нечего сообщить, напоминает нам о том, что язык представляет собой нечто большее, чем простая техника общения. Ничто лучше этого не демонстрирует того, что жизнь человека как животного, возвышенного культурой, полностью проходит под властью голосовых субститутов для предметов физического мира.

Польза языка при культурном накоплении и исторической преемственности очевидна и очень существенна. Это относится как к высокому уровню культуры, так и к примитивным ее формам. Большая часть культурного обихода примитивного общества сохраняется в более или менее четко определенной лингвистической форме. Пословицы, лечебные заклинания, молитвы, фольклорные предания, песни, генеалогические повествования — более или менее постоянные формы, в которых язык выступает в качестве хранилища культуры. Прагматический идеал образования, стремящийся свести к минимуму влияние унифицированных дисциплин и осуществляющий образование человека через посредство возможно более непосредственного контакта с окружающей его действительностью, несомненно, не принимается примитивными народами, которые, как правило, столь же тесно привязаны к слову, как и сама гуманистическая традиция. Мало других культур, кроме китайской классической и еврейской раввинской, заходили так далеко, чтобы заставить слово как конечную единицу реальности выполнять работу вещи или индивидуального опыта. Современная цивилиза- Эти слова являются сдвиговыми сокращениями слов trigonometry, mathematics. С подобным явлением мы сталкиваемся в таких русских примерах, как «филфак» вместо «филологический факультет» и т. д. (Примечание составителя.) ция в целом, с ее школами, библиотеками, бесконечными запасами знаний, мнениями, с ее фиксированными в словесной форме чувствами, немыслима без языка, обладающего вечностью документа. В целом мы, видимо, склонны преувеличивать различие между «высокими» и «низкими» или старыми и молодыми культурами, основываясь на сохраняемой традицией вербальной авторитетности. Видимо, действительно существующее огромное различие заключается скорее в различии внешней формы и содержания самой культуры, нежели в психологических отношениях, складывающихся между индивидуумом и его культурой.

Несмотря на то что язык выступает в качестве обобществляющей и униформирующеи силы, он в то же время является наиболее мощным фактором развития индивидуальности. Характерные качества голоса, фонетический облик речи, быстрота и относительная гладкость произношения, длина и построение предложений, характер и объем лексики, насыщенность ее учеными элементами, способность слов откликаться на потребности социальной среды, и в частности ориентация речи на языковые привычки своих собеседников, — все это небольшая часть сложных показателей, характеризующих личность. «Действия говорят громче слов», — с прагматической точки зрения это может быть и замечательный афоризм, но он свидетельствует о недостаточном проникновении в природу языка. Языковые привычки народа отнюдь не безразличны для оценки более существенных его черт, и в психологическом отношении народ оказывается более мудрым, чем этот афоризм, когда волей или неволей уделяет много внимания психологическому значению языка человека. Обычный человек никогда не убеждается одним содержанием речи, но очень чувствителен к многочисленным оттенкам речевого процесса, как ни трудно они поддаются (если вообще поддаются) сознательному анализу. В общем и целом не будет преувеличением сказать, что одна из действительно важных функций языка заключается в постоянном указании обществу психологического места, занимаемого его членами.

Языки мира можно классифицировать на основе структурного или генетического принципа. Точный структурный анализ — сложное дело, и поэтому не существует еще основанной на нем классификации, которая учла бы все поражающее многообразие форм.

Генетическая классификация языков стремится распределить их по группам и подгруппам в соответствии с основными направлениями исторической связи, устанавливаемой либо на основе свидетельства памятников, либо посредством тщательного сравнения изучаемых языков.

Вследствие всеобъемлющего воздействия постепенных фонетических изменений и других причин языки, представлявшие первоначально не что иное, как диалекты одной и той же формы речи, разошлись настолько далеко, что истолкование их как специфического развития общего прототипа представляется отнюдь не очевидным. В генетическую классификацию языков мира был вложен огромный труд, но многие проблемы все еще ждут своего исследования и разрешения. В настоящее время с определенностью известно, что существует некоторое количество больших лингвистических групп, или, как их еще называют, семейств, члены которых можно, говоря в общих чертах, рассматривать как прямые потомки языков, поддающихся теоретической реконструкции в своих основных фонетических и структурных чертах. Впрочем, ясно, что языки могут и настолько разойтись, что сохраняют очень незначительные следы первоначальных отношений. Поэтому чрезвычайно опасно полагать, что данные языки не являются разошедшимися членами единой генетической группы только на том основании, что мы располагаем негативными свидетельствами. Единственным правомерным различием является различие между языками, известными как исторически близкие, и языками, об исторической близости которых нет данных. Прямое противопоставление языков, относящихся к первой и второй группам, не правомерно.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.