WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«В. А. Звегинцев ИСТОРИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ XIX И XX ВЕКОВ В ОЧЕРКАХ И ИЗВЛЕЧЕНИЯХ Часть II Государственное учебно-педагогическое издательство Министерства просвещения РСФСР Москва, 1960 ПРЕДИСЛОВИЕ ...»

-- [ Страница 3 ] --

К ДИСКУССИИ ПО ВОПРОСАМ СТРУКТУРАЛИЗМА Пражская лингвистическая школа считает, что предметом лингвистики является анализ языковой действительности, данной в высказываниях (как устных, так и письменных). Языковую действительность, как и любую другую комплексную действительность объективных фактов (например, физических, психологических и др.), можно познать и освоить только вникнув в ее закономерности. Таким образом, законы, управляющие высказываниями в данном языке, как и законы естественных наук, следует считать законами абстрактными, но действующими и поддающимися контролю. По своему характеру они — в отличие от законов естествознания, действующих механически, — являются нормирующими (нормотетическими) и, следовательно, имеют силу только для определенной системы и в определенное время. Если эти законы закрепляются, например, в грамматике, они оказывают обратное нормирующее влияние на индивидуумов, усиливая обязательность и единство языковой нормы. Нормирующий характер языковых законов не исключает возможности того, что некоторые из них действуют для ряда языков или даже для всех языков в исторически доступные для исследования эпохи (ср., например, закон минимального контраста смежных фонем в слове). Все языки мира имеют, помимо своих особенностей, и основные сходства;

сходства эти следует подвергать научному анализу и сводить к научным законам.

Определяя структурализм как лингвистическое направление, считающее главным и самостоятельным предметом лингвистики отношения между отдельными «элементами» в системе языка, необходимо иметь в виду, что отношения и носители отношений («элементы») являются коррелятивными понятиями, обязательно сосуществующими. Решение проблемы взаимосвязи этих последних невозможно на основе одних лишь лингвистических данных и может Журнал «Вопросы языкознания», 1957, № 3. Настоящая статья является совместной работой коллектива языковедов, объединенных в специальную группу по функциональной лингвистике в рамках Кружка по современной филологии (Kruh modernich filologu) при Чехословацкой Академии наук в Праге. В группу входят следующие ученые: проф. д-р Б. Трнка, проф. д-р И. Вахек, проф. д-р П. Трост, д-р С. Лир, д-р В.

Полак, доц. О. Духачек, д-р И. Крамский, д-р И. Носек, д-р М. Ренский, д-р В. Горжейши, д р 3. Виттох, Л. Душкова. Редактирование статьи провел проф. д-р Б. Трнка.

быть осуществлено только путем использования данных других наук (например, логики). Несомненно, что отношения мы познаем путем исследования свойств их носителей и что каждый носитель определяется только своими свойствами, элиминация которых приводит нас не к какому либо субстрату, а к уничтожению самого носителя. Структурализм является, на наш взгляд, направлением, рассматривающим языковую действительность как реализацию системы знаков, которые обязательны для определенного коллектива и упорядочены специфическими законами.

Под знаком пражская школа понимает языковой коррелят внеязыковои действительности, без которой он не имеет ни смысла, ни права на существование.

Отметим, что под структурализмом часто понимаются самые различные направления в лингвистике, возникшие в период между обеими мировыми войнами. Однако типичными можно считать лишь три направления структурализма: структурализм пражской лингвистической школы, структурализм Л. Ельмслева и структурализм американских школ, считающих себя последователями Л. Блумфильда. Общим для всех этих направлений является отход от младограмматических методов с характерными для них психологизмом и атомизированием языкового анализа. Общим для них следует признать и стремление рассматривать языкознание (которое младограмматики считают конгломератом психологии, физиологии, логики и социологии) как самостоятельную науку, опирающуюся на понятие «языкового знака». Впрочем принципы и методы работы указанных школ во многом значительно отличаются друг от друга, и поэтому нам кажется целесообразным применять для них особые названия, а именно: «функциональная лингвистика» для пражской лингвистической школы, «глоссематика» для направления Л. Ельмслева и «дескриптивная лингвистика» для направления Л. Блумфильда. В настоящей статье мы остановимся именно на этих трех школах. Другие структуралистические направления, в равной мере отличающиеся от этих трех основных, в статье рассмотрены не будут.

Направление Л. Ельмслева вводит в языкознание дедуктивный метод алгебраического исчисления (калькуляции) и провозглашает свою теорию не зависимой от языковой действительности. Оно не хочет быть суммой гипотез, а стремится «суверенным образом» определить свой предмет на основе предпосылок, число которых должно быть минимальным и которые должны быть возможно более общими, чтобы удовлетворять условиям применимости к возможно большему количеству конкретных языковых данных. Правильность языковой теории рассматриваемого направления зависит, следовательно, не только от правильности дедукции, но и от правильности общих предпосылок, из которых оно выводит свои положения. Однако эти предпосылки («текст» и «система», «содержание» и «выражение», «форма содержания» и «форма выражения», понятие знака как обозначения «субстанции содержания» и «субстанции выражения» и т. д.), более или менее напоминающие принципы Ф. де Соссюра, не являются ни обязательными, ни вполне очевидными, и вся теория производит впечатление логически продуманного механизма, искусственно упорядоченной системы понятий.

Пражская школа не могла принять ничего из глоссематики Л. Ельмслева и особенно неприемлемым считает его понятие фонемы как простой «таксемы», тождество которой якобы заключается только в тождественности ее дистрибуции в словах данной языковой системы. Л.

Ельмслев считает релевантные (или различительные) черты звуков, как и остальные нерелевантные их черты, «звуковой субстанцией» и, таким образом, создает искусственную преграду между звуком и «таксемой».

Пражская же школа учитывает все свойства звука, обращая особое внимание на их релевантные черты, сумма которых обеспечивает тождество звука как фонемы. Например, англ. рh и р в слове paper «бумага» являются единой фонемой, определяемой суммой следующих релевантных черт: билабиальностью, взрывностью, ртовостью и глухостью, но не придыхательностью, так как эта последняя не является релевантной чертой в английском языке. Напротив, ph в древнеиндийском языке является самостоятельной фонемой в отличие от р, так как придыхательность в этом языке — релевантная черта. Даже целые слова, например чешек. ten — den, могут отличаться друг от друга только одной релевантной чертой (т. е. звонкостью). Этот факт теория Л. Ельмслева не в состоянии объяснить.

В своих общих взглядах на фонологию теория дескриптивной лингвистики Л. Блумфильда отчасти соприкасается с пражской лингвистической школой. Но и здесь, вследствие своей бихейвиористской основы, дескриптивная лингвистика отличается от структурализма пражской школы как в использовании определений и терминологии, так и в деталях фонемного анализа. Оба направления пользуются фонемой как единицей фонологического языкового плана, однако в то время как последователи Л. Блумфильда (Блок, Дж. Трейджер, 3. Хэррис) уделяют основное внимание дистрибутивным чертам фонемы, пражская школа считает фонему пучком релевантных (или различительных) черт, а нефункционально неразложимой «таксемой» (термин Ельмслева), оторванной от этих черт.

Обе школы пришли теперь (хотя каждая из разных исходных пунктов и разными путями) к убеждению, что психологические критерии не могут быть использованы фонологией. Что касается семантических критериев, большинство представителей американской дескриптивной лингвистики не считает их решающими. Пражская же школа подчеркивает способность фонем различать слова и морфемы (ср. русск. точка — дочка, курить — бурить — бурил). Следовательно, при анализе языка в фонологическом плане необходимо учитывать границы слов и морфем, так как в противном случае фонологический анализ мог бы привести к ошибочным результатам (например, при фонологической оценке аффрикат или при определении нейтрализации фонологических противоположностей). С другой стороны, пражская школа подчеркивает, что фонемы как единицы фонологического плана языка не имеют значения (ср., на- пример, английское слово hand, которое является не простой совокупностью фонем [h++n+d], а чем-то иным). Хотя фонемы не служат различению слов и морфем, но не всегда используют эту способность (ср.

английские согласные [h] и [], которые, несомненно, являются фонемами, хотя по отношению друг к другу не различают слов) и не являются даже единственными дифференциальными признаками слов и морфем. Так, омонимы можно определить как два или несколько слов с одинаковой фонемной структурой. По указанным причинам некоторые лингвисты пражской школы теперь считают более правильным определять фонемы только на основе ее способности отличаться от остальных фонем суммой своих релевантных свойств. Английские звуки ph и р отличаются друг от друга придыхательностью, но так как придыхательность в английском языке зависит от ударности следующего гласного или же от эмфазы (ср. / hope!), она не является релевантной чертой, и оба звука характеризуются одними и теми же релевантными свойствами, т. е. они являются двумя позиционными вариантами одной фонемы. Русские гласные и и ы являются позиционными вариантами одной фонемы, так как существование заднего ы механически обусловлено смежностью с предшествующим твердым согласным и, следовательно, определено внешним образом;

вариант ы является вторичным, так как после мягких согласных и в изолированном положении стоит и. По мнению пражской школы, фонема является абстракцией, но абстракцией не менее необходимой, чем понятие «слова» в высказывании или «морфемы» в слове. Только такая абстракция (ею, впрочем, пользуются все говорящие на данном языке, хотя бы и несознательно) дает возможность свести большое количество моторно и акустически различных звуков к определенному числу фонем, а на письме пользоваться более или менее последовательно только небольшим инвентарем различительных знаков.

В деталях изложения основных принципов фонологии между последователями дескриптивной лингвистики Блумфильда и пражской школой существует немало разногласий. Разногласия наблюдаются также и среди представителей каждой из этих школ, так как они — во вся ком случае пражская школа, — в отличие от структурализма Ельмслева, не считают языковую теорию априорной наукой, а усматривают в ней сумму общих закономерностей, к познанию которых лингвисты приходят путем исследования конкретного языкового материала. Характерной чертой пражской школы, в отличие от де Соссюра и женевской школы, а в известной мере и от школы Блумфильда, является также и структурное понимание исторического развития языка. Уже с самого начала своего существования пражская школа выдвигала, в противоположность женевской школе, мысль о том, что язык представляет собой не только синхронную систему, в которой «tout se tient», но и систему, находящуюся в определенном временном движении. Это движение затрагивает все компоненты языковой системы (фонологию, лексику, синтаксис).

В истории языкознания структуралистское лингвистическое на- правление, несомненно, представляя собой реакцию на «атомизирующие» методы и приемы младограмматической школы, стремится постигнуть языковую действительность более точно, чем это удалось сделать при помощи младограмматических методов. Некоторые идеи структуралистского характера появлялись уже в прошлом (например, в грамматике Панини, в трудах грамматиков эпохи Возрождения — в особенности итальянских — и в работах языковедов XIX в.). Однако ни одна из этих идей не могла стать основой законченной теории языкового анализа.

Оппозиция против младограмматизма, конечно, принимала в разных странах разные формы, так что структуралистское понимание языка имело в разных странах разные основания. Что касается пражской школы, то почва для ее возникновения была подготовлена, с одной стороны, научной деятельностью И. Зубатого (1855 — 1931)1, выступившего против механистического понимания языка, а с другой стороны, стремлением В.

Матезиуса (1882 — 1945) и его учеников (Б. Трнки, И. Вахка и др.) углублять методы синхронной и диахронной лингвистики. Во взглядах русских представителей пражской школы (Н. Трубецкого, Р. Якобсона, С.

Карцевского) проявилось главным образом влияние Щербы, школы Шахматова и де Соссюра;

кроме того, Трубецкой и Якобсон в своих работах учитывали результаты исследования неиндоевропейских языков, не поддающиеся анализу на основе традиционных методов, применяемых в сравнительной грамматике индоевропейских языков. Подобно этому опыт, полученный при анализе индейских языков, способствовал основанию структурализма американского типа.

Творческое развитие лингвистического структурализма может оказаться возможным лишь в том случае, если его представители будут стремиться, с одной стороны, постигнуть языковую действительность во всех ее существенных связях с внелингвистической действительностью, а с другой — уяснить все средства, которыми пользуется язык. Ввиду того что структуралистские методы находятся пока только в стадии разработки (причем в разных областях языкового анализа они разработаны в неодинаковой мере), ни одной из школ не удалось до сих пор создать вполне удовлетворительное описание какого-либо языка как целого.

Основой морфологического исследования языка в понимании пражской школы являются понятия слова и морфемы. Слово представляет собой наименьшую единицу значения, реализованную фонемами (вернее, релевантными свойствами фонем) и способную перемещаться в предложении. Морфемы являются наименьшими единицами значения, на которые можно разделять слова (например, рук-а, руч-н-ой, голос-ить).

Если оставить в стороне словообразование, задачи структурной морфологии по существу можно свести к двум моментам: с одной стороны, структурная морфология определяет Некоторые ученики И. Зубатого (Б. Гавранек, И. М. Коржинек и др.) стали известными представителями Пражского лингвистического кружка.

морфологические оппозиции (например, оппозиции падежей, оппозиции числа и рода существительных, оппозиции глагольных форм времени и др.), их взаимоотношения в системе языка (например, образование так называемых пучков, характеризующих отдельные «части речи») и их нейтрализацию (например, нейтрализацию родительного и винительного падежей одушевленных существительных мужского рода в словацком языке;

нейтрализацию числа существительных, не выступающих в качестве подлежащего, в дравидском языке;

нейтрализацию родов во множественном числе в немецком языке;

нейтрализацию числа в третьем лице глаголов в литовском языке и др.);

с другой стороны, задачей структурной морфологии является определение средств, при помощи которых морфологические оппозиции данного языка выражаются в его фонологическом плане.

Пражская школа подчеркивает необходимость рассматривать морфологическую структуру данного языка с точки зрения его собственной морфологической действительности, а не с точки зрения традиционной латинской или любой другой грамматики. Если при изучении какого-либо языка исходить из морфологических норм другого языка или же из норм более ранних стадий развития изучаемого языка, то языковая действительность искажается или толкуется ошибочно. При морфологическом сравнении языков решающей является не норма какого либо одного языка, а одинаковая оценка фактов каждого языка в отдельности. В понимании пражской школы, например, так называемые «части речи» (partes orationis) являются не априорными окаменевшими словесными формами, существование которых необходимо в каждом языке, а группами слов, выделяемыми в данном языке на основании участия их в морфологических оппозициях. Так, существительным в русском языке является каждое слово, способное участвовать: 1) в оппозиции падежей, 2) в оппозиции чисел, 3) в оппозиции родов, даже если морфологическая основа слова выражает свойство (например, доброта) или деятельность (например, бдение). Из того, что деление слов на «части речи» обусловливается различиями между совокупностями морфологических оппозиций, в которых в данном языке участвует «часть речи», следует, что количество частей речи в разных языках не одинаково и что даже при одинаковом количестве они могут находиться в разных взаимоотношениях. По мнению представителей пражской школы, деление слов на «части речи» по другим критериям (семантическим или фонологическим) при изучении морфологии языка не может привести к плодотворным результатам. Пражская школа расходится с грамматической традицией и в другом отношении, а именно в понимании морфологической аналогии. Для сторонников младограмматической школы аналогия представляла фактор, нарушающий закономерности звуков;

для пражской же школы аналогия является реализатором морфологических оппозиций. Определенная связь и взаимодействие морфологических оппозиций с фонологической системой языка не нарушает закономерностей указанной системы. Морфологическая аналогия, таким образом, не дает возможности возникновения и развития в языке новых фонем или новых комбинаций фонем в слове, так как последние возникают лишь на основе развития самой фонологической системы.

Различие между синтаксисом и морфологией представляется некоторым структуралистам (сторонникам женевской школы, Карцевскому, Трубецкому, Брёндалю, Гардинеру) как различие между анализом «синтагматическим» и «парадигматическим». Другие выводят это различие из того факта, что единицей морфологии является слово или морфема, между тем как единицей синтаксиса является предложение.

Именно в предложении, по мнению этих лингвистов, происходит деление на синтагматические отношения (основным из которых является отношение подлежащего к предикации) и видоизменение значений как морфологических оппозиций, так и слов. Пражская школа склоняется к последнему взгляду, более близкому грамматической традиции;

однако она еще не выработала для синтаксического анализа языка особого метода, какой она создала для фонологического, а в известной степени и морфологического анализов.

Пражская школа в особенности подчеркивает тот факт, что нельзя противопоставлять синтаксис как науку об изменчивых, индивидуальных элементах (parole) морфологии как науке о постоянных, коллективных, или социальных, элементах (langue), так как в обеих областях грамматики (в синтаксисе и морфологии) действуют как нормирующая закономерность, так и индивидуальная актуализация нормирующих элементов. Пражская школа видит здесь две разные степени грамматической абстракции в анализе языкового материала (т. е. высказываний). В результате деления предложения на части не получаются элементы морфологического порядка (т. е. слова и морфемы) и, наоборот, сложение элементов морфологического плана не приводит к единице синтаксического плана — предложению, так как предложение (например, отец лежит больной) представляет собой нечто большее, чем простую совокупность изолированных слов, так же, как здание больше, чем сумма кирпичей, или начатая шахматная игра больше, чем совокупность функций фигур. Слова и формы слов, выражающие морфологические оппозиции, представляют лишь средства, которыми пользуется предложение как знаменательная единица высшего порядка. В этой связи основной задачей синтаксиса следует признать, с одной стороны, определение синтагматических отношений и морфологических средств их выражения1 (последние в предложении подвергаются различным знаменательным видоизменениям), а с другой — выявление комбинации этих отношений (сложное предложение и синтаксические отношения в сложном предложении).

Пражская школа, следовательно, точно отличает морфологию от синтаксиса как два раздела науки о двух различных языковых планах. В отличие от женевской школы, пражская школа, однако, Имеются в виду морфологические оппозиции.

не делит языковой анализ на «синтагматику» и «парадигматику», так как оба эти отношения проходят через все слои языка. Так, например, фонологический аспект охватывает не только состав фонем и их релевантных свойств, но и систему их комбинаций в слове и в морфеме.

Подобно этому, при изучении морфологии мы рассматриваем как морфологические оппозиции и их фонологические реализации, так и комбинации этих оппозиций в предложении, не смешивая при этом элементы морфологического плана с элементами плана синтаксического.

Пражская школа не признает выдвинутое американскими языковедами положение о так называемых «непосредственно составляющих» (immediate constituents) (которое следует считать завершением концепции синтагмы де Соссюра), так как оно приводит лишь к механическому анализу дистрибуции языковых единиц без учета различий морфологических и синтаксических единиц. Понятие синтагмы никогда не было исходным методическим принципом пражской школы (конечно, если оставить в стороне труды некоторых ее русских представителей — Карцевского и Трубецкого)1. Основным пороком синтагматики пражская школа считает, помимо смешения разных языковых планов, стремление сводить взаимоотношения всех языковых элементов к отношению «определяющее / определяемое» и попытки вместить в эту схему также отношение «подлежащее / сказуемое».

Из сказанного следует, что пражская школа преодолевает резкую дихотомию «язык/речь» (langue/parole) де Соссюра. Языковые факты, толкуемые де Соссюром как речь (parole), пражская школа считает высказываниями, т. е. языковым материалом, в котором языковедам следует определять законы «интерсубъектного» характера.

Предположение взаимных связей между морфологией и синтаксисом, с одной стороны, и лексикой — с другой оказывается для лингвистического исследования необходимым хотя бы по той причине, что элементы всех этих трех областей языка взаимодействуют в процессе общения. Законы, управляющие элементами указанных трех частных систем, должны иметь объективный характер и гармонировать друг с другом. Структурная связь лексики с морфологией обусловливается тем, что любая морфема (основа, суффикс, префикс) должна иметь значение, без которого она представляла бы лишь группу фонем. Связь лексики с синтаксисом, в свою очередь, определяется тем, что различные значения слов проявляются в предложении. С точки зрения пражской школы, лексикология имеет дело с более или менее исчерпывающей совокупностью фактического материала из фонологической, морфологической, синтаксической и стилистической областей языка.

Материал этот обычно располагается в алфавитном порядке, чаще всего без контекста и сопровождается либо приблизительными определениями, либо при- Отметим, что Карцевский принадлежал скорее к женевской, чем к пражской школе.

близительными иноязычными эквивалентами. Решение проблемы применения структурных методов в области лексикологии является одной из будущих задач пражской школы.

С применением структурного принципа описание исторических языковых изменений, приводимое современной исторической грамматикой, превращается в описание исторического движения всего языка, всех его релевантных составных частей и взаимоотношений (в том числе и тех, которые на первый взгляд оказываются не затронутыми такими «изменениями»). Даже при реконструкции элементов языка следует учитывать всю систему языка в целом, т. е. следует синхронизировать рассматриваемые элементы языка с другими его элементами в той мере, в какой они доступны для диахронического исследования в отношении данного периода времени. Структурный принцип анализа, следовательно, приводит языковедов к более реальному пониманию языковых реконструкций и дает возможность правильнее оценить надежность результатов, полученных при исследованиях, основанных на других принципах. Конечные цели исторического и реконструктивного структурного исследования по существу не отличаются от задач синхронного структурного исследования: и в том и в другом случае необходимо выявить определенные языковые закономерности.

Диахронные законы отличаются в структурном языкознании от синхронных только тем, что они ограничены во времени относительной хронологией и приводятся в исторической последовательности. Например, закон нейтрализации звонкости щелевых f,, и появление варианта z после неударяемых гласных в германском языке-основе (так называемый.закон Вернера) может рассматриваться как диахронный в связи с определением причины его действия (перенос германского ударения :на первый слог основы).

Нет сомнения в том, что ни одна из трех структуралистских концепций не учитывала в достаточной мере взаимные связи между языком и обществом. У копенгагенской школы этот недостаток обусловливается самим существом ее теории, созданной дедуктивным путем и независимо от языковой действительности. Известно, что проблема связи языка и общества нашла некоторое отражение в работах Э. Сепира. Однако американские дескриптивисты, которые часто ссылаются на него как на своего предшественника, оставили без внимания соответствующую проблематику — прежде всего вследствие узкого практицизма своих синхронических исследований.

Тенденция некоторых представителей пражской школы рассматривать язык как имманентную систему проявлялась, в частности, в чрезмерном подчеркивании по существу правильного положения о терапевтическом характере многих языковых изменений. Однако эта тенденция в пражской школе с самого начала уравновешивалась функциональным пониманием языка как системы, удовлетворяющей выразительным потребностям членов данного языкового коллектива. Так как выразительные потребности в процессе развития данного коллектива растут и дифференцируются, то исследование этого роста и дифференциации неизбежно привело к осознанию взаимных связей между историей языка и историей языкового коллектива1. Как правильно заметил К. Горалек, основной ошибкой структурализма Пражского лингвистического кружка являлся как раз «недостаток структурализма», а именно неполный учет того факта, что структура языка тесно связана с окружающими ее структурами.

С другой стороны, следует отметить, что воздействие истории языкового коллектива касается не всех планов языка в одинаковой мере.

История коллектива, несомненно, больше всего воздействует на лексический состав языка, в котором появляются все новые наименования для новых или же по-новому осознанных внелингвистических фактов, возникающих в языковом коллективе на протяжении его истории. Менее интенсивно проявляется влияние истории в грамматическом плане (синтаксис и морфология), хотя и здесь имеют место хорошо известные явления, как например заимствование английского местоимения they из скандинавского, смена местоимения thou современным you и т. п. Слабее всего влияние истории языкового коллектива отражается в звуковой области. Основной особенностью звуковой системы какого-либо языка является то, что эта система как бы представляет в распоряжение языкового коллектива определенный круг четко отличающихся друг от друга единиц (например, фонем). Эти единицы, в свою очередь, используются лексикой и грамматикой, непосредственно служащими данному языковому коллективу для удовлетворения его потребностей общения. Отмеченная особенность звуковой области языка оказывается по существу постоянной для всех языков и всех времен. Именно сравнительно слабой связью между звуковой областью языка и историей языкового коллектива можно объяснить тот факт, что, вопреки определенным тенденциям имманентизма у некоторых представителей Пражского лингвистического кружка, результаты большинства фонологических трудов, выполненных его членами, до сих пор остаются полезным вкладом в конкретное исследование звуковой области языка.

Однако было бы ошибочным предполагать, что влияние истории языкового коллектива на звуковую структуру языка вообще не проявляется. Встречаются интересные доказательства такого влияния, конечно лишь косвенного;

это касается главным образом адаптации и изменений в фонологической системе, вызванных (или по крайней мере ускоренных и облегченных) освоением лексических заимствований, в которых отдельные звуки находятся в иных фонологических отношениях, чем в исконных словах данного языка. В английском языке, например, фонологизации противопоставления по глухости-звонкости щелевых (f — v, s — z), которое сначала носило нефонологический характер, способствовало освоение заимствованных слов из французского языка, где звуки f и v, s и z являлись самостоятельными фонемами.

См. В. Havrnek, Vvoj spisovnho jazyka eskho, «eskoslovensk vlastivda», ada II, Praha, 1936.

Из приведенного с полной очевидностью вытекает, что при исследовании связей истории языка с историей народа вполне возможно использование методов структурной лингвистики, но, конечно, лишь в той мере, в какой позволяет характер отдельных планов языка.

Для полного познания языковой действительности следует сочетать качественный анализ элементов языка с количественным (статистическим) анализом. Только учитывая, помимо качественной стороны элементов языка, также и их количественные отношения к другим элементам языка, мы можем их полностью познать. Так, например, определение средств образования множественного числа в английском языке окажется неполным, если оставить без внимания их продуктивность. По существу количественный характер имеет и так называемая типология языков, так как она стремится обнаружить продуктивность определенных морфологических приемов и других явлений в рассматриваемых языках.

Количественный анализ, однако, не должен стать самоцелью;

он должен, наоборот, широко применяться при решении проблем качественного характера. Языкознание, как и остальные общественные науки, применяет количественный анализ для познания сложной и разнородной действительности, отражаемой в языке посредством связных высказываний;

исследование здесь обнаруживает или подтверждает скрытые взаимные отношения и тенденции.

Количественное (статистическое) исследование (независимо от того, служит ли оно определению частоты или периодичности данных языковых явлений в связном языковом материале), следовательно, имеет также эвристическое значение не только для синхронного, но и для диахронного исследования. Количественное исследование может обнаружить противоречия между численными отношениями, ожидаемыми на основании существующих познаний, и между действительными численными отношениями, что заставляет предпринять новое исследование и пересмотреть результаты качественного исследования.

Статистическое исследование, например, показывает, что глухие согласные в чешском языке встречаются гораздо чаще, чем соответствующие звонкие, не только в связных текстах, но и в фонологической структуре чешского словаря;

однако чешский глухой согласный ch, как ни странно, встречается реже, чем соответствующий звонкий h. Это неожиданное исключение объясняется, во-первых, происхождением ch, а во-вторых, тем, что оппозиция h/ch возникла только после изменения g>h и что она более позднего происхождения, чем пары t/d, p/b, s/z и т. п. Точные цифры, применяемые количественным языкознанием, могут явиться полезным, а иногда и необходимым вспомогательным материалом как при анализе языковых фактов, так и при реконструкции развития языка. Что касается применения «математического языка» в лингвистическом исследовании, то, по нашему мнению, такой прием иногда оказывается нецелесообразным, так как создает трудности для читателей, преимущественно филологов.

IV. ДЕСКРИПТИВНАЯ ЛИНГВИСТИКА Дескриптивную лингвистику обычно рассматривают как одно из разветвлений структурализма. И действительно, дескриптивная лингвистика строит свои рабочие приемы также на структуральном принципе. Но не отграничиваясь от структурального направления в целом, а на последних своих этапах в отношении методологических основ идя на прямое сближение со школой Л. Ельмслева, дескриптивная лингвистика вместе с тем обладает рядом особенностей, которые позволяют рассматривать ее как отдельное направление. Сравнительно с другими направлениями лингвистического структурализма она обладает более разработанной системой исследовательской работы. На ее формирование оказал влияние и тот лингвистический материал, с которым она по преимуществу имела дело. Наконец, она основывается и на ином исходном принципе и, в частности, не является прямым производным теоретических положений, выдвинутых Ф.

де Соссюром.

Дескриптивная лингвистика выросла из практических потребностей изучения языков американских индейцев (и также этим отличается от структурализма копенгагенской школы, исходящего из абстрактных категорий и схем), и в дальнейшем, когда стала применять свои методы к изучению английского языка, а также других индоевропейских, тюркских и семитских языков, она стремилась сохранить свою практическую направленность, установив тесные связи также и с методикой преподавания языков. В развитии принципов дескриптивной лингвистики можно установить несколько этапов, связанных с научной деятельностью ряда языковедов.

В качестве истоков дескриптивной лингвистики обычно называют работы выдающегося американского лингвиста и антрополога (в американском понимании этой науки) Франца Боаса (1858 — 1942). В большом теоретическом введении к коллективному «Руководству по языкам американских индейцев» (извлечение из этого введения приводится в книге) он, основываясь на опыте своей работы, показывает непригодность выработанных на материале преимущественно индоевропейских языков научных принципов для изучения индейских языков. Эти языки обладают иными языковыми категориями, к ним неприложимы приемы исторической их интерпретации, так как они «не имеют истории» (т. е. прошлых этапов своего развития, засвидетельствованных памятниками письменности). Отсюда, по мнению Ф. Боаса, возникает необходимость создания объектив- ного метода изучения языков, покоящегося на описании формальных качеств языка.

Леонард Блумфильд (1887 — 1949) такие объективные методы изучения языков ориентировал на положения «поведенческой» психологии (бихейвиоризм). Он сформулировал в своем основном теоретическом труде «Язык» (опубликован в 1933 г.;

данная работа представляет собой расширенное и переработанное издание вышедшего в 1914 г. «Введения в изучение языка») и в ряде статей (одна из них — «Ряд постулатов для науки о языке» приводится в книге) принципы так называемой «механистической» лингвистики, которая процесс речевого общения расчленяет на ряд физиологических в своей основе стимулов и реакций и на их основе изучает речевое поведение человека (см. включенную в книгу главу из книги «Язык»). Соответственно этой общетеоретической установке решаются Л. Блумфильдом все основные теоретические проблемы языкознания и вырабатывается методика научного исследования.

Наибольшей формализации методы настоящего лингвистического направления достигают в работах группы современных американских языковедов (Блок, Трейджер, Хокитт, Хэррис), считающих себя последователями Л. Блумфильда. Эта группа выдвинула и сам термин — «дескриптивная лингвистика». Как показывает сам термин, языковеды данного направления сосредоточивают свое внимание на «описании» формальных элементов структуры языка, причем в основу такого описания кладется дистрибуция (порядок расположения) речевых черт (отсюда и другое наименование этого направления — дистрибутивная лингвистика). Зеллиг Хэррис определяет общие задачи данного лингвистического направления следующими словами: «Дескриптивная лингвистика есть особая область исследования, имеющего дело не с речевой деятельностью в целом, но с регулярностями определенных признаков речи. Эти регулярности заключаются в дистрибуционных отношениях, существующих между признаками исследуемой речи, т. е. в повторяемости этих признаков относительно друг друга, в пределах высказываний». Уже и из одной этой цитаты становится ясным, что«дескриптивисты» понятие речи, истолковываемое как поток определенным образом организованных голосовых звуков и их комплексов, полностью отождествляют с языком.

Сосредоточивая свое внимание на описании дистрибуционных черт речевого высказывания, они всячески стремятся изгнать из лингвистики значение, которое якобы привносит психологические, философские и вообще внелингвистические элементы и тем самым нарушает классификационную ясность структурных черт речевых сигналов. Блок и Трейджер, например, пишут по этому поводу: «Хотя важно делать различие между грамматическим и лексическим значением, и при систематическом описании языка приходится по необходимости определять с возможной точностью по крайней мере грамматические значения, однако все наши классификации должны основываться исключительно на форме — на различиях и сходствах в фонетической структуре основ и аффиксов или на функционировании слов в конкретных типах словосочетаний и предложений. При осуществлении классификаций не должно быть никакого обращения к значению, абстрактной логике или философии» («Очерк лингвистического анализа», 1942, стр. 68).

В соответствии с такой установкой успешней всего дескриптивные методы применяются к тем элементам структуры языка, «значимая» сторона которых лишена связи с понятиями, т. е. к фонетической системе языка. Выход за эти пределы и обращение к морфологии и синтаксису, попытка установить единые схемы изучения для разных сторон языка (фонетики, морфологии, синтаксиса), а через их посредство универсальные категории для всех языков обнаружили всю слабость и недостаточность чисто дескриптивных методов изучения языка. Выяснилось, что смысловую сторону языка нельзя выбросить за борт в лингвистическом исследовании и что, следовательно, необходимо считаться также и с «вторжением в язык философии», культурных и исторических факторов. Именно по этой линии и идет главным образом критика дескриптивных методов как в США (Пайк, Хойер), так и со стороны европейских языковедов, даже и придерживающихся структуральных принципов (например, А.

Дидерихсен). Неясными также остаются границы дистрибуции.

В самые последние годы даже такой крайний дескриптивист, как 3. Хэррис, вынужден был допустить определенное отступление от некоторых первоначально декларированных принципов и при описании речевых черт обратиться к фактору значения. Ныне он, например, формулирует такие правила: «Если мы устанавливаем, что слова или морфемы А и Б более различны по своим значениям, чем А и В, мы часто обнаруживаем, что дистрибуция А и Б также более различна, чем дистрибуция А и В.

Иными словами, различие значения координируется с различием дистрибуции» («Дистрибуционная структура», журнал «Word, 1954, № 2 — 3).

В настоящую книгу включена глава из книги 3. Хэрриса, излагающая методологические предпосылки дескриптивной лингвистики.

ЛИТЕРАТУРА О. С. Ахманова, Основные направления лингвистического структурализма, изд, МГУ, 1955.

Г. О. Винокур, Эпизод идейной борьбы в западной лингвистике, «Вопросы языкознания», 1957, №2.

В. А. 3вегинцев, Дескриптивная лингвистика. Вступительная статья к книге Г. Глисона «Введение в дескриптивную лингвистику», 1959.

Г. Мюллер, Языкознание на новых путях. (Дескриптивная лингвистика в США.) Сб.

«Общее и индоевропейское языкознание», изд. ИЛ, 1956.

А. С. Чикобава, Проблема языка как предмета языкознания, Учпедгиз, 1959.

Ф. БОАС ВВЕДЕНИЕ К «РУКОВОДСТВУ ПО ЯЗЫКАМ АМЕРИКАНСКИХ ИНДЕЙЦЕВ» (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) РАЗЛИЧИЕ КАТЕГОРИЙ В РАЗЛИЧНЫХ ЯЗЫКАХ Во всех видах артикулированной речи группы произносимых звуков служат для передачи идей, и каждая группа звуков имеет фиксированное значение. Языки различаются не только по характеру составляющих их фонетических элементов и по звуковым группам, но также и по группам идей, находящих выражение в фиксированных фонетических группах.

ОГРАНИЧЕННОСТЬ КОЛИЧЕСТВА ФОНЕТИЧЕСКИХ ГРУПП, ВЫРАЖАЮЩИХ ИДЕИ Общее количество возможных комбинаций фонетических элементов ограничено. В свою очередь, только ограниченное количество этих последних употребляется для выражения идей. Отсюда следует, что общее количество идей, выражаемых отдельными фонетическими группами, ограничено в количестве.

Поскольку общая сфера индивидуального опыта, который язык призван выражать, беспредельно видоизменяется и вся его совокупность должна выражаться ограниченным количеством фонетических групп, постольку очевидно, что все виды артикулированной речи должны основываться на широкой классификации опыта.

Это совпадает с основной чертой человеческого мышления. В нашем фактическом опыте два чувственных впечатления или эмоциональных состояния никогда не бывают тождественными. Тем не менее мы классифицируем их соответственно сходным чертам в более широкие или узкие группы, пределы которых можно устанавливать на основе разных точек зрения. Вне зависимости от их индивидуальных различий мы распознаем в нашем опыте общие элементы и рассматриваем их как соотносимые или даже идентичные при условии, что достаточное количество характерных черт является Franz Boas, Handbook of American Indian Languages (Introduction), Washington, 1911.

для них общим. Таким образом, ограничение количества фонетических групп, выражающих отдельные идеи, есть выражение того психологического факта, что множество различных индивидуальных опытов представляется нам в виде представителей одной и той же категории мышления.

Эту черту человеческого мышления и речи можно сравнить известным образом с ограничением всей серии возможных артикуляционных движений посредством отбора ограниченного количества привычных движений. Если бы вся масса понятий со всеми их вариантами выражалась в языке посредством совершенно разнородных и несоотносимых звуковых комплексов, возникло бы положение, при котором весьма близкие идеи не обнаруживали бы своей близости с помощью соответствующей близости своих фонетических символов, и для выражения потребовалось бы неограниченно большое количество отдельных фонетических групп. При этом положении ассоциация между идеей и представляющим ее звуковым комплексом стала бы недостаточно стабильной, чтобы автоматически и без раздумий воспроизводиться в любой момент. Так как автоматическое и быстрое употребление артикуляций привело к тому, что только ограниченное количество артикуляций (каждая с ограниченной способностью видоизменяться) и звуковых групп было избрано из неограниченно большой сферы возможных артикуляций и групп артикуляций, то чрезвычайно большое количество идей было посредством классификации сведено к меньшему количеству, которое на основе постоянного употребления установило прочные ассоциации;

они приводятся в действие автоматически.

В этом месте нашего рассуждения представляется необходимым подчеркнуть тот факт, что группы идей, выражаемых особыми фонетическими группами, обнаруживают большие материальные различия в разных языках и ни в коем случае не подчиняются тем же самым принципам классификаций. Если взять пример из английского языка, то увидим, что идея воды (water) выражается большим разнообразием форм: один термин употребляется для выражения воды как жидкости (liquid);

другой представляет воду в виде большого скопления (lake — озеро);

третий — в виде текущей в большом (river — река) или малом (brook — ручей) количестве воды;

еще другие — в виде rain (дождя), dew (росы), wave (волны), foam (пены). Совершенно очевидно, что это многообразие идей, каждая из которых выражается в английском языке посредством независимого термина, в других языках может выражаться с помощью производных одного и того же термина.

В качестве другого примера можно привести слова для снега в эскимосском языке. Здесь мы обнаруживаем одно слово aput для выражения снега на земле, другое — qana для падающего снега, третье — piqsirpoq для уносимого ветром снега и четвертое — qimuqsuq для снежных сугробов.

В том же языке тюлень в разных условиях выражается различными терминами. Одно слово — общий термин для тюленей, дру- гое обозначает тюленя, греющегося на солнце, третье — тюленя, плывущего на льдине, не говоря уже о множестве имен для тюленей различных возрастов и полов.

В качестве примера способа, которым термины, выражаемые независимыми словами, объединяются в одно понятие, можно привлечь язык дакота. Термины naxta'ka «брыкать», paxta'ka «связывать в пучки», yaxta'ka «кусать», ic'a'xtaka «быть вблизи», baxta'ka «толочь» являются производными общего элемента xtaka «хватать», который и объединяет их, в то время как мы употребляем отдельные слова для выражения указанных видоизменяющихся идей.

Совершенно очевидно, что выбор подобных элементарных терминов должен до известной степени зависеть от основных интересов народа, и там, где необходимо различать определенные явления во многих аспектах, играющих в жизни народа совершенно независимую роль, могут развиваться независимые слова, в то время как в других случаях оказывается достаточной простая модификация единого термина.

В результате получилось, что каждый язык с точки зрения другого языка весьма произволен в своих классификациях. То, что в одном языке представляется единой простой идеей, в другом языке может характеризоваться целой серией отдельных фонетических групп.

Тенденцию языка выражать сложную идею посредством единого термина называют «холофразисом», и в соответствии с этим каждый язык с точки зрения другого может быть холофрастическим. Холо-фразис едва ли можно рассматривать как основную черту примитивных языков.

Мы уже имели возможность убедиться, что тот или иной тип классификации выражений можно обнаружить в каждом языке. Эта классификация идей на группы, каждая из которых выражается независимой фонетической группой, делает необходимым, чтобы те понятия, которые не передаются одним из доступных звуковых комплексов, выражались комбинациями или модификациями того, что можно назвать элементарными фонетическими группами в соответствии с элементарными идеями, к которым сводится данная конкретная идея.

Эта классификация, а также необходимость выражать один опыт посредством соотносимого другого, что в силу взаимного ограничения способствует определению подлежащей выражению конкретной идеи, обусловливают наличие определенных формальных элементов, определяющих отношения отдельных фонетических групп. Если бы каждая идея выражалась отдельной фонетической группой, было бы возможно существование языков без форм. Но поскольку, однако, идеи выражаются тогда, когда они сводятся к некоторому количеству соотносительных идей, сам тип их отношений становится важным элементом артикулированной речи. Отсюда следует, что все языки должны обладать формальными элементами и что их количество должно быть тем больше, чем меньше элементарных фонети- ческих групп, определяющих конкретные идеи. В языке, обладающем очень обширным лексическим запасом, количество формальных элементов может быть весьма незначительным.

ГРАММАТИЧЕСКИЕ ПРОЦЕССЫ Важно отметить, что во всех языках мира количество процессов, применяемых для выражения отношений между терминами, ограничено.

Предположительно, это объясняется общими характеристиками артикулированной речи. Единственными методами, употребляемыми для выражения отношений между определенными фонетическими группами, являются их расположение в определенном порядке (что может комбинироваться с взаимным фонетическим влиянием составляющих элементов) и внутреннее видоизменение самих фонетических групп. Оба эти метода обнаруживаются у очень многих языков, но иногда употребляется только последовательность расположения.

СЛОВО И ПРЕДЛОЖЕНИЕ С тем чтобы понять значение идей, выражаемых независимыми фонетическими группами, и элементов, выражающих их взаимные отношения, мы должны обсудить здесь вопрос о том, что образует единицу речи. Уже отмечалось, что фонетические элементы как таковые можно изолировать только посредством анализа и что в речи они встречаются только в комбинациях, являющихся эквивалентами понятий.

Поскольку все виды речи служат для сообщения идей, постольку естественной единицей выражения является предложение или, иными словами, группа артикулированных звуков, передающих законченную мысль. Может показаться, что речь можно подразделять и дальше и что слово тоже образует естественную единицу, из которой строится предложение. В большинстве случаев, однако, легко показать, что это не так и что слово как таковое познается только в результате анализа. Это, в частности, ясно в случаях, когда мы имеем дело с предлогами, союзами и глагольными формами, относящимися к придаточным предложениям. Так, в высшей степени трудно представить себе употребление слов вроде and (и), for (для), to (к), were (был) таким образом, чтобы они передавали какую-либо ясную идею, может быть только за исключением форм вроде лаконичного if (если), когда остальная часть предложения предполагается и достаточно отчетливо указывается одним if. Таким же образом мы, хорошо вытренированные в грамматическом отношении, можем употребить одну форму, чтобы поправить только что выраженную мысль.

Так, утверждение Не sings beautifully (он красиво поет) может вызвать реплику sang (пел). Склонный к лаконичности человек в ответ на утверждение Не plays well (он играет хорошо) может даже ограничиться одним окончанием -ed (-ал), что тем не менее может быть понято его друзьями. Во всех этих случаях ясно, что отдельные элементы выделяются вторичным процессом из законченной единицы предложения.

Менее ясна искусственность слова как самостоятельной единицы в тех случаях, когда слово обозначает понятие, ясно отделяемое от других.

Такими словами являются, например, имена существительные. Может показаться, что слово вроде stone (камень) представляет естественную единицу. Однако понятно, что одно слово stone в лучшем случае передает объективную картину, а не законченную мысль.

Таким образом, мы подходим к важному вопросу об отношениях слова и предложения. Основывая ход нашего рассуждения на языках, чрезвычайно различающихся по своим формам, мы можем, очевидно, определить слово как фонетическую группу, которая в силу своего постоянства формы, ясности значения и фонетической независимости легко выделяется из предложения. Это определение, по-видимому, содержит значительное количество произвольных элементов, которые согласно принятой нами общей точки зрения могут позволить нам иногда определять данную единицу как слово, а иногда отрицать ее независимое существование. Позднее, при рассмотрении американских языков, мы увидим, что эта практическая трудность будет многократно стоять перед нами и что невозможно с объективной уверенностью решить, правомерно ли считать определенную фонетическую группу независимым словом или же подчиненной частью слова.

Тем не менее в нашем определении есть известные элементы, которые представляются существенными для трактовки звукового комплекса как независимого слова. Фонетическая независимость рассматриваемого элемента с грамматической точки зрения наименее важна, но с фонетической точки зрения наиболее существенна. Выше отмечалось, как трудно установить независимость английского s, выражающего множественное число, посессивность и третье лицо единственного числа в глаголе. Это обусловливается фонетической слабостью этого грамматического элемента. Если бы идея множественности выражалась таким же фонетически сильным элементом, как слово many (много), посессивная часть слова таким же сильным элементом, как предлог of, и третье лицо единственного числа элементом вроде he (он), то тогда бы мы, может быть, с большей легкостью признали эти элементы независимыми словами;

фактически мы так и поступаем. Например, stones (камни), John's (Джона), loves (любит) — отдельные слова, в то время как many sheep, of stone, he went рассматриваются как сочетания из двух слов.

Трудности подобного рода встречаются постоянно в американских языках.

Так, в языках вроде чинук мы обнаруживаем, что модифицирующие элементы выражаются отдельными звуками, фонетически объединяющимися в группы, которые произносятся без всякого разделения. Например, слово ani'lt «я дал его ей» можно расчленить на следующие элементы: а (время), n «я», i «его», а «ей», l «к», (направив ление прочь), t «давать». Здесь опять-таки слабость составляющих элементов и их тесная фонетическая связь не позволяют нам рассматривать их как отдельные слова, и только все выражение в целом представляется нам независимой единицей.

В том случае, если мы руководствуемся только одним этим принципом, определение границ словесной единицы представляется чрезвычайно неясным делом в силу уже различия впечатлений о фонетической силе составляющих ее элементов.

Случается, что определенные элементы кажутся нам фонетически настолько слабыми, что не представляется возможным рассматривать их как независимые единицы предложения, в то время как близко родственные формы или даже те же самые формы в других конструкциях приобретают силу, которая у них отсутствует в других случаях. В качестве примера подобного рода может быть приведен язык квакиутл, в котором многие прономинальные формы представляются чрезвычайно слабыми фонетическими элементами. Так, выражение «Он бьет его этим» передается посредством mix-’deqs, в котором два конечных элемента означают: q — «его», s — «этим». Но когда в это выражение для объекта и инструмента вводятся существительные, q принимает более полную форму ха, a s — более полную форму sa, которые мы можем писать как независимые слова по аналогии с нашими артиклями.

Я очень сомневаюсь, что исследователь, описывающий французский язык таким же способом, каким мы описываем бесписьменные американские языки, будет склонен писать прономинальные элементы, входящие в переходный глагол, как независимые слова, — во всяком случае не тогда, когда он описывает индикативные формы позитивного глагола. Он вправе поступать таким образом только тогда, когда установит свободу их позиции, проявляющуюся в негативной и в некоторых вопросительных формах.

Определяющее влияние свободы позиции фонетически фиксированной части предложения делает необходимым включить ее в наше определение слова.

Всякий раз, когда определенная фонетическая группа выступает в предложении в разнообразии позиций и всегда в той же самой форме, без всяких или по крайней мере без материальных модификаций, мы легко осознаем ее индивидуальность и при анализе языка склонны рассматривать ее как отдельное слово. Эти условия реализуются полностью только в тех случаях, когда рассматриваемый звуковой комплекс не обнаруживает вообще никаких модификаций.

Однако могут иметь место менее заметные модификации, особенно в начальной и конечной позициях, которые мы готовы игнорировать ввиду их меньшей значимости сравнительно с постоянством структуры слова. Это встречается, например, в языке дакота, в котором конечный звук постоянного словесного комплекса, имеющего четко определенное значение, автоматически видоизменяет первый звук последующего словесного комплекса, имеющего такие же качества постоянства. Может иметь место и обратный процесс. Демаркационная линия между тем, что мы обычно называем двумя словами, в этом случае, строго говоря, исчезает. Но взаимное влияние двух находящихся в связи слов сравнительно настолько слабо, что идея индивидуальности слова перевешивает их органическую связь.

В других случаях, когда органическая связь становится настолько прочной, что ни один из компонентов не функционирует без ясных следов своей связи, они представляются нам отдельной единицей. В качестве такого положения можно сослаться на эскимосский язык. В этом языке много элементов, которые ясны по своему значению и сильны по своим фонетическим качествам, но которые настолько ограничены в своих позициях, что они всегда следуют за другими определенными частями предложения, никогда не образуют начала законченной фонетической группы, а предшествующая фонетическая группа теряет свою более постоянную фонетическую форму, когда они добавляются к ней.

Обратимся к примеру: takuvoq означает «он видит»;

takulerpoq значит «он начинает видеть». Во второй форме идея виденья заключается в элементе taku-, который сам по себе не полон. Последующий элемент -ler никогда не может открывать предложения и получает значение «начинать» только в связи с предшествующей фонетической группой, конечный звук которой до известной степени определяется им. В свою очередь, он требует окончания, которым в нашем случае является третье лицо единственного числа -poq;

слово же, имеющее значение «видеть», требует окончания -voq для этого же лица. Эти окончания также не могут открывать предложения, а их начальные звуки v и р полностью определяются конечными звуками предшествующих элементов. Таким образом, мы видим, что эта группа звуковых комплексов образует прочное единство, объединенное формальной неполноценностью каждой части и далеко идущими взаимными фонетическими влияниями. Языки, в которых элементы так тесно связаны, как в эскимосском, не оставляют никакого сомнения в отношении того, что образует слово в нашем обычном смысле слова. Такое же положение существует и в ирокезском, напоминающем в этом отношении эскимосский язык. Возьмем пример из диалекта онейда.

Watgajijanegale «цветок раскрывается» состоит из формальных элементов wa-, -t- и -g-, временных, модальных и прономинальных по своему характеру;

далее идет а, характеризующее основу jija «цветок», никогда не выступающую отдельно, и, наконец, основа -negale «раскрываться»,.которая также не имеет самостоятельного существования.

Во всех этих случаях элементы обладают большой ясностью значения, но отсутствие у них постоянства формы понуждает нас рассматривать их как части одного длинного слова.

В то время как некоторые языки оставляют впечатление достаточного критерия для определения границ слов, существуют случаи, при которых определенные части предложения можно выделить таким образом, что другие части сохраняют свою независимую форму. В американских языках это, в частности, имеет место тогда, когда существительные включаются в глагольный комплекс, не модифицируя свои компоненты. Так обстоит дело, например, в языке павни: t'tukut «я разрезал это для тебя» и riks «стрела» объединяются в tat’rikskut «я разрезал твою стрелу». Близость связи этих форм проступает еще отчетливее в случаях наличия широких фонетических модификаций. Так, элементы ta-t-ru-n объединяются в ta'hun «я делаю» (так как tr в слове изменяется в h), a ta-t-rks-run превращается в tahikstun «я делаю стрелу» (так как r после s превращается в t). В то же время riks «стрела» употребляется как независимое слово.

Если мы будем следовать изложенным выше принципам, мы легко увидим, что один и тот же элемент может одновременно выступать как самостоятельное существительное и затем как часть слова, остаток которого обладает всеми вышеописанными качествами и который по этой причине мы не склонны рассматривать как комплекс независимых элементов.

Двусмысленность в отношении независимости частей предложения может также возникнуть и тогда, когда их значение становится зависимым от других частей предложения или когда их значение оказывается настолько неясным и слабым сравнительно с другими частями предложения, что мы предпочитаем рассматривать их как подчиненные части. Когда в фонетическом отношении они сильны, слова этого рода обычно рассматриваются как независимые частицы;

когда же с другой стороны, они фонетически слабы, они обычно рассматриваются как модифицирующие части других слов. Хорошие примеры подобного рода содержатся в текстах языка понка, собранных Джеймсом Оуэн Дорсей.

Здесь один и тот же элемент часто трактуется как независимая частица, но в других случаях он рассматривается в качестве подчиненной части слов.

Так, мы встречаем ama «эти», но jbe am «бобер».

Аналогичную трактовку грамматики языка сиукс мы обнаруживаем у С.

Р. Риггса. Здесь мы, например, встречаемся с элементом pi, который всегда трактуется как окончание слова, очевидно, в силу того обстоятельства, что он выражает множественное число, которое в индоевропейских языках всегда обозначается видоизменением слова. С другой стороны, элементы вроде kta и ni, обозначающие соответственно будущее время и отрицание, трактуются как самостоятельные слова, хотя они функционируют в точно той же форме, что и вышеупомянутое pi.

Другими примерами подобного рода являются модифицирующие элементы в языке цимшей, в котором бесчисленные адвербиальные элементы выражаются чрезвычайно слабыми фонетическими группами, имеющими определенные позиции. Здесь также господствует абсолютный произвол в отношении подобных фонетических групп, рассматриваемых то как отдельные слова, то объединяемых в одно слово с глагольными выражениями. В таких случаях независимое существование слова, к которому без всяких видоизменений присоединяются подобные частицы, побуждает нас рассматривать эти элементы в качестве независимых частиц при условии, что они достаточно сильны в фонетическом отношении. С другой стороны, если глагольные выражения, к которым они присоединяются, модифицируются или посредством включения этих элементов в них, или иными путями, мы склонны рассматривать их как части слова.

Представляется далее необходимым более полно обсудить понятие слова в его отношениях ко всему предложению, так как этот вопрос играет важную роль в морфологической трактовке американских языков.

ОСНОВА И АФФИКС Аналитическая трактовка языков приводит к выделению некоторого количества различных групп элементов речи. Когда мы классифицируем их соответственно их функциям, то оказывается, что определенные элементы встречаются в каждом отдельном предложении. Таковы, например, формы, обозначающие субъект и предикат, или в современных европейских языках формы, обозначающие число, время и лицо. Другие элементы, вроде тех, которые обозначают указание, могут наличествовать в предложении, но могут и отсутствовать. Подобные элементы и многие другие трактуются в наших грамматиках. Эти элементы модифицируют материальное содержание предложения в соответствии со своим характером, как например в английских предложениях Не strikes him (Он бьет его) и I struck thee (Я бил тебя), где идея битья кого-либо составляет содержание коммуникации, в то время как идеи he, present, him (он, настоящее время, его) и I, past, thee (я, прошедшее время, тебя) модифицируют первую идею.

Чрезвычайно важно отметить, что это разделение содержащихся в предложении идей на материальное содержание и формальные модификации носит произвольный характер и обусловлено, очевидно, прежде всего большим разнообразием идей, которые могут быть выражены тем же формальным способом и теми же прономинальными и временными элементами. Другими словами, материальное содержание предложения может быть представлено субъектом и предикатом, выражающими неограниченное количество понятий, в то время как модифицирующие элементы — в нашем примере местоимения и времена — содержат относительно мало понятий. При изучении языка части, выражающие материальное содержание предложения, обычно относятся нами к области лексики;

части же, выражающие модифицирующие отношения, — к области грамматики. В современных индоевропейских языках количество понятий, выражаемых подчиненными элементами, вообще ограниченно, и по этой причине линия, отделяющая грамматику от лексики, чрезвычайно отчетлива. Впрочем, при более широком взгляде все этимологические процессы и словообразование следовало бы рассматривать как часть грамматики, А если мы поступим так, то увидим, что даже в индоевропейских языках количество классифицирующих понятий очень велико.

В американских языках различие между грамматикой и лексикой часто бывает очень неясно в силу того обстоятельства, что количество элементов, принимающих участие в формальных образованиях, весьма велико. Представляется необходимым объяснить это более подробно на ряде примеров. В языке цимшей мы обнаруживаем очень большое количество адвербиальных элементов, которые никак нельзя трактовать как совершенно независимые и которые без всякого сомнения следует рассматривать в качестве элементов, модифицирующих глагольные понятия. В силу очень большого количества этих элементов общее количество глаголов движения представляется несколько ограниченным, хотя общее количество глаголов, способных объединяться с этими адвербиальными понятиями, значительно больше, чем общее количество самих адвербиальных понятий. Таким образом, количество наречий фиксировано, а количество глаголов неограниченно. В соответствии с этим положением у нас создается впечатление, что первые являются модифицирующими элементами и должны относиться к грамматике языка, а вторые суть слова и относятся к лексике языка. Количество подобных модифицирующих элементов в эскимосском языке еще больше, и здесь впечатление, что они должны относиться к грамматике, подкрепляется и тем обстоятельством, что они никогда не могут занимать начальной позиции и не следуют за самостоятельным словом, но присоединяются к элементам, которые, будучи произнесены отдельно, не имеют никакого смысла.

Теперь важно отметить, что в ряде языков количество модифицирующих элементов может достигать такого числа, что становится трудно установить, какие элементы представляют серии понятий, ограниченных по количеству, и какие представляют почти безграничные серии слов, относящихся к лексике. Это верно, например, применительно к алгонкинскому языку, где в соединении почти со всеми глаголами появляется ряд элементов, каждый в определенной позиции;

но каждая из групп настолько многочисленна, что невозможно с определенностью обозначить одну группу как слова, модифицируемые другой группой, или же наоборот.

Важность этих соображений для наших целей заключается в факте, иллюстрирующем отсутствие определенности в терминах основа и аффикс. Согласно обычной терминологии, аффиксы — это элементы, присоединенные к основам и модифицирующие их. Это определение вполне приемлемо для случаев, когда количество модифицирующих понятий ограничено. Но когда количество модифицирующих элементов становится чрезвычайно большим, мы вправе сомневаться, какой из двух элементов является модифицирующим и какой модифицируемым, и в конце концов определение становится абсолютно произвольным. В последующем изложении делается попытка ограничить употребление терминов префикс, суффикс и аффикс только теми случаями, когда количество выражаемых этими элементами понятий строго ограничено. Когда же количество объединенных элементов становится таким большим, что их трудно классифицировать, эти термины не употребляются, а элементы трактуются как координирующие.

ИССЛЕДОВАНИЕ ГРАММАТИЧЕСКИХ КАТЕГОРИЙ Из всего сказанного следует, что при объективном исследовании языка необходимо учитывать три момента: во-первых, составляющие язык фонетические элементы;

во-вторых, группы понятий, выражаемых фонетическими группами, и, в-третьих, способы образования и модификации фонетических групп.

Л. БЛУМФИЛЬД ЯЗЫК (ГЛАВА «УПОТРЕБЛЕНИЕ ЯЗЫКА») Первые шаги — самые трудные в изучении языка. Ученые вновь и вновь приступают к изучению языка, не располагая, однако, необходимыми данными. Наука о языке возникла из преимущественно практических предпосылок — пользования письмом, изучения литературы, и в частности древних ее памятников, правил изящной речи, но сколько бы ни было затрачено времени на эти вещи, это еще не означает вступления в область собственно лингвистического исследования. Все это, таким образом, находится вне предмета нашего изучения.

Письмо — не язык, но только способ передачи языка посредством видимых знаков. В некоторых странах, таких, как Китай, Египет, Месопотамия, письмо использовалось тысячелетия тому назад, но применительно к большинству языков, на которых говорят и ныне, оно стало употребляться в сравнительно недавнее время или же не употребляется и по сию пору. Более того, до возникновения книгопечатания грамотность была ограничена очень тесным кругом народов. На многих языках говорили народы, которые на протяжении почти всей своей истории не умели читать и писать;

языки таких народов в такой же степени устойчивы, правильны и богаты, как и языки народов с литературной традицией. Язык остается тем же самым вне зависимости от того, какая система письма используется для его передачи, точно так же как и человека не может изменить любой способ его изображения. У японцев было три системы письма, а сейчас они формируют четвертую.

Когда турки в 1928 г. перешли на латинский алфавит, отказавшись от арабского, они продолжали говорить так же, как и раньше. С тем чтобы изучить письмо, мы должны кое-что знать и о языке, но обратное положение совершенно не обязательно. Правда, мы извлекаем сведения о речи прошлых времен главным образом из письменных памятников, — и по этой причине нам необходимо изучать и историю письма, — но к этому вынуждают нас обстоятельства. Переводя письменные знаки в действительную речь, мы должны быть очень осторожны: очень часто L. Вlооmfield, Language, London, 1935.

мы при этом делаем ошибки и поэтому по возможности всегда следует предпочитать живое слово.

Литература как в своей разговорной форме, так и в письменной (что сейчас является обычным) состоит из изящных, или благородных, высказываний. Исследователь в области литературы наблюдает высказывания определенного лица (например, Шекспира) и обращает внимание на их содержание и необычные особенности формы. Интересы филолога более широки, так как он занимается культурным значением и фоном того, что он читает. Лингвист, с другой стороны, изучает язык безотносительно к личности;

индивидуальные особенности, которыми язык великого писателя отличается от обычной речи его времени, интересуют лингвиста не больше, чем индивидуальные особенности любого другого лица, и во всяком случае меньше, чем особенности, общие для всех говорящих на данном языке.

Выделение литературной, или «правильной», речи есть побочный продукт определенных социальных условий. Лингвист должен заниматься ею в такой же мере, в какой он занимается другими лингвистическими явлениями. Тот факт, что одни формы речи характеризуются как «хорошие» и «правильные», а другие как «плохие» и «неправильные», следует трактовать просто как часть лингвистических данных относительно этих речевых форм. Нет надобности указывать, что это не дает лингвисту права игнорировать ту или иную часть материала или тем более фальсифицировать свой материал: он с полной объективностью должен изучать все речевые формы. В его задачи входит установить, при каких обстоятельствах форма характеризуется тем или иным образом и почему она определяется именно таким образом: почему, например, люди считают, что ain't «плохо», a am not «хорошо». Это только одна из проблем лингвистики, а так как она не является основной, то к ней следует приступать только после того, как известны многие другие вещи. Но странным образом люди, не имеющие никакой лингвистической подготовки, затрачивают много усилий на бесполезные дискуссии именно по такого рода вопросам, не углубляясь в изучение языка, которое одно может дать им в руки необходимое исследовательское оружие.

Исследователь письма, литературы или философии, или правильной речи, если только он достаточно настойчив и методичен, после напрасных усилий неизбежно приходит к выводу, что ему сначала надо изучить язык, а потом уже приниматься за эти проблемы. Мы постараемся сберечь себе эти окольные пути и приступим к наблюдению над обычной речью. Мы начнем с наблюдения над актом речевого высказывания в самых простых условиях.

Предположим, что Джек и Джил идут по тропинке. Джил голодна. Она видит яблоко на дереве. Она с помощью горла, языка и губ производит ряд звуков. Джек прыгает через изгородь, влезает на дерево, срывает яблоко, приносит его Джил и кладет его ей в руку. Джил ест яблоко.

Последовательность событий можно изучать различными способами, но мы, изучающие язык, должны делать различие между речевым актом и другими явлениями, которые мы будем называть практическими действиями. С этой точки зрения описанный случай состоит из трех частей со следующей временной последовательностью:

A. Практические действия, предшествовавшие речевому акту.

Б. Речь.

B. Практические действия, последовавшие за речевым актом.

Рассмотрим сначала практические действия А и В. Действия А касаются главным образом говорящего — Джил. Она была голодна;

иными словами, некоторые из ее мускулов сжались, какие-то жидкости, в частности в ее желудке, подверглись секреции. Быть может, ей хотелось также пить: ее язык и гортань были сухими. Световые волны, отражаясь от красного яблока, коснулись ее глаз. Рядом с ней был Джек. Ее прошлые отношения должны теперь выступить на передний план;

допустим, что это были обычные отношения, например, брата и сестры или мужа и жены.

Все эти действия, которые предшествовали речи Джил и касались ее, мы назовем стимулом говорящего.

Обратимся теперь к В, практическим действиям, последовавшим за речью Джил. Они относятся главным образом к слушающему — Джеку — и состоят из добычи яблока и передаче его Джил. Практические действия, которые последовали за речью и касались слушателя, мы назовем реакцией слушающего. Действия, последовавшие га речью, касаются также и Джил, и это чрезвычайно важное обстоятельство: она берет в свои руки яблоко и ест его.

Совершенно очевидно, что вся наша история зависит от ряда более отдаленных обстоятельств, связанных с А и В. Не каждый Джек и Джил будут поступать подобным образом. Если Джил застенчива или если Джек в прошлом вел себя плохо по отношению к ней, она может быть голодной, видеть яблоко и все же ничего не сказать;

если Джек недружелюбен к ней, он может не достать ей яблока, если даже она и просила его. Явление речи (и, как мы увидим, выбор самих слов), так же как и последовательность практических действий до и после нее, полностью зависит от всей жизненной истории говорящего и слушающего. В настоящем случае мы будем считать, что все эти предрасполагающие факторы были такими, что обусловили события, как мы их рассказали.

Исходя из этого, мы хотим узнать, какую роль в этой истории играло речевое высказывание Б.

Если бы Джил была одна, она тоже могла бы быть голодной и томиться жаждой и видеть то же самое яблоко. Если она достаточно сильна и ловка, чтобы перепрыгнуть изгородь и влезть на дерево, она может сама раздобыть себе яблоко и съесть его;

если же нет, она должна будет остаться голодной. Одинокая Джил находится в таком же положении, как и лишенное речи животное. Когда животное голодно и видит или чует пищу, оно направляется к ней;

удастся ли ему добыть пищу, зависит от его силы и ловкости. Степень голода и вид или чутье пищи есть стимулы (мы будем обозначать их через S), а движение по направлению к пищи — реакция (которую мы обозначим через R). Одинокая Джил и лишенное речи животное действуют одинаковым путем, а именно:

S R Когда они достигают своей цели, они получают пищу, если же нет, — если они недостаточно сильны или искусны, чтобы добыть пищу посредством действия R, — они должны остаться голодными.

Само собой разумеется, что для благополучия Джил важно получить яблоко. В большинстве случаев это не вопрос жизни и смерти, но иногда и может им быть;

добывшая пищу Джил (или животное) имеет больше шансов выжить и населять эту землю. В соответствии с этим всякое приспособление, увеличивающее шансы Джил добыть пищу, чрезвычайно ценно для нее. Говорящая Джил в нашей истории воспользовалась таким приспособлением. Сама по себе она обладала такими же шансами получить яблоко, как одинокая Джил или лишенное речи животное. Но вдобавок к этому говорящая Джил располагает еще одним шансом, который не имеют эти последние. Вместо того чтобы «бороться» с изгородью и деревом, она сделала несколько небольших движений в гортани и ротовой полости, которые произвели звуки. Тотчас Джек начал реагировать, он осуществил ряд действий, которые превышают силы Джил, и в заключение Джил получила яблоко. Язык позволяет реагировать (R) одному индивиду тогда, когда другой имеет стимулы (S).

В идеальном случае каждый индивид, общающийся с помощью языка с другими в пределах данного коллектива, обладает силой и ловкостью других членов этого коллектива. Чем более эти индивиды отличаются в отношении своего искусства, тем более широкую сферу власти контролирует каждый индивид. Только один индивид должен уметь хорошо лазать, поскольку он один в состоянии добывать фрукты для остальных;

только один должен быть хорошим рыболовом, поскольку он способен снабжать других рыбой. Разделение труда, а в связи с этим всей деятельности человеческого общества возможно благодаря языку.

Теперь нам надо рассмотреть Б, явление речи в нашей истории. Это, разумеется, та часть истории, которой мы в качестве исследователей языка главным образом занимаемся. В нашей работе мы наблюдаем Б;

А и В касаются нас только потому, что они находятся в связи с Б. Благодаря физиологии и физике мы знаем достаточно относительно явления речи, чтобы выделить в ней три части:

(Б1) Говорящий — Джил — двигает свои голосовые связки (два маленьких мускула внутри адамова яблока), свою нижнюю челюсть, свой язык и т. д. таким образом, чтобы образовать в воздухе звуковые волны.

Эти движения говорящего представляют реакции на стимулы S. Вместо того чтобы совершать практические (выраженные в действии) реакции R, а именно отправиться на добычу яблока, она производит эти звуковые движения, речевую (или замещающую) реакцию, которую мы будем обозначать через маленькую букву r. В итоге Джил в качестве говорящего индивида может реагировать на стимулы не одним, а двумя способами:

S R (практическая реакция) S r (лингвистически замещенная реакция).

В.рассматриваемом случае она воспользовалась вторым способом.

(Б2) Звуковые волны в воздушном пространстве ротовой полости Джил вызывают подобные же звуковые волны в окружающем воздухе.

(БЗ) Эти звуковые волны ударяют по барабанным перепонкам Джека и приводят их в вибрацию, что воздействует на нервную систему Джека:

Джек слышит речь. Это слышанье действует на Джека как стимул: мы видим, как он бежит и срывает яблоко, а затем вкладывает его в руки Джил, как будто стимулы Джил, состоящие из голода и яблока, действуют на него самого. Наблюдатель с другой планеты, не знающий, что существует такая вещь, как человеческая речь, может подумать, что в теле Джека скрывается какой-нибудь орган чувств, который и подсказывает ему — «Джил голодна и видит там, наверху, яблоко». Короче говоря, Джек как индивид, принимающий участие в речи, реагирует на два вида стимулов: практический стимул типа S (такой, как голод и вид пищи) и речевой (или замещающий) стимул — определенные вибрации его барабанных перепонок, что мы обозначим через маленькую букву s. Когда мы видим, что Джек что-то делает (например, достает яблоко), его действие может вызываться, как в случае с животным, лишь практическим стимулом (чувством голода в его желудке или видом яблока), но в такой же мере часто и речевым стимулом. Его действия R могут обусловливаться не одним, а двумя видами стимулов:

(практические стимулы) S R (лингвистически замещенные стимулы) s r Совершенно очевидно, что связь между звуковыми движениями Джил (Б1) и слышаньем Джека (БЗ) подлежит очень незначительным видоизменениям, поскольку это не больше как звуковые волны, передаваемые через воздух (Б2). Передавая эту связь посредством пунктирной линии, мы можем передать два человеческих способа реагирования на стимулы с помощью следующих двух диаграмм:

безречевая реакция: S R реакция через речь: S r s R Различие между двумя типами ясно. Безречевая реакция происходит у того же индивида, у которого зарождается стимул;

индивид, у которого зарождается стимул, является единственным, кто может реагировать. Реакция, таким образом, ограничена теми действиями, на которые способен получающий стимулы. В противоположность этому реакция, переданная посредством языка, может быть осуществлена индивидом, который не получал практических стимулов;

индивид, у которого зарождается стимул, может побудить другой индивид ответить реакцией, на которую способен этот второй индивид, но не способен первый (говорящий). Стрелки на наших диаграммах указывают последовательность событий, совершающихся в пределах тела одного индивида — последовательность событий, которая, как нам представляется, обусловливается особенностями нервной системы. Таким образом, безречевая реакция может иметь место только в теле, которое получает стимулы. С другой стороны, в реакции, осуществляемой посредством речи, наличествует звено, обозначенное посредством пунктирной линии и состоящее из звуковых волн: реакция, передаваемая посредством речи, может иметь место в теле любого индивида, слышащего речь;

возможности осуществления реакции колоссально возрастают, поскольку различные слушатели способны на беспредельное многообразие действий. Брешь между телами говорящего и слушающего — разрыв двух нервных систем — перекрывается звуковыми волнами.

Биологически существенные вещи одни и те же в обоих случаях — в речевом и в безречевом процессе, а именно S (голод и вид пищи) и R (движения, направленные на добычу пищи). Все это практическая часть дела. Явление речи s......r не более как средство, которое делает возможным осуществление S и R в различных индивидах. Нормальное человеческое существо интересует только S и R;

хотя оно пользуется речью и получает от этого значительные выгоды, он не обращает на нее внимание. Произнесение или слышанье слова яблоко не есть еще чей либо голод. Это, как в любом употреблении речи, только способ получить помощь от своего спутника. Но в качестве исследователей языка мы имеем дело как раз с речевым явлением (s......r), не имеющим ценности само по себе, но служащим средством для достижения великих целей. Мы различаем язык, предмет нашего изучения, и реальные, или практические, явления, стимулы и реакции. Когда что-либо, что кажется неважным, оказывается тесно связанным с более важными вещами, мы говорим, что оно имеет «значение», в частности оно «означает» эти более важные вещи. Соответственно мы говорим, что речевое высказывание, несущественное само по себе, важно потому, что оно обладает значением: значение состоит из важных вещей, с которыми связано речевое высказывание (Б), и именно из практических действий (А и В).

До известной степени некоторые животные реагируют на стимулы друг друга. Очевидно, то чудесное координирование, которое мы наблюдаем среди муравьев и пчел, осуществляется посредством какой-то формы общения. Использование для этой цели звуков достаточно обычно:

кузнечики, например, вызывают других кузнечиков посредством стрекотания, производимого трением ноги по телу. Некоторые животные, вроде человека, используют голосовые звуки.

Птицы производят звуковые волны посредством евстахиевой трубы (syrinx), пары красноватых органов, расположенных поверх легких.

Высшие животные имеют гортань (larinx) и хрящевидное образование (у человека оно называется адамовым яблоком) сверху дыхательного горла.

Внутри гортани — справа и слева — расположены два мускула;

когда эти мускулы — голосовые связки — находятся в напряженном состоянии, выдыхаемый воздух заставляет их вибрировать, в результате чего возникает звук. Этот звук мы называем голосом.

Человеческая речь весьма значительно отличается от сигналоподобных действий животных, если даже они используют голос. Собаки, например, производят только два или три вида звуков — лай, ворчание и визг;

собака может заставить действовать другую собаку только с помощью этих немногих сигналов. Попугаи способны производить большое количество разнообразных звуков, но, по-видимому, не реагируют различным образом на различные звуки. Человек произносит различные виды голосовых звуков и использует это многообразие: под влиянием определенных типов стимулов он производит определенные голосовые звуки, и его товарищи, слыша эти самые звуки, поступают соответствующим образом. Короче говоря, в человеческой речи различные звуки обладают различным значением. Изучать эту координацию определенных звуков с определенными значениями — значит изучать язык.

Эта координация позволяет человеку общаться с большой ясностью.

Если мы, например, сообщаем кому-либо адрес дома, который он ни разу не видел, мы делаем нечто, на что не способно ни одно животное. Каждый индивид не только имеет в своем распоряжении способности других индивидов, но эта кооперация имеет чрезвычайно точный характер.

Объем и четкость такой совместной работы есть мерило успехов нашей социальной организации. Термин общество или общественная организация — не метафора. Человеческая общественная группа действительно единица более высокого порядка, чем единичное животное, точно так же как многоклеточное животное есть единица более высокого порядка, чем единичная клетка. Единичные клетки во многоклеточном организме кооперируют свою деятельность посредством такого приспособления, как нервная система;

индивид в человеческом обществе кооперирует свою деятельность посредством звуковых волн.

Разнообразие путей реализации языка настолько очевидно, что мы упомянем только немногие из них. Мы можем передавать сообщение.

Когда группа фермеров или торговцев заявляет «Мы хотим построить мост через эту реку», эта новость может проследовать через городское собрание, городское управление, бюро по делам дорог, инженерную группу, конструкторский отдел, пере- ходя через множество индивидов и множество речевых передач, пока в конце концов в ответ на первоначальный стимул фермеров последует деятельность (практическая) рабочих, сооружающих мост. Со способностью передаваться тесно связано и другое качество речи — ее абстрактность. Речевые передачи, находящиеся между практическими стимулами и практическими реакциями, не обладают непосредственным практическим эффектом. В соответствии с этим им можно придавать любую форму при условии, что они будут поняты правильно на заключительном этапе при практическом реагировании. Инженеру, конструирующему мост, нет надобности орудовать реальными балками и перекладинами;

он манипулирует только речевыми формами (такими, как числа в вычислениях);

если он допускает ошибку, ему не надо разрушать какой-либо материал;

ему следует только заменить неправильно избранную речевую форму (например, неправильное число) более подходящей, прежде чем он приступит к реальному строительству. В этом заключается ценность речи с самим собой, или мышления. Детьми мы говорим сами с собой вслух, но под влиянием поправок взрослых мы вскоре научаемся подавлять производящие звук движения и заменяем их совершенно неслышными: мы «думаем словами». Польза мышления может быть проиллюстрирована процессом счета. Наша способность определять количество без помощи речи чрезвычайно ограничена, как каждый может убедиться, бросив взгляд, например, на книжный ряд на полке. Сказать, что «два комплекта вещей» имеют одно и то же количество, — значит, что если мы возьмем одну вещь из первого комплекта и поместим его рядом с вещью из второго комплекта и будем продолжать эту процедуру, не употребляя больше одного раза каждую вещь, то у нас не останется непарных вещей ни в одном из этих двух комплектов. Но мы не всегда в состоянии сделать это. Предметы могут быть слишком тяжелые для передвижения, или они могут находиться в разных частях света, или они существуют в разные периоды времени (как, например, стадо овец до и после урагана). Здесь вступает язык. Числа «один», «два», «три», «четыре» и т. д. просто серия слов, которые мы научились произносить в установленном порядке, как заместители вышеописанного процесса. Используя их, мы можем «сосчитать» любой комплект предметов посредством установления между ними и числовыми словами прямого соответствия, т. е. обозначая словом один один предмет, словом два — другой предмет, словом три — еще следующий предмет и т. д., следя за тем, чтобы каждый предмет использовался только одиножды, пока все предметы не будут исчерпаны. Допустим, что, когда мы скажем девятнадцать, больше предметов не останется. В соответствии с этим в любое время и в любом месте мы можем решить посредством простого повторения процесса подсчета предметов в новом комплекте, имеет ли он такое же количество предметов, как и первый комплект, или же нет. Математика — идеальное использование языка — представляет собой разработку этого процесса. Ис- пользование чисел — простейший и яснейший случай пользы «говорения с самим собой», но существует и множество других. Мы думаем, прежде чем действуем.

Конкретные речевые звуки, произносимые людьми под влиянием определенных стимулов, различаются среди различных групп:

человечество говорит на многих языках. Группа людей, использующая одну и ту же систему речевых сигналов, — это речевой коллектив.

Очевидно, что ценность языка зависит от употребления его людьми тем же самым образом. Каждый член социальной группы в определенной ситуации должен произносить соответствующие речевые звуки, и, когда он слышит произнесение их другим членом группы, он должен реагировать также соответствующим образом. Он должен говорить понятно и понимать, что говорят другие. Это относится даже к наименее цивилизованным общностям;

где бы мы ни обнаружили человека, он владеет речью.

Каждый ребенок, родившийся в определенной социальной группе, приобретает речевые привычки и умение реагировать на речь в первые годы своей жизни. Это вне всякого сомнения величайший интеллектуальный подвиг, который обязан совершить каждый из нас.

Точно не известно, как ребенок научается говорить;

этот процесс происходит приблизительно следующим образом.

(1) Под влиянием различных стимулов ребенок произносит и повторяет голосовые звуки. Это, очевидно, наследственная черта. Предположим, что он произносит звук, который мы можем передать через da, хотя, конечно, фактические движения и возникающие в результате их звуки отличаются от тех, которые употребляются в стандартной английской речи. Звуковые вибрации ударяют по барабанным перепонкам ребенка, когда он повторяет движения. В результате возникает привычка: когда бы подобный звук ни достигал его ушей, он будет делать те же самые движения ртом, повторяя звук da. Такой лепет тренирует его в воспроизведении голосовых звуков, достигших его ушей.

(2) Некое лицо, например мать, произносит в присутствии ребенка звук, похожий на один из тех слогов, которые лепечет ребенок. Допустим, она произносит doll (кукла). Когда эти звуки достигают ушей ребенка, вступает в игру его привычка (1) и он произносит свой наиболее приближающийся слог da. Мы говорим, что он начинает «подражать». Взрослые, видимо, наблюдают это повсюду, так как каждый язык, вероятно, содержит определенные детские слова, похожие на детское лепетание, — слова вроде мама, дада, папа: несомненно, они популярны потому, что ребенок легко научается повторять их.

(3) Мать, конечно, употребляет свои слова тогда, когда налицо соответствующий стимул. Она произносит doll тогда, когда показывает или дает ребенку куклу. Вид и держание куклы, а также слышанье и произнесение слова doll (т. е. da) повторяются совместно до тех пор, пока у ребенка не сформируется новая привычка: вид и ощущение куклы достаточны, чтобы заставить гово- рить его da. Он употребляет теперь слово. Для взрослых оно звучит не совсем так, как их слова, но это только в силу некоторого несовершенства.

Не похоже на то, чтобы дети сами изобретали слова.

(4) Привычка говорить da при виде куклы дает основание для возникновения дальнейших привычек. Предположим, например, что день за днем ребенку дают куклу (и говорят da, da, da) тотчас после купания.

Теперь у него появляется привычка говорить da, da после купания;

это значит, что, если мать однажды забудет дать ему куклу, он тем не менее будет после купания кричать da, da. «Он просит свою куклу», — скажет мать и будет права, поскольку «просьба» или «желание» взрослых не более, как усложненный тип той же самой ситуации. Теперь ребенок вступает в абстрактную, или смещенную, речь: он называет вещь даже тогда, когда она не присутствует.

(5) Речь ребенка совершенствуется своими результатами. Если он произносит da, da достаточно хорошо, его родители понимают его;

иными словами — они дают ему куклу. Когда это происходит, вид и ощущение куклы действуют как дополнительные стимулы, и ребенок повторяет и совершенствует свой успешный вариант слова. С другой стороны, если он произносит свои da, da несовершенно, т. е. с большими отклонениями от принятой у взрослых формы doll, тогда его родители не стимулируются к тому, чтобы дать ему куклу. Вместо того чтобы получить добавочные стимулы от вида и ощущения куклы, ребенок теперь отвлекается иными стимулами или даже, не получив как обычно после купания куклу, он раздражается, что вносит беспорядок в его недавние впечатления. Короче говоря, его более совершенные попытки речи укрепляются повторением, а его ошибки рассеиваются в беспорядке. Этот процесс никогда не останавливается. На более поздней стадии, если он говорит Daddy bringed it1, он просто получает разочаровывающий ответ No! You must say «Daddy brought it», но если он говорит Daddy brought it, он скорее всего услышит повторение — Yes, Daddy brought it и получит в ответ практическую реакцию, к которой стремился.

В то же самое время и посредством.того же самого процесса ребенок научается слушать. Когда ему дают куклу, он слышит, как сам говорит da, da, а его мать произносит doll. Через некоторое время слышанье звука оказывается достаточным, чтобы заставить его взять куклу. Мать говорит:

«Помаши папе ручкой» тогда, когда ребенок уже делает это по своей воле или когда она берет руку ребенка и машет ею. У ребенка формируются привычки действовать установленным образом, когда он слышит речь.

Этот двоякий характер речевых привычек становится все более Искаженная фраза, означающая «Папа принес ее». В детском языке русского ребенка аналогичным примером может служить фраза: «Он хотит (вместо «хочет») есть».

(Примечание составителя.) и более объединенным, поскольку обе фазы всегда происходят совместно. Во всех случаях, когда ребенок усваивает связь S —> r (например, произносит doll, когда он видит куклу), он усваивает также связь s —> R (например, тянется к кукле или берет ее в руки, когда слышит слово doll). Когда он научается некоторому количеству такого рода двояких комплексов, он развивает привычку связывать один тип комплекса с другим: как только он научается произносить новое слово, он способен и реагировать на него, когда его произносят другие, и обратно, — когда он научается реагировать на новое слово, он обычно способен и произносить его при соответствующей ситуации. Последний переход, по-видимому, более трудный;

в более поздней жизни мы устанавливаем, что индивид понимает большое количество речевых форм, которые редко или никогда не употребляет в своей речи.

Явления, которые в нашей диаграмме передаются пунктирной линией, абсолютно ясны. Голосовые связки говорящего, язык, губы и т. д.

взаимодействуют с выдыхаемым воздухом таким образом, что возникают звуковые волны;

эти волны распространяются по воздуху и достигают барабанных перепонок слушающего, которые начинают вибрировать. Но явления, которые мы передаем стрелками, весьма неясны. Мы не понимаем механизма, который заставляет людей говорить определенные вещи в определенных ситуациях, или механизм, заставляющий поступать их соответствующим образом, когда звуковые волны ударяются о их барабанные перепонки. Очевидно, эти механизмы — фазы нашего общего оснащения для реагирования на стимулы, будь то звуковые волны или что-либо другое. Эти механизмы изучаются в физиологии и особенно в психологии. Изучать их в отношений к языку — значит изучать психологию речи, лингвистическую психологию. При разделении научного труда лингвист имеет дело только с речевыми сигналами (r......s);

он не компетентен заниматься проблемами физиологии или психологии. Выводы лингвиста, изучающего речевые сигналы, будут тем более ценны для психолога, чем менее они искажены предвзятыми мнениями относительно психологии. Мы знаем, что многие лингвисты старшего поколения игнорировали это;

они портили или извращали свои работы, пытаясь определять все в терминах психологических теорий. Мы тем вернее избежим подобных ошибок, если обозрим некоторые наиболее очевидные аспекты психологии языка.

Механизм, управляющий языком, должен быть очень сложным и деликатным. Если даже мы знаем очень многое о говорящем и о стимулах, воздействующих на него, мы тем не менее обычно еще не в состоянии предсказать, будет ли он говорить и что он скажет. Мы рассмотрели историю с Джек и Джил как нечто известное нам, как ряд фактов. Если бы мы присутствовали при этом, мы были бы не способны предсказать, скажет ли что-нибудь «Джил, когда она увидит яблоко, а если да, то что именно. Даже если мы знаем, что она попросит яблоко, мы не. сможем предугадать, скажет ли она «Я голодна», или просто «Пожалуйста!», или «Я хочу яблоко», или «Достань мне то яблоко», или «Мне хотелось бы иметь яблоко» и т. д., — возможности почти безграничны. Это великое многообразие привело к образованию двух теорий о человеческом поведении, включая речь.

Менталистическая теория, более старая и все еще превалирующая как в народных представлениях, так и в научном обиходе, предполагает, что многообразие человеческого поведения обусловливается вмешательством некоего внефизического фактора — духа, воли или разума (греческое psyche, отсюда термин психология), наличествующего в каждом человеческом существе. Этот дух согласно менталистической точке зрения совершенно отличен от материальных вещей и соответственно подчиняется причинности иного порядка или вообще не подчиняется никакой причинности. Будет ли Джил говорить и какие слова она произнесет, зависит, таким образом, от деятельности ее разума или воли, а так как этот разум не следует законам материального мира, мы не в состоянии предугадать ее действий.

Материалистическая (или, лучше, механистическая) теория предполагает, что многообразие человеческого поведения, включая речь, обусловливается только тем фактом, что человеческое тело представляет чрезвычайно сложную систему. Человеческие действия согласно материалистической точке зрения — часть тех процессов, причин и следствий, которые мы, например, наблюдаем при изучении физики или химии. Впрочем, человеческое тело настолько сложная структура, что даже относительно простые изменения, такие, например, как падение на сетчатку световых волн, исходящих от красного яблока, могут привести к сложной цепи последовательностей, и очень незначительное изменение в состоянии тела может вызвать большие различия в способе реагировать на световые волны. Мы можем предусмотреть действия индивида (например, заставят ли его определенные стимулы говорить и какими точно будут его слова) только в том случае, если мы точно знаем структуру его тела в данный момент или — что то же самое — формирование его организма на более ранней ступени (например, при рождении или даже раньше) и обладаем всеми сведениями о ранних изменениях его организма, включая каждый стимул и действие, которое он произвел на организм.

Частью человеческого тела, ответственной за это деликатное и изменчивое приспособление, является нервная система. Нервная система представляет очень сложный управляющий механизм, который при изменении в одной части тела (например, при стимулах, воспринятых глазами) делает возможным изменения в других частях тела (например, реагирование посредством протягивания руки к яблоку или движения голосовых связок и языка). Далее ясно, что нервная система изменяется по временам или даже постоянно во время самого процесса управления:

способ нашего реагирования во многом зависит от нашего более раннего знакомства с теми же самыми или с подобными же стимулами. Будет ли Джил говорить, зависит главным образом от того, любит ли она яблоки и каково ее отношение к Джеку. Мы запоминаем и приобретаем привычки и при этом поучаемся.

Нервная система напоминает своеобразный спусковой механизм: очень незначительное изменение может приблизить огонь к огромным запасам взрывчатого вещества. Если взять тот случай, который разбирается нами, то только так мы можем объяснить факт, что сложные движения, которые производит Джек, чтобы достать яблоко, были приведены в действие такими незначительными изменениями, как минутное постукивание звуковых волн по его барабанным перепонкам.

Деятельность нервной системы недоступна наблюдению со стороны, а человек не обладает органами чувств (такими, например, какими он обладает для деятельности мускулов на его руке), с помощью которых он сам может наблюдать, что происходит в его нервах. В соответствии с этим психолог вынужден прибегать к косвенным методом исследования.

Одним из таких методов является эксперимент. Психолог подвергает некоторое количество людей воздействию тщательно подобранных стимулов в простейших условиях, а затем описывает их реагирование.

Обычно он также просит подопытных индивидов «самонаблюдать», т. е.

описывать с возможной полнотой, что происходит внутри их, когда на них воздействуют стимулы. Тут психологи часто начинают блуждать ввиду отсутствия у них лингвистических знаний. Неправильно, например, полагать, что язык помогает людям наблюдать вещи, для которых они не имеют органов чувств, подобных деятельности их собственной нервной системы. Единственное преимущество способа списывания того, что происходит внутри, заключается в том, что в этом случае можно сообщать о стимулах, которые сторонний наблюдатель не может открыть, — например, боль в глазах или щекотание в горле. Но и в этом случае не следует забывать, что язык - — это упражнение и привычка;

человек иногда не в состоянии описать некоторые стимулы просто потому, что его запас речевых привычек не располагает необходимыми формулами. Часто сама структура нашего тела обусловливает неправильность описаний;

мы с точностью указываем врачу место, где чувствуем боль, а он обнаруживает повреждение немного в стороне, в месте, где, на основании наших ложных описаний, его опыт подсказывает, должно быть повреждение. В этой связи психологи заблуждаются нередко потому, что научают своих наблюдателей употреблять технические термины для неясных стимулов, в затем придают особое значение употреблению наблюдателями этих терминов.

Анормальные условия, при которых нарушается речь, по-видимому, отражают общее расстройство и повреждение и не помогают уяснить конкретный механизм языка. Заикание, вероятно, обусловливается несовершенной специализацией двух полушарий головного мозга: у нормального говорящего левое полушарие (или, если че- ловек левша, то правое полушарие) ведает более деликатными действиями, в том числе и речью;

при заикании эта односторонняя специализация не достигает полного совершенства. Нечеткое произнесение специфических звуков (запинание), если оно не вызвано анатомическими дефектами органов речи, обусловливается, очевидно, подобными же причинами. Головные раны или болезни, поражающие мозг, часто приводят к афазии, расстройству употребления речи и реагирования на речь. Генри Хед, имевший необыкновенно богатые возможности для изучения явления афазии у раненых солдат, различает четыре ее типа.

Первый тип хорошо реагирует на речь других и в менее острых случаях употребляет правильные слова для соответствующих объектов, но плохо их произносит или путает;

в крайних случаях больной способен сказать немногим больше, чем да или нет. Пациент рассказывает с трудом: «Я знаю, это не... правильно... произносить... я не всегда... плавильно это...

потому что я не ухватываю это... пять или шесть раз... пока кто-нибудь не скажет за меня». В более серьезных случаях пациент на вопрос о его имени отвечает Хонус вместо «Томас» и говорит erst вместо first (первый).

и hend вместо second (второй).

Второй тип функционирует очень хорошо при простой речи и соответствующим образом произносит слова и короткие фразы, хотя и не с правильным их построением;

он может говорить на мало понятном жаргоне, хотя каждое слово достаточно правильно. На вопрос: Have you played any games? (Играли ли вы в какие-нибудь игры?) — пациент отвечает: Played games, yes, played one, day-time, garden (Играл игры, да, играл в одну, днем саду). Мы ниже увидим, что структура нормального языка заставляет нас делать различие между лексическими и грамматическими привычками речи;

это нарушено у подобных пациентов.

Третий тип функционирует с трудом при наименовании объектов и испытывает затруднения при подыскании правильных слов, особенно наименований вещей. Его произношение и конструкции хороши, но он вынужден употреблять многословные описательные обороты для слов, которые не может найти. Вместо «ножницы» пациент говорит «чем режут»;

вместо «черный» он говорит: «люди, которые мертвы, — другие люди, которые не мертвы, имеют такой цвет». Утерянные слова — по преимуществу наименования конкретных объектов. Это состояние представляется усилением тех трудностей в припоминании имен людей и обозначений объектов, которые нормальные люди испытывают в состоянии возбуждения, усталости или при сосредоточении внимания на иных вещах.

Четвертый тип не всегда правильно реагирует на речь других;

он не испытывает трудностей при произнесении отдельных слов, но не в состоянии закончить связанной речи. Примечательно, что эти пациенты страдают апраксией;

они не могут найти своей дороги и теряются уже, например, при перемещении на другую сторону улицы. Один пациент рассказывает: «Мне кажется, что я понимаю не все, что вы говорите, и, кроме того, я забываю, что мне надо делать».

Другой пациент говорит: «Когда я сижу за столом, с трудом беру предмет, например кувшин с молоком, который мне нужен. Я не узнаю его сразу... Я вижу все предметы, но я не узнаю их, Когда мне нужны соль, перец или ложка, я мешаюсь между ними». Расстройство речи явствует из такого ответа пациента: «О, да, я различаю няню и сестру по их платьям: сестра голубая, а няня — о! Я спутался — такое обычное платье сестры, белое, голубое...» Уже с 1861 г., когда Брока показал, что повреждение третьей фронтальной извилины в левом полушарии мозга сопровождается афазией, начался дискутироваться вопрос о том, не является ли «центр Брока» и другие области коры головного мозга специфическими центрами речевой деятельности. Хед обнаружил определенное соответствие между различными местами поражения и своими четырьмя типами афазии.

Очевидные функциональные идентификации корковых областей всегда связывались с определенными органами: поражение одной области мозга приводит к параличу правой ноги, поражение другой области сопровождается потерей способности реагировать на стимулы в левой части сетчатки и т. д. Итак, речь — очень сложная деятельность, при которой всякого рода стимулы приводят к чрезвычайно специфическим движениям гортани и рта;

эти последние, кроме того, в физиологическом смысле вовсе не являются «органами речи», так как они и у человека и у лишенного речи животного служат иным биологическим целям.

Соответственно, многие повреждения нервной системы взаимосвязаны с речью и определенные повреждения связываются с определенными видами речевых трудностей, но места корки головного мозга, конечно, не координируются со специфическими социально важными чертами языка, такими, как слова или синтаксис. Это с очевидностью явствует из Часто противоречивых результатов поисков различных видов «речевых центров». Можно ожидать, что физиологи добьются лучших результатов, когда они займутся поисками корреляций между частями коры головного мозга и специфической физиологической деятельностью, связанной с речью, как например движениями специфических мускулов или передачей кинестезических стимулов из гортани и языка. Ошибочность поисков корреляций между анатомически определенными частями нервной системы и социально определенной деятельности становится особенно очевидной, когда мы наблюдаем за поисками физиологов «визуального словесного центра», управляющего чтением и писанием: с таким же успехом можно искать мозговые центры для телеграфии, управления автомобилем или использования иных новейших изобретений. В физиологическом отношении язык не совокупность' функций, но состоит из большого количества разных действий, соединение которых в единый и высоко совершенный комплекс привычек возникает в результате повторяющихся стимулов в первые годы жизни человека.

Другой способ изучения человеческой деятельности носит характер массовых наблюдений. Некоторые виды деятельности очень видоизменяются у одной личности, но весьма постоянны у большой группы людей. Мы не в состоянии предсказать, женится ли данный конкретный холостяк в ближайшие двенадцать месяцев или какой определенный человек кончит самоубийством или попадет в тюрьму, но, имея дело с большим обществом и располагая данными за прошлые годы (или, возможно, и другими сведениями, касающимися экономических условий), статистически можно предугадать количество браков, самоубийств, приговоров за преступления и т. д., которые будут иметь место в ближайшем будущем. Если бы оказалось возможным регистрировать все речевые высказывания в пределах крупной общности, мы бы вне всякого сомнения могли бы предсказать, сколько раз данное высказывание (такое, например, как Доброе утро, Я люблю вас или Как много сегодня апельсинов) будет употреблено в установленный срок.

Исследования подобного рода могли бы дать нам много данных, в особенности о тех изменениях, которые беспрерывно происходят в каждом языке.

Впрочем, существует другой и более простой способ массового изучения человеческой деятельности: изучение установившихся (традиционных) действий. Когда мы приезжаем в чужую страну, мы очень скоро ознакомляемся со многими установившимися моделями деятельности, например денежными системами, системами мер и весов, дорожными правилами (следует ли держаться правой стороны, как в Америке и Германии, или левой, как в Англии и Швеции), хорошими манерами, часами еды и пр. Путешественник не собирает статистических данных: небольшое количество наблюдений устанавливает уже общее направление, которое подтверждается и исправляется дальнейшим опытом. Лингвист в этом отношении находится в более благоприятном положении: нигде деятельность группы людей не подвергается такой строгой стандартизации, как в языковых формах. Большие группы людей создают свои высказывания из одного и того же запаса лексических форм и грамматических конструкций. Таким образом, лингвист в состоянии описать речевые привычки общества, не прибегая к статистике. Нет надобности подчеркивать, что он должен работать добросовестно и, в частности, отмечать все обнаруженные формы, не облегчать своей задачи апеллированием к здравому смыслу читателей, не ориентироваться на структуру какого-либо другого языка или ту или иную психологическую теорию, а самое главное — не подбирать и не подтасовывать факты в соответствии со своей точкой зрения на то, как следует говорить. Помимо своей непосредственной ценности для изучения языка, подобное непредубежденное описание является документом огромной значимости для психологии. Опасность при этом заключается в менталистической точке зрения психологии, которая может заставить наблюдателя апеллировать к чисто духовным стандартам, вместо того чтобы опи- сывать факты. Говорить, например, что сочетания слов, которые «чувствуются» как сложные слова, имеют только одно главное ударение (например, blackbird в противоположность black bird), — значит ничего не говорить, так как мы не располагаем способом определять, что говорящий «чувствует»;

задача наблюдателя заключается в установлении на основании ясного критерия, а если таковой не найден, на основании ряда примеров, какие сочетания или комбинации слов произносятся с одним главным ударением. Исследователь, принявший материалистическую гипотезу в психологии, не подвергается подобным искушениям. Можно установить в качестве принципа, что в науках, занимающихся подобно лингвистике наблюдением специфических форм человеческой деятельности, исследователь должен поступать таким образом, как если бы он придерживался материалистической точки зрения. Практическая эффективность — один из самых сильных доводов в пользу научного материализма.

Наблюдатель, дающий нам на основании массовых наблюдений описание речевых привычек общества, не способен рассказать нам что либо об изменениях, происходящих в языке того или иного общества.

Такие изменения можно констатировать только посредством чисто статистического наблюдения на протяжении значительного периода времени. Ввиду отсутствия таковых, мы не знаем многого, относящегося к лингвистическим изменениям. В этом отношении, однако, лингвистика также находится в благоприятном положении, так как сравнительный и географический методы изучения, опять-таки посредством массового наблюдения, снабжают нас многим таким, что можно надеяться получить от статистики. Благоприятная позиция нашей науки в указанных отношениях обусловливается тем фактом, что язык есть наиболее простая и наиболее фундаментальная из всех форм социальной (т. е.

специфически человеческой) деятельности. С другой стороны, изучение лингвистических изменений возможно благодаря простой случайности и именно в силу существования письменных памятников речи прошлого.

Стимулы, вызывающие речь, приводят и к другим реакциям. Некоторые из них не видны со стороны;

это — деятельность мускулов и желез, которая не представляет непосредственной значимости для собеседников.

Другие представляют важные двигательные реакции, такие, как движение или перемещение объектов. Третьи реакции видимы, но не являются непосредственно существенными;

они не изменяют пространственного положения вещей, но они совместно с речью служат в качестве стимулов для слушающих. К этим действиям относятся выражение лица, мимика, тон голоса (если только он не связан с характером языка), несущественное орудование какими-нибудь предметами и прежде всего жесты.

Жест всегда сопровождает речь;

в отношении своего характера и объема он обладает индивидуальными различиями, но в зна- читальной степени подчиняется социальным условностям. Итальянцы больше прибегают к жесту, чем англоязычные народы;

в нашем обществе люди привилегированных классов прибегают к жесту реже, В известной мере индивидуальные жесты традиционны и в разных обществах подвергаются изменениям. Когда мы прощально машем рукой, мы держим ее открытой ладонью, а неаполитанцы при этом обращают обратную сторону ладони, Большинство жестов не выходит за пределы ясного указания и обрисовки предмета. Американские индейцы равнинных и лесных племен сопровождают повествование ненавязчивыми жестами — чуждыми для нас, но вместе с тем вполне понятными. Даже когда жесты носят символический характер, они не выходят далеко за пределы очевидного, как например при указывании назад, за плечи, при обозначении прошедшего времени.

Некоторые общности обладают языком жестов, употребляемым в соответствующих условиях вместо речи. Такой язык жестов наблюдается среди низших классов неаполитанцев, у монахов-траппистов (дающих обет молчания), среди индейцев наших западных равнин (где племена с различными языками встречаются для торговых и военных переговоров) и у глухонемых.

Совершенно очевидно, что эти языки жестов представляют простое развитие обычных жестов и что любой самый сложный и не тотчас понятный жест основывается на правилах обычной речи. Даже такой очевидный символ, как указание назад для обозначения прошлого времени, обусловливается, вероятно, лингвистической привычкой употреблять одно и то же слово для «сзади» и «в прошлом». Каково бы ни было их происхождение, жест так долго играл второстепенную роль при доминирующем положении языка, что он утерял все следы самостоятельности. Рассказы о народах, чей язык настолько несовершенен, что он должен восполняться жестами, — чистые мифы.

Несомненно, что производство животными голосовых звуков, из которых развился язык, имеют своим основанием реагирующие движения (например, сжатие диафрагмы и сужение гортани), которые иногда сопровождались звуком. Но бесспорно, что в дальнейшем развитии язык всегда шел впереди жеста.

В том случае, если жест оставляет следы на каком-нибудь предмете, мы вступаем в область мет и рисунков. Этот вид реакции имеет то преимущество, что он оставляет постоянную мету, которая повторно может служить стимулом даже после некоторого периода времени и может быть перенесена на значительное расстояние, чтобы и там оказывать стимулирующее действие. Несомненно, именно по этой причине некоторые народы приписывают рисунку магическую силу, вне зависимости от его эстетической ценности.

В некоторых частях мира рисунок развился в письмо. Мы не будем входить в подробности этого процесса. Здесь важно только отметить, что вычерчивание на предметах заняло подчиненное по отношению к языку положение: вырисовывание определенных линий в качестве поясняющих или замещающих элементов стало неотделимо от произнесения конкретных лингвистических форм.

Искусство передачи определенных речевых форм посредством конкретных видимых знаков значительно увеличило эффективность использования языка. Произнесенное голосом слышно- на сравнительно коротком расстоянии и произносится раз или два. А письменное сообщение можно переслать в любое место и сохранить на любое время.

Одновременно мы можем больше вещей видеть, чем слышать, и мы лучше управляемся с видимыми вещами: картами, диаграммами, письменными вычислениями и прочими приспособлениями, которые позволяют нам иметь дело с очень сложными явлениями. Речевые стимулы далеких от нас людей и особенно ушедших с прошлым доступны нам только через посредство письма. Это позволяет накоплять знания.

Человек науки (но не всегда любитель) обозревает результаты прежних исследователей и прилагает свои усилия к той точке, где они прервали свою работу. Вместо того чтобы всякий раз начинать с начала, наука все более накапливает знания и убыстряет свой бег. Говорят, что по мере того, как мы собираем все больше и больше сведений о речевых реакциях очень одаренных и чрезвычайно специализированных лиц, мы приближаемся в качестве идеального предела к такому состоянию, когда все сведения о событиях во вселенной — в прошлом, настоящем и будущем — можно будет свести (в символической форме, доступной каждому читателю) до размеров одной библиотеки. Не удивительно, что изобретение печати, размножающей письменное сообщение в любом количестве экземпляров, произвело в нашем образе жизни революцию, которая проходила на протяжении ряда столетий и все еще продолжает свое победное шествие.

Здесь нет надобности распространяться о значении других средств записи, передачи и размножения речи, вроде телеграфа, телефона, фонографа и радио. Польза, например, беспроволочного телеграфа при кораблекрушении совершенно очевидна.

Все, что увеличивает жизнеспособность языка, всегда имеет хотя и косвенное, но все расширяющееся воздействие. Даже тот акт речи, который не вызывает немедленной и совершенно определенной ответной реакции, может изменить предрасположение человека в отношении последующих реакций: красивая поэма, например, может сделать его более чувствительным к дальнейшим 'Стимулам. Общая утонченность и интенсификация человеческих реакций не может обойтись без языкового участия..Образование или культура, или какое другое имя мы не избрали бы для всего этого, зависят от повторений и письменной фиксации огромного количества речевых актов.

РЯД ПОСТУЛАТОВ ДЛЯ НАУКИ О ЯЗЫКЕ 1. ВВЕДЕНИЕ Метод постулатов (т. е. гипотез и аксиом) и определений принят в математике;

что касается других наук, то чем сложнее их предмет, тем реже они обращаются к этому методу, поскольку при нем каждый описательный или исторический факт становится предметом нового постулата.

Тем не менее метод постулатов может способствовать изучению языка, так как он заставляет нас формулировать все наши утверждения с большой ясностью, давать определения нашим терминам и устанавливать, какие вещи существуют независимо и какие взаимосвязаны.

Посредством проверки и формулирования наших (молчаливо подразумевающихся) гипотез и определения (часто оставшихся неопределенными) терминов можно избежать ряда ошибок или же исправить их 2.

Метод постулатов сберегает нам также дискуссии, поскольку он ограничивает наши утверждения определенными терминами, в частности он спасает нас от психологических диспутов.3 Дискуссии об основах нашей науки состоят, по-видимому, на одну половину из очевидных трюизмов и на другую — из метафизики;

это характерно для предметов, не являющихся в действительности частями той или иной специальной области: их следует устранять, указывая на то, что данные понятия относятся к компетенции других наук.

Таким образом, психологическое и акустическое описание актов речи относится не к нашей науке, а к иным наукам. Существование и взаимоотношение социальных групп, объединенных языком, обусловливается психологией и антропологией4.

L. Вlооmfield, A. set of postulates for the science of language, «Language», vol. II, № (1926). Статья приводится с сокращениями.

Примеры многочисленны. Бопп считал бесспорным, что формообразующие элементы индоевропейских языков когда-то были самостоятельными словами;

это ненужное и неоправданное предположение. Последними следами этой ошибки является предположение, что индоевропейские сложные слова исторически возникли из словосочетаний (см., например, Бругмана). В последнее время выдвигается теория, что некоторые формы в меньшей степени наделены значением и потому скорее подвергаются фонетическим изменениям (Horn, Sprachkrper und Sprachfunktion, Berlin, 1921). Я не знаю удовлетворительных определений терминов «значение» и «фонетическое изменение», которые способствовали бы утверждению этой теории. Весь диспут о регулярности фонетических законов, ныне не менее оживленный, чем пятьдесят лет назад, в основе своей есть просто терминологический вопрос.

Следует вспомнить трудности и неясности в произведениях Гумбольдта, Штейнталя и в психологических диспутах Пауля, Вундта, Дельбрюка. С нашей точки зрения, этот последний ошибается, отрицая ценность дескриптивных данных, но прав, утверждая, что для лингвиста безразлично, в какую систему психологии верить. Споры о природе нашей науки носят в основном нелингвистический характер.

В англо-американской научной традиции в антропологию включаются также этнография и доисторическая археология. (Примечания составителя.) Психология, в частности, дает нам следующую серию: на определенный стимул (А) индивид реагирует речью;

его речь (В), в свою очередь стимулирует его слушателей к определенной реакции (В). На основе социальной привычки, которую каждый индивид в детстве приобретает от своих родителей, А — Б — В тесно связаны. В пределах этого комплекса стимул (А), вызывающий акт речи, и реакции (В), возникающие в результате его, более тесно связаны, так как каждый индивид действует нерасчлененно и как говорящий и как слушающий. Поэтому, не вдаваясь в длинные дискуссии, мы вправе говорить о голосовых признаках, или звуках, (Б) и о речевых признаках стимулов и реакций (А — В).

2. ФОРМА И ЗНАЧЕНИЕ 1. Определение. Акт речи есть высказывание.

2. Гипотеза 1. В пределах определенных общностей последовательный ряд высказываний полностью или частично сходен.

Бедствующий чужестранец говорит у двери I am hungry (Я голоден).

Ребенок, который сыт и только хочет, чтобы его отправили в постель, говорит I am hungry (Я хочу)1. Лингвистика рассматривает только те голосовые черты, которые тождественны в высказываниях, и только те черты стимулов и реакций, которые также тождественны в двух высказываниях. Так, Книга, интересная и Уберите книгу частично тождественны (книга). За пределами нашей науки эти тождества только относительны;

в ее пределах они абсолютны. В исторической лингвистике эти функции только частично устранены.

3. Определение. Каждая подобная общность есть речевая общность.

4. Определение. Совокупность высказываний, которые могут быть произнесены в речевой общности, есть язык данной речевой общности.

Мы должны уметь предугадывать, откуда следует, что слова «могут быть произнесены». Мы устанавливаем, что при определенных стимулах француз (или говорящий на языке зулу и т. д.) скажет то-то и то-то, а другой француз (или знающий зулу и т. д.) будет реагировать соответственно речи первого. Когда в распоряжении имеется хороший информатор или когда дело идет о языке самого исследователя, предугадывание просто;

в других случаях оно представляет наибольшие трудности для дескриптивной лингвистики.

5. Определение. То, что сходно, называется тождественным. То, что не сходно, — различно.

Это позволяет нам употреблять эти слова безотносительно к внелингвистическим оттенкам звука и значения.

Английское слово hungry имеет два значения: 1. Голодный и 2. Сильно желающий.

(Примечание составителя.) 6. Определение. Голосовые признаки, общие тождественным или частично тождественным высказываниям, суть формы;

соответствующие признаки стимулов и реакций суть значения.

Таким образом, форма — это повторяющийся голосовой признак, имеющий значение, а значение — повторяющийся признак стимула и реакции, соответствующий определенной форме.

7. Гипотеза 2. Каждое высказывание полностью образуется формами.

3. МОРФЕМА, СЛОВО, СЛОВОСОЧЕТАНИЕ 8. Определение. Минимальный X — это X, который не состоит полностью из меньших X.

Так, если X1 состоит из Х2Х3Х4, тогда X1 не есть минимальный X. Но если X1 состоит из Х2Х3А, или из Х2А, или из А1А2, или нерасчленим, тогда X1 есть минимальный X.

9. Минимальная форма есть морфема;

ее значение составляет семему.

Таким образом, морфема — это повторяющаяся (наделенная значением) форма, которая не может быть в свою очередь расчлененной на меньшие повторяющиеся (наделенные значением) формы. Отсюда следует, что каждое нерасчленимое слово, или формант, есть морфема.

10. Определение. Форма, которая может быть высказыванием, свободна. Форма, которая не свободна, — связана.

Так, book, the man (книга, человек)- — свободные формы;

-ing, в writing ( ание в писание), -er в writer (-атель в писатель) — связанные формы, причем последняя отличается по значению от свободной формы err (ошибаться).

11. Определение. Минимальная свободная форма есть слово.

Слово, таким образом, есть форма, которая может произноситься отдельно (совместно со значением), но которую нельзя расчленить на части, способные употребляться в высказывании отдельно (но совместно со значением). Так, слово quick нельзя расчленить;

но слово quickly можно расчленить на quick и -ly, при этом последнюю часть нельзя употреблять отдельно;

слово writer (писатель) можно расчленить на write и -er (пис- и атель), но последнюю часть также нельзя употреблять отдельно (слово err в силу наличия отличного значения представляет иную форму);

слово blackbird (черный дрозд) можно расчленить на black (черный), bird (птица) и словесное ударение — причем последнее не может употребляться отдельно (т. е. оно отличается по значению и по форме от словосочетания black bird «черная птица»), 12. Определение. Неминимальная свободная форма есть словосочетание.

Например: the book (книга) или the man beat the dog (человек бьет собаку);

но не book on (книгу на), как в lay the book on the table (положите книгу на стол), так как это бессмысленно, а следовательно, и не образует форму.

13. Определение. Связанная форма, составляющая часть слова, есть формант.

Формант может быть сложным, как глагольные окончания в латинском abat, -abant, -abit, -abunt и т. д., или минимальным (а следовательно, морфемой), как окончание третьего лица в латинском -t.

14. Гипотеза 3. Формы языка конечны в отношении количества.

5. ФОНЕМЫ 15. Гипотеза 4. Различные морфемы могут быть одинаковы или частично одинаковы в отношении голосовых признаков.

Так, book;

table [b];

stay: west [st]:

-er (имя деятеля) -er (сравнит, степ.).

Эта гипотеза предполагает, что значения различны.

16. Определение. Минимальное тождество голосовых признаков есть фонема, или отличительный звук.

Например, английский [b, s, t], обычное английское словесное ударение, китайские типы тона.

17. Гипотеза 5. Количество различных фонем в языке является небольшой частью количества форм.

18. Гипотеза 6. Каждая форма полностью образуется фонемами.

Обе эти гипотезы — эмпирические факты для всех ныне наблюдаемых языков и за пределами нашей науки представляют обязательные теоретические предпосылки. Такие вещи, как «небольшое различие звука», не существуют в языке. Лингвисты, верующие в то, что определенные формы препятствуют фонетическим изменениям, фактически отвергают эти гипотезы, хотя, насколько я понимаю, без них мы не можем работать.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.