WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |

«В.А. Звегинцев ИСТОРИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ XIX-XX ВЕКОВ В ОЧЕРКАХ И ИЗВЛЕЧЕНИЯХ Часть I Издание третье, дополненное Издательство «Просвещение» Москва, 1964 ОТ СОСТАВИТЕЛЯ Преподавание ...»

-- [ Страница 8 ] --

Творцом языка является человек — в каждый данный момент, в соответствии с его волей и силой его воображения. Язык отнюдь не навязан человеку, как внешний и законченный продукт таинственного происхождения. 4. Язык — коллективное явление. Младограмматики рассматривают язык и лингвистическое изменение как коллективное явление, управляемое коллективными законами;

они поступают так, точно «говорящий по-английски» или «говорящий по-итальянски» существует в реальности, вместо того чтобы иметь в виду конкретного человека, чья речь никогда не в состоянии отражать полностью абстрактные нормы, о которых мечтают младограмматики. Неолингвисты считают, что только данный наш собеседник является конкретным и реальным — в конкретном и индивидуальном акте его речи. Английский язык, итальянский язык — это абстракции;

не существует никаких «типичных» потребителей английской или итальянской речи, точно так же как не существует «среднего человека».

5. Индивидуальное происхождение языкового изменения. Неолингвисты считают поэтому, что всякое языковое изменение — индивидуального происхождения;

в своем начале — это свободное творчество человека, которое имитируется и ассимилируется (но не копируется!) другим человеком, затем еще третьим, пока оно не распространится по более или менее значительной области. Это творчество может быть более или менее сильным, обладать большими или меньшими способностями к сохранению и распространению в соответствии с творческой силой индивидуума, его социальным влиянием, литературной репутацией Правда, младограмматики на словах делают различие между фонетическим явлением, которое они рассматривают в чисто физиологическом и механическом плане, и морфологическими явлениями. В последних они допускают действие аналогии, которую они рассматривают как психологическое явление. Впрочем, младограмматическая аналогия действует совершенно механически — одинаковым образом в любом месте, в любой стране и в любом языке;

ничего психологического в ней нет. Поэтому независимо от того, что говорят ее последователи, младограмматическая концепция языка в целом остается материалистической и детерминистической.

и т. д. Новообразование короля обладает лучшими шансами, чем новообразование крестьянина. Кстати говоря, современное немецкое увулярное l обязано, видимо, своим возникновением офранцуженным дворам немецких королей и князьков, в частности двору Августа Сильного.

Значение таких личностей, как Магомет, Данте и Лютер, оказывало решающее влияние на формирование арабского, итальянского и немецкого;

Данте по праву называют отцом итальянского языка. Одна из основных ошибок младограмматиков заключается в том, что они забывают об индивидуальном происхождении лингвистических явлений. Для младограмматиков язык есть не что иное, как результат звуковых изменений, совокупность фонетических законов.

6. Язык — эстетическое творчество. Для неолингвиста, следующего философии Вико и Кроче, язык в основном выражение эстетического творчества. Возникновение и распространение языковых новообразований подобно созданию и распространению женских мод, искусства, литературы: они основываются на эстетическом отборе. Семантические изменения в лексике, очевидно, только поэтические метафоры. Для младограмматиков же, которые слепы и глухи к эстетической природе языка, лингвистическое явление — мертвая вещь, пригодная только для наблюдения и классификации, подобно камням в музее.

7. «Историческая» концепция языка. Хотя младограмматическая школа претендует на «историчность», в действительности она совершенно игнорирует историю. Например, французский для младограмматиков — только неорганизованный комплекс фонетических законов, показывающих, как видоизменялись латинские слова (testa>tte), и больше ничего. Они не видят никакой связи между развитием французского языка и историей французского народа, его борьбой, религией, литературой, его обычаями и жизнью. Одни и те же фонетические законы способны действовать как в Сибири или Патагонии, так и во Франции. Ничего не связывает их с французским народом, французской историей, французским мировоззрением. Младограмматическая лингвистика — это лингвистика в абстракции, в пустоте. Неолингвист, подчеркивающий эстетическую природу языка, знает, что язык, как и все прочие человеческие феномены, возникает в определенных исторических условиях и поэтому история французского языка не может быть написана без учета всей истории Франции — христианства, германских нашествий, феодализма, итальянского влияния, двора, академии, французской революции, романтизма и т. д., без учета того, что французский язык есть выражение, существенная часть французской культуры и французского духа.

8. Что такое язык? Для младограмматиков такие слова, как французский, итальянский, английский, обозначают вещи, которые обладают реальным существованием, реальным единством. В действительности, однако, любой лингвистический атлас и даже простое наблюдение показывают, что нет никакого единства, но только огромное количество диалектов, изоглосс, переходов и разного рода волнообразных движений — безграничное и бурное море борющихся друг с другом сил и течений.

Эта же абсолютная концепция языка послужила причиной в действительности никогда не существовавших хронологических разрывов между латинским и итальянским, древнегреческим и новогреческим.

9. «Итало-кельтский», «балто-славянский» и т. д. Еще в меньшей степени неолингвист может примириться с такими выражениями, как итало-кельтский, балто-славянски и индоиранский, западногерманский, протогерманский и тому подобное, которые, конечно, не имеют ни малейших исторических прав на существование и которые представляют серьезное препятствие в лингвистических исследованиях.

10. Обратный процесс (Ritorni). Одним из наиболее частых заблуждений младограмматического метода является теория обратимости. Это логическое следствие концепции о единообразном, монолитном характере языка, которая была изложена выше. Поскольку латинский был гомогенным языком, то таковой была и так называемая «вульгарная латынь» (еще один младограмматический миф);

следовательно, сардинский и испанский, румынский и пикардийский, каталонский и сицилианский должны были произойти от одного и того же типа латинского — «вульгарной латыни» или протороманского, реконструированного, конечно, индоевропейским методом, без всякого учета какой-либо исторической реальности, как, например, самих индоевропейцев. Таким образом, когда ныне сардинский показывает i, и, где в латинском,, и ke, ki, где в латинском се, ci (произносится ke, ki), то младограмматики отрицают, что эти сардинские звуки являются прямым продолжением латинских, как предположил бы каждый человек, обладающий здравым смыслом. Поскольку в итальянском и большинстве других романских языков латинские, превратились в, и латинские се, ci — в е, i (tse, tsi и т. д.), младограмматики, одержимые манией реконструкции единообразной «вульгарной латыни», отрицают очевидное сохранение латинских звуков в сардинском и утверждают (как каждый может увидеть в их учебниках, например, у Мейер-Любке), что латинские i, и, се, ci первоначально превратились в,, е, i (или в какие-нибудь подобные звуки) не только в других романских странах, но также и в Сардинии, а затем в Сардинии снова «обратились» в i, и, ke, ki. Тот факт, что Сардиния — очень изолированная и поэтому весьма консервативная область, сохраняющая многие архаизмы (например, magnus, scire, domus, aper, haedus сравнительно с grandis, sapere, casa и т. д., так же как и конечные -t и -s, начальные cl- и pl-), ни в коей мере не беспокоит младограмматиков, поскольку они всегда игнорировали и все еще гордо игнорируют всякий географический фактор. Видимо, даже бесполезно упоминать о том, что нет никаких документальных свидетельств о наличии в Сардинии фазы,, е, i (или даже,, k'e, k'i или чего-нибудь подобного). Все это плод воображения младограмматиков.

11. Лингвистические границы. Для младограмматиков каждый язык имеет четкие и определенные границы;

у одного рубежа кончается французский и начинается провансальский, у другого кончается провансальский и начинается каталанский. И, действительно, никакая другая концепция и невозможна для них: поскольку язык представляет комплекс фонетических законов, эти фонетические законы по необходимости должны покрывать определенную область с определенными границами. Как ныне известно из бесчисленного количества примеров, подобного рода лингвистических границ не существует. Если, например, мы вместе с младограмматиками определяем французский как язык, где testa>tte, mrum>mur (>), caballum>cheval (ca>cha), amta>aime, lnam>lune (-a>-e), то легко показать, что ни один из этих переходов географически не совпадает с другими, в большинстве случаев варьирование очень велико. Больше того, ни одна пара слов, как бы ни была близка их структура (например, caballum и catnam с начальным са-), не трактуется одинаковым образом в одних и тех же местностях. И даже более того, одно и то же слово (например, testa) будет произноситься двумя различными образами в том же месте, тем же лицом и в пределах того же часа.

12. Языковые союзы. Так же как нет реальных границ или барьеров между языками одной группы (например, французским, провансальским, итальянским и т. д.), так нет их и между языками одного семейства (например, французским и немецким или между немецким и чешским) или даже между языками различных семейств (например, русским и финским).

В этом случае неолингвисты в их борьбе против младограмматической концепции монолитности языка предвосхитили один из наиболее важных принципов пражской школы — принцип языковых союзов (фактически не существует никаких теоретических расхождений между неолингвистами и пражской школой, только различная степень подчеркивания разных моментов или различие методов исследования).

Совершенно очевидно, что если чешский единственный среди других славянских языков имеет ударение на корне, то это в силу германского влияния, а немецкие ein Hund, der Hund, ich habe gesehen, man sagt нельзя отделить от французских un chien, le chi-en, j'ai vu, on dit вне зависимости от того, где подобные образования (отсутствующие в латинском и в «прагерманском») впервые возникли.

13. Теория родословного дерева. Отсюда следует, что теория родословного дерева (Stammbautheorie) Шлейхера рушится. И действительно, она логически связана с концепцией фонетических законов, и оба положения как стояли рядом, так и погибнуть должны вместе. В соответствии с концепцией Шлейхера, языки (например, индоевропейские языки) «вырастают» из общей праосновы, т. е. из индоевропейского праязыка, наподобие ветвей из ствола дерева. Как только они отрастают от общего ствола, они полностью изолируются друг от друга и навсегда теряют взаимный контакт. Каждый из них живет и умирает в одиночку, в абсолютной пустоте, без всякой связи с земной реальностью. Говорили ли на славянских языках в России, Индии или Испании, находятся ли они к западу, востоку или к северу от балтийских, германских или иранских языков, — все подобные обстоятельства совершенно не интересуют Шлейхера и его рабских последователей — младограмматиков. Для них имеет значение только тот факт, что славянские языки «произошли» из индоевропейского посредством установленных, священных, абсолютных фонетических законов. Как хорошо известно, новая теория, которая, напротив того, кладет географическое местоположение языков в основу их классификации, была выдвинута Иоганном Шмидтом и позднее развита, видоизменена и улучшена Жильероном и неолингвистами.

14. Родство языков. Вопрос о родстве языков, который казался младограмматикам таким детски простым, превратился ныне, говоря словами Бартоли, в «сплошное мучение». Для младограмматиков английский — это германский, итальянский — это романский, болгарский — это славянский, а германский, романский (т. е. латинский) и славянский суть индоевропейские языки, т. е. они произошли от индоевропейского праязыка совершенно таким же образом, как и английский, немецкий и голландский из германского (или еще того хуже — из западногерманского).

Все это прекрасно, ясно, четко и просто, только не соответствует фактам.

Английский, хотя и германский язык, полон французских, латинских и итальянских элементов;

румынский, хотя и романский язык, помимо всего прочего, обнаруживает колоссальное влияние славянских языков.

Неолингвисты считают, что классифицировать румынский как романский, английский как германский, «болгарский как славянский — значит грубо и ненаучно упрощать всю проблему, что не оправдано ни природой, ни процессами развития этих языков.

15. Смешанные языки. Критика была настолько сильна, что младограмматики сочли необходимым ответить. Они отвечали двояким образом, но оба их ответа были абсурдными. Первый из них состоял в том, что такие языки, как английский и румынский, албанский, армянский, где теория родословного дерева обнаруживала всю свою нелепость, признавались особым классом языков, так называемыми смешанными языками, которые следует рассматривать отдельно от других — предположительно чистых. Этот ответ, свидетельствующий о философской неосведомленности, делает уступку в основном вопросе, так как он допускает, что теория родословного дерева по меньшей мере в ряде случаев не выдерживает испытания. Этот ответ означает теоретическую капитуляцию — уклончивую, неискреннюю, неполную и недостойную дальнейшего обсуждения.

16. Основные элементы языка. Другой ответ заключается в том, что родство языков должно определяться — конечно, в соответствии с теорией родословного дерева — с учетом «основных» элементов языка, а другие, «неосновные», должны игнорироваться. Но что такое основные и неосновные элементы языка, никогда ясно не было определено. Одни говорят о числительных, другие — о терминах родства, местоимениях, союзах и, наконец, — и таких большинство — о морфологии вообще. Ни одно из этих утверждений не верно, как в этом убеждает даже поверхностный взгляд на английский, немецкий или любой другой язык:

морфемы, фонемы и синтагмемы, так же как и пословицы, песни и всякого рода обороты, особенно переходят из языка в язык. Ср., например, английские фонемы v и j, которые французского происхождения, или местоимение they и глагольное окончание s в says, которые скандинавского происхождения.

17. Изменение зависимости. Неолингвисты поэтому полагают, что языки могут, так сказать, менять свою вассальную зависимость и переходить из одной группы в другую, если только новое влияние будет достаточно сильным. Румынский, очевидно, есть не что иное, как романизированный албанский, поэтому, если бы романское влияние на албанский было несколько более сильным, последний ныне считался бы романским языком. Румынский затем подвергался риску превратиться в славянский язык, а английский — в романский. Французский можно определить как латинизированный галльский;

галльский настолько глубоко пропитался латинским, что сам почти превратился в латинский. Позднее, попав под германское влияние, он чуть было не покинул свою группу и вступил в германскую группу. Такова история языков на земле, и только в мечтах младограмматиков она рисуется иной.

18. Фонетика, морфология, лексика, синтаксис. Отсюда следует, что деление, которое младограмматики делают между фонетикой, где господствуют слепые механические законы, и морфологией, куда они допускают психический процесс аналогии, отрицается неолингвистами.

Это относится и к делению на морфологию, синтаксис и лексику. Одного взгляда на лингвистический атлас достаточно, чтобы убедиться, что морфологические, лексические и фонологические новообразования рождаются в одном и том же центре, в один и тот же период и распространяются в тех же самых областях и одним и тем же образом.

Нет никакой разницы между распространением перехода >ie и cantre habe или testa. В этом отношении, так же как и в отношении многого другого, лингвистическая география пришла к абсолютно тем же выводам, что и идеалистические рассуждения Кроче. Язык в целом есть духовное творчество. Люди говорят словами или, точнее, предложениями, а не фонемами, морфемами или синтагмемами, которые являются нашими абстракциями и не имеют самостоятельного существования.

19. Этнические смешения — причина языковых изменений.

Младограмматики рассматривают каждый язык отдельно, полагая, что он управляется или даже рабски подчиняется абсолютной власти неумолимых и неизбежных законов. Неолингвисты, подобно Леонардо, Гумбольдту и Асколи, думают, что языковые изменения в большинстве случаев вызываются этническими смешениями1, под которыми они, конечно, понимают не расовые, а культурные, т. е. духовные, смешения. В этом духовном смысле, и только в нем, допустимы такие термины, как «субстрат», «адстрат» и «суперстрат».

20. «Исконные» и «заимствованные» слова. Младограмматики, последовательно придерживаясь доктрины о фонетических законах, проводят тщательное различие между «старыми», «унаследованными» и «заимствованными», или «иностранными», словами;

заимствования форм и фонем, как уже указывалось выше, они не признают. Эта доктрина критикуется неолингвистами как совершенно антиисторическая. Каждое слово, утверждают они, является в известном смысле заимствованием, поскольку оно приходит к нам из какого-то места или от какого-то индивидуума. Со дня нашего рождения мы имитируем слова, мы научаемся новым словам, т. е. мы заимствуем их (если употреблять это неуклюжее слово) из источника, находящегося вне нас. Все слова заимствуются одним поколением от другого. Всякое слово — пришло ли оно в Манхэттен из Бруклина, Бостона или Китая — есть иностранное слово, заимствование. Английский Манхэттена отличается от английского Бруклина, и речь каждого американца отличается от речи всех других американцев. Каждый известный нам язык, если рассматривать его исторически, есть не что иное, как бесконечный ряд заимствований — старых и новых. Для древних галлов во Франции, чьи потомки ныне говорят по-французски, все латинские слова были заимствованиями;

то же самое можно сказать относительно кельтских слов для докельтского населения Франции. Поэтому неолингвисты избегают термина «заимствование», поскольку они отрицают обоснованность такой концепции.

21. История слов. Неолингвисты указывают на необходимость установления истории каждого слова: откуда оно происходит, когда, почему и при каких обстоятельствах оно возникло, какими путями оно пришло, кем было впервые употреблено — каким социальным классом или какой профессиональной группой. Было ли оно поэтическим, техническим, юридическим или каким-либо иным словом? Какое слово оно вытеснило (если это имело Так, можно утверждать (упрощая, конечно, действительное положение вещей), что французский — это латинский + германский (франкский);

испанский — это латинский + арабский;

итальянский — это латинский + греческий и оскоумбрский;

румынский — это латинский + славянский;

чешский — славянский + немецкий;

болгарский — это славанский + греческий, русский — это славянский + финно-угорский и т. д. Грёбер был поэтому до некоторой степени прав, когда помещал албанский среди романских языков.

См. его «Grundriss der romanischen Philologies».

место) и с какими словами оно вступило в конфликт? Каким образом другие слова повлияли на его значение или форму? В каких поговорках, оборотах или стихах оно употреблялось? Все это младограмматики совершенно игнорируют. При определении этимологии французского tete они считают необходимым фиксировать только факт, что во французском конечное латинское -а переходит в -е и что в позиции перед согласным -s- исчезает, вызывая сиркумфлекс, так что tte есть регулярная форма от латинского testa — вот и все. То обстоятельство, что латинское testa имеет значение не «голова», а «котел», нисколько их не беспокоит: ведь латинское caput не имеет ничего общего с этимологией tte, так как фонетически не связано с этим словом. В младограмматических словарях мы найдем упоминание и о французском chef, которое восходит к латинскому caput, но зато не обнаружим никакой ссылки на testa или tte!

Младограмматики изучают слова изолированно, точнее, они вообще не изучают слова, но только историю звуков, из которых они состоят (и то довольно неточно;

см. ниже). Для неолингвистов история слов caput и testa тесно связана, просто неразделима;

оба слова вели ожесточенную борьбу во Франции и Италии на протяжении почти 1500 лет, и даже ныне, как показывают лингвистические атласы Франции и Италии, различные районы этих стран для обозначения понятия «голова» употребляют или одно, или другое из них. Мы должны изучать центр образования, хронологию, причину, распространение новообразования testa, выяснить, почему caput в одних районах сохранилось, а в других отступало, но затем отвоевывало обратно потерянную территорию. Мы должны изучать жизнь и смерть слов. Словари Мейер-Любке (особенно первое и второе издания), Гамильшега, Вальде-Покорного могут быть приведены как образцы работ младограмматиков;

словари Эрну-Мейе и Оскара Блоха, авторы которых знакомы несколько с лингвистической географией, до известной степени дают представление о том, к чему стремятся неолингвисты.

22. «Регулярные» и «нерегулярные» формы. Младограмматики тщательно различают «регулярные» и «нерегулярные» слова или формы;

регулярными являются те, которые подчиняются фонетическим законам, и нерегулярными те, которые не делают этого. Регулярные слова (например, французское champ из латинского campum) не нуждаются в дальнейшем исследовании просто потому, что они «регулярные»;

другое дело «нерегулярные». Почему во французском camp начальное са- вместо регулярного cha-? В таких случаях они допускают необходимость исследования, хотя обычно его не осуществляют, просто подводя нерегулярные слова под категорию «исключений». Но для campum>champ никакого исследования якобы не надо. Неолингвисты отрицают (по причинам, изложенным выше) всякое различие между «регулярными» и «нерегулярными» явлениями: все в языке регулярно, как и в жизни, потому что существует. И в то же время все нерегулярно, потому что условия существования явления различны. Не сущест- вует двух слов с абсолютно идентичной историей, так же как не может быть двух абсолютно одинаковых людей. Особенно опасно то, что младограмматическая концепция «регулярных» и «нерегулярных» форм закрывает дверь к дальнейшему исследованию природы, происхождения и развития так называемых регулярных изменений. так как в соответствии с младограмматической доктриной, поскольку они регулярны, их не следует изучать дальше. Неолингвисты считают своим долгом изучать историю, ареал, центр иррадиации, древность и причину всех изменений и слов.

Они хотят знать, почему са- превратилось в cha- (campum>champ), почему перешло в (mrum>mur), почему а перешло в е (mare>mer), хотя все эти изменения являются нормальными во Франции или, точнее, в Иль де Франсе. Изменения могли произойти под влиянием кельтского, германского или какого-либо другого языка или по другой причине, но их исследование необходимо провести, проблема существует.

23. Ярлыки заменяют объяснение. Точно так же, смешивая констатацию факта с его объяснением, младограмматики говорят, что латинское ericium переходит в итальянское riccio из-за аферезиса, так же как они говорят, что латинское campum становится во французском champ, так как во французском са-переходит в cha-. Это все равно, что сказать, что луна подвергается затмению потому, что затемняется, — отличный образец позитивистского образа мышления.

24. Собирание материала. В общем младограмматики, являющиеся позитивистами, видят обязанность ученого только в собирании материала и в подготовке справочных книг, где легко можно найти нужный материал, — грамматик, учебников, словарей, лингвистических атласов и т. д.

Неолингвисты, будучи идеалистами, утверждают, что накопление материала, как бы тщательно и обширно оно ни было, никогда не сможет разрешить проблемы без живой искры человеческой идеи, которая выходит за пределы рассматриваемого вопроса, с тем чтобы погрузиться в пульсирующую реальность говорящего, без того чтобы пережить внутреннюю драму грека, латинянина или англичанина, который впервые употребил соответствующее слово, или выражение, или поговорку.

Ошибки на этом пути, конечно, неизбежны, но наше столетие настоятельно требует, чтобы была сделана попытка не только описать, но и понять как язык, так и жизнь. Ясно одно: отказ поставить проблему никогда не приведет к ее разрешению.

25. Язык и человек. Для младограмматиков язык есть явление, отдельное от человека. Он должен изучаться сам по себе, без всякой связи с какой-либо человеческой деятельностью. Язык — «лингвистическое» явление и должен изучаться «лингвистическими» средствами. Цель лингвистики — определить себя и свои цели. Если бы говорящими были собаки или камни, а не люди, ничего бы не изменилось.

Для неолингвиста язык с полным правом занимает место рядом с литературой, искусством и религией, среди благороднейших созданий человеческого духа, и только как духовное выражение он может быть понят. Без глубокого проникновения в английское мировоззрение, политику, религию и фольклор, которые находят выражение в английском языке, возможно создание не действительной истории английского языка, но только тени ее или же карикатуры.

26. Язык — сознательное или бессознательное явление? Для младограмматиков язык — частично бессознательное или непреднамеренное (фонетика) и частично сознательное или преднамеренное (нефонетические факты, в частности из области лексикологии) явление. Это разделение категорически отрицается неолингвистами, которые считают, что язык — всегда духовное и поэтому всегда в большей или меньшей степени сознательное и преднамеренное явление.

27. «Народные» и «литературные» слова. Младограмматики делают также резкое различие между «народным» и «образованным», или «литературным», языком;

они часто утверждают или молчаливо признают, что единственно «реальное» или «естественное» развитие осуществляется в так называемом народном языке, которое иногда нарушается «искусственными» элементами, языком школ и книг. Они категорически разделяют язык и литературу. Напротив того, неолингвисты утверждают, что каждый язык, каждое высказывание, каждое слово естественны, поскольку они существуют и поскольку они имеют один и тот же источник — человеческое творчество и тот же путь развития, что и другие явления, а потому должны изучаться теми же самыми методами.

Надо изучать время, место и условие их создания, независимо от того, являются ли они народными, литературными, полулитературными или еще какими-нибудь. Каждое слово, утверждают неолингвисты, имеет свою собственную историю, и всякого рода деления на явления народные и ненародные, исконные и иностранные и т. д., хотя в определенных случаях и для практических целей имеют ограниченную ценность, в плане теоретическом и философском не обладают никакой значимостью. Язык есть единство и не может быть разорван на части.

28. Языковые изменения происходят в словах. Для младограмматиков фонетические законы находятся над языком и вне его;

они управляют им и властвуют над ним, представляя таинственную и неминуемую силу, которая толкает язык на предопределенный для него путь. Никто не смеет восстать и изменить эти «действующие со слепой необходимостью законы». Попадает ли под действие закона одно слово из двадцати тысяч, часты ли такие слова или нет, употребляются они в одном или другом контексте, — все это оказывается несущественным;

все они должны подчиняться закону, чье существование предвосхищает все. Для неолингвиста, однако, фонетические изменения (как и все языковые изменения) происходят в словах, а не за их пределами;

важно знать, что собой представляют слова, кем они употреб- ляются, когда и откуда они произошли и т. д. Каждое слово должно тщательно изучаться само по себе — в свойственной ему ситуации, отличающейся от слова к слову. Такие формулы, как лат. Сl > итал, gli, сами по себе не имеют реального существования. Существует группа слов вроде coniglio, artiglio, speglio, periglio, которые обнаруживают звук gli (=l'l') и которые известным образом связаны с такими латинскими словами, как cunic(u)lum, artic(u)lum, spec(u)lum, peric(u)lum. Тщательное изучение каждого из этих слов приводит к заключению, что преобладающее большинство их галло-романского и галло-италийского происхождения или так или иначе испытывали их влияние;

иное фонетическое изменение (сl> kky, как в specchio, ginocchio, macchio, occhio) обнаруживается в словах, в которых это влияние было менее очевидным. Отсюда неолингвист заключает, что слова с переходом [с]chi(=[k]kу) являются более старыми, а слова с переходом gli(=l’l’) — более недавнего северного (галло романского или галло-италийского) происхождения. Это младограмматики отрицают или отрицали;

они стремятся найти странные формулировки фонетического закона, с помощью которых обе трактовки (ky и l’l’) объявляются «исконными» и «регулярными», т. е. итальянскими: одна в претонической позиции, а другая в посттонической позиции. Тот факт, что материал не подтверждает их предположения, не беспокоит их: несколько ловких манипуляций с помощью аналогии и форм под звездочкой всегда улаживают дело.

29. «Иностранные» слова. Младограмматики очень неохотно признают «иностранные» слова и стремятся избегать их, не говоря уже об иностранных звуках и морфологических и синтаксических явлениях, которые они отрицают абсолютно и априори. Они соглашаются только на строгий минимум иностранных слов в очевидных случаях введения иностранных продуктов, вроде слов lobac, tornate, potate, caf во французском, поскольку эти продукты стали известны во Франции сравнительно поздно. Это находится в полном соответствии с их детско материалистическим складом ума. Насколько это оказывается возможным, они отрицают, что такое слово, как итальянское giorno — день, иностранного происхождения (галло-романское), указывая, что в Италии всегда были дни, что итальянцы всегда говорили о них и что поэтому не было никакой надобности заимствовать французское слово для такого понятия. Нсолингвисты считают, что каждое слово или форма могут быть заимствованы из любой области, если исторические и культурные условия способствуют этому, что каждый язык открыт для бесчисленных влияний любого рода и что в принципе нет никакой реальной разницы между заимствованием одного слова или формы и заимствованием тысячи слов и форм — вплоть до полного вытеснения одного языка другим, как это было в случае с корнским, полабским или галльским, которые были соответственно вытеснены английским, немецким и латинским.

Младограмматическая доктрина — ограниченный материалистический догматизм;

неолингвистическая доктрина — открытая, непредубежденная констатация фактов, как они в действительности существуют.

Младограмматики, разумеется, испытывают еще большую антипатию к так называемым калькам, которые неолингвисты свободно допускают. Для младограмматиков слова вроде немецких Gewissen, Barmherzigkeit — совершенно немецкие образования, так как все их фонетические и морфологические элементы немецкие, хотя дух латинский.

30. Имитация. Неолингвисты утверждают, что все языковые образования — фонетические, морфологические, синтаксические или лексические — распространяются посредством имитации. Имитация не рабское копирование, а создание заново импульса или духовного стимула, полученного извне, воссоздание, которое придает языковому факту новую форму и новый дух, отражая личность говорящего. Это, конечно, не может быть признано младограмматиками, для которых (если только они последовательны, что бывает не всегда) языковой факт чисто физиологического, механического характера и не зависит от человеческой воли, особенно от деятельности отдельного человека.

31. Престиж. Основным фактором, обеспечивающим победу языка или языкового новообразования (что одно и то же), является престиж. Он может быть не только военным, политическим или экономическим, но в большей мере литературным, артистическим, религиозным, философским.

Это духовное явление, с которым младограмматики не считаются и не могут считаться, поскольку это чревато большими последствиями для всей их концепции языка.

32. Смерть языков. Расхождения между младограмматиками и неолингвистами, пожалуй, отчетливее всего проступают в трактовке проблемы так называемой смерти языков. Согласно Шлейхеру и младограмматикам, языки живут и умирают подобно животным и растениям. Младограмматики часто говорят о том, что последний человек, говоривший на том или ином языке (корнском, полабском, древнепрусском или далматинском), умер тогда-то, в таком-то возрасте и в такой-то деревне. Все это, утверждают неолингвисты, неверно: natura non facit saltum1 и особенно lingua non facit saltum2. На каком перемешанном, искаженном и засоренном жаргоне говорил последний человек, владевший прусским, корнским или далматинским? Стоит посмотреть, как сегодня говорят бретонцы и ирландцы. А с другой стороны, даже после смерти этого «последнего, говорившего на языке», каждый из этих языков, хотя и мертв, как кролик, продолжает жить сотней окольных, скрытых и неуловимых способов в ныне живущих языках. Венетские и славянские диалекты Далматии, немецкий на Эльбе, английский в Корнвалле и Ирландии сохраняют многие элементы языков, на Природа не терпит скачков.

Язык не терпит скачков.

которых ранее говорили в этих областях и которые известным образом продолжают жить в этих новых образованиях. Такие языки, следовательно, в действительности не мертвы. Некоторые их живые элементы живут в сегодняшних языках и могут оказывать воздействие на трансформацию, на новую жизнь других языков, продолжающих свою духовную деятельность и обязанных им своими наиболее существенными чертами. Различие между живым и мертвым языком в такой же степени схоластично и мнимо, как и различие между одним языком или диалектом и другими.

33. Фонетика и семантика. Младограмматики (как старые, так и новые) всячески выделяют фонетику, а неолингвисты — семантику, на которой базируется вся лингвистическая география и которую они рассматривают как истинно духовную, т. е. действительно лингвистическую часть языка.

Фонетика, как наука экспериментальная и физиологическая, не входит в лингвистику.

34. Один метод или несколько? В то время как младограмматики и их последователи используют только один метод, именно метод фонетических законов, неолингвисты используют несколько. Бартоли в начале своего «Введения»1 упоминает о двух: хронологические отношения памятников и географические отношения ареалов. В журнале Word, I, — 61 (1945), я тщательно рассматриваю эту проблему и добавляю еще восемь методов исследования лингвистических явлений — получается всего десять. Я только развил основную идею Бартоли о том, что каждое явление следует рассматривать с возможно большего количества точек зрения и исследовать возможно большим количеством методов;

никогда.не надо быть абсолютно уверенным в результате и прекращать исследование. Если два или больше различных методов приводят к одним и тем же результатам, они более точны;

если же они дают различные результаты, необходимо дальнейшее исследование. Вообще, как я указывал уже в Word, младограмматики, проявляя обычно мало интереса к теоретическим и методологическим проблемам, никогда внимательно не анализировали, что в Действительности представляет собой сравнительно-исторический метод;

они просто догматически утверждали, что сравнительно-исторический метод хорош, и применяли его без дальнейших рассуждений. Современные младограмматики все еще в г. пользуются тем же самым методом, что и их коллеги в 1880 г., игнорируя тот методологический прогресс, который был достигнут за семьдесят лет исследовательской работы, включая, между прочим, и такие детали, как лингвистические атласы, которые еще не существовали во времена деятельности первого поколения младограмматиков.

35. Сложность языкового явления. Младограмматическая доктрина дает абстрактную, линейную и упрощенную идею языка и каждого языкового явления;

фонетический «Введение в неолингвистику» (Matteo Bartoli, Introduzione alla neolinguistica, 1925).

закон, аналогия, заимствованные слова и еще два или три элементарных инструмента составляют все интеллектуальное вооружение младограмматика.

Неолингвисты всячески подчеркивают бесконечную сложность и тонкость всех языковых явлений, даже самых простых, их запутанные взаимовлияния, бесчисленные оттенки и нюансы, множество сил, принимающих участие в развитии самых простых слов, неисчислимые ряды отношений, связывающие язык с литературой, искусством, политикой, спортом, религией, философией и т. д. Заслуги неолингвистов открыто были признаны даже Мейе, который писал: «Никто лучше Бартоли не показал необыкновенную сложность языкового развития» Младограмматики, привыкшие к своим схематическим, аккуратным и абстрактным концепциям, испытывают смятение и часто обвиняют неолингвистов в том, что они вносят беспорядок.

36. «Простота» и удобство младограмматического исследования. Метод младограмматиков, оперирующий только четкими и неизбежными фонетическими законами, легко применять;

он дает возможность удобного решения всех трудностей и поэтому приучает ум к лени и механическому манипулированию. Все слова и формы суть фонетические или нефонетические, регулярные или нерегулярные, исконные или иностранные, итальянские или французские, латинские или германские.

Любая проблема решается быстро и легко. Метод неолингвистов с его утонченностью и сложностью, с его разнообразной техникой исследования требует постоянного напряжения ума и неизменно стимулирует к дальнейшему исследованию, привлекая внимание читателя к множеству исторических, географических, культурных и эстетических проблем, возбуждаемых историей каждого слова или каждой формы.

37. Реконструированные «компромиссные» формы. Другое общеметодологическое заблуждение младограмматиков тоже обусловливается их механическим складом ума и полным игнорированием географических факторов. Если они имеют дело с двумя эквивалентными явлениями А и В (например, латинским с в centum и иранским s в sat m), их обычное решение строится на постулировании реконструированной формы С, которая является компромиссной, промежуточной и из которой выводятся как А, так и В. Так, для того чтобы разделаться с латинским с и иранским s, они реконструируют нечто вроде *k’ или *ki, или *k, или *, или еще какой-нибудь странный символ, который они могут употребить (а употребляют они их много). Но в этом случае, как и в бесчисленном множестве других, решение в действительности совершенно иное:

латинский и кельтский (изолированные области) просто сохранили более древнюю фазу, каковой было k, как в centum. Нет ни малейших доказательств в пользу того, что это k L'anne sociologique, 12, 853.

когда-либо было палатальным, или палатализованным, полупалатальным, или аффрикатой, сибилянтным, полусибилянтным или еще каким-либо иным. Простое объяснение (в этом случае, как и во многих других) заключается в том, что восточные индоевропейские языки или их большинство ввели новообразование, в то время как некоторые западные (и, в частности, латинский) сохраняли первоначальные звуки или формы.

Этот факт младограмматики психологически неспособны признать, как будто такое предпочтение в отношении латинского и кельтского нанесет оскорбление другим респектабельным языкам или как будто все языки, если они вводят новообразования, делают это равномерно, что в действительности никогда не случается.

Младограмматики допускают подобную же теоретическую ошибку и в отношении романских языков, не учитывая изолированной позиции сардинского и игнорируя древность логударианского ke в kentu.

38. Формы под звездочкой. Одним из наиболее типичных проявлений этой удобной, быстрой и ленивой процедуры являются младограмматические формы под звездочками. Если, например, романские языки в соответствии со священными фонетическими законами приводят нас к определенным формам, которые не существовали в латинском, то тогда младограмматики просто изобретают «латинские» (или «вульгарно-латинские», или «протороманские») формы и часто, хотя и не всегда, снабжают их звездочкой: *capsia, *coxea, *agnjone, *aculja, *damniare, *autumnium, *laxiare, *pulsiare и т. д. Неолингвисты утверждают, что это ничего не разрешает и требует дальнейшего тщательного исследования.

39. Лингвистическая география. Младограмматики совершенно игнорируют лингвистическую географию и ареальную лингвистику;

это лингвисты in abstracto, вне времени и пространства. Неолингвисты утверждают, что каждое слово имеет не только свою историю, но (как и каждая форма, звук, предложение, поговорка) также и свою географию.

Поэтому они тщательно изучают географическое распределение лингвистических явлений.

40. Что древнее? Всякий раз, когда неолингвист сталкивается с двумя эквивалентными словами (например, magis и plus), звуками (например, k и s в centum и sat m), формами (например, sequor и ) или синтаксическими конструкциями (например, on dit и si dice), он систематически задается вопросом: что древнее? — и старается найти ответ на него. Младограмматик вообще ни о чем не спрашивает и поэтому, естественно, не находит и ответов. Он ничего не находит, так как ничего не ищет. В этом случае, как и во многих других, неолингвист думает, что необходимо дальнейшее интенсивное исследование, в то время как младограмматик предпочитает уйти на покой.

41. Язык как объект исследования. Для младограмматиков язык и языковые явления —, мертвые продукты, вещи, объекты, которые можно наблюдать, классифицировать, взвешивать, измерять, изучать статистически, «объективно», как они говорят. Неолингвисты считают, что язык — находящаяся в вечном движении реальность, художественное творчество, часть (и притом какая!) духовной жизни человека, и что он может быть изучен и понят, как и все другие художественные создания, только посредством воссоздания в нашей душе моментов его творчества. Неолингвисты полагают, что ученый, анализирующий язык так, как это делают младограмматики, знает о языке столько же, сколько врач, видевший только трупы, знает о жизни человека.

42. Изучение живых языков. Младограмматики, хотя в своих заявлениях они и настаивают на необходимости делать совершенно обратное, фактически основывают весь свой метод на изучении мертвых письменных языков, часто плохо и недостаточно сохранившихся (латинский, древнегреческий, древнеирландский, готский, авестийский и т.

д.). Именно сравнительная грамматика индоевропейских языков послужила основой для младограмматических доктрин, созданных в лаборатории индоевропеистов в Лейпциге. Знаменательно, однако, то, что по возможности выбирались древнейшие стадии развития языков:

древнеирландский, древневерхненемецкий, древнецерковно(!)славянский, древнеиндийский, но не новоирландский, нововерхненемецкий и т. д.

Младограмматики подобны ученым, предпочитающим изучать только палеолитические кости. Даже когда они обращают свое внимание на романские языки (Диц1, Кертинг, Гребер, Мейер-Любке), они просто применяют индоевропейский «компаративный метод» к современным языкам и изучают их так, как будто они имеют дело с древнефранцузским, древнеитальянским, древнеиспанским, древнемеланезийским.

Неолингвисты всегда следуют обратной процедуре — и с отличными результатами. Они исходят из современных, разговорных, живых диалектов и применяют полученные методологические результаты к древним языкам вроде санскрита или авестийского так же, как и к индоевропейским реконструкциям. В качестве примера может быть приведена почти любая страница из трудов Бартоли или Бертони.

43. Моногенезис или полигенезис? Из изоляционистской концепции языка младограмматиков логически следует, что, когда они сталкиваются с двумя тождественными новообразованиями в двух различных языках, они склоняются к теории полигенезиса даже в том случае, если языки являются смежными и находящимися в исторических отношениях, как, например, немецкий и французский, греческий и латинский. Напротив того, неолингвисты, не делая из этого догмы, сильно уклоняются в сто- Диц (1794 — 1876) — немецкий филолог-романист, основоположник сравнительной грамматики романских языков;

основные труды: «Грамматика романских языков» (1836 — 1838), «Этимологический словарь романских языков» (1853). (Примечание составителя.) рону моногенезиса. Так, разбирая совершенно очевидный случай с греческим, латинским habeodicere и романским habeo dicere или dicere habeo, Бурсье думает, что такая конструкция «была, несомненно, скорее результатом естественного (?) развития, нежели подражанием греческому». Это уже известный прогресс, так как Бурсье по крайней мере хоть допускает существование подобной проблемы. В большинстве же случаев младограмматики — как старые, так и новые — нисколько не заботятся о ней, они просто игнорируют ее;

такие факты, подобно всем прочим, просто каталогизируются независимо друг от друга в исторических грамматиках греческого, итальянского, французского, испанского. Точно так же факт перехода латинского в в итальянском, французском и испанском рассматривается изолированно в младограмматических учебниках итальянского, французского и испанского, без какого-либо внимания на центр иррадиации, на время и причину этого изменения, которое, несомненно, имеет единый источник. Другие младограмматики утверждают, что даже такое явление, как ассибилация индоевропейского веларного (k>s), которая имела место по крайней мере в семи соприкасающихся индоевропейских языках, или изменение s в h, затронувшее шесть языков, проходило независимо в каждом языке. Как говорит Пизани, необходима вера в чудо, чтобы поверить этому.

44. Природа лингвистической имитации. Другое частое заблуждение младограмматиков, обнаруживающее их естественное пристрастие к тому, что можно назвать лингвистическим изоляционизмом, своим происхождением тоже обязано их косной концепции фонетических законов. Они часто рассуждают приблизительно следующим образом: в трех соприкасающихся языках — греческом, армянском и иранском — начальное и интервокальное s обычно переходит в h. Но поскольку иранское ia и ua становятся isa и usa, «изменение происходит независимо в каждом языке». В этом случае, как и во всех других, различие во взглядах между младограмматиками и неолингвистами обусловливается различиями концепций языка и языкового изменения.

Для младограмматиков языковое изменение — механический процесс, и поэтому они требуют, чтобы изменения в различных языках были абсолютно идентичными, иначе связь между ними не может быть принята.

Для неолингвистов язык — беспрерывное индивидуальное творчество и творческое воспроизведение. Стимул или импульс, который мы получаем от собеседника, никогда рабски не копируется, но всегда репродуцируется и воссоздается заново в горне нашего духа в соответствии с нашими собственными и индивидуальными концепциями, вкусами и идеями.

Иногда, правда, новое создание может сильно отличаться от своей модели или даже находиться в противоречии с ней. Латинские и романские типы habe dicere и habe dictum фактически не тождественны с греческими типами и, от которых они происходят, но это отнюдь не доказательство против их греческого происхождения. Точно так же в романских языках явление метафонии (например, un>un) и дифтонгизация ( и > ie и ио) имеют различное распространение и условия в каждом языке, даже в каждом диалекте и в каждой деревне, но ни один современный лингвист, я думаю, не станет сегодня отрицать, что каждое из этих изменений — единое явление, имеющее единый центр и единую причину.

45. Игнорирование фонетических условий. В своих поисках абсолютных фонетических законов младограмматики часто забывают, что эти законы по меньшей мере должны быть фонетическими, т. е. иметь известную основу в человеческой артикуляции. При формулировании фонетического закона младограмматики собирают весь соответствующий материал (например, все «итальянские» слова, предположительно развившиеся из латинских и содержащие x) и затем наблюдают, какую трактовку получает это х в «итальянском». Они находят, что в одних случаях «итальянский» показывает (sci), а в других ss. Две различные трактовки одного и того же звука недопустимы, и поэтому они стараются определить, не являются ли условия в словах, содержащих и ss, различными. И действительно, они обнаруживают, что часто (но не всегда) стоит в предударном положении (как в lascire, masclla, asclla, uscire, scime из laxre, maxilla, axlla, exre, exmen), a ss в заударном положении (как в sasso, asse, ressa из sxum, xem, rxam). Отдельные случаи, противоречащие правилу (lassare, sala, coscia), легко исключаются или посредством аналогии (lassare), или с помощью изобретенной формы под звездочкой (*сохеа). Но младограмматики никогда не утруждают себя задачей выяснить, каким чудом человеческой артикуляции х может превратиться в предударной позиции в и в заударной позиции в ss. Подобные примеры бумажной лингвистики (Augenphilologie) слишком часты.

46. Система фонем, структуральная лингвистика. Вся младограмматическая концепция языка, звуков и звуковых изменений (фонетических законов) совершенно несовместима со структуральной теорией. Это обусловливается двумя причинами:

1. Младограмматики изучают каждое звуковое изменение независимо от других. Они механически собирают материал (например, все слова, содержащие определенный латинский звук или комбинацию звуков в итальянском или в итальянских диалектах) и затем только наблюдают трактовку латинского звука в большинстве примеров. Противоречивые случаи исключаются посредством аналогии, или как заимствованные слова, или же в крайнем случае с помощью изобретения специального правила ad hoc (для данного случая).

2. Для младограмматиков звуки и звуковые изменения — механические бессознательные акты, в то время как вся фонематичная теория строится — и неизбежно должна строиться — на идее фо- немы как сознательного акта, сознательно противопоставленного другим.

Младограмматики — как старые, так и новые (Блумфильд1) — не в состоянии принять структуральную лингвистику без того, чтобы при этом не впасть в самые грубые логические противоречия...

Таким образом, даже «та область, которая рассматривалась как наиболее неживая и бессознательная», была оживлена, одухотворена и очеловечена. «Только теперь мы можем сказать, что вся фонетика, ранее отделенная от языка как его бессознательная часть, ныне вступает в область семантики, т. е. собственно лингвистики» (Бонфанте, Энциклопедия психологии, стр. 864).

47. Фонетический символизм. Последовательно придерживаясь своей догмы так называемого «исторического» происхождения языка и языковых изменений, а также произвольного характера лингвистического знака, младограмматики всегда резко противодействовали (и продолжают противодействовать) новому направлению фонетического символизма. Он приписывает символическую или экспрессивную значимость определенным звукам: i вызывает представление о маленьких предметах или существах, о и а — о больших, — о скользких предметах или действиях, а также презрении и т. д. Каждый день дает в изобилии доказательства подобных экспрессивных образований, и их существование не может отрицать ни один разумный человек. Они отлично согласуются с неолингвистической концепцией языка как поэтического создания. Секрет поэтической гармонии, самой поэзии, лежит, по-видимому, в таинственной связи звука со значением, как это доказывается тем фактом, что большая часть красоты Гомера, Шекспира или Данте теряется в переводах, если только переводчик сам не является поэтом, создающим новую поэтическую гармонию на месте старой. Я сам, как неолингвист, от всего сердца подписываюсь под теорией фонетического символизма.

48. «Законы без исключений». Младограмматики хвалятся, что их законы не терпят исключений, и даже делают из этого принципа основу всего их изучения языка, неумолимо отрицая научный характер любого исследования, если оно не базируется на том же самом положении.

Напротив того, неолингвисты утверждают, что каждое слово, каждая форма, каждый звук, как и каждый человек, являются исключениями, что исключение есть правило самой жизни, что каждая проблема отличается от любой другой проблемы и поэтому должна изучаться с тщанием и уважением, без огульных обобщений и без использования смирительной рубашки фонетических законов. Они не догматичны, как младограмматики, но стараются быть осмотрительными и осторожными в своих выводах.

Даже используя свои нормы, которые очень гибки Леонард Блумфильд (1887 — 1949) — американский языковед, автор широко известной книги «Язык» (1933) и один из основателей «дескриптивной лингвистики».

Отнесение его к школе младограмматиков очень субъективно. (Примечание составителя.) и могут охватить разнообразные случаи, Бартоли всегда приводит список анормальных случаев после списка нормальных случаев.

49. Множество управляет. Сравнивая два языка или более, младограмматики часто сталкиваются с различающимися формами.

Возникающая из этой ситуации проблема никогда не была разрешена ими, но вместо них — ареальной лингвистикой. Не вдаваясь во все детали, я хочу привести только один случай, когда младограмматики действуют безапелляционным образом, но их выводы часто бывают неверны, так как не имеют здравого основания, да и вообще никакого основания. Это утверждение о том, что арифметическое большинство случаев представляет более древние формы. Так, если различные формы или звуки распределяются в пяти языках в порядке ААААВ, или АААВВ, или даже АААВС, или ВААВ, младограмматики полагают, что форма А является более древней. Если применим это правило к романским языкам, у которых мы знаем (с хорошей степенью приближенности) их «праязык», т. е. латынь, мы сможем легко увидеть, что оно достаточно часто неверно.

Типы casa, caprittus (caprellus), sapere (porcus), singularis, troia, grandis, entum (с или ts, или ), ео, uetulus, утеря конечного -t;

вместо (psce вместо pscis), вместо (bcca вместо bcca), ио, или ие, или (fuoco вместо fcus), ie вместо (dieci вместо dcem) занимают значительно большую область, охватывающую в общем итальянский, рето-романский, провансальский, французский, каталанский, испанский, португальский и иногда также румынский языки, чем типы domus, haedus, scire, aper, sus, magnus, centum (kentu), ego (с сохранившимся g), senex, сохранившееся конечное -t;

,,,, сохранившиеся как i, и, о, е, которые обнаруживаются в сардинском, а иногда также в румынском, далматинском, рето романском и сицилианском. В данном случае, как и во множестве других, младограмматики пренебрегли правилом изолированной области и поэтому пришли к предельно абсурдным выводам. Эти выводы они самодовольно устанавливают при реконструкции индоевропейского языка, где контроль не столь прост, как в случае с романским и латинским, хотя наличие здесь изолированной области, как мне кажется, не менее очевидно.

Совершенно ясно, что типы casa, caprittus, sapere и т. д., имеющие широкое распространение, не следует отбрасывать с презрением. Они в известном смысле также латинские типы и именно новолатинские (различие, конечно, схоластическое), но они относительно более поздние, чем другие, а этот факт имеет огромное значение для неолингвистов.

Другими словами, применительно к каждому слову и к каждой форме неолингвист с величайшим тщанием учитывает пространственные и временные факторы, которыми младограмматики пренебрегают.

50. Грамматика и язык. Для младограмматиков язык есть не что иное, как грамматика, каталог категорий вроде склонений, спряжений, звуков и т.

п. Для неолингвистов язык есть язык, т. е. совокупность эстетических выражений. Он обнаруживается во всей своей полноте в каждой строчке поэмы, в каждой речи, в каждой пословице. Никакая английская грамматика, как бы она ни была хороша, не в состоянии заменить чтение Шекспира или Шелли или даже самого скромного выражения кокни1. Другими словами, как показывает само их наименование, младограмматики были фактически только грамматиками, а не лингвистами, которыми стараются быть неолингвисты.

51. Лингвистический метод. Вся младограмматическая концепция языка совершенно отличается от концепции неолингвистов, а отсюда и различия в их методах лингвистического исследования. В то время как младограмматики рассматривают язык как вещь, которую можно взвесить, измерить и снабдить номером, над которой властвуют универсальные и неизменяемые законы физической природы, для неолингвистов язык — духовная деятельность, беспрерывное художественное творчество. Язык поэтому относится к гуманитарным или «моральным» наукам и должен изучаться историческим методом,.установленным Вико2. Каждая проблема единственная в своем роде, и возникает она в неповторимых условиях;

она может быть понята только так, как мы понимаем творчество Данте или Шекспира: художественно, воссоздавая в своей душе моменты зарождения божественной искры.

Уроженец части Лондона, заселенной беднотой и имеющей свой жаргон.

Джамбаттист Вико (1666 — 1744) — итальянский философ, основоположник философии истории, наметивший в своей книге «Новая наука» (1725) три весьма условные в своей основе стадии в развитии всех языков. (Примечания составителя.) VIII. ФЕРДИНАНД ДЕ СОССЮР Фердинанд де Соссюр (1857 — 1913) считается основателем социологической школы языкознания (ее называют также французской школой). Однако многие положения его учения послужили основанием и для другого направления, которое затем оформилось в так называемый структурализм (см. часть 2). Именно поэтому, а также в силу того, что ряд выдвинутых им положений находится за пределами доктрин какой-либо определенной школы и связывается непосредственно с самим Ф. де Соссюром («соссюрианство в языкознании»), его правильнее рассматривать отдельно, не только как представителя социологической школы. Ф. де Соссюр — чрезвычайно своеобразное и выдающееся явление в языкознании, оказавшее глубокое и сильное влияние на последующее развитие науки о языке.

В возрасте 21 года, будучи еще студентом Лейпцигского университета (его учителями были известные младограмматики — А. Лескин, Г. Остгоф и К. Бругман), он опубликовал «Исследование о первоначальной системе гласных в индоевропейских языках». Эта работа, сохранившая свою научную ценность и по настоящее время, сыграла большую роль в исследовании индоевропейского вокализма и тем самым в развитии сранительно исторического метода в языкознании. В последующие годы, читая лекции сначала в Париже, а с 1891 г. в своем родном городе — Женеве (в 1896 г. он стал профессором санскрита и индоевропейского языкознания, а в 1907 г. получил кафедру общей лингвистики), он опубликовал сравнительно мало работ (все они уместились в один том объемом около 600 страниц, выпущенный посмертно в 1922 г. в Женеве), и то, что опубликовал, несопоставимо с его первым юношеским исследованием.

С 1906 по 1912 г. Ф. де Соссюр трижды прочел в Женевском университете курс общей теории языка. Сам он не успел подготовить курс к печати, и только после его смерти два его ученика — А. Сеше и Ш. Балли — впервые в 1916 г. издали по своим записям «Курс общей лингвистики» Ф. де Соссюра (в дальнейшем многократно переиздавался;

в 1931 г.

вышел немецкий перевод «Grundfragen der allgemeinen Sprachwissenschaft», а в 1933 г.

русский перевод — «Курс общей лингвистики» под редакцией Р. Шор). Эта книга и содержит изложение оригинального учения Ф. де Соссюра, вызвавшего оживленную, не затухающую и в наши дни дискуссию.

В значительных извлечениях данная его работа включена в настоящую книгу, однако следует иметь в виду, что в целом книга Ф. де Соссюра содержит изложение весьма последовательной системы и никакие извлечения, как бы они велики ни были, не могут дать о ней полного представления.

Философской основой лингвистической теории Ф. де Соссюра является социологическое учение Дюркгейма, восходящее в конечном счете к О. Конту. Между отдельными положениями социологии Дюркгейма и лингвистической концепцией Ф. де Соссюра можно обнаружить прямые параллели.

В отношении тех проблем, которые составляют предмет настоящей книги, высказывания Ф. де Соссюра сводятся к следующему.

Ф. де Соссюр различает язык (langue), речь (parole) и речевую деятельность (langage).

Речевая деятельность многоформенна и соприкасается с рядом областей: физикой, физиологией, психикой. Речь — индивидуальное явление, а язык — «социальный продукт речевой способности», «совокупность необходимых условий, усвоенных общественным коллективом для осуществления этой способности у отдельных лиц». Язык выступает как «система чисто лингвистических отношений», и только он должен изучаться языковедами: «единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассмотренный в самом себе и для себя». В развитие этого положения Ф. де Соссюр проводит разграничение между внешней лингвистикой и внутренней лингвистикой.

Внешней лингвистике принадлежат отношения языка к общественным установлениям и историческим условиям его существования. Но все эти моменты находятся за пределами языка как системы чистых отношений («нет никакой необходимости знать условия, в которых развивается тот или иной язык», так как «язык есть система, подчиняющаяся своему собственному порядку»). И именно в этом последнем понимании язык составляет предмет внутренней лингвистики («внутренним является все то, что в какой-либо степени видоизменяет систему»).

Следующее разграничение Ф. де Соссюр проводит по двум плоскостям: диахронии (исторический или динамический аспект) и синхронии (статический аспект, язык в его системе). Оба эти аспекта Ф. де Соссюр не только отрывает друг от друга, но и противопоставляет («противопоставление двух точек зрения на язык — синхронной и диахронной — совершенно абсолютно и не терпит компромисса»). Отвлеченный от исторического рассмотрения, синхронический аспект позволяет исследователю сосредоточиться на изучении замкнутой в себе системы языка, «в самой себе и для себя». Историческая же точка зрения на язык (диахрония) разрушает систему, превращает ее в собрание разрозненных фактов.

Язык Ф. де Соссюр рассматривает, далее, как систему произвольных знаков (знаковая природа языка) и уподобляет его тем самым любой другой системе знаков. («Язык есть система знаков, выражающих идеи, а следовательно, его можно сравнить с письмом, с азбукой для глухонемых, с символическими обрядами, с формами учтивости, с военными сигналами и т. п.»). Он мыслит себе создание науки, «изучающей жизнь знаков внутри жизни общества» (семиология), куда составной частью вошла бы и лингвистика.

Языковой знак, по Ф. де Соссюру, с одной стороны, абсолютно произволен, но, с другой стороны, обязателен для данного языкового коллектива. («Если по отношению к изображаемой им идее означающее (т. е. знак) представляется свободно выбранным, то, наоборот, по отношению к языковому коллективу, который им пользуется, оно не свободно, оно навязано».) Ф. де Соссюр следующим картинным образом рисует социальную обусловленность языкового знака: «Языку как бы говорят: «Выбирай!», но прибавляют: «Ты выберешь вот этот знак, а не другой». Изложенные общие положения конкретизируются, развиваются в частных положениях лингвистической теории Ф. де Соссюра.

Ф. де Соссюр поднял много новых проблем в языкознании, выявил ряд важных аспектов в изучении языка, способствовал более глубокому пониманию специфики языка.

Но вместе с тем в его учении немало внутренних противоречий. В нем также заложена отчетливая тенденция к антиисторическому подходу к изучению языка, к метафизическому представлению о языке как системе чистых отношений, не обремененных никакими матертальными формами. Именно эти моменты его лингвистической теории и получали в дальнейшем преимущественное развитие в некоторых направлениях структуральной лингвистики.

Ф. де Соссюр был замечательным педагогом, воспитавшим плеяду выдающихся языковедов (А. Мейе, М. Граммон, Ш. Балли). Непосредственные ученики Ф. де Соссюра и те языковеды, на творчество которых он оказал глубокое влияние, образуют как бы три потока. Первый включает лингвистов, оставшихся в основном верными лингвистической концепции своего учителя. Таковы А. Сеше и Ш. Балли (основная работа Ш. Балли переведена на русский язык: «Общая лингвистика и вопросы французского языка», Издательство иностранной литературы, 1955). Ко второму относятся языковеды, воспринявшие социологические элементы учения Ф. де Соссюра, но сочетавшие их с принципами сравнительно-исторического языкознания. Сюда входят А. Мейе, Ж.

Вандриес, Э. Бенвенист, М. Коэн и др. И, наконец, третий поток включает многочисленных языковедов (наиболее известными среди них являются В. Брёндаль и Л.

Ельмслев), которые воспользовались отдельными его положениями для построения лингвистики «чистых отношений» или же функционального языкознания, т. е. различных разветвлений структурализма (см. ниже).

ЛИТЕРАТУРА Р. А. Будагов. Из истории языкознания. Соссюр и соссюрианство «зд. МГУ, 1954.

В. А. 3вегинцев, Проблема знаковости языка, изд. МГУ, 1956.

А. С. Чикобава, Проблема языка как предмета языкознания, Учпедгиз, М., 1959.

ФЕРДИНАНД ДЕ СОССЮР КУРС ОБЩЕЙ ЛИНГВИСТИКИ (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) ЯЗЫК, ЕГО ОПРЕДЕЛЕНИЕ В чем же состоит и целостный и конкретный объект лингвистики?

Вопрос этот исключительно труден;

ниже мы увидим почему. Ограничимся в данном месте показом этой трудности.

Другие науки оперируют над заранее данными объектами, которые можно рассматривать под различными углами зрения;

ничего подобного нет в нашей науке. Кто-то произносит французское слово nu;

поверхностному наблюдателю покажется, что здесь имеется конкретный лингвистический объект, но более пристальный анализ обнаружит наличие в данном случае трех или четырех совершенно различных вещей в зависимости от того, как рассматривать это слово: как звук, как выражение мысли, как соответствие латинскому ndum и т.. д. Объект вовсе не предопределяет точки зрения;

напротив, можно сказать, что точка зрения создает самый объект;

вместе с тем ничто не предупреждает нас о том, какой из этих способов рассмотрения более исконный или более совершенный по сравнению с другими.

Кроме того, всякий лингвистический феномен всегда представляет два аспекта, из которых каждый соответствует другому и без него не имеет значимости. Например:

1. Артикулируемые слоги суть акустические впечатления, воспринимаемые ухом, но сами звуки не существовали бы, если бы не было органов речи;

так, n существует лишь в результате соответствия этих двух аспектов. Нельзя, таким образом, ни сводить язык к звучанию, ни отрывать звучание от артикуляции органов речи;

с другой стороны, нельзя определить движения органов речи, отвлекшись от акустического впечатления.

2. Но допустим, что звук есть некое единство;

им ли характеризуется человеческая речь? Нисколько, ибо он есть лишь орудие для мысли и самостоятельного существования не имеет. Таким образом, возникает новое и еще более затрудняющее соответствие: звук, сложное акустико вокальное единство, образует в свою очередь с понятием новое сложное единство, физиолого-мыслительное. Но это еще не все.

Соцэкгиз, М., 1933. Перевод А. М. Сухотина.

3. У речевой деятельности есть и индивидуальная и социальная сторона, причем нельзя понять одну без другой.

4. В каждый данный момент речевая деятельность предполагает и установившуюся систему и эволюцию;

в любую минуту язык есть и живая деятельность и продукт прошлого. На первый взгляд весьма простым представляется различение между системой и ее историей, между тем, что есть,, и тем, что было, но в действительности отношение между тем и другим столь тесное, что разъединить их весьма затруднительно. Может возникнуть вопрос, не упрощается ли проблема, если рассматривать лингвистический феномен с самого его возникновения, если, например, начинать с изучения детской речи. Нисколько, ибо величайшим заблуждением является мысль, будто в отношении речевой деятельности проблема возникновения отлична от проблемы постоянной обусловленности. Таким образом, мы продолжаем оставаться в том же порочном кругу.

Итак, с какой бы стороны ни подходить к вопросу, нигде ясно перед нами не обнаруживается целостный объект лингвистики;

всюду мы натыкаемся на ту же дилемму: либо мы сосредоточиваемся на одной лишь стороне каждой проблемы, рискуя тем самым не уловить указанных выше присущих ей двойственностей, либо, если изучать явления речи одновременно с нескольких сторон, объект лингвистики выступает перед нами как беспорядочное нагромождение разнородных, ничем между собою не связанных явлений. Так поступать — значит распахивать двери перед целым рядом наук: психологией, антропологией, нормативной грамматикой, филологией и др., которые мы строго отграничиваем от лингвистики, но которые в результате методологической ошибки могли бы включить речевую деятельность в сферу своей компетенции.

По нашему мнению, есть только один выход изо всех этих затруднений:

надо с самого начала встать на почву «языка» и его считать нормой для всех прочих проявлений речевой деятельности. В самом деле, среди прочих двойственных понятий только одно понятие языка, по-видимому, допускает самодовлеющее определение и дает надежную опору для развития исследовательской мысли.

Но что же такое язык? По нашему мнению, понятие языка (langue) не совпадает с понятием речевой деятельности вообще (langage);

язык — только определенная часть, правда, важнейшая, речевой деятельности.

Он, с одной стороны, социальный продукт речевой способности, с другой стороны — совокупность необходимых условий, усвоенных общественным коллективом для осуществления этой способности у отдельных лиц.

Взятая в целом, речевая деятельность многоформенна и разносистемна;

вторгаясь в несколько областей, в области физики, физиологии и психики, она, кроме того, относится и к индивидуальной и к социальной сфере;

ее нельзя отнести ни к одной из категорий явлений человеческой жизни, так как она сама по себе не представляет ничего единого.

Язык, наоборот, есть замкнутое целое и дает базу для классификации.

Отводя ему первое место среди всех и всяких явлений речевой деятельности, мы тем самым вносим естественный порядок в такую область, которая иначе разграничена быть не может.

На этот классификационный принцип, казалось бы, можно возразить так: осуществление речевой деятельности покоится на способности, присущей нам от природы, тогда как язык есть нечто усвоенное и условное;

следовательно, язык зависит от природного инстинкта, а не предопределяет его.

Вот что можно ответить на это.

Прежде всего вовсе не доказано;

что речевая функция в той форме, как она проявляется у нас, когда мы говорим, есть нечто вполне естественное, иначе говоря, что наш голосовой аппарат предназначен для говорения в той же мере, как наши ноги для ходьбы. Мнения лингвистов по этому вопросу существенно расходятся. Так, например, Уитней1, уподобляющий язык социальным учреждениям со всеми их особенностями, полагает, что лишь случайно, просто из соображений удобства, мы используем голосовой аппарат в качестве орудия языка;

люди, по его мнению, могли бы с тем же успехом пользоваться жестами, употребляя зрительные образы вместо слуховых. Без сомнения, такой тезис чересчур абсолютен:

язык не есть социальный институт, во всех отношениях подобный прочим;

кроме того, Уитней заходит слишком далеко, утверждая, будто наш выбор лишь случайно остановился на так называемых органах речи: ведь он до некоторой степени был нам навязан природой. Но по основному пункту американский лингвист, кажется, безусловно прав: язык — условность и природа условного знака безразлична. Вопрос о голосовом аппарате, следовательно, — вопрос второстепенный в проблеме языка.

Положение это может быть подкреплено путем определения того, что разуметь под артикулируемой (членораздельной) речью. По-латыни articulus означает «член, часть, подразделение в ряде вещей»;

в отношении речи членораздельность может обозначать либо подразделение речевой цепи (chane parle) на слоги, либо подразделение цепи значений на значимые единицы;

в этом именно смысле говорят по немецки: gegliederte Sprache. Придерживаясь этого второго определения, можно было бы сказать так: естественной для человека является не произносимая речь, а именно способность образовывать язык, т. е.

систему раздельных знаков, соответствующих раздельным понятиям.

Брока2 открыл, что способность говорить локализована в третьей лобной левой извилине большого мозга, и на это открытие пытались опереться, чтобы приписать речевой деятельности естест- Уитней (1827 — 1894) — известный американский лингвист, занимавшийся общим языкознанием и санскритом. Основным его трудом является «Жизнь языка», 1875.

(Примечание составителя.) П. Брака (1824 — 1880) — французский антрополог и анатом. (Примечание составителя.) венный характер. Но, как известно, эта локализация была установлена в отношении всего, имеющего отношение к языку, включая письмо;

исходя из этого, а также из наблюдений, сделанных относительно различных видов афазии в результате повреждения этих центров локализации, можно, по-видимому, допустить, во-первых, что различные расстройства устной речи разнообразными путями неразрывно связаны с расстройствами письменной речи и, во-вторых, что во всех случаях афазии или аграфии нарушается не столько способность произносить те или иные звуки или чертить те или иные знаки, сколько способность каким бы то ни было орудием вызывать в сознании знаки данной языковой системы. Все это приводит нас к предположению, что над деятельностью различных органов существует способность более общего порядка, которая управляет этими знаками и которая и есть языковая способность по преимуществу. Таким путем мы приходим к тому же заключению, к какому пришли раньше.

Наконец, в доказательство разумности изучения речевой деятельности, начиная именно с категории языка, можно привести и тот аргумент, что способность — безразлично, природная она или нет — артикулировать слова осуществляется лишь с помощью орудия, созданного и предоставляемого коллективом;

поэтому-то и можно утверждать, что единство явлений речи дано в языке...

...Резюмируем характеристику языка:

1. Язык есть нечто вполне определенное в разносистемной совокупности фактов речевой деятельности. Его можно локализовать в определенном отрезке рассмотренного нами кругового движения, а именно там, где слуховой образ ассоциируется с понятием. Он есть социальный элемент речевой деятельности вообще, внешний по отношению к индивиду, который сам по себе не может ни создавать язык, ни его изменять. Язык существует только в силу своего рода договора, заключенного членами коллектива. Вместе с тем, чтобы пользоваться языком, индивид должен ему научиться;

дитя овладевает им лишь мало помалу. Язык до такой степени есть нечто обособленное, что человек, лишившийся дара речи, сохраняет язык, поскольку он понимает слышимые им языковые знаки.

2. Язык, обособленный от речи, составляет предмет, доступный обособленному же изучению. Мы не говорим на мертвых языках, но мы отлично можем овладеть их языковым организмом. Не только наука об языке может обойтись без прочих элементов речевой деятельности, но она вообще возможна лишь, если эти прочие элементы к ней не примешаны.

3. В то время как речевая деятельность в целом имеет характер разнородный, язык, как он нами определен, есть явление по своей природе однородное: это система знаков, в которой единственно существенным является соединение смысла и акустического образа, причем оба эти элемента знака в равной мере психичны.

4. Язык не в меньшей мере, чем речь, есть предмет конкретный по своей природе, и это весьма способствует его исследованию. Языковые знаки хотя и психичны по своей сущности, но вместе с тем они не абстракции;

ассоциации, скрепленные коллективным согласием, совокупность которых и составляет язык, суть реальности, имеющие местонахождение в мозгу. Более того, знаки языка, так сказать, осязаемы;

на письме они могут фиксироваться посредством условных начертаний, тогда как представляется невозможным во всех подробностях фотографировать акты речи;

произнесение самого короткого слова представляет собой бесчисленное множество мускульных движений, которые чрезвычайно трудно познать и изобразить. В языке же, напротив, не существует ничего, кроме акустического образа, который может быть передан посредством определенного зрительного образа. В самом деле, если отвлечься от множества отдельных движений, необходимых для реализации речи, всякий акустический образ оказывается, как мы далее увидим, суммой ограниченного числа элементов или фонем, могущих в свою очередь быть изображенными на письме при помощи соответственного числа знаков. Вот эта самая возможность фиксировать относящиеся к языку явления и приводит к тому, что верным его изображением могут служить словарь и грамматика, ибо язык есть склад акустических образов, а письмо — осязаемая их форма.

МЕСТО ЯЗЫКА В РЯДУ ЯВЛЕНИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ.

СЕМИОЛОГИЯ Эта характеристика языка ведет нас к установлению еще более важного положения. Язык, выделенный таким образом, из совокупности явлений речевой деятельности, в отличие от этой деятельности в целом, находит себе место в системе наших знаний о человеке.

Как мы только что видели, язык есть явление социальное, многими чертами отличающееся от прочих социальных явлений: политических, юридических и др. Чтобы понять его специфическую природу, надо привлечь новый ряд фактов.

Язык есть система знаков, выражающих идеи, а следовательно, его можно сравнивать с письмом, с азбукой для глухонемых, с символическими обрядами, с формами учтивости, с военными сигналами и т. д. Он только наиважнейшая из этих систем.

Можно, таким образом, мыслить себе науку, изучающую жизнь знаков внутри жизни общества;

такая наука явилась бы частью социальной психологии, а следовательно, и общей психологии;

мы назвали бы ее «семиология» (от греч. semeton — знак). Она должна открыть нам, в чем заключаются знаки, какими законами они управляются. Поскольку она еще не существует, нельзя сказать, чем она будет, но она имеет право на существование;

место ее определено заранее. Лингвистика — только часть этой общей науки;

законы, которые откроет семиология, будут применимы и к линг- вистике, и эта последняя, таким образом, окажется отнесенной к вполне определенной области в совокупности явлений человеческой жизни.

Точно определить место семиологии — задача психолога;

задача лингвиста сводится к выяснению того, что выделяет язык как особую систему в совокупности семиологических явлений. Вопрос этот будет разобран ниже;

пока запомним лишь одно: если нам впервые удается найти лингвистике место среди наук, это только потому, что мы связали ее с семиологией.

Почему же семиология еще не признана в качестве самостоятельной науки, имеющей, как и всякая иная, свой особый объект изучения? Дело в том, что до сих пор вращаются в порочном круге: с одной стороны, нет ничего более подходящего, чем язык, для уразумения характера семиологической проблемы;

с другой стороны,.для того чтобы как следует поставить эту проблему, надо изучать язык, как таковой, а между тем доныне почти всегда приступали к изучению языка как функции чего-то другого, с чуждых ему точек зрения.

Прежде всего имеется поверхностная точка зрения широкой публики, видящей в языке лишь номенклатуру;

эта точка зрения уничтожает самую возможность исследования истинной природы языка.

Затем имеется точка зрения психолога, изучающего механизм знака у индивида;

это метод самый легкий, но он не ведет далее индивидуального выполнения и не затрагивает знака, по природе своей социального.

Или еще, заметив, что знак надо изучать социально, обращают внимание лишь на те черты языка, которые связывают его с другими социальными установлениями, более или менее зависящими от нашей воли, и таким образом проходят мимо цели, пропуская те черты, которые присущи как раз или семиологическим системам вообще, или языку в частности. Ибо знак до некоторой степени всегда ускользает от воли как индивидуальной, так и социальной, в чем проявляется его существеннейшая, но на первый взгляд наименее заметная черта.

Именно в языке эта черта наиболее проявляется, но обнаруживается она в такой области, которая наименее подвергается изучению;

в результате остается неясной необходимость или особая полезность семиологической науки. Для нас же лингвистическая проблема есть прежде всего проблема семиологическая, и весь ход наших рассуждений получает свой смысл, от этого основного положения. Кто хочет обнаружить истинную природу языка, должен раньше всего обратить внимание на то, что в нем общего с иными системами того же порядка, а лингвистические факторы, на первый взгляд кажущиеся весьма существенными (например, функционирование голосового аппарата), следует рассматривать лишь во вторую очередь, поскольку они служат только для отличения языка от прочих семиологических систем. Благодаря этому не только прольется свет на лингвистическую проблему, но, как мы полагаем, через рассмотрение обрядов, обычаев и т. д. в качестве знаков все эти явления выступят также в новом свете, так что явится потребность сгруппировать их в семиологии и разъяснить их законами этой науки.

ЛИНГВИСТИКА ЯЗЫКА И ЛИНГВИСТИКА РЕЧИ Предоставив науке о языке принадлежащее ей по праву место в совокупности изучения речевой деятельности, мы тем самым набросали схему всей лингвистики. Все остальные элементы речевой деятельности, образующие, по нашей терминологии, «речь», естественно, подчиняются этой науке, и именно благодаря этому подчинению все части лингвистики располагаются по своим надлежащим местам.

Рассмотрим для примера производство необходимых для речи звуков;

органы речи столь же посторонни в отношении языка, сколь посторонни в отношении алфавита Морзе служащие для его записи электрические аппараты;

говорение, т. е. выполнение акустических образов, ни в чем не затрагивает самой системы. В этом отношении язык можно сравнить с симфонией, реальность которой не зависит от способа ее исполнения;

ошибки, которые могут сделать разыгрывающие ее музыканты, ничем не нарушают этой реальности.

Против такого разделения говорения и языка будет, может быть, выдвинут в качестве возражения факт фонетических трансформаций, т. е.

тех изменений звуков, которые происходят в речи и оказывают столь глубокое влияние на судьбы самого языка. Вправе ли мы, в самом деле, утверждать, будто язык существует независимо от этих явлений? Да, вправе, ибо эти явления касаются лишь материальной субстанции слов.

Если даже они и затрагивают язык как систему знаков, то лишь косвенно, через изменения происходящей в результате этого интерпретации, каковое явление ничего фонетического в себе не заключает. Может представить интерес изыскание причин этих изменений, чему и помогает изучение звуков, но не в этом суть: для науки о языке вполне достаточно констатировать звуковые изменения и выяснить их последствия.

То, что мы утверждаем относительно говорения, верно в отношении всех прочих элементов речи. Деятельность говорящего субъекта должна изучаться в целой совокупности дисциплин, имеющих право на место в лингвистике лишь постольку, поскольку они связаны с языком.

Итак, изучение языковой деятельности распадается на две части;

одна из них, основная, имеет своим предметом язык, т. е. нечто социальное по существу и независимое от индивида;

это наука чисто психическая;

другая, второстепенная, имеет предметом индивидуальную сторону речевой деятельности, т. е. речь, включая говорение;

она психофизична.

Без сомнения, оба эти предмета тесно между собою связаны и друг друга взаимно предполагают;

язык необходим, чтобы речь. была понятна и производила все свое действие;

речь в свою очередь необходима для того, чтобы установился язык;

исторически факт речи всегда предшествует языку. Каким путем возможна была бы ассоциация понятия со словесным образом, если бы подобная ассоциация предварительно не имела места в акте речи? С другой стороны, только слушая других, научаемся мы своему родному языку;

последний лишь в результате бесчисленных опытов отлагается в нашем мозгу. Наконец, явлениями речи обусловлена эволюция языка;

наши языковые навыки видоизменяются от впечатлений, получаемых при слушании других. Таким образом устанавливается взаимозависимость между языком и речью: язык — одновременно и орудие и продукт речи. Но все это не мешает тому, что это две вещи совершенно различные...

...Таково первое разветвление путей, на которое наталкиваешься, как только приступаешь к теоретизированию по поводу речевой деятельности человека. Надо избрать одну из двух дорог, следовать по которым одновременно не представляется возможным;

надо отдельно идти по каждой из них.

Можно в крайнем случае сохранить название лингвистики за обеими этими дисциплинами и говорить о лингвистике речи. Но ее нельзя будет смешивать с лингвистикой в собственном смысле, с той лингвистикой, единственным объектом которой является язык.

Мы займемся исключительно этой последней, и, хотя при развитии нашей мысли нам и придется иной раз черпать разъяснения из области изучения речи, мы всегда будем стараться, ни в коем случае не стирать грани, разделяющей эти две области.

ВНУТРЕННИЕ И ВНЕШНИЕ ЭЛЕМЕНТЫ ЯЗЫКА Наше определение языка предполагает, что из понятия языка мы устраняем все, что чуждо его организму, его системе, одним словом, все, что известно под названием «внешней лингвистики», хотя эта лингвистика занимается очень важными предметами и о ней главным образом думают, когда приступают к изучению речевой деятельности.

Прежде всего сюда относятся все те пункты, которыми лингвистика соприкасается с этнологией, все связи, которые могут существовать между историей языка и историей нации, расы или цивилизации. Эти две истории переплетаются и взаимно влияют друг на друга. Это несколько напоминает те соответствия, которые были констатированы внутри собственно лингвистических явлений. Обычаи нации отражаются на ее языке, а с другой стороны, в значительной мере именно язык формирует нацию.

Далее следует упомянуть об отношениях между языком и политической историей. Великие исторические события, вроде римского завоевания, имели неисчислимые последствия для целого ряда лингвистических фактов. Колонизация, являющаяся одной формой завоевания, переносит язык в иную среду, что влечет за собой изменения в этом наречии. В подтверждение этого можно было бы привести множество фактов. Так, Норвегия, политически объединившись с Данией, приняла датский язык;

правда, в настоящее время норвежцы пытаются освободиться от этого языкового влияния. Внутренняя государственная политика играет не менее важную роль в жизни языков;

некоторые государства, как, например, Швейцария, допускают сосуществование нескольких языков;

другие, как, например, Франция, стремятся к языковому единству. Высокий уровень культуры благоприятствует развитию некоторых специальных языков (юридический язык, научная терминология и проч.).

Это приводит нас к третьему пункту — к отношению между языком и такими установлениями, как церковь, школа и проч., которые в свою очередь тесно связаны с литературным развитием языка, — явление тем более общее, что оно само неотделимо от политической истории.

Литературный язык во всех направлениях переступает границы, казалось бы, поставленные ему литературой;

достаточно вспомнить о влиянии на литературный французский язык салонов, двора, академий. С другой стороны, он остро ставит вопрос о коллизии между ним и местными диалектами. Лингвист должен также рассматривать взаимоотношения книжного языка и обиходного языка, ибо развитие всякого литературного языка, продукта культуры, приводит к размежеванию его сферы со сферой разговорного языка.

Наконец, к внешней лингвистике относится и все то, что имеет касательство к географическому распространению языков и к их диалектальному дроблению. Именно в этом пункте особенно парадоксальным кажется различение между внешней лингвистикой и внутренней, поскольку географический феномен тесно примыкает к существованию всякого языка;

и все же в действительности он не касается внутреннего организма самого наречия.

Утверждали, что нет абсолютно никакой возможности отделить все эти вопросы от изучения языка в собственном смысле. Такая точка зрения возобладала в особенности после того, как с такой настойчивостью стали выдвигать эти «realia». Подобно тому как в организме растения происходят изменения от действия внешних факторов — почвы, климата и т. д., подобно этому разве не зависит сплошь и рядом грамматический организм от внешних факторов языкового изменения? Кажется очевидным, что едва ли возможно разъяснить технические термины и заимствования, кишащие в языке, не ставя вопроса об их происхождении. Возможно ли отличать естественное, органическое развитие наречия от его искусственных форм, как литературный язык, обусловленных факто- рами внешними, следовательно, неорганическими? Не видим ли мы постоянно, как наряду с местными диалектами развивается «общий» язык (langue commune, койне)?

Мы считаем весьма плодотворным изучение внешних лингвистических явлений, но ошибочно утверждать, будто, минуя их, нельзя познать внутренний организм языка. Возьмем для примера заимствование иностранных слов. Прежде всего можно установить, что оно не является постоянным элементом в жизни языка. В некоторых уединенных долинах есть такие говоры, которые, так сказать, никогда не приняли извне ни одного искусственного термина. Разве можно утверждать, что эти наречия находятся вне нормальных условий языка, представления о котором они дать не могут, что именно они требуют «тератологического»1 подхода в исследовании, как не испытавшие никакого смешения? Но главное в том, что заимствованное слово уже не рассматривается, как таковое, как только становится объектом изучения внутри системы, где оно существует лишь в меру своего соотношения и противопоставления с ассоциируемыми с ним словами, подобно всем другим словам наречия.

Вообще говоря, нет никакой необходимости знать условия, в которых развивался тот или иной язык. В отношении некоторых наречий, каковы, например, авестийский язык (зенд) и старославянский, в точности даже неизвестно, какие народы на них говорили, но неведение это нисколько нам не мешает в изучении их изнутри и в исследовании пережитых ими превращений. Во всяком случае разделение обеих точек зрения неизбежно, и чем строже оно соблюдается, тем лучше.

Наилучшее этому доказательство в том, что каждая из них создает свой особый метод. Внешняя лингвистика может нагромождать одну деталь на другую, не чувствуя себя сжатой тисками системы. Например, каждый автор будет группировать по своему усмотрению факты, относящиеся к распространению языка за пределами его территории;

при выяснении факторов, создавших наряду с диалектами литературный язык, всегда можно применять простое перечисление;

если же факты автором располагаются в более или менее систематическом порядке, то это исключительно в интересах ясности изложения.

В отношении внутренней лингвистики дело обстоит совершенно иначе;

язык есть система, подчиняющаяся своему собственному порядку.

Уяснению этого поможет сравнение с игрой в шахматы, в отношении которой сравнительно легко отличить, что внешнее и что внутреннее;

тот факт, что эта игра пришла в Европу из Персии, — внешнего порядка;

напротив, внутренним является все то, что касается системы и правил игры. Если я деревянные фигуры заменю фигурами из слоновой кости, такая замена безразлична для системы, но если я уменьшу или увеличу количество фигур, такая перемена глубоко затронет «грамматику» игры.

Такого рода раз- Тератология — наука об уродствах. (Примечание переводчика.) личение требует известной степени внимательности, поэтому в каждом случае нужно ставить вопрос о природе явления и при решении его придерживаться следующего правила: внутренним является все то, что в какой-либо степени видоизменяет систему.

ПРИРОДА ЯЗЫКОВОГО ЗНАКА § 1. Знак, означаемое, означающее Для многих людей язык по своей основной сути представляется номенклатурой, т. е. перечнем терминов, соответствующих такому же количеству вещей.

Такое представление может быть подвергнуто критике во многих отношениях. Оно предполагает наличие уже готовых идей, предшествующих словам;

оно ничего не говорит о том, какова природа названия — звуковая или психическая, ибо слово дерево может рассматриваться и под тем и под другим углом зрения;

наконец, оно позволяет предположить, что связь, соединяющая имя с вещью, есть нечто совершенно простое, что весьма далеко от истины. Такая упрощенная точка зрения может все же приблизить нас к истине, обнаруживая перед нами, что единица языка есть нечто двойственное, образованное из сближения двух моментов.

Языковой знак связывает не вещь и имя, но понятие и акустический образ. Этот последний не есть материальный звук, вещь чисто физическая, но психический отпечаток звука, представление, получаемое нами о нем посредством наших органов чувств;

он — чувственный образ, и если нам случается называть его «материальным», то только в этом смысле и из противопоставления второму моменту ассоциации — понятию, в общем более абстрактному.

Психический характер наших акустических образов хорошо обрисовывается из наблюдения над нашей собственной речевой практикой. Не двигая ни губами, ни языком, мы можем говорить сами с собою или мысленно повторять стихотворный отрывок...

Языковой знак есть, таким образом, двусторонняя психическая сущность...

Оба эти элемента теснейшим образом между собою связаны и друг друга притягивают. Ищем ли мы смысл слова дерево или слово, которым обозначается понятие «дерево», ясно, что только те сближения, которые освящены языком, нам кажутся согласными с действительностью, и мы откидываем всякое иное, могущее представиться воображению.

Это определение ставит важный терминологический вопрос. Мы называем знаком комбинацию понятия и акустического образа, но в ходячем употреблении этот термин обычно обозначает только акустический образ, например слово (дерево и т. д.). Забывают, что если дерево называется знаком, то лишь постольку, поскольку в него включено понятие «дерево», так что идея чувственной стороны подразумевает идею целого.

Двусмысленность исчезнет, если называть все три наличных понятия именами, связанными друг с другом, но вместе с тем взаимно.

противопоставленными. Мы предлагаем сохранить слово знак для обозначения целого и заменить термины понятие и акустический образ соответственно терминами означаемое и означающее;

эти последние два термина имеют то преимущество, что отмечают противопоставление, существующее как между ними, так и между целым и ими как частями этого целого. Что же касается термина знак, то мы довольствуемся им, не зная, чем его заменить, так как обиходный язык не выдвигает никакого иного возможного термина.

Языковой знак, как мы его определили, обладает двумя первостепенного значения свойствами. Указывая на них, мы тем самым формулируем основные принципы изучаемой нами отрасли знания.

§ 2. Первый принцип: произвольность знака Связь, соединяющая означающее с означаемым, произвольна, или, иначе говоря, поскольку под знаком мы разумеем целое, вытекающее из ассоциации означающего и означаемого, мы можем сказать проще:

языковой знак произволен.

Так, идея «сестра» никаким внутренним отношением не связана со сменой звуков s--г (soeur), служащей во французском языке ее «означающим»;

она могла бы быть выражена любым другим сочетанием звуков;

это может быть доказано различиями между языками и самым фактом существования различных языков;

означаемое «бык» выражается означающим b--f (фр. boeuf) по одну сторону лингвистической границы и o-k-s (нем. Ochs) по другую сторону.

Принцип произвольности знака никем не оспаривается, но часто гораздо легче открыть истину, нежели отвести ей подобающее место. Этот принцип подчиняет себе всю лингвистику языка;

последствия его неисчислимы. Правда, они не обнаруживаются все с первого же взгляда с одинаковой очевидностью;

только после многих блужданий можно их открыть и установить первостепенную важность названного принципа.

Для обозначения языкового знака, или, точнее, того, что мы называем означающим, иногда пользуются словом символ. Применять его не вполне удобно именно в силу нашего первого принципа. Символ характеризуется тем, что он не до конца произволен;

он не вполне пуст, в нем есть рудимент естественной связи между означающим и означаемым. Символ справедливости, весы, нельзя заменить чем попало — колесницей, например.

Слово произвольный также вызывает замечание. Оно не должно пониматься в том смысле, что означающее зависит от свободного выбора говорящего субъекта (как мы ниже увидим, индивид не властен внести и малейшее изменение в знак, уже установившийся в языковом коллективе);

мы хотим сказать, что оно не мотивиро- вано, т. е. произвольно по отношению к означаемому, с которым у него нет в действительности никакой естественной связи.

Отметим в заключение два выражения, которые могут быть выдвинуты против этого первого принципа.

1. Можно сослаться на ономатопейю (явление звукописи) в доказательство того, что выбор означающего не всегда произволен. Но ведь явления звукописи никогда не являются органическими элементами в системе языка. Число их к тому же гораздо ограниченнее, чем обычно думают. Такие французские слова, как fouet — «хлыст» и glas — «колокольный звон», могут поразить ухо эмоциональностью своего звучания, недостаточно обратиться к их латинским праформам (fouet от fagus — «бук», glas от classicurn), чтобы убедиться в том, что они первоначально не имели такого характера;

качество их теперешних звуков, или, вернее, приписываемое им, есть случайный.результат фонетической эволюции.

Что касается подлинных звукоподражаний (типа буль-буль, тик-так), то они не только малочисленны, но и выбор их до некоторой степени произволен, поскольку они лишь приблизительные и наполовину условные имитации шумов (ср. фр. ouaoua, нем. wau-wau, рус. гам-гам, тяв-тяв как имитация лая). Кроме того, войдя в язык, они в большей или меньшей степени подпадают фонетической, морфологической и всякой иной эволюции, которой подвергаются остальные слова (ср. фр. pigeon — «голубь», происходящее от вульгарно-латинского pipi, восходящего к звукоподражанию), — очевидное доказательство того, что они утратили нечто из своей первоначальной характеристики и приняли свойство вообще языкового знака, который, как мы указывали, не мотивирован.

2. Восклицания, весьма близкие к звукоподражаниям, вызывают аналогичные замечания и тоже ничуть не опровергают нашего тезиса.

Казалось бы, возможно рассматривать их как непосредственные выражения реальности, так сказать, продиктованные самой природой. Но в отношении большинства из них можно отвести предпосылку, будто существует необходимая связь между их означаемым и означающим.

Достаточно сравнить соответствующие примеры из разных языков, чтобы убедиться, насколько в них разнятся эти выражения (например, фр. aie!

соответствует нем. au!, рус. ой!). Известно к тому же, что многие восклицания восходят к словам определенного смысла (ср. рус. черт!, фр.

diable, mordieu! — mort Dieu и др.).

Итак, можно прийти к выводу, что и звукоподражания и восклицания по своему значению второстепенны и их символическое происхождение во многих случаях спорно.

§ 3. Второй принцип: линейный характер означающего Означающее, будучи свойства слухового (аудитивного), развертывается только во времени и характеризуется заимствованными у времени признаками: а) оно представляет протяженность, и б) эта протяженность лежит в одном измерении — это линия.

Об этом совершенно очевидном принципе сплошь и рядом не упоминают вовсе, по-видимому именно потому, что считают его чересчур простым;

между тем это принцип основной, и последствия его неисчислимы. От него зависит весь механизм языка. В противность зрительным (визуальным) означающим (морские сигналы и т. п.), которые могут одновременно состоять из комбинаций в нескольких измерениях, акустические означающие располагают лишь линией времени;

их элементы следуют один за другим, образуя цепь. Это их свойство обнаруживается воочию, как только мы переходим к изображению их на письме, заменяя последовательность во времени пространственной линией графических знаков.

В некоторых случаях это не обнаруживается с очевидностью. Если, например, я делаю ударение на слоге, может показаться, что я нагромождаю в одной точке различные значимые элементы. Но это иллюзия: слог и его ударность составляют лишь один акт говорения:

внутри этого акта нет двойственности, но есть только различные противопоставления со смежными элементами.

НЕИЗМЕНЧИВОСТЬ И ИЗМЕНЧИВОСТЬ ЗНАКА § 1. Неизменчивость знака Если по отношению к изображаемой им идее означающее представляется свободно выбранным, то, наоборот, по отношению к языковому коллективу, который им пользуется, оно не свободно, оно навязано. У общественной массы мнения не спрашивают, и выбранное языком означающее не может быть заменено другим. Этот факт, кажущийся противоречивым, мог бы шуточно быть назван «вынужденным карточным ходом». Языку как бы говорят: «Выбирай!», но прибавляют:

«Ты выберешь вот этот знак, а не другой». Не только индивид не мог бы, если бы захотел, ни в чем изменить сделанный уже выбор, но и сама масса не в состоянии обнаружить свою власть ни над одним словом;

она связана с языком таким, как он есть.

Таким образом, язык не может быть уподоблен договору в его чистом и простом виде;

с этой именно стороны языковой знак представляет особенный интерес для изучения, ибо если хотят показать, что действующий в коллективе закон есть нечто, чему подчиняются, а не свободно принимают, то нет этому более блестящего подтверждения, чем язык.

Посмотрим, каким же образом языковой знак ускользает от нашей воли, и затем покажем важные последствия, которые из этого вытекают.

Во всякую эпоху, как бы мы ни углублялись далеко в прошлое, язык всегда выступает как наследие предшествующей эпохи. Акт, в силу которого в определенный момент имена были присвоены вещам, в силу которого был заключен договор между понятиями и акустическими образами, — такой акт, хотя и вообразимый, никогда констатирован не был. Мысль, что так могло произойти, подписывается нам лишь нашим очень острым чувством произвольности знака.

Фактически всякое общество знает и всегда знало язык только как продукт, который унаследован от предшествовавших поколений и должен быть принят таким, как он есть. Вот почему вопрос о происхождении языка не так важен, как это думают. Такой вопрос не к чему даже ставить;

единственный реальный объект лингвистики — это нормальная и регулярная жизнь уже установившегося наречия. Данное состояние языка всегда есть продукт исторических факторов, которые и, объясняют, почему знак неизменчив, т. е. почему он не поддается никакой произвольной перемене.

Но утверждение, что язык есть наследие прошлого, решительно ничего не объясняет, если этим только и ограничиться. Разве нельзя изменить в любую минуту существующие и унаследованные законы?

Высказав такое сомнение, мы вынуждены, подчеркнув социальную природу языка, поставить вопрос так, как мы бы его ставили в отношении прочих социальных общественных установлении. Эти последние как передаются? Вот где более общий вопрос, покрывающий и вопрос неизменчивости. Прежде всего надо выяснить, какой степенью свободы пользуются прочие установления;

мы увидим, что в отношении каждого из них различно складывается баланс между навязанной традицией и свободной деятельностью общества. Надо, далее, установить, почему в данной категории факторы одного рода более действенны (или менее), чем факторы второго рода. И, наконец, возвратившись к языку, мы спросим себя, почему исторический фактор господствует в нем полностью и исключает возможность какой-либо общей и внезапной языковой перемены.

В ответ на этот вопрос можно было бы выдвинуть множество аргументов и указать, например, на то, что модификации языка не связаны со сменой поколений, которые вовсе не ложатся пластами одно на другое и не представляют подобия ящиков комода, но перемешаны и проникают одно в другое, причем каждое из них включает индивидов различных возрастов. Можно было бы указать и на сумму усилий, требующуюся при обучении родному языку, из чего нетрудно заключить о невозможности общей перемены. Можно было бы добавить, что рефлексия не участвует в использовании того или другого наречия, что сами говорящие в значительной мере не осознают законов языка, а если и осознают, то не в силах их видоизменять. Но даже относись они сознательно к лингвистическим актам, разве не общеизвестно, что эти факты почти вовсе не подергаются критике в том смысле, что каждый народ в общем доволен выпавшим ему на долю языком.

Все эти соображения не лишены основательности, но суть не в них;

мы предпочитаем нижеследующие, более существенные, более прямые соображения, такие, от которых зависят все прочие.

1. Произвольность знака, по поводу которой мы выше допускали теоретическую возможность перемены. Углубляясь в вопрос, мы усматриваем, что в действительности самая произвольность знака защищает язык от всякой попытки, направленной к его изменению.

Говорящая масса, будь она даже сознательнее, не могла бы обсуждать вопросы языка. Ведь для того чтобы подвергать обсуждению какую-либо вещь, надо, чтобы она отвечала какой-то разумной норме. Можно, например, спорить, какая форма брака рациональнее — моногамия или полигамия, — и приводить доводы в пользу той или другой. Можно также обсуждать, систему символов, потому что символ находится в отношениях рациональной связи с означаемой вещью, но в отношении языка, системы символов произвольных, не на что опереться. Вот почему исчезает всякая почва для обсуждения;

нет ведь никаких мотивов предпочитать одно из следующего ряда слов: soeur — Schwester — сестра или boeuf — Ochs — бык и т. п.

2. Множественность знаков, необходимых для образования любого языка. Значение этого обстоятельства немаловажно. Система письма, состоящая из 20 — 40 букв, может быть, куда ни шло, заменена другой. Но нельзя этого сделать с языком, который включает не ограниченное количество элементов, а бесчисленное количество знаков.

3. Слишком сложный характер системы. Язык образует систему. Хотя, как мы увидим ниже, с этой именно стороны он не целиком произволен и в нем господствует относительная разумность, но вместе с тем именно здесь и обнаруживается неспособность массы его преобразовать. Ибо эта система представляет собой сложный механизм;

владеть ею можно лишь путем размышления;

даже те, кто изо дня в день ею пользуется, в самой системе ничего не смыслят. Можно было бы представить себе возможность преобразования языка лишь путем вмешательства специалистов, грамматиков, логиков и т. д. Но опыт показывает, что до сего времени такого рода поползновения успеха не имели.

4. Сопротивление коллективной косности всякому лингвистическому новшеству. Все вышеуказанные соображения уступают в своем значении нижеследующему: в каждый данный момент язык есть дело всех и каждого;

будучи распространен в массе и служа ей, язык есть нечто такое, чем индивиды пользуются постоянно и ежечасно. В этом отношении его никак нельзя сравнивать с другими общественными установлениями.

Предписания закона, обряды религии, морские сигналы и проч.

привлекают единовременно лишь ограниченное количество лиц и на ограниченный срок;

напротив, в языке каждый принимает участие ежеминутно, почему язык и испытывает постоянное влияние всех. Этого одного основного факта достаточно, чтобы показать невозможность в нем революции. Изо всех общественных установлении язык представляет наименьшее поле для инициативы. Его не оторвать от жизни общественной массы, которая, будучи по природе инертной, выступает прежде всего как консервативный фактор.

Все-таки еще недостаточно сказать, что язык есть продукт социальных сил, чтобы стала очевидной его несвобода;

помня, что язык всегда унаследован от предшествующей эпохи, мы должны добавить, что эти социальные силы действуют в функции времени. Если язык устойчив, то это не только потому, что он привязан к косной массе коллектива, но и вследствие того, что он расположен во времени. Эти два факта неразъединимы. Солидарность с прошлым ежеминутно давит на свободу выбора. Мы говорим человек, и собака, потому что до нас говорили человек, и собака. Это не препятствует тому, что во всем феномене в целом всегда налицо связь между двумя антиномическими факторами:

произвольной договоренностью, в силу которой выбор свободен, и временем, благодаря которому выбор оказывается фиксированным.

Именно потому, что знак произволен, он не знает другого закона, кроме закона традиции, и только потому он может быть произвольным, что опирается на традицию.

§ 2. Изменчивость знака Время, обеспечивающее непрерывность языка, оказывает на него и другое действие, кажущееся противоречивым по отношению к первому, а именно: оно с большей или меньшей быстротой подвергает изменению языковые знаки, так что возможно говорить в некотором смысле и о неизменчивости и об изменчивости языкового знака1.

В конце концов оба эти факта взаимно обусловлены: знак подвержен изменению, потому что он не прерывается. При всяком изменении преобладающим моментом является устойчивость прежнего материала;

неверность прошлому лишь относительная. Вот почему принцип изменяемости опирается на принцип непрерывности.

Изменяемость во времени принимает различные формы, каждая из которых могла бы послужить материалом для большой главы в теории лингвистики. Не вдаваясь в подробности, вот что необходимо выяснить.

Прежде всего разберемся в том смысле, который приписан здесь слову «изменяемость». Оно могло бы породить мысль, что здесь Было бы несправедливо упрекать Ф. де Соссюра в нелогичности или парадоксальности за то, что он приписывает языку два противоречивых качества.

Противопоставлением двух крайних терминов он только хотел резко подчеркнуть ту истину, что язык преобразуется, а говорящие на нем преобразовать его не могут. Можно иначе сказать, что он неприкосновенен (intangible), но не неизменяем (inalterable).

(Примечание к изданию 1933 г.) специально идет дело о фонетических изменениях, претерпеваемых означающим, или же о смысловых изменениях, затрагивающих означаемое понятие. Такой взгляд был бы недостаточен. Каковы бы ни были факторы изменяемости, действуют ли они изолированно или комбинированно, они всегда приводят к сдвигу отношения между означающим и означаемым.

Вот несколько примеров. Лат. necre, означающее «убивать», превратилось во фр. noyer со значением «топить (в воде)». Изменились и акустический образ и понятие, но бесполезно различать эти обе стороны феномена;

достаточно констатировать в совокупности, что связь между идеей и знаком ослабела и что произошел сдвиг в их взаимоотношении.

Если сравнивать классически латинское necre не с французским noyer, но с вульгарнолатинским necre IV и V вв., означающим «топить», то получается случай несколько иной, но и здесь, хотя и нет заметного изменения в означающем, имеется сдвиг в отношении между идеей и знаком.

Старонемецкое dritteil — «треть» — в современном немецком языке превратилось в Drittel. В данном случае, хотя понятие осталось тем же, отношение изменилось двояким образом: означающее видоизменилось не только в своем материальном аспекте, но и в своей грамматической форме;

оно более не включает идеи Teil (часть);

оно стало простым словом. Так или иначе, здесь опять же сдвиг в отношениях идеи и знака.

В англосаксонском языке дописьменная форма ft — «нога» — сохранилась в виде ft (совр. англ. foot), а множественное число * fti — «ноги» — превратилось в ft (совр. англ. feet). Какие бы изменения здесь ни подразумевались, ясно одно: произошел сдвиг в отношении, возникли новые соответствия между звуковым материалом и идеей.

Язык по природе своей бессилен обороняться против факторов, постоянно передвигающих взаимоотношения означаемого и означающего.

В этом одно из следствий произвольности знака.

Прочие человеческие установления — обычаи, законы и т. п. — все основаны в различной степени на естественных отношениях вещей;

в них есть необходимое соответствие между использованными средствами и поставленными целями. Даже мода, устанавливающая наш костюм, не вполне произвольна: нельзя отклониться далее определенной меры от условий, диктуемых человеческим телом. Язык же, напротив, ничем не ограничен в выборе своих средств, ибо нельзя себе представить, что могло бы воспрепятствовать ассоциации какой угодно идеи с любым рядом звуков.

Желая ясно показать, что язык есть социальный институт в чистом виде, Уитней справедливо подчеркивал произвольный характер знаков;

тем самым он поставил лингвистику на ее настоящий путь. Но он не дошел до конца и не разглядел, что своим произвольным характером язык резко отделяется от всех прочих социальных установлении. Это обнаруживается в том, как он развивается;

нет ничего более сложного: он находится одновременно и в социальной массе и во времени;

никто ничего не может в нем изменить, а между тем произвольность его знаков теоретически обосновывает свободу устанавливать любое отношение между звуковым материалом и идеями.

Из этого следует, что оба элемента, объединенные в знаке, живут совершенно в небывалой степени обособленно и что язык изменяется, или, вернее, эволюционирует, под воздействием всех сил, могущих повлиять либо на звуки, либо на смысл. Эта эволюция происходит всегда и неуклонно;

нет примера языка, который был бы свободен от нее. По истечении некоторого промежутка времени в каждом языке можно всегда констатировать ощутительные сдвиги.

Это настолько верно, что принцип этот можно проверить и на материале искусственных языков. Любой искусственный язык, покуда он еще не вступил в общее пользование, находится в руках своего автора, но как только он начинает выполнять свое назначение и становится общей собственностью, контроль над ним улетучивается. К числу попыток этого рода принадлежи? эсперанто;

если этот язык получит распространение, ускользнет ли он от действия закона эволюции? По истечении первого периода своего существования этот язык вступит, по всей вероятности, в условия семиологического развития: он станет передаваться в силу законов, ничего общего не имеющих с законами обдуманного создания, и вернуться вспять уже будет нельзя. Человек, который пожелал бы составить неизменчивый язык для пользования будущих поколений, походил бы на курицу, высидевшую утиное яйцо: созданный им язык волей-неволей был бы захвачен течением, увлекающим все языки.

Непрерывность знака во времени, связанная с его изменяемостью во времени, есть принцип общей семиологии;

этому можно было бы найти подтверждения в системах письма, в языке глухонемых и т. д.

Но на чем основывается необходимость изменения? Нас, быть может, упрекнут, что мы меньше разъяснили этот пункт, чем принцип неизменчивости;

это потому, что мы не выделили различных факторов изменяемости;

надо было бы их рассмотреть в их разнообразии, чтобы установить, до какой степени они неизбежны.

Причины непрерывности a priori доступны наблюдению;

иначе обстоит с причинами изменяемости в разрезе времени. Лучше пока отказаться от их точного выяснения и ограничиться общим рассуждением о сдвиге отношений;

во времени изменяется все;

нет оснований, чтобы язык избег этого общего закона.

Восстановим этапы нашего построения, увязывая их с установленными во введении принципами.

1. Избегая бесплодных определений слов, мы прежде всего различили внутри общего феномена, каким является речевая деятельность (langage), два фактора: язык (langue) и речь (parole). Язык для нас — это речевая деятельность минус сама речь. Он есть совокупность лингвистических навыков, позволяющих отдельному человеку понимать других и быть ими понятым.

2. Но такое определение все еще оставляет язык вне социальной реальности, оно представляет его чем-то нереальным, так как включает лишь один аспект реальности, аспект индивидуальный;

чтобы был язык, нужна говорящая масса. Язык никогда, наперекор видимости, не существует вне социального факта, ибо он есть семиологический феномен. Его социальная природа — одно из его внутренних свойств;

полное его определение ставит нас перед лицом двух неразрывно связанных явлений.

Но в этих условиях язык только жизнеспособен, но еще не живет;

мы приняли во внимание лишь социальную реальность, но не исторический факт.

3. Может показаться, что язык, поскольку он определяется произвольностью языкового знака, представляет собой свободную систему, организуемую по усмотрению, зависящую исключительно от принципа рациональности. Такой точке зрения, собственно, не противоречит и взятый сам по себе социальный характер языка. Конечно, коллективная психология не оперирует на чисто логическом материале;

не лишне вспомнить и о том, как разум сдает свои позиции в практических отношениях между человеком и человеком. И все же рассматривать язык как простую условность, доступную видоизменению по воле участников, препятствует нам не это, но действие времени, сочетающееся с действием социальной силы;

вне категории времени лингвистическая реальность неполна, и никакой вывод не возможен.

Если бы мы взяли язык во времени, но без говорящей массы (предположим, что живет человек в течение нескольких веков совершенно один), в нем не оказалось бы, может быть, никакого изменения;

время не проявило бы своего действия. И обратно, если рассматривать говорящую массу вне времени, не увидишь действия на язык социальных сил. Чтобы приблизиться к реальности, нужно, следовательно, прибавить к нашей первой схеме знак, указывающий на движение времени. Теперь уже язык теряет свою свободу, так как время позволяет воздействующим на него социальным силам развивать свое действие;

мы приходим, таким образом, к принципу непрерывности, аннулирующей свободу. Но непрерывность по необходимости подразумевает изменяемость, т. е.

более или менее значительные сдвиги в отношениях.

СТАТИЧЕСКАЯ ЛИНГВИСТИКА И ЛИНГВИСТИКА ЭВОЛЮЦИОННАЯ Внутренняя двойственность всех наук, оперирующих понятием ценности Едва ли многие лингвисты догадываются, что появление фактора «время» способно создать лингвистике особые затруднения и ставит их науку перед двумя расходящимися в противоположные стороны путями.

Большинство прочих наук не ведает этой коренной двойственности;

время не производит в них особого эффекта. Астрономия установила, что светила претерпевают заметные изменения, но ей не пришлось ради этого расчлениться на две дисциплины. Геология почти постоянно имеет дело с последовательностью во времени, но когда она переходит к уже сложившимся состояниям Земли, она не рассматривает их как коренным образом отличающийся объект исследования. Есть описательная наука права и история права;

никто не противопоставляет их одну другой.

Политическая история государств целиком движется во времени, однако же, если история рисует картину какой-либо эпохи, у нас нет впечатления, что мы вышли из рамок истории. И обратно: наука о политических учреждениях — по существу своему наука описательная, но она отлично может, когда встретится надобность, рассматривать исторические вопросы, не нарушая тем самым единства своего построения.

Наоборот, двойственность, о которой мы говорим, властно тяготеет, например, над экономическими науками. В противность указанным выше отраслям знания политическая экономия и экономическая история составляют две резко разграниченные дисциплины внутри одной науки;

в недавно появившихся работах на эти темы подчеркивается это различие.

Поступая таким образом и хорошенько не отдавая себе в этом отчета, экономисты подчиняются внутренней необходимости;

вполне аналогичная необходимость заставляет и нас раздробить лингвистику на две части, у каждой из которых свой особый принцип. Дело в том, что в лингвистике, как и в политической экономии, мы находимся перед лицом категории ценности (valeur);

в обеих науках дело идет о системе эквивалентностей (равноценностей) между вещами различных порядков: в одной между трудом и заработной платой, в другой между означаемым и означающим.

Совершенно очевидно, что в интересах всех вообще наук было бы более тщательно вычерчивать те оси, по которым расположено то, что составляет предмет их изучения;

всюду следовало бы различать, как указано на прилагаемом чертеже: 1) ось одновременности (АВ), касающуюся отношений между существующими вещами, откуда исключено всякое вмешательство времени, и 2) ось последовательности (CD), на которой никогда нельзя увидеть больше одной вещи зараз и по которой располагаются все явления первой оси со всеми их изменениями.

Для наук, оперирующих понятием ценности, такое различение становится практической необходи- С А В Д мостью. В этой области надо остеречь исследователей, указав им на невозможность строго научно организовать свои исследования, не принимая в расчет наличия двух осей, не различая системы ценностей самих в себе от этих же самых ценностей, рассматриваемых в функции времени.

С наибольшей категоричностью различение это обязательно для лингвиста, ибо язык есть система чистых ценностей (значимостей), ничем не определяемая, кроме как наличным состоянием входящих в ее состав элементов. Поскольку одной из своих сторон ценность коренится в самих вещах и в их естественных взаимоотношениях (как это имеет место в экономической науке, например, ценность земельного участка пропорциональна его доходности), постольку можно до некоторой степени прослеживать эту ценность во времени, не упуская, однако, при этом из вида, что в каждый данный момент она зависит от системы сосуществующих с ней других ценностей. Ее связь с вещами как-никак дает ей естественную базу, а потому вытекающие из этого оценки никогда вполне не произвольны, их изменчивость ограничена. Но, как мы видели, в лингвистике естественные данные вовсе не имеют места.

Прибавим, что чем система ценностей сложнее и тщательнее организована, тем необходимее, именно вследствие ее сложности, последовательно изучать ее по обеим осям. Никакая система не может сравниться в этом отношении с языком;

нигде мы не имеем налицо такой точности обращающихся ценностей такого большого количества и такого разнообразия элементов, и притом в такой строгой взаимозависимости.

Многочисленность знаков, на что мы уже ссылались для объяснения непрерывности языка, абсолютно препятствует единовременному изучению отношений во времени и отношений в системе.

Вот почему мы различаем две лингвистики. Какими названиями их обозначить? Имеющиеся под рукою термины не все в полной мере способны отметить делаемое нами различение. Так, термины «история» и «историческая лингвистика» непригодны, ибо они связаны со слишком расплывчатыми представлениями;

поскольку политическая история включает и описание эпох и повествование о событиях, постольку можно было бы вообразить, что, описывая последовательные состояния языка, мы тем самым изучаем язык по временной оси, но тогда такое изучение на самом деле потребовало бы рассмотрения по отдельности феноменов перехода языка из одного состояния в другое. Термины эволюция и эволюционная лингвистика более точны, и мы часто будем ими пользоваться;

в противовес можно говорить о науке о состояниях (статусах) языка, или статической лингвистике.

Но, чтобы резче отметить это противопоставление и это скрещение двух порядков явлений, относящихся к одному объекту, мы предпочитаем говорить о синхронической лингвистике и линг- вистике диахронической. Синхронично все, что относится к статическому аспекту нашей науки;

диахронично все, что касается эволюции.

Существительные же синхрония и диахрония будут соответственно обозначать состояние языка и фазу эволюции.

Внутренняя двойственность и история лингвистики Первое, что поражает, когда изучаешь факты языка, — это то, что для говорящего субъекта их последовательность во времени не существует:

он пред лицом «состояния». Поэтому и лингвист, желающий понять это состояние, должен закрыть глаза на то, как оно получилось, и пренебречь диахронией. Только отбросив прошлое, он может проникнуть в сознание говорящих. Вторжение истории может только сбить его с толку. Было бы нелепостью рисовать панораму Альп, беря ее одновременно с нескольких вершин Юрских гор;

панорама должна быть взята из одной точки. Так и в отношении языка: нельзя ни описывать его, ни устанавливать нормы его применения, не отправляясь от одного определенного его состояния.

Следуя за эволюцией языка, лингвист уподобляется наблюдателю, передвигающемуся с одного конца Юрских гор до другого и отмечающему перемещения перспективы.

Можно сказать, что с тех пор, как существует современная лингвистика, она с головой ушла в диахронию. Сравнительная грамматика индоевропейских языков использует добытые ею данные для гипотетической реконструкции предшествовавшего языкового типа;

для нее сравнение не более как средство воссоздания прошлого. Тот же метод применяется и при частном изучении подгрупп (романских языков, германских и т. д.);

«состояния» привходят в это изучение лишь отрывочно и весьма несовершенным образом. Такова наука, основанная Боппом;

поэтому-то понимание ею языка половинчато и шатко.

С другой стороны, как поступали те, кто изучал язык до основания лингвистический науки, т. е. «грамматики», вдохновлявшиеся традиционными методами? Любопытно отметить, что их точка зрения по занимающему нас вопросу абсолютно безупречна. Их работы ясно нам показывают, что в их намерении было описывать состояния;

их программа строго синхронична. Например, так называемая грамматика Пор-Рояля пытается описать состояние французского языка при Людовике XIV и определить составляющие его элементы. Ей для этого не требуется средневековый язык;

она строго следует горизонтальной оси (см. выше) и никогда от нее не отклоняется. Такой метод верен, что не значит, впрочем, что он применен безукоризненно. Традиционная грамматика игнорирует целые отделы лингвистики, как, например, отдел о словообразовании;

она нормативна и считает нужным не констатировать факты, а издавать правила;

она неспособна к широким обобщениям;

часто она не умеет даже отличить написанного слова от произносимого и т. п.

Классическую грамматику упрекали в том, что она не научна. между тем ее база менее подвержена критике и ее предмет лучше определен, чем у той лингвистики, которую основал Бопп. Эта последняя, покоясь на зыбком основании, не знает даже в точности, к какой цели она стремится. Не умея распознавать разницу между наличным состоянием и последовательностью во времени, она пытается работать одновременно в обеих этих областях.

Лингвистика слишком большое место уделяла истории;

теперь ей предстоит вернуться к статической точке зрения традиционной грамматики, но уже с новым духом и с новыми приемами, т. е.

обновленной историческим методом, который с своей стороны поможет лучше осознать состояния языка. Прежняя грамматика видела лишь синхронический факт;

лингвистика открыла нам новый порядок феноменов, но этого недостаточно: надо дать почувствовать противоположность обоих рядов явлений, чтобы извлечь из этого все вытекающие последствия.

...Противопоставление двух точек зрения — синхронической и диахронической — совершенно абсолютно и не терпит компромисса.

Противопоставление обеих лингвистик в отношении их методов и принципов Противопоставление между диахроническим и синхроническим проявляется всюду.

Pages:     | 1 |   ...   | 6 | 7 || 9 | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.