WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |

«В.А. Звегинцев ИСТОРИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ XIX-XX ВЕКОВ В ОЧЕРКАХ И ИЗВЛЕЧЕНИЯХ Часть I Издание третье, дополненное Издательство «Просвещение» Москва, 1964 ОТ СОСТАВИТЕЛЯ Преподавание ...»

-- [ Страница 6 ] --

Как бы то ни было, не все наши ощущения одинаково легко воспроизводятся, быть может, по физическим условиям, а к ощущениям, легко воспроизводимым, принадлежат именно ощущения зрительные, слуховые и различные мускуль- ные ощущения. Представления, существующие в нашем мышлении, заключают в себе поэтому главным образом различные сочетания воспроизводимых зрительных, слуховых и мускульных ощущений. Звуки речи, являющиеся в словах, по их образованию представляют собою известные движения наших органов, именно органов речи, управляемые нашей волей, и образование их вызывает в нас известные мускульные ощущения, именно ощущения движений этих органов. Когда я произношу, например, и, я получаю известное мускульное ощущение. Точно так же, когда я произношу, например, звуковое сочетание па, я получаю известные мускульные ощущения. Как скоро звуки речи образуются мною с достаточной силой, результат производимых мною движений органов речи, т. е. то, что мы называем собственно звуками речи, вызывает, во мне слуховые ощущения звуков речи, точно так же, как я получаю слуховые ощущения звуков речи, произносимых не мною, но другим лицом. И мускульные, и слуховые ощущения принадлежат, как я говорил, к числу ощущений, легко воспроизводимых, т. е. слуховые ощущения звуков речи и ощущения движений органов речи легко воспроизводятся, а воспроизведение этих ощущений составляет то, что мы называем представлениями звуковой стороны слов, а так как по психическим условиям воспроизведения всяких ощущений являются тем легче, чем чаще такие ощущения воспроизводятся, то потому по отношению к нам, уже владеющим языком, понятно то, что представления слов в их звуковой стороне должны занимать выдающееся место среди наших представлений, хотя отсюда еще не видно, почему такие представления являются у нас представлениями знаков для мысли. Вместе с представлениями звуковой стороны слов способны возникать и самые движения органов речи, образующие данные звуки. Действительно, каждый знает по собственному опыту, что, когда мы представляем себе звуковую сторону слов, мы при этом нередко невольно образуем и самые движения органов речи, хотя бы и очень слабые, которые, однако, могут становиться и настолько сильными, что мы невольно произносим слова вслух. Самая связь известного представления звуковой стороны слов с известными движениями органов речи не зависит от нашей воли, а участие нашей воли по отношению к этим движениям проявляется в том, что мы можем задерживать эти движения или давать им ту силу, какая требуется для образования звуков речи, произносимых вслух, хотя, как я заметил уже, звуки слов, произносимые вслух, могут образоваться и помимо нашей воли. Почему же с представлениями звуковой стороны слов соединяются у нас и соответственные движения органов речи? Мы видели, что в состав представлений звуковой стороны слов входят воспроизведения ощущений движений органов речи, а ощущения движений органов речи (и поэтому и воспроизведения этих ощущений) по самой природе связаны, понятно, с движениями органов речи. Кроме того, по закону психической ассоциации образуется связь между слуховыми ощущениями звуков речи и теми движениями, которые производят эти звуки, так как закон психической ассоциации распространяется и на сочетание наших духовных явлений и наших движений, т. е. как скоро в опыте соединяются по смежности известное духовное явление и известное наше движение, впоследствии одно из них способно воспроизвести при себе другое по действию психической ассоциации. А так как в то время, когда мы произносим слова вслух, с движениями органов речи соединяются для нас в опыте и слуховые ощущения данных звуков, то потому и при воспроизведении этих слуховых ощущений способны воспроизводиться и те движения органов речи, которые образуют данные звуки. Итак, представления звуковой стороны слов состоят в воспроизведении мускульных и слуховых ощущений звуков речи, причем способны воспроизводиться и те движения органов речи, которые образуют эти звуки.

Что же делает эти представления представлениями слов, т. е.

представлениями звуков речи как знаков для мысли? Процесс мышления состоит в образовании чувства соотношения между представлениями как частями одной цельной мысли. Как ощущение есть ощущение того или другого предмета ощущения, как представление есть представление того или другого предмета мысли, так чувство соотношения между частями мысли есть чувство соотношения предметов данной мысли. Вместе с известными представлениями как частями данной мысли могут являться другие представления как такие спутники их, которые связаны с ними действием психической ассоциации. Когда я думаю, например, о белизне снега, вместе с представлениями снега и белого цвета в различных предметах как частями этой мысли, я могу получить, например, представления звуковых комплексов белый, снег, связавшиеся в прежнем опыте (по закону психической ассоциации) с представлениями снега и белого цвета в предметах. Здесь представления звуковых комплексов белый, снег могут быть еще не представлениями слов, т. е. не представлениями знаков для мысли, а простыми спутниками непосредственных представлений предметов данной мысли. Как скоро, однако, в процессе данной мысли представления самих предметов этой мысли не воспроизводятся, а являются воспроизводимыми лишь представления, сопутствующие им, эти сопутствующие представления как части данной мысли являются заместителями, представителями остающихся невоспроизведенными представлений самих предметов этой мысли. Например, в моей мысли могут связываться представления звуковых комплексов белый и снег так, что при этом частями данной мысли являются лишь эти представления, между тем как связь их между собою в этой мысли принадлежит им не самим по себе, но как спутникам остающихся невоспроизведенными представлений предметов этой мысли.

Итак, представления звуков являются в мышлении заместителями других представлений, т. е. представлениями знаков для мышления, как скоро связь их между собой как частей данной мысли принадлежит им не самим по себе, но как спутникам остающихся невоспроизведенными других представлений.

Значения звуковой стороны слов для мышления состоят, следовательно, в способности представлений звуковой стороны слов сочетаться между собой в процессе мышления в качестве заместителей, представителей других представлений в мысли, а поскольку представления звуков слов являются заместителями других представлений в мысли, постольку представляемые звуки слов являются знаками для мысли, именно знаками как того, что дается для мышления (т. е. знаками предметов мысли), так и того, что вносится мышлением (т. е. знаками тех отношений, которые открываются в мышлении между частями мысли или между целыми мыслями).

Из того, что сказано мною о происхождении представлений знаков для мысли, т. е. как заместителей других представлений в мысли, вы видите, что для такого существования представлений вовсе не требуется непосредственная по происхождению связь между представляемыми знаками и тем, что ими обозначается. Действительно, значения слов в любом языке по большей части таковы, что между данными звуками слова и тем, что ими обозначается, не существует непосредственной связи;

всякий звук речи или всякий комплекс их сам по себе одинаково способен иметь в языке всякие значения. Например, нет, понятно, ничего общего между ощущениями сладкого и горького вкуса и звуками слов сладкий, горький. Правда, что связь представлений слов с ощущениями и с представлениями обозначаемых словами предметов мысли столь тесная (вследствие указанных мною причин), что в том или другом случае может казаться, будто между данными звуками слова и тем, что ими обозначается, существует непосредственная по происхождению связь;

например, иному может представляться, будто между звуками слова сладкий и ощущением сладкого вкуса существует какое-то сходство.

Понятно, что в особенности тот, кто знает только свой родной язык, способен получить такие обманчивые впечатления;

для такого лица, например, и звуки слова снег являются как бы естественным обозначением снега. В действительности же лишь очень немногие слова в языке, и притом не играющие в нем значительной роли, имеют непосредственную по происхождению связь их звуков с обозначаемыми предметами мысли, или, иначе говоря, с ощущениями или представлениями предметов мысли;

таковы именно те слова, которые называются звукоподражательными и которые в произносимых звуках речи обозначают звуки, сходные с ними. Подобно тому как по отношению к существующим языкам мы видим, что слова звукоподражательные (и притом именно действительно звукоподражательные по происхождению, а не те, которые могут казаться нам такими) составляют лишь незначительное меньшинство в языке и не играют в нем видной роли, точно так же и по отношению к эпохе первого образования человеческого языка мы не имеем никакого основания думать, будто первые слова в языке были именно слова звукоподражательные. Для первого появления языка требовалась известная степень развития способности произносить различавшиеся между собою, членораздельные, звуки речи (как бы число этих звуков ни было незначительно) в соединении с известным развитием духовных способностей.

Нетрудно, конечно, сознавать важность языка для нашего мышления, но, для того чтобы вполне сознать это, надо понять, что звуки речи в словах являются для нашего мышления знаками того, что непосредственно вовсе не может быть представляемо в мышлении.

Предметы мысли, обозначаемые словами, частью даются в наших ощущениях, частью образуются в мысли путем отвлечения и комбинирования между собою принадлежностей, данных в известных уже нам предметах мысли, и т. д. Понятно, что об отвлеченных предметах мысли мы не можем думать иначе, как при посредстве тех или других знаков, вследствие невозможности иметь непосредственные представления таких предметов, но если мы остановимся и на таких словах, которые обозначают ощущения и их предметы, то увидим, что и эти слова обозначают или то, что при этом не представляется непосредственно в нашем мышлении, или то, что не может быть представляемо в мышлении таким, каким обозначается в слове.

Я говорил, что все наши представления по происхождению являются воспроизведениями ощущений, хотя не все ощущения одинаково легко воспроизводятся в представлениях;

поэтому даже и в числе слов, обозначающих наши ощущения и их предметы, существуют слова, обозначающие то, что мы обыкновенно при быстроте мысли не представляем непосредственно рядом с представлением такого слова, или то, что даже и не могли бы при данных условиях непосредственно представить в мышлении. Например, слово холод обозначает такой предмет мысли, который, по крайней мере при известных физических условиях, не может быть, я думаю, непосредственно представляем в нашем мышлении, а между тем думать о холоде мы можем всегда именно потому, что самое это слово холод является в представлении знаком этого предмета мысли, или, иначе сказать, представление этого слова (известного комплекса звуков) есть для нас заместитель непосредственного представления данного предмета мысли. Вместе с тем и по отношению к словам, обозначающим предметы мысли такого рода, что они могут быть легко представляемы непосредственно в нашем мышлении, например по отношению к словам, обозначающим предметы зрительных ощущений, мы не можем не заметить, что эти предметы не могли бы быть представляемы непосредственно в нашем мышлении, какими по большей части они обозначаются словами (отсюда исключаются те слова, которые принадлежат к собственным именам). Все наши ощущения, а потому и представления индивидуальны;

я могу иметь, например, зрительные ощущения той или другой индивидуальной березы (в соединении с известными мускульными ощущениями движения органов зрения), могу иметь и непосредственные представления той или другой индивидуальной березы, но подобно тому как я не вижу какой-то общей березы (в одних лишь общих свойствах различных берез), точно так же я не могу иметь и представления такой общей березы, а между тем представление комплекса звуков береза является в моем мышлении представлением знака, общего для всех индивидуальных берез, или, иначе сказать, предмет мысли, обозначаемый данным словом береза, есть какая бы то ни было индивидуальная береза в тех ее свойствах, какие являются у нее общими с другими березами. Или, например, я не могу получить зрительных ощущений каких-либо видимых признаков, свойств, существующих в предметах, вещах, не получая в то же время зрительных ощущений этих вещей, имеющих данное свойство, и точно так же поэтому я не могу иметь и зрительных представлений видимых признаков, свойств вещей отдельно от зрительных представлений тех вещей, которым принадлежат эти признаки, свойства. Например, я не могу ни видеть, ни представить в уме (следовательно, не имею ни зрительных ощущений, ни зрительных представлений) белый цвет, не видя в то же время или не представляя себе тех или других предметов, которые имеют белый цвет, а между тем представление звукового комплекса белый (или представления звуковых комплексов белая, белое) является в моем мышлении представлением знака, отдельного от знаков тех или других предметов, которые имеют белый цвет, иначе сказать, предмет мысли, обозначаемый этим словом белый, есть отдельное свойство белого цвета, существующее у каких бы то ни было предметов, имеющих белый цвет.

Из данных мною примеров, я думаю, нетрудно уяснить себе, что не только язык зависит от мышления, но что и мышление в свою очередь зависит от языка;

при посредстве слов мы думаем и о том, что без тех или других знаков не могло бы быть представлено в нашем мышлении, и точно так же при посредстве слов мы получаем возможность думать так, как не могли бы думать при отсутствии знаков для мышления по отношению именно к обобщению и отвлечению предметов мысли. Знаки языка для мысли становятся в процессе речи знаками для выражения мысли или ее части, именно непосредственно знаками для выражения той мысли или ее части, в состав которой входят представления произносимых слов. Мы знаем, что с представлениями звуковой стороны слов в нашем мышлении соединяются независимо от нашей воли (см. выше) движения органов речи, образующие представляемые нами звуки слов и являющиеся, как скоро они образуются с достаточной силой, выражениями, обнаружениями наших мыслей. В процессе речи, как намеренного выражения мыслей, говорящие сознают, чувствуют связь мыслей, в состав которых входят представления слов, с движениями органов речи, образующими звуки представляемых слов, и дают этим движениям по воле над- лежащую силу под влиянием побуждения обнаружить, обозначить мысль для другого лица, причем, следовательно, представления произносимых звуков речи (существующих в данных словах) являются для говорящего представлениями выразителей его мысли или части мысли для другого лица, т. е. представлениями звуков, способных вызвать в другом лице духовные явления, желаемые лицом, говорящим свою мысль.

Так как знаки языка для мысли являются вместе с тем знаками для выражения мысли в речи, то потому и в мышлении эти знаки могут быть, между прочим, знаками для мысли, выражаемой в речи, причем заключают в себе, следовательно, и обозначение тех различий, какие существуют в речи как в выражении мысли, а эти различия речи образуются различиями в чувствованиях, соединяющихся с процессом речи (например, речь может быть вопросительной). В таких случаях, значит, предметами мысли, обозначаемыми знаками языка, являются предметы речи как выражения мысли.

Знаки языка в процессе речи являются главным образом знаками для выражения мысли или ее части, но вместе с такими знаками существуют в речи также и знаки языка для выражения чувствований;

к этим знакам принадлежат слова-междометия (например, ах!, эй!, вопросительное а?, а также, например, боже! и др.). Существование в языке известных звуков речи или звуковых комплексов как знаков для выражения чувствований предполагает употребление Тех же звуков речи или звуковых комплексов как невольных выражений тех же чувствований. Мы знаем, что наши чувствования соединяются с движениями, образуемыми нами, и что связь наших чувствований и движений частью основывается на условиях организма, частью создается действием психической ассоциации;

как скоро, например, в опыте наше ощущение А соединяется с таким нашим движением, которое по его происхождению не зависит от данного ощущения, то впоследствии, когда явится опять ощущение А или воспроизведение этого ощущения, при нем способно будет возникнуть (если не будут препятствовать другие условия) то же движение, хотя бы в слабой степени. Наши движения, как спутники чувствований, представляют собою по отношению к чувствованиям выражения, обнаружения этих чувствований. К таким выражениям чувствований в движениях принадлежат, между прочим, и движения органов речи, но, пока эти движения являются невольными, те звуки речи или звуковые комплексы, какие образуются ими, не служат, понятно, какими-либо знаками языка, не принадлежат языку, но они становятся знаками языка, именно знаками для выражения чувствований, как скоро мы сознаем в таких случаях связь известного чувствования с известными движениями органов речи и как скоро мы даем этим движениям по нашей воле достаточную силу под влиянием стремления выразить, обозначить чувствования для другого лица, причем, следовательно, представления произносимых нами зву- ков речи являются для нас представлениями выразителей наших чувствований для другого лица, т. е. представлениями звуков, способных вызвать в другом лице желаемые нами духовные явления.

Знаки языка в речи как в выражении мысли и чувствований могут заключать в себе такие видоизменения в произнесении их, например видоизменения так называемого тона речи (см. ниже), которые сами служат знаками для выражения различий в чувствованиях, соединяющихся с знаками языка в речи;

например, известные видоизменения в тоне речи при произношении одного и того же слова могут быть знаками для выражения различия между речью вопросительной и невопросительной, или, например, известное видоизменение в тоне речи может служить знаком для выражения чувства гнева и т. д. Эти знаки, образующие видоизменения знаков языка в речи, представляют собой, следовательно, сами знаки речи как произнесения знаков языка. Существование знаков речи в знаках языка предполагает собой существование тех же видоизменений речи как невольных выражений различных чувствований, соединяющихся с знаками языка в речи, но эти невольные выражения чувствований не образуют, понятно, каких-либо знаков для говорящих и становятся знаками тогда, когда говорящие сознают связь известного чувствования, соединяющегося с знаками языка в речи, с известным видоизменением речи как с выражением этого чувствования, и когда они по воле образуют это видоизменение речи под влиянием стремления выразить, обозначить для другого лица известное чувствование, причем, следовательно, получают представление известного видоизменения речи как выразителя известного чувствования, соединяющегося со знаками языка в речи.

Так как выражения наших чувствований в знаках языка и в знаках речи сами могут входить в состав предметов мысли, т. е. так как предметами мысли могут быть предметы речи, то потому такие знаки могут являться в нашей речи, между прочим, и для выражения чувствований, представляемых говорящим, не испытываемых им в данное время, т. е., например, известное видоизменение речи, выражающее чувство гнева, может служить, между прочим, знаком и для выражения представляемого говорящим чувства гнева.

Итак, значения звуковой стороны языка в речи состоят для говорящего в способности представлений произносимых звуков речи (с их видоизменениями в процессе речи) являться представлениями выразителей наших духовных явлений для другого лица, следовательно, представлениями знаков наших духовных явлений для другого лица, а мы видели, какие именно условия требуются для существования таких представлений.

Представления знаков языка могут вступать в такие отношения между собою, при которых известная принадлежность звуковой стороны, общая различным знакам, однородным по значению в известном отношении, может сознаваться как изменяющая известным образом значения тех знаков, с которыми соединяется, т. е. как образующая данные знаки из других знаков (не имеющих этой принадлежности звуковой стороны) с известным видоизменением их значения. Например, в представлениях русских слов несчастье, неправда и т. п. звуковой комплекс не может сознаваться нами как изменяющий известным образом значения слов счастье, правда и т. п. (именно как обращающий данное значение в противоположное) и, следовательно, как образующий данные слова из слов счастье, правда и т. п. с известным видоизменением их значений. Или, например, в представлениях русских слов руку, ногу, воду и т. п. звук у в конце может сознаваться как изменяющий известным образом значения, данные в словах рука, нога, вода и т. п., а также, например, в словах руке, ноге, воде и т. п. и, следовательно, как образующий слова руку, ногу, воду из слов рука, нога, вода, а также, например, руке, воде, ноге с известным видоизменением значения и вместе с тем в этих случаях и с известным видоизменением самих слов (см. далее). Такие принадлежности звуковой стороны знаков языка, которые сознаются (в представлениях знаков языка) как изменяющие значения тех знаков, с которыми соединяются, и потому как образующие данные знаки из других знаков, являются, следовательно, сами известного рода знаками в языке, именно знаками с так называемыми формальными значениями;

неформальные значения знаков языка в их отношениях к формальным значениям языка называют значениями материальными (т. е. дающими материал для изменений, образуемых знаками языка с формальными значениями) или также реальными. Итак, формальные значения в языке состоят в способности представлений части звуковой стороны знаков языка быть выделяемыми в качестве представлений таких принадлежностей знаков языка, которые образуют данные знаки из других знаков, изменяя значения последних. Из тех примеров, какие я дал для формальных значений в языке;

вы можете видеть, что делимость знаков языка по составу, по образованию на принадлежности с формальным и с неформальным значением может быть двоякого рода. Во-первых, та принадлежность, та часть такого знака, которая имеет неформальное (материальное) значение, может существовать в языке сама по себе как отдельный знак;

например, отдельное слово правда по отношению к правда в неправда. Во-вторых, принадлежность знака, имеющая неформальное (материальное) значение, может быть такой, которая дана в языке в другом знаке или в других знаках, т. е. не как отдельный знак, но в качестве лишь принадлежности знака или знаков, имеющей неформальное значение, т. е.

в соединении с другой принадлежностью, представляющей формальное значение, или в соединении с другими принадлежностями, представляющими формальные значения, например рук, ног, в руку, ногу по отношению слов руку, ногу к словам рука, нога или, например, руке, ноге. В слу- чаях последнего рода знаки языка заключают в себе так называемые формы, т. е., например, слова руку, ногу заключают в себе известную форму по делимости на части рук, ног с неформальном (материальным) значением и на общую им часть -у с формальным значением.

Язык как совокупность знаков для мышления и для выражения мысли и чувствований может быть не только языком слов, т. е. языком, материалом для которого служат звуки речи, но он может быть также и языком жестов и мимики, и такой язык существует в человечестве рядом с языком слов.

Предметом изучения в языковедении служит именно язык слов, который по самой природе звуков речи способен достигать гораздо большего совершенства сравнительно с языком жестов и мимики, но, чтобы понять физические и духовные условия, делающие возможным появление языка, необходимо принимать во внимание и другие выражения мыслей и чувствований в наших движениях.

ЯЗЫК В ПРОЦЕССЕ МЫШЛЕНИЯ И В ПРОЦЕССЕ РЕЧИ Процесс мышления состоит, как я говорил, в образовании чувства соотношения между представлениями (простыми и сложными) как составными частями одной мысли. Отдельная мысль, образуемая объединением (в чувстве соотношения) одного представления с другим, называется суждением, именно положительным суждением (а также утвердительным суждением) по отношению, как к процессу образования этой мысли, так и по отношению к результату этого процесса. Точно так же отдельная мысль, образуемая отделением (в чувстве соотношения) одного представления от другого, называется суждением, именно отрицательным суждением, по отношению к процессу ее образования и к результату процесса. Всякому суждению, как положительному, так и отрицательному, предшествует, как я сказал, ассоциация представлений, а в явлениях психической ассоциации различаются, как мы знаем, ассоциация по смежности и по сходству, поэтому всякое суждение основывается на ассоциации представлений или по смежности, или по сходству. В составных частях, или так называемых членах суждения, различаются подлежащее и сказуемое суждения. Подлежащим в суждении становится то представление, от которого отправляется процесс суждения, т. е. подлежащее суждения образует в процессе суждения первую часть данной мысли;

сказуемым суждения является то представление, которое в процессе суждения сознается или как объединяющееся с представлением, данным в подлежащем, или как отделяющееся от него. Таким образом, в сказуемом суждения заключается представление того, что мыслится о предмете мысли, данном в подлежащем суждения.

Те суждения, которые интересуют нас по отношению к языку, т. е.

суждения, в состав которых входят представления слов, могут, во-первых, быть такими, обоими членами которых являются представления слов, и, во-вторых, такими, в которых представления слов образуют только один член суждения, между тем как другой член суждения дается не в представлении слова, а в другом представлении предмета мысли. Например, такое суждение, которое высказывается в словах птица летит, заключает в обеих частях, в обоих членах суждения, представления слов, но, например, в суждении, которое высказывается словом птица или летит, один из членов суждения (если при этом не подразумевается другое слово) заключается не в представлении слова, а, например, в непосредственном представлении предмета мысли. Значит, в законченной речи как в выражении мысли могут различаться: 1) речь как выражение мысли законченной и 2) речь как выражение части мысли. Понятно, что суждения, выражающиеся в той и другой речи как суждения, т. е. по отношению к процессу мышления, совершенно одинаковы. Поэтому они, будучи рассматриваемы как суждения в речи, могут получить одно общее название, как скоро мы пожелаем отличить эти суждения — суждения, выражаемые в речи, — от других. Именно они могут быть называемы предложениями, без отношения к тому, являются ли они в речи законченными или нет. Но по отношению к языку речь как выражение законченной мысли и речь как выражение части мысли представляют, понятно, существенное различие между собой, и потому, как скоро мы берем термин «предложение» для обозначения «суждения в речи», то в языковедении, т. е. с точки зрения языка, мы не можем одинаково называть предложением суждение, законченное в речи, и суждение, не законченное в речи;

поэтому, если мы оставляем этот термин «предложение» за всяким суждением в речи, не давая ему более специального значения, то с точки зрения языка мы все же должны различать предложения полные, т. е. суждения, законченные в речи, и предложения неполные, т. е. суждения, не законченные в речи, выражающей лишь часть данной мысли. Значит, когда я говорю, например, правда, то это слово является предложением неполным, таким, где дан один член суждения, тогда как, например, сочетание отдельных слов это правда представляет предложение полное, такое, где даны оба члена суждения.

Мы видели, что в суждениях различаются суждения положительные (утвердительные) и отрицательные;

следовательно, и предложения по отношению к процессу мышления, в котором они возникают, также являются или положительными (утвердительными), или отрицательными.

Вместе с тем и по отношению к процессу речи предложения представляют также известные различия. Речь как выражение мысли в произносимых нами словах или как обнаружение в произносимых звуках речи представлений слов, вступающих в мышлении, в суждении в известные сочетания, обращается к другому лицу, и по различию тех побуждений, которые заставляют нас обнаруживать, выражать для другого лица нашу мысль, в такой речи, а потому и в предложениях существуют известные различия. Побуждением к тому, чтобы выразить свою мысль другому лицу, может быть: 1) намерение передать свою мысль другому лицу, вызвать в нем соответственную мысль, 2) намерение повлиять на волю другого лица, т. е. намерение выразить известное чувствование, именно желание побудить другое лицо к известному действию, и 3) намерение выразить, обнаружить другие чувствования (помимо желания повлиять на волю другого лица), соединяющиеся с мыслью говорящего. В первом случае речь носит название речи повествовательной, а предложения, составляющие ее, называются повествовательными. Во втором случае речь может быть называема побудительной в широком смысле этого термина и в свою очередь бывает двух родов: 1) речью так называемой повелительной, или, точнее, побудительной в тесном смысле этого термина (собственно повелительной и просительной), и 2) речью вопросительной. Повелительная речь имеет мотивом, побуждением стремление склонить другое лицо к исполнению того, что в мысли говорящего является желаемым или требуемым от другого лица, а вопросительная речь своим побуждением имеет стремление вызвать другое лицо обнаружить в своей речи мысль о том, что говорящий в своей речи выражает как являющееся в его мысли неизвестным или вызывающим сомнение. Соответственно с этим как предложения в речи повествовательной называются повествовательными, так и в последних двух видах речи различаются предложения повелительные (собственно повелительные и просительные), например берите!, молчать!, и вопросительные, например правда это?.

Речь, имеющая мотивом, побуждением намерение обнаружить другие чувствования говорящего, соединяющиеся с его мыслью, называется речью восклицательной в тесном смысле этого термина (а иначе восклицательной речью называют также и повелительную речь).

Предложения в такой речи являются, следовательно, восклицательными, например молодец!.

Итак, речь как выражение наших мыслей вместе с тем может заключать в себе и выражение чувствований, испытываемых говорящим;

чувствования говорящего выражаются не только в речи восклицательной и побудительной (как повелительной, так и вопросительной), но, кроме того, могут быть выражаемы говорящим также и в речи повествовательной, именно, как мы видели, при посредстве знаков речи (см. выше). Речь как выражение чувствований может заключать в себе и такие слова, которые не входят в состав предложений, т. е. вовсе не принадлежат речи как выражению мыслей. Такими словами являются междометия (например, ах!, эй!) и слова-воззвания (например, Ваня!). Относительно первых я говорил уже, что это — знаки языка для выражения наших чувствований.

Что же касается слов-воззваний, то они представляют собой такое видоизменение в речи (при посредстве знака речи) известных слов, являющихся в языке знаками для мысли, при котором эти слова выражают желание говорящего возбудить к себе, к своей речи внимание того лица, которое обозначается данным словом.как знаком для мысли. Междометия и слова-воззвания могут быть называемы вместе словами-восклицаниями;

слова восклицания составляют, следовательно, такой отдел речи (не повествовательной), который не образует предложения, т. е. не выражает суждения.

Речь, обращенная к другому лицу, есть речь намеренная, но произнесение слов может быть также и «невольным», не для другого лица;

такая речь является, как мы знаем, тогда, когда движения органов речи, связывающиеся с представлениями слов, получают независимо от нашей воли силу, вполне достаточную для образования звуков речи. Невольное выражение мысли в произносимых словах может быть названо «мышлением вслух», так же как, с другой стороны, мышление в представлениях слов мы можем называть «умственной» или «внутренней речью».

СЛОВА ЯЗЫКА Я обращаюсь теперь к общему обзору фактов, явлений языка. Язык состоит из слов, которые, за исключением лишь некоторых, вступают между собой в сочетания в суждениях, в предложениях;

поэтому в словах языка мы должны различать слова отдельные и слова в их сочетаниях в мышлении, а потому и в речи, в предложениях. Сочетание одного слова с другим в предложении образует то, что я называю, в отличие от отдельных слов, словосочетанием. Последнее может быть законченным, представляющим целое, законченное предложение, и незаконченным, представляющим часть другого словосочетания, законченного. Например, слова хорошая погода являются не отдельными словами, а известным словосочетанием, как скоро они даются в речи вследствие сочетания в мышлении одного из этих слов с другим словом, как с частью предложения. Взятое нами для примера словосочетание хорошая погода само по себе, как законченное словосочетание, есть предложение, но оно же явится словосочетанием незаконченным, т. е. образующим часть другого словосочетания, например в словосочетании настала хорошая погода.

ОТДЕЛЬНЫЕ СЛОВА ЯЗЫКА Мы остановимся сперва на отдельных словах языка, а по отношению к ним мы должны прежде всего определить, что такое слово как известная единица в языке, т. е. что представляет отдельное целое слово в отличие от ряда слов, соединенных одно с другим, а также и в отличие от каких либо частей в слове.

Всякий звук речи, имеющий в языке значение отдельно от других звуков, являющихся словами, есть слово;

например, в русском языке звук речи а представляет собой отдельное слово, так как этот звук а имеет у нас известное значение (союз а) отдельно от других звуков, являющихся словами. Обыкновенно, как я сказал, слово состоит из нескольких звуков речи, т. е. представляет известный комплекс звуков речи, и в этом случае отдельным словом является такой комплекс звуков речи, который имеет в языке значение отдельно от других звуков и звуковых комплексов, являющихся словами, и который при этом не разлагается на два или несколько отдельных слов без изменения или без утраты значения хотя бы той или другой части этого звукового комплекса.

Например, в русском языке комплекс звуков речи книга есть одно слово, так как не разлагается на какие-либо другие слова. Точно так.же, например, звуковой комплекс неправда (ложь) представляет одно слово, хотя это слово по составу не простое, так как, будучи разложено на отдельные слова не и правда, теряет данное значение.

Так как словами являются звуки речи в их значениях, то поэтому различия в звуковой стороне образуют различия самих слов, хотя бы значения таких слов и совпадали (как совпадают, например, значения слов неправда и ложь, которые тем не менее представляют собой два различных слова), если только при этом различие в звуковой стороне не есть такое частичное (т. е. касающееся части звуковой стороны), которое сознается говорящими как видоизменение в части звуков одного и того же слова, не изменяющее значения этого слова;

таково, например, в русском языке частичное различие в звуковой стороне слова зимою и зимой или слова под и подо. Видоизменение в части звуков одного и того же слова может существовать потому, что отдельные слова, вступая в сочетания между собой, подвергаются при этом по отношению к звуковой стороне влиянию одного слова на другое слово;

кроме того, могут влиять и различия в темпе речи. С другой стороны, так как словами являются звуки речи не сами по себе, но в их значениях, то поэтому тождество звуковой стороны при различии в значении не образует еще, понятно, тождества самих слов (например, в таких случаях в русском языке мой — местоимение = meus и мой — повелительное наклонение от глагола мыть или бес и без), если. только при этом различие в значении не есть такое, которое сознается говорящими как видоизменение значения одного и того же слова. Одно и то же слово с видоизменением его значения является в языке тогда, когда различные значения, соединяющиеся с одной и той же звуковой стороной слова, связываются между собой в сознании говорящих так, что при этом одно значение сознается или как ограничение, специализирование другого, более общего значения, или как распространение, обобщение другого значения, или как перенесение слова как знака о одного предмета мысли на другой предмет мысли, как связанный о первым в известном отношении. Например, слово город со значением города вообще, а для нас, жителей Москвы, также и со значением «Москва» Представляет собой одно и то же слово с видоиз- менением значения, поскольку мы сознаем в слове город значение «Москва» как ограничение, специализирование другого значения. С другой стороны, например, слово язык со значением «совокупность слов» и язык со значением «совокупность каких бы то ни было знаков для выражения мысли» является одним и тем же словом с видоизменением значения, как скоро последнее значение сознается как распространение, обобщение первого значения. Распространение, обобщение значения слова предполагает предшествующее перенесение слова как знака с одного предмета мысли на другой, как однородный с первым в известном отношении, и в нашем примере обобщению значения слова язык предшествовало перенесение этого слова как знака. Но не всякое перенесение слова как знака (т. е. перенесение значения слова) с одного предмета на другой ведет за собой распространение и обобщение значения слова. Например, в слове подошва в выражении подошва горы мы сознаем перенесение собственного значения слова подошва, но это перенесение слова как знака с одного предмета мысли на другой, однородный с ним в известном отношении, не ведет за собой в данном случае обобщения значения слова подошва. Одно и то же слово, представляющее известное видоизменение значения, с течением времени в истории языка может обратиться в различные слова, имеющие тождественную звуковую сторону, как скоро различные значения слова в их изменениях настолько удалятся в истории языка одно от другого, что уже не связываются между собой в сознании говорящих как видоизменения значения одного слова (например, город с значением города вообще, а также того или другого города, в частности и город с значением известной части Москвы). В языковедении, которое имеет задачей, как мы знаем, исследование языка в его истории, слово с различными значениями в его отличие от различных слов, имеющих тождественную звуковую сторону, может быть определяемо и по отношению к истории языка, а именно: мы можем определить одно слово с различными значениями и такой комплекс звуков речи (или такой звук речи), в котором в данном периоде жизни языка уже соединяются значения, не связывающиеся между собой в сознании говорящих, если только эти различные значения в истории языка оказываются видоизменениями значения одного и того же слова.

В отдельных словах языка различаются слова полные, слова частичные и междометия. Мы остановимся сперва на полных словах.

ПОЛНЫЕ СЛОВА Полные слова обозначают предметы мысли и по отношению к предложениям образуют или части предложений, или целые предложения.

Например, в русском языке слово дом является полным словом, обозначающим известный предмет мысли, и образует часть предложения, хотя бы получалось в речи неполное предложение (последнее является, когда, например, при виде известного предмета я образую суждение и высказываю его в слове дом, причем, следовательно, один член этого суждения дан не в представлении слова). А, например, такие полные слова в русском языке, как иди, морозит, образуют целые предложения, так как каждое из них обозначает известные предметы мысли в их сочетании в суждении. Полные слова последнего рода, в их отличие от других, я называю словами-предложениями и буду говорить об них впоследствии, после того как скажу о формах слов, так как для существования таких полных слов требуется присутствие в них известных форм, между тем как полные слова, являющиеся знаками отдельных предметов мысли и образующие части предложений, не предполагают сами по себе присутствия в них каких бы то ни было форм.

Отдельными предметами мысли, обозначаемыми полными словами, являются или признаки, различаемые в других предметах мысли, или вещи, предметы как вместилища известных признаков. Признаки предметов мысли, обозначаемые в словах, могут быть как признаками, существующими независимо от данной речи, данной мысли, так и признаками, являющимися именно при существовании данной речи, данной мысли, т. е. могут быть отношениями предметов мысли к данной речи, мысли (к лицу говорящему, думающему, к предмету его речи, мысли). Соответственно с этим в полных словах различаются знаки двоякого рода: слова-названия и слова-местоимения;

последние обозначают или вещи, предметы по их отношениям к данной речи, к данной мысли (например, в русском языке ты, он, этот), или самые отношения данных предметов мысли к данной речи, мысли (например, этот или тот в соединении с названием известного предмета). В тех признаках предметов мысли, которые обозначаются в словах-названиях, различаются признаки, представляющиеся без отношения к их изменениям во времени, и признаки в их изменениях во времени;

к первым принадлежат: качество, количество, различные отношения предметов мысли, ко вторым — действия и со-. стояния. Те слова названия, которыми обозначаются или самые признаки второго рода (действия и состояния), или вещи, предметы как вместилище таких признаков, могут быть называемы по их значениям для отличия от других слов-названий глагольными словами, без отношения к тому, являются ли они по форме глаголами или именами (т. е. в русском языке к глагольным словам по значению, без отношения к форме, принадлежат, например, не только ношу, носить, но также, например, и ноша).

Те слова-названия, которыми обозначаются вещи, предметы, т. е.

вместилища признаков, могут быть знаками двоякого рода: или 1) названиями общими, нарицательными именами (неглагольными и глагольными), или 2) названиями собственными, собственными именами.

Общие названия обозначают те или другие предметы мысли как вместилища признаков и вместе с тем соозначают и самые эти признаки, а собственные названия, собственные имена, обозначают индивидуальные вещи, предметы без отношения к их признакам, в самой их индивидуальности, поскольку такое обозначение предметов представляет интерес для говорящих. Собственные названия, или собственные имена, не должно смешивать с общим названием такой вещи, такого предмета, который известен нам в опыте как единичный;

например, слово солнце, хотя в непереносном значении и представляет предмет единичный, является, однако, не собственным именем, а общим названием, обозначающим данный предмет в его признаках, и потому то же значение это слово сохраняет и тогда, когда мы представляем себе существование многих солнц.

Полные слова-Названия, обозначающие предметы одушевленные или представляемые одушевленными, могут изменяться в речи, как я говорил, в слова-воззвания и в этом видоизменении не принадлежат уже к предложениям, существуют вне их, хотя бы предмет, обозначенный в воззвании, являлся вместе с тем и предметом данной мысли (например, Коля, иди!).

ФОРМЫ ОТДЕЛЬНЫХ ПОЛНЫХ СЛОВ Отдельные полные слова могут иметь формы, а так как учение о всяких формах языка образует тот отдел языковедения, который называется грамматикой, то потому формы языка представляют собою так называемые грамматические факты языка и различия слов в формах являются поэтому так называемыми грамматическими различиями слов.

Формой отдельных слов в собственном значении этого термина называется, как мы видели уже, способность отдельных слов выделять из себя для сознания говорящих формальную и основную принадлежность слова. Формальной принадлежностью слова является при этом та принадлежность звуковой стороны слова, которая видоизменяет значение другой, основной принадлежности этого слова как существующей в другом слове или в других словах с другой формальной принадлежностью, т. е.

формальная принадлежность слова образует данное слово как видоизменение другого слова, имеющего ту же основную принадлежность, с другой формальной принадлежностью. Формами полных слов являются, следовательно, различия полных слов, образуемые различиями в их формальных принадлежностях, т. е. в тех принадлежностях, которые видоизменяют значения других, основных принадлежностей тех же слов.

Основная принадлежность слова в форме слова называется основой слова. Понятно, что для того, чтобы выделялась в слове для сознания говорящих известная принадлежность звуковой стороны слова в значении формальной принадлежности этого слова, требуется, чтобы та же принадлежность звуковой стороны и с тем же значением была сознаваема говорящими и в других словах, т. е. в соединении с другой основой или с другими основами слов, причем, следовательно, различные основы сознаются как однородные в их значениях в известном отношении, именно по отношению к тому, что видоизменяется в этих значениях данной формальной принадлежностью слов.

Таким образом, всякая форма в слове является общей для слов с различными основами, и вместе с тем всякая форма в слове соотносительна с другой, т. е. предполагает существование другой формы, с другой формальной принадлежностью, но с теми же основами слов, т. е. с теми же их основными принадлежностями. Так, например, слово несу в русском языке заключает в себе известную форму, общую ему, например, со словами веду, беру, поскольку в этом слове выделяется для сознания формальная принадлежность -у, общая ему, например, с словами веду, беру, а также поскольку выделяется основа нес-, как данная в другом слове или в других словах с другой или с другими формальными принадлежностями, например, в словах нес-ешь, нес-ет (где являются другие формальные принадлежности слов), причем, следовательно, основа нес- сознается как однородная по значению с основами вед-, бер- и другими. Формальные принадлежности слов в их формах могут быть не только положительными, состоящими из известной принадлежности звуковой стороны в качестве формальной принадлежности слов, но и отрицательными, причем самое отсутствие в слове какой бы то ни было положительной формальной принадлежности может само сознаваться говорящим как формальная принадлежность этого слова в известной форме (общей ему с другими словами) по отношению к другой форме или другим формам, где являются положительные формальные принадлежности в соединении с теми основами слов, которые в данной форме не имеют при себе никакой положительной формальной принадлежности слов. Например, в русском языке слова дом, человек заключают в себе известную форму, называемую именительным падежом, причем формальной их принадлежностью в данной форме является самое отсутствие в них какой-либо положительной формальной принадлежности по отношению этих слов дом, человек, например, к словам дома, человека, заключающим в себе другую форму, называемую родительным падежом;

в последних словах — дом-а, человек-а — является положительная формальная принадлежность слов -а в соединении с теми основами дом-, человек-, которые в форме именительного падежа в дом, человек оказываются не имеющими при себе никакой положительной формальной принадлежности слова.

Слово может заключать в себе более одной формы, так как в основе слова, имеющего форму, могут в свою очередь выделяться для сознания говорящих формальная принадлежность и основа. Например, в русском языке слова беленький, красненький, имеющие известную форму целого слова, общую им со словами белый, крас- ный, заключают и в основах беленьк-, красненьк- также известную форму, так как в этих основах выделяется для сознания говорящих формальная принадлежность -еньк- и основы бел-, краен- (с л и « мягкими), а эти основы известны без данной формальной принадлежности в словах белый, красный.

Формальные принадлежности полных слов, видоизменяя известным образом значения различных основ, как однородных в известном отношении, вносят, следовательно, в слова известные общие изменения в значениях, т. е. при посредстве различий в формах полных слов обозначаются в данных предметах мысли различия, общие этим предметам мысли, как принадлежащим к одному классу в известном отношении. Вместе с тем и самые слова, имеющие формы, обозначаются при посредстве этих форм по отношению к различиям в известных классах слов как знаков предметов мысли. Надо заметить, что термин «форма» в применении к словам употребляется также и в переносном значении и формами отдельных полных слов называют также отдельные полные слова в их формах;

например, самые слова несу, беру и другие, заключающие в себе форму первого лица единственного числа настоящего времени, могут быть названы просто формами первого лица единственного числа и т. д.

Формы отдельных полных слов не составляют необходимой принадлежности языка, хотя что касается известных нам языков, существовавших и теперь существующих, то в громадном большинстве их мы находим в отдельных полных словах формы. Есть, однако, и в настоящее время такие языки, в которых отдельные слова не имеют никаких форм;

к таким языкам принадлежит, например, китайский язык.

Что же касается тех языков, которые имеют в отдельных полных словах формы, то понятно, конечно, что между этими языками существуют различия по отношению к этим формам отдельных полных слов.

Приступая к изучению какого-либо языка, имеющего формы отдельных полных слов, лингвист должен остерегаться того, чтобы не предполагать без проверки существования в этом языке именно таких форм слов, какие известны ему из других языков. Различие между языками в формах отдельных слов может касаться не одних только значений форм, но и самого способа образования форм в словах;

например, индоевропейские языки в этом отношении резко отличаются, например, от языков семитских или так называемых урало-алтайских языков, точно так же как семитские и урало-алтайские языки в свою очередь резко различаются между собой в этом отношении, т. е. по отношению к способу образования форм отдельных слов.

И. А. БОДУЭН ДЕ КУРТЕНЕ НЕКОТОРЫЕ ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ЯЗЫКОВЕДЕНИИ И ЯЗЫКЕ...Главные условия осуществления науки в своем уме следующие:

достаточное количество материала и надлежащий научный метод.

Достаточным количеством материала можно запастись, только изучая явления, образуя из них научные факты и таким образом определяя предмет исследования, стало быть, в применении к языку, изучая практически языки, о категориях которых мы желаем составить себе научное понятие и исследовать и рассуждать теоретически2. Только обладая практическим знанием языков, о которых рассуждаешь, можно наверное избегнуть таких ошибок, какие сделал Бенфей (Th. Benfey) в своем «Griechisches Wurzellexicon», принимая старославянское (ferior) в смысле «меня бьют» (вместо «я праздную») или же переводя (furor) словом toben (неистовствовать, делать шум) вместо stehlen (красть) и т. п.3. Но для наших целей достаточно знание языков, их понимание;

свободное же владение ими в разговорной речи и в письме, хотя весьма желательно4, но не необходимо Журнал Министерства народного просвещения, Спб., 1871.

«Я, как «эмпирический глоттик», — говорит Шлейхер, — твердо убежден в том, что одно только дельное знание языков может быть основанием занятий языковедением и что прежде всего надобно стремиться к тому, чтобы, сколько возможно, ознакомиться с языками, которые избраны предметом исследования. Только на основании солидного, положительного знания можно сделать нечто дельное в нашей науке. Didicisse juvat.

Итак, кто хочет посвятить себя индогерманскому языковедению, тот должен прежде всего основательно изучать все старшие индогерманские языки, читать тексты и т. д. Кто некоторые из них оставляет в стороне, думая, что они менее важны, тот, несомненно, будет после сожалеть об этом» (Die Wurzel AK im Indogermanischen. Von Dr. Johannes Schmidt. Mit einem Vorworte von August Schleicher, Weimar, 1865 стр. IV).

Aug. Schleicher, Die Formenlehre der Kirchenslavischen Sprache, etc., Bonn, 1852, стр.

XI.

В особенности желательно развить в себе чутье для изучаемых языков, даже в такой степени, в какой общее образование прежних времен (XVI и XVII века в Западной Европе) давало тонкое чутье для так называемых классических языков, латинского и греческого, преимущественно же для латинского языка.

Знание и понимание языков отличается от владения ими более или менее настолько, насколько знание физиологических процессов отличается от их совершения (разумеется, что большое различие родов предметов обусловливает неточность этого сравнения).

Рядом с собиранием материала идут научные приемы, научный метод:

1) в исследовании, в выводах из фактов, 2) в представлении результатов науки и в сообщении их другим, в преподавании. Сюда следует отнести упражнения всякого рода, пособия, вспомогательные средства, как, например, перевод с одного языка на другой или же перевод форм одного в формы другого (перевод морфологический и фонетический) и т.п.

Предмет наших, занятий не искусство, не практика, не техника, а преимущественно наука, теория, научное знание, понимая отдельную науку в том смысле, что она есть упражнение человеческого ума над суммой (комплексом) однородных в известной степени фактов и понятий.

Но и теоретическое исследование языка может быть разнородно, смотря по тому, как понимаются задачи науки и какой метод применяется для их решения. Не говоря о чисто практическом направлении, имеющем целью свободное владение чужими языками с возможно большей беглостью при возможно меньшей рефлексии (что составляет прямую противоположность науке, требуя страдательного отношения к чужим языкам и способности подражать, между тем как цель науки — сознавать и обладать фактами на основании самостоятельной рефлексии), и о чем мы говорили при разборе лингвистических искусств1, в исторически развившемся, сознательном, научном исследовании языков и речи человеческой вообще можно отличить три направления.

1. Описательное, крайне эмпирическое направление, ставящее себе задачей собирать и обобщать факты чисто внешним образом, не вдаваясь в объяснение их причин и не связывая их между собой на основании их сродства и генетической зависимости. Приверженцы этого направления видят всю мудрость науки в составлении описательных грамматик и словарей и в издании памятников, в приготовлении материала без всяких выводов, кажущихся им почему-то слишком смелыми или же преждевременными. Это проистекает частью вследствие чересчур строго критического и скептического склада ума, отвергающего без всяких дальнейших околичностей настоящую науку, из опасения сделать ошибку в выводе или же высказать гипотезу, которая со временем может показаться несостоятельною, частью же это следует приписать умственной лени и желанию избавиться от необходимости давать себе добросовестный отчет в пользе и цели накопления материала, желанию, низводящему, таким образом, науку на степень эмпирических занятий и какой-то бесцельной игрушки. Эти ученые отсылают объяснение фактов ad acta, ad meliora tempora2 и тем И для человека, занимающегося теоретической стороной языковедения, весьма полезно усвоить себе возможно обширное знание разных языков, как я уже заметил выше.

Ad acta, ad meliora tempora (лат.) — до лучших времен.

временем упускают из виду то важное обстоятельство, что, ставя себе конечной целью представление подробностей и их примитивное, рабское, чисто внешнее объяснение, можно быть очень полезным, но не для самого себя (т. е. не для собственного знания) и не для науки непосредственно, а только для других исследователей, насколько добросовестно собирается и приготовляется для них достоверный материал. Разумеется, что, желая избежать положения науки, о котором можно бы справедливо заметить, что из-за деревьев леса не видно, нельзя никак ограничиваться задачами и вопросами, рекомендуемыми этим направлением1. Тем не менее как первый шаг в науке, как подготовка, описательные операции необходимы;

причем первым условием является точное и добросовестное наблюдение, которое на степени совершенства встречается только у немногих, так как все смотрят, но не каждый видит. Хорошие описательные грамматики, издания памятников и словари останутся навсегда насущной потребностью нашей науки, и без них даже самым гениальным теоретическим выводам будет недоставать фактического основания.

2. Совершенную противоположность этому скромному и сдержанному направлению составляет направление резонирующее, умствующее, априористическое, ребяческое. Люди этого направления чувствуют потребность в объяснении явлений, но берутся за это дело не так, как следует. Они придумывают известные начала, известные априористические принципы, как в общем, так и в частностях, и под эти принципы подгоняют факты, поступая с ними крайне бесцеремонно. Здесь источник разнороднейших предвзятых грамматических теорий как по отношению к развитию самого же языка, так и в применении лингвистических выводов к другим областям знания, к истории, к древности, к мифологии, к этнографии и т. п. Здесь источник всевозможных бесчисленных произвольных объяснений и выводов, не основанных на индукции и свидетельствующих иногда об отсутствии здравого смысла у их виновников. Кому не известны курьезные этимологии, за которые так и хотелось бы поместить самих господ этимологов в дом умалишенных? Как алхимики старались отыскать первобытное тело, из которого развились все остальные, или же таинственную универсальную всемогущую силу, так же точно и некоторые из представителей априористического направления в языковедении пытались из одного или же нескольких созвучий вывести все богатство человеческой речи. Но настоящей алхимией теперь никто не занимается, лингвистические же алхимики до сих пор не исчезли, и вообще мало надежды на скорое изгнание из области языковедения господства воображения и произвола.

В новейшее время априористическое направление в языковедении создало так называемую философскую школу, Естественным следствием этого направления является узкий партикуляризм, отрицающий уместность сравнения сходных явлений разных языков и ограничивающийся пределами одного языка.

которая, основываясь на умозрении и ограниченном знании фактов, стала строить грамматические системы, вкладывая явления языка в логические рамки, в логические схемы. Конечно, такого рода системы могут представлять более или менее удачные измышления ученых умов, произведения логического искусства, отличающиеся гармонией и стройностью;

но, насилуя и искажая факты на основании узкой теории, они не более и не менее как воздушные замки, которые не в состоянии удовлетворять требованиям людей, думающих положительно.

Если описательное, крайне эмпирическое направление только старается задерживать развитие науки, то вышеупомянутое априористическое, произвольное, ребяческое направление сталкивает его на ложные пути, и поэтому оно положительно вредно.

3. Истинно научное, историческое, генетическое направление считает язык суммой действительных явлений, суммой действительных фактов и, следовательно, науку, занимающуюся разбором этих фактов, оно должно причислить к наукам индуктивным. Задача же индуктивных наук состоит: 1) в объяснении явлений соответственным их сопоставлением и 2) в отыскивании сил и законов, т. е. тех основных категорий или понятий, которые связывают явления и представляют их как беспрерывную цепь причин и следствий. Первое имеет целью сообщить человеческому уму систематическое знание известной суммы однородных фактов или явлений, второе же вводит в индуктивные науки все более и более дедуктивный элемент. Так точно и языковедение, как наука индуктивная, обобщает явления языка и отыскивает силы, действующие в языке, и законы, по которым совершается его развитие, его жизнь. Разумеется, что при этом все факты равноправны и их можно признавать только более или менее важными, но уж никак нельзя умышленно не обращать внимания на некоторые из них, а ругаться над фактами просто смешно...

Многими признается «сравнение» как особенный, отличительный признак новейшей науки языка, и поэтому они весьма охотно и почти исключительно употребляют названия «сравнительная грамматика», «сравнительное исследование языков» (vergleichende Sprachforschung), «сравнительное языковедение» (vergleichende Sprachwissenschaft), «сравнительная филология» (philologie compare) и т. п. Мне кажется, что в основании этого взгляда лежит известная узкость и исключительность и что, принимая во внимание мотивы «сравнительных» грамматиков и «сравнительных» исследователей языка, нужно было бы последовательно названия всех наук украсить эпитетом «сравнительный» и говорить о сравнительной математике, сравнительной астрономии, сравнительной географии, сравнительной истории, сравнительной политической экономии и т. д. Ведь сравнение есть одна из необходимых операций всех наук, на нем основывается процесс мышления вообще;

ведь математик сравнивает величины и только этим добывает данные для своих синтетических и дедуктивных соображений;

ведь историк вообще, только сравнивая различные фазисы развития известного рода проявлений человечества, может делать кое-какие выводы, и т. д. Роль же, которую играет сравнение в языковедении, оно играет и во всех индуктивных науках;

только при помощи сравнения можно обобщать факты и пролагать дорогу применению дедуктивного метода. С другой, однако же, стороны, название «сравнительная грамматика» имеет историческое значение: оно обязано своим происхождением новой школе, новому направлению, сделавшему громадные открытия. Сравнение означало здесь сравнение родственных языков (и вообще сравнение языков по их сходствам и различиям)1, но никак не сравнение фактов языка вообще, так как это последнее составляет необходимое условие всякого научного разбора языка. Подобное историческое значение имеют названия «сравнительная анатомия», «сравнительная мифология» и т. п.

Но все-таки это только один момент в истории науки, момент, в который сравнение в неизвестном до сих пор с научной точки зрения направлении привело к громадным и совершенно новым результатам. Если же называть науку не по преходящим ее направлениям, а также и не по известным совершаемым в ней ученым операциям, а по предмету исследования, в таком случае, наподобие «естествоведения», самое уместное название для науки, предметом которой служит язык, будет не сравнительная грамматика, не сравнительное языковедение, не объяснительная грамматика (erklrende Grammatik)2, не объяснительное языковедение (erklrende Sprachwissenschaft), не (сравнительная) филология3 а просто или исследование языков и речи человеческой вообще, или языковедение (языкознание), или же, наконец, лингвистика (глоттика). Это название ничего не предрешает, а только указывает на предмет, из области которого берутся научные вопросы. Впрочем, можно называть науку как кому угодно и в особенности можно титуловать ее «сравнительной», лишь бы только знать, что сравнение здесь не цель, а только В последнее время начинает обнаруживаться в науке стремление сравнивать научным образом язык людей с языком животных, и от этого сравнения можно ожидать совершенно новых результатов.

Как известно, объяснение явлений составляет сущность стремлений всех наук, и поэтому оно не может считаться исключительным свойством одной или некоторых из них.

Отождествлять филологию с языковедением — значит, с одной стороны, суживать круг ее вопросов (так как филология занимается всеми проявлениями душевной жизни известного народа, а не только языком), с другой же стороны — слишком расширять этот круг (так как филология ограничивается до сих пор известным народом или же группою народов, а языковедение в общей сложности исследует языки всех народов). Впрочем, филология, как она развилась исторически, представляет не однородную, цельную науку, а собрание частей разных наук (языковедения, мифологии, истории литературы, истории культуры и т. п.), соединенных в одно целое тождеством носителей разнородных явлений, в разборе которых состоят научные вопросы и задачи филологии. Отсюда филология классическая (греко-латинская), санскритская, германская, славянская, романская и др.

одно из средств1, что оно есть не исключительная привилегия языковедения, а общее достояние всех без исключения наук.

Я заметил выше, что языковедение исследует жизнь языка во всех ее проявлениях, связывает явления языка, обобщает их факты, определяет законы развития и существования языка и отыскивает действующие при этом силы.

Закон является здесь формулированием или обобщением того, что при таких-то и таких-то условиях, после того-то и того-то является то-то и то то, или же что тому-то и тому-то в одной области явлений, например в одном языке, соответствует то-то и то-то в другой области2. Так, например, один из общих законов развития языка состоит в том, что звук или созвучие более трудное заменяется с течением времени звуком или созвучием более легким или что из представлений более конкретных развиваются представления более абстрактные и проч. Из этих законов встречаются мнимые исключения, но при точном исследовании эти исключения оказываются обусловленными известными причинами, известными силами, которые воспрепятствовали причинам или силам, вызвавшим данный закон, расширить его и на кажущиеся исключения.

Убедившись в этом, мы должны сознаться, что наше обобщение в законе было неточно и неполно и что к известному уже genus proximum закона следует прибавить еще ограничивающую differentia specifica3. Тогда станет ясно, что мнимое исключение составляет, собственно говоря, только подтверждение общего закона4.

Общие причины, общие факторы, вызывающие развитие языка и обусловливающие его строй и состав, очень справедливо называть силами. Таковы, между прочим: 1) привычка, т. е. бессознательная память;

2) стремление к удобству, выражающееся: а) в переходе звуков и созвучий более трудных в более легкие для сбережения действия мускулов и нервов, б) в стремлении к упрощению форм (действием аналогии более сильных на более слабые), в) в переходе от конкретного к абстрактному для облегчения отвлеченного движения мысли;

3) бессознательное забвение и непонимание (забвение того, о чем сознательно и не знали, и непонимание того, чего созна- Есть ученые, которые в самом деле в сравнении для сравнения (искусство для искусства) видят всю мудрость языковедения, забывая о других гораздо более интересных сторонах ученой практики, вопросах, выводах и т. д.

Здесь основание для различения законов развития во времени и законов, обусловливающих одновременное состояние известного предмета на всем его пространстве (или в каждый данный момент его существования, или же только в известное время), т. е. для различения того, что производит перемену от того, что составляет сущность и основание. Законы одного рода переходят в законы другого рода, взаимно обусловливаясь.

Genus proximum (лат.) — ближайшее родовое понятие, differentia specifica (лат.) — специфическое отличие.

Необходимые условия каждого научного закона следующие: а) относительно субъекта — определенность, ясность и точность;

б) относительно объекта — общеприменимость.

тельно и не могли понимать), но забвение и непонимание не бесплодное, не отрицательное (как в области сознательных умственных операций), а забвение и непонимание производительное, положительное, вызывающее нечто новое поощрением бессознательного обобщения в новых направлениях;

4) бессознательное обобщение, апперцепция, т. е. сила, действием которой народ подводит все явления душевной жизни под известные общие категории. Эту силу можно сравнить с силой тяготения в планетных системах;

как существуют известные системы небесных тел, обусловленные силой тяготения, так же точно и в языке существуют известные системы, известные семьи слов и других категорий языка, связанные силой бессознательного обобщения;

как небесное тело, выйдя из области влияния одной планетной системы, движется в пространстве особняком, пока, наконец, не подвергнется влиянию новой системы, так же точно и известное слово или форма, связь которого или которой с другими тождественными или родственными забыта в чутье народа (или, как при словах заимствованных, когда самое слово или форма его не находились прежде ни в какой связи с данным языком), стоит особняком в языке, пока, наконец, оно или она не подвергнется влиянию новой семьи слов или же категории форм действием народного словопроизводства, аналогии и т. п.;

5) бессознательная абстракция, бессознательное отвлечение, бессознательное стремление к разделению, к дифференцировке. Как предшествующая сила представляет в языке силу центростремительную, так эту силу (бессознательной абстракции) можно сравнить со второй из двух сил, на которые разлагается сила тяготения вообще, как их равнодействующая, т. е. с силой центробежной1.

Кроме выше исчисленных и им подобных сил, действующих во всю жизнь языка, нужно на известной степени развития человечества допустить тоже как силу (хотя сравнительно не очень могущественную) влияние на язык человеческого сознания. Это влияние однообразит формы языка и по-своему совершенствует его, являясь, таким образом, следствием стремления к идеальному, о котором говорено было выше (при разборе лингвистических искусств). Хотя влияние сознания на язык проявляется вполне сознательно только у некоторых индивидуумов, но все-таки его последствия сообщаются всему народу, и, таким образом, оно задерживает развитие языка, противодействуя влиянию бессознательных сил, обусловливающих в общем более скорое его развитие, и противодействуя именно с целью сделать язык общим орудием объединения и взаимного понимания всех современных членов народа, равно как и предков и потомков. Отсюда застой в известной степени в языках, подверженных влиянию человеческого сознания, в противоположность скорому и безыскусственному течению языков, свободных от этого влияния. В связи с влиянием сознания находится (сознательное и бессознательное) влияние книг и литературы вообще на язык литературно-образованного народа (ср., между прочим, обусловленное привычкою влияние книг церковнославянских на произношение лиц духовного знания в православных славянских землях и т. п.), влияние грамотности на народный язык;

например, влияние церковнославянского не только на состав, но и на строй народного русского языка;

переход из книг и журналов в разговорный язык известных изречений в виде стереотипных фраз, становящихся обыкновенно Почва, на которой происходит действие всех этих сил в языке, представляет две стороны:

1) чисто физическую сторону языка, его построение из звуков и созвучий, обусловленное органическим устройством на- впоследствии избитыми, пошлыми (ср., между прочим, Zeitschrift fr Vlkerpsychologie und Sprachwissenschaft etc. von Lazarus und Steinthal, v. 106 — 109).

Иногда, несмотря на все усилия исследователей, нельзя открыть, действию каких сил, влиянию каких причин обязано своим существованием известное явление. В таком случае вопрос о причине этого явления следует оставить нерешенным, ожидая более, благоприятных обстоятельств, которые, может быть, сделают возможным объяснение этого явления в связи причин и следствий. Принимать возможность беспричинных явлений и в одно и то же время заниматься серьезно наукой нельзя последовательному уму. Несмотря на то, многие из ученых, занимающихся разбором разных проявлений так называемой внутренней жизни человечества, не только в тех случаях, где нельзя пока доискаться определенных причин, но даже там, где данное явление объясняется очень просто известными науке силами и законами, предпочитают этому естественному объяснению объяснение мистическое, вводя в науку вовсе не научные категории целесообразности, случайности, опеки всевозможных демонистических сил и т. п. Видеть в явлениях какую-то объективную цель как основание для их объяснения совершенно не научно. Говорить, например, что «каждый исторический народ живет для того, чтоб дать возможно полное проявление и развитие тем способностям и свойствам, которыми наделила его природа (!), чтобы создать особую культуру, принести и свою лепту в сокровищницу общечеловеческой образованности» — значит переносить в науку свои задушевные и, может быть, весьма благородные желания и этими задушевными и благородными желаниями и созданиями фантазии объяснять явления, — значит забывать, что развитие науки (другое дело — проповеди и мечты идеалистических деятелей) состоит из вопросов «почему?» (а не «для чего?») и из ответов «потому что» (а не «для того, чтобы»). Ученые этого ненаучного направления общий характер всех проявлений известного народа, обусловленных его природой и внешними влияниями, что называется обыкновенно культурой и цивилизацией, объясняют каким-то с облаков слетевшим «призванием». Эти апостолы всевозможных демонических сил весьма охотно говорят о «духе народа», «духе языка», «духе времени» (объясняя, например, духом времени отдельные явления) и т. п., не помня того, вполне справедливого, замечания Гете:

Was ihr den Geist der Zeiten heisst, Das ist im Grund der Herren eigner Geist.

(«To, что духом времени зовут, Есть дух профессоров и их понятий».

Перевод Б. Пастернака.) Человек, думающий положительно, ставит себе прежде всего вопрос: aut... aut, то есть или допустить целесообразность, призвание, свободную волю, случай, догмат и т. п.

прекрасные вещи как основание для объяснения явлений, или же не допустить их. Если мы хоть один раз только станем объяснять самое ничтожное явление целесообразностью, призванием, свободною волею, случаем, догматом и т. п., то последовательно мы должны будем допускать и всегда такое же объяснение и, таким образом, видя в действительности только кучу несвязных и ничем не соединенных явлений, уничтожать всякую причинность, уничтожать всякую науку. Еще раз повторяю, что принимать возможность беспричинных явлений и в одно и то же время не отвергать науки невозможно последовательному уму. Наука не делает ни малейших уступок;

она требует холодного, свободного от предрассудков, отвлеченного мышления.

рода и подверженное беспрестанному влиянию силы косности (vis inertiae);

2) чутье языка народом. Чутье языка народом не выдумка, не субъективный обман, а категория (функция) действительная, положительная, которую можно определить по ее свойствам и действиям, подтвердить объективно, доказать фактами.

Борьба всех выше исчисленных сил обусловливает развитие языка.

Разумеется, что этой борьбы и вообще действия сил в языке не следует понимать олицетворительно, так как наука оперирует не мифами, а чистыми представлениями и чистыми понятиями. Как законы, так и силы — не существа, даже не факты, а продукты умственной деятельности человека, имеющие целью обобщить и связать факты и найти для них общее выражение, общую формулу. Это не демонические идеи, рекомендуемые философами известного направления, а видовые понятия (Artbegriffe), которые тем совершеннее, чем более явлений можно подогнать под них, объяснить ими. С другой стороны, эти законы и силы, как и все вообще понятия и умственные категории, не единичны в своем составе, а являются равнодействующими бесчисленного множества соприкасающихся представлений и понятий.

Я воздерживаюсь от более подробного разбора сил и законов, так как 1) нет для этого времени и так как 2) это собственно предмет логики, как науки, рассматривающей условия познания и отвлеченной умственной деятельности вообще, и ограничусь только вопросом: можно ли общие категории языковедения1 считать законами и силами в сравнении с законами и силами, разбором которых занимается физика и другие естественные науки? Разумеется, можно, ибо и силы и законы естественных наук не что иное, как объединяющие продукты умственной деятельности, как более или менее удачные обобщения.

Все превосходство их в том, что простота подходящих под них явлений и фактов и более продолжительное существование самих наук дозволили применить к ним математические вычисления и этим придать им высокую ясность и точность, между тем как очень сложные процессы, совершающиеся в языке, и недавнее существование самой науки языковедения задерживают ее обобщения на степени большей или меньшей шаткости и непостоянства. Это, однако же, не должно нас смущать, потому что и общие категории новейшего направления биологических, естественных наук (зоологии и ботаники) ничуть не точнее и не яснее в своих применениях;

они являются только более или менее удачными обобщени- Нужно различать категории языковедения от категорий языка: первые представляют чистые отвлечения;

вторые же — то, что живет в языке, как звук, слог, корень, основа (тема), окончание, слово, предложение, разные категории слов и т. п. Категории языка суть также категории языковедения, но категории, основанные на чутье языка народом и вообще на объективных условиях бессознательной жизни человеческого организма, между тем как категории языковедения в строгом смысле суть по преимуществу абстракции.

ями, а вовсе не силами и законами, если обсуждать их с той требовательностью, к какой мы привыкли при разборе законов и сил, составляющих принадлежность астрономии, физики, химии и проч.

Из вышеизложенного видно, что в языке сочетаются в неразрывной связи два элемента: физический и психический (разумеется, этих выражений нельзя принимать в смысле метафизического различия, а должно разуметь их просто как видовые понятия). Силы и законы и вообще жизнь языка основываются на процессах, отвлеченным разбором которых занимаются физиология (с анатомией — с одной и с акустикой — с другой стороны) и психология. Но эти физиологические и психологические категории проявляются здесь в строго определенном объекте, исследованием которого занимается исторически развившееся языковедение;

большей части вопросов, которыми задается исследователь языка, никогда не касается ни физиолог, ни психолог, стало быть, и языковедение следует признать наукой самостоятельной, не смешивая его ни с физиологией, ни с психологией. Так же точно физиология исследует в применении к цельным организмам те же процессы, законы и силы, отвлеченным разбором которых занимаются физика и химия, однако ж все-таки никто не уничтожает ее в пользу этих последних наук1.

Определив, хотя только самым приблизительным и неточным образом, род занятий нашей науки и научное направление, наиболее соответствующее современному ее пониманию, я постараюсь начертать план ее внутренней организации, т. е. представить ее общее разделение, как оно развилось исторически2.

Прежде всего нужно отличить чистое языковедение, языковедение само по себе, предметом которого служит сам язык как сумма в известной степени однородных фактов, подходящих в своей общности под категорию так называемых проявлений жизни человечества, и языковедение прикладное, Ср., между прочим: Theodor Веnfеу, Geschichte der Sprachwissenschaft и т. д., стр. 8 — 9. Впрочем, все науки составляют в общем только одну науку, предметом которой служит действительность. Отдельные науки являются следствием стремления к разделению труда, основывающемуся, однако ж, на объективных данных, т. е. на большем или меньшем сходстве и родстве явлений, фактов и научных вопросов.

Кроме настоящего языковедения, как исследования языка, в круг занятий лингвистов входят два рода оставленных здесь в стороне упражнений человеческого ума: 1) история языковедения (исследование развития лингвистических понятий и их осуществления в литературе и преподавательской деятельности), составляющая часть общей истории всех наук, но принадлежащая специально и всецело исследователям языка, так как а) только они могут питать для нее особенный интерес и так как б) только у них может найтись достаточная подготовка для того, чтобы представить историю их же науки надлежащим образом;

и 2) лингвистическая пропедевтика, методика, теория научного искусства, теория технической стороны языковедения, задача которой состоит в представлении лучшего способа заниматься наукою и совершенствовать ее во всех отношениях (в представлении правил изучения, исследования и изложения).

предмет которого составляет применение данных чистого языковедения к вопросам из области других наук.

Чистое языковедение распадается на два обширных отдела:

А. Всесторонний разбор положительно данных, уже сложившихся языков.

Б. Исследование о начале слова человеческого, о первобытном образовании языков и рассмотрение общих психическо-физиологических условий их беспрерывного существования1.

Здесь кстати упомянуть об одном вопросе из области методики языковедения, так как это может способствовать более точному определению свойств задач и вопросов, рассматриваемых и исследуемых в отдельных частях чистой науки языковедения. Это вопрос о собирании материала и подготовительных ученых операциях, совершаемых в том и в другом отделе этой науки.

Материал для первого, положительного отдела чистого языковедения представляет три категории:

1. Непосредственно данный материал — живые языки народов во всем их разнообразии. Такой материал представляют языки, живущие и в настоящее время и доступные исследователю. Сюда следует отнести народный язык во всей его полноте, разговорный язык (речь) всех слоев общества данного народа, не только, тех, которые ходят в сермягах и зипунах, но и тех, что носят сюртуки, не только язык так называемого простонародья, то и разговорный язык так называемого образованного класса. (В новейшее время заметно стремление считать живым и достойным внимания науки языком только язык крестьян и т. п., а на язык презираемой «гнилой интеллигенции» не обращать никакого внимания. Это находится в связи с модным в настоящее время заочным платоническим поклонением господина во фраке мужику. Причиною же тому вечная конкретность и неспособность ученой толпы различать надлежащим образом теорию и практику Явления жизни народной объясняются в науке очень удачно бессознательными силами, следовательно, на практике необходимо идолопоклонство перед бессознательными силами: народ «в массе» никогда не ошибается (vox populi — vox dei), индивидуальность вредна, и ее необходимо уничтожать в объективном разуме толпы. Впрочем, не только так называемое простонародье, но и другие классы народа живут гораздо более как толпа, как стадо, нежели индивидуально. Особенно теперешнее время не очень-то богато истинными своеобразно и вполне сознательно и самостоятельно действующими, оригинальными, выдающимися личностями. Напротив того, XVIII век объяснял все преимущественно сознанием и свободною волею;

следовательно, тогда ученая толпа поклонялась индивидуальному уму и разуму.) В состав этого рода материала входит язык всех без исключения сословий: мазуриков, уличных мальчишек, торговцев (например, офеней), охотников, мастеровых, рыбаков и т.

д., язык разных возрастов (детей, взрослых, стариков и т. п.) и известных состояний человека (сообразно обстоятельствам жизни, например язык беременных женщин и т. и.);

язык личностей, язык индивидуальный, язык семей и т. д. Кроме того, сюда принадлежат названия местностей, личные имена и т. п.;

следы влияния данного языка на иностранные и наоборот (нечто вроде языковых окаменелостей) и т. д.

2. Памятники языка (в хронологическом порядке), письменность, литература, не в смысле эстетическом или культурном, а просто все следы языка в каких бы то ни было начертаниях. И теперешняя литература языков настоящего времени представляет только памятники, а не самый язык. При памятниках давно минувших времен палеография является необходимой помощницей языковедения. По памятникам нельзя никогда заключать вполне о языке соответствующего времени, и данные, почерпнутые из их исследования, нужно дополнять рассмотрением строя и состава данного языка в нынешнем его состоянии, если он существует, а если нет, А. Положительное языковедение разделяется на две части: в первой язык рассматривается как составленный из частей, т. е. как сумма разнородных категорий, находящихся то посредством дедуктивных соображений и сравнения с другими языками. Обыкновенно вернее передают состояние языка памятники народа не столько цивилизованного, нежели памятники народа литературно-объединенного и создавшего себе искусственный литературный язык и искусственное правописание. С этой точки зрения и в настоящее время важным материалом для языковедения служат, например, письма лиц, не знающих правил правописания и вообще неграмотных и необразованных, непосредственных.

Памятники состоят не только из цельных произведений на известном языке, но также из отдельных слов и выражений, попавших в иностранную среду (ср. «О древнепольском языке до XIV столетия». Сочинение И. Бодуэна де Куртене. Лейпциг, 1870, § 1 — 3). Если исследование живого языка можно справедливо сравнить с зоологией и ботаникой, то зато сравнение разбора памятников с палеонтологией будет совершенно неточно;

так как язык не организм и слова не части организма, следовательно, они не могут оставлять видимых отпечатков, реальных знаков (следов) своего существования (окаменелостей), как организмы или части организмов животных и растений. Памятники представляют только условные, номинальные видимые знаки (начертания) слышимых звуков языка, и потому по ним о языке можно заключать только аналогически. Лингвист не имеет перед глазами строя даже живых языков (хотя слышит их звуки) и должен только через сопоставление и разные научные соображения составить себе о нем понятие, между тем как натуралист даже строй мертвых отдельных организмов может иногда воссоздать по их рельефным следам (окаменелостям).

Совершаемые на материале, данном живыми языками и памятниками, приготовительные ученые операции состоят в наглядном представлении всего положительно данного богатства языков помощью издания их образцов и памятников, помощью составления описательных грамматик и словарей.

3. Посредственный материал для аналогических умозаключений и выводов о данном языке представляют: а) язык детей, говорящих этим языком (рассмотрение языка детей бросает свет на образование звуков, их чередование и т. п.;

чутье корня и т. п., стремление к дифференцировке и т. п.);

б) наблюдение индивидуальных природных недостатков в произношении;

в) наблюдение над произношением глухонемых;

г) изучение, как произносят иностранцы слова известного языка и вообще как они относятся к этому языку (это проливает свет на природу одного языка в отличие от другого, как на природу разбираемого языка, так и на природу языков иностранных).

Что касается второго отдела чистого языковедения: исследования о начале слова человеческого, о первобытном образовании языков и т. п., — то здесь мы не встречаем непосредственного материала и должны довольствоваться материалом посредственным, который позволяет нам делать аналогические умозаключения и выводы: 1) Индивидуальное развитие проливает свет на начало и первобытное образование языка, так как из естественных наук известно, что индивидуум повторяет в сокращении все видоизменения породы, вида и рода. Это будет преимущественно наблюдение над младенцем, переходящим в возраст ребенка, начинающим лепетать (с самых ранних пор, с самых первых попыток, как задатков будущего языка). Сделанные при этом замечания можно mutatis mutandis перенести в эпоху первобытного образования слова человеческого. Однако же аналогические заключения в этом направлении должны быть делаемы с большою осторожностью, так как наш ребенок отличается от первобытного человека, начинавшего и начавшего говорить 1) зоологически: а) в собирательном отношении — другая степень в развитии generis homo, другое устройство мозга и нервной системы вообще;

б) индивидуально — другая степень в развитии индивидуальном, другой возраст;

2) ребенок находит вокруг себя людей говорящих и готовый язык, между тем как между собою в тесной органической (внутренней) связи, во второй же языки как целые исследуются по своему родству и формальному сходству.

Первая часть — грамматика как рассмотрение строя и состава языка (анализ языков), вторая — систематика, классификация. Первую можно сравнить с анатомией и физиологией, вторую — с морфологией растений и животных в ботанико-зоологическом смысле1. Разумеется, что как везде в природе и в науке, так и здесь нет резких пределов и исследования в одной части обусловливаются и основываются на данных из области другой части. Для разбора строя и состава известного языка, с одной стороны, очень полезно, даже необходимо знать, к какой категории языков в формальном отношении принадлежит этот язык;

с другой же стороны, для объяснения его явлений соответственными явлениями языков родственных нужно определить, часть которой семьи и отрасли составляет этот данный язык. Подобным образом только рассмотрение строя и состава языков дает прочное основание для их классификации.

Сообразно постепенному анализу языка можно разделить грамматику на три большие части: 1) фонологию (фонетику), совершаемый в течение многих поколений процесс нарождения языка основывался именно на все большем и большем развитии каждым поколением скудных задатков языка, унаследованных от предков;

наш ребенок сразу встречает уже готовые известные культурные отношения, между тем как первобытный человек жил в строгой неразрывной связи с природой и подчинялся ее влиянию вполне страдательно.

2) Сравнение различных степеней культуры и умственного развития разных пород людей и народов в настоящее время приводит нас к убеждению, что теперешнее состояние человечества представляет налицо в одно и то же время различные фазисы его постепенного развития (ср. одновременное существование в одном и том же обществе детей, юношей, взрослых, стариков и т. д.). Здесь мы можем от полунемых дикарей подыматься вверх по лестнице постоянного совершенствования к той степени, на которой стоит кавказское племя (раса). Для того чтобы составить себе хоть приблизительное представление о первобытном состоянии языка вообще, очень поучительно исследовать языковое состояние дикарей. Если исследователю невозможно совершить это посредством собственного наблюдения, он должен черпать свои сведения из лингвистических трудов других ученых и из достоверных описаний путешественников.

3) Изучая ход развития данных языков и подмечая общие направления в этом развитии, мы вправе продолжить назад линию постепенных изменений и, таким образом, делать более или менее определенные заключения о времени первобытного образования языков, даже находящихся на самой позднейшей степени развития. И вообще необходимо допустить, что многое, составлявшее сущность первобытного состояния языков, повторяется и в исторических данных языках, хотя бы только в рудиментарном виде.

Все эти посредственные наблюдения, имеющие целью воссоздать в науке первобытное образование языков, должны быть подкрепляемы анатомическо физиологическим разбором нервной системы человека и даже основываться на результатах этого разбора (рефлексивные движения и т. п.).

Этого сравнения нельзя, конечно, принимать в строго буквальном смысле уже потому, что, как мы ниже увидим, язык не организм, а анатомия и физиология, равно как и морфология организмов, занимаются действительными организмами. Верность сравнения обусловлена здесь тождественностью и сходством умственных операций, совершаемых в той и другой области.

или звукоучение, 2) словообразование в самом обширном смысле этого слова и 3) синтаксис.

1. Первым условием успешного исследования звуков следует считать строгое и сознательное различение звуков от соответствующих начертаний, а так как ни за одной орфографией нельзя признать полной последовательности и точности в обозначении звуков и их сочетаний и так как, с другой стороны, ложный способ воспитания и постоянная практика развивают или, справедливее говоря, не устраняют сбивчивости в понятиях, основывающейся на первоначальной конкретности человеческого миросозерцания, — то для исполнения вышеприведенного условия необходимо при разборе звуков думать постоянно параллелями:

один член такой параллели — звук или созвучие, другой — соответствующее ему в данном случае начертание, буква или же сочетание букв. Предмет фонетики составляет: а) рассмотрение звуков с чисто физиологической точки зрения, естественные условия их образования, их развития и их классификация, их разделение (уже здесь нельзя рассматривать язык в отвлечении от человека, а, напротив того, следует считать звуки акустическими продуктами человеческого организма)1;

б) роль звуков в механизме языка, их значение для чутья народа, не всегда совпадающее с соответственными категориями звуков по их физическому свойству и обусловленное, с одной стороны, физиологической природой, а с другой — происхождением, историей звуков;

это разбор звуков с морфологической, словообразовательной, точки зрения.

Наконец, предмет фонетики составляет: в) генетическое развитие звуков, их история, их этимологическое и строго морфологическое сродство и соответствие — это разбор звуков с точки зрения исторической.

Первая (физиологическая) и вторая (морфологическая) части фонетики исследуют и разбирают законы и условия жизни звуков в состоянии языка в один данный момент (статика звуков), третья же часть (историческая) — законы и условия развития звуков во времени (динамика звуков).

2. Разделение словообразования, или морфологии, соответствует постепенному развитию языка;

оно воспроизводит три периода этого развития (односложность, агглютинацию, или свободное сопоставление, и флексию). Части морфологии суть следующие:

Научное исследование звуков языка с физической точки зрения необходимо основывать на результатах физиологии и акустики. Некоторые исследователи языка не хотят ничего знать об акустике и физиологии, доверяясь при рассмотрении звуков собственным грамматическим силам. Я думаю, что, занимаясь научным изучением известного предмета, следует знакомиться со всевозможными исследованиями того же предмета и не отказываться от результатов других, для нас вспомогательных наук. Иначе придется постоянно совершать труд Сизифа, или, говоря проще, воду толочь.

а) наука о корнях — этимология;

б) наука о темообразовании, о словообразовательных суффиксах — с одной, и о темах или основах — с другой стороны;

в) наука о флексии, или об окончаниях и о полных словах, как они представляются в языках на высшей степени развития, в языках флексивных.

Как везде в природе и в науке, так и здесь трудно установить строгие пределы и подчас трудно решить, в какой части следует рассматривать известный вопрос. Но ведь и постепенный переход от низших степеней развития к высшим (т. е. от предшествующих к последующим) совершался не скачками, а медленно, постепенно, незаметно.

3. Синтаксис, или словосочинение (словосочетание), рассматривает слова как части предложений и определяет их именно по отношению к связной речи или предложениям (основание для разделения частей речи);

он занимается значением слов и форм в их взаимной связи. С другой стороны, он подвергает своему разбору и целые предложения как части больших целых и исследует условия их сочетания и взаимной связи и зависимости.

Как не все части анатомии применимы ко всем организмам, как, например, остеология возможна только при исследовании позвоночных, так же точно и при рассмотрении многих языков нужно совершенно исключить некоторые из выше исчисленных частей грамматики. Так, например, исследование односложных языков, главный представитель которых язык китайский, сводится только к фонетике и своеобразному синтаксису;

из словообразования остается только своеобразная этимология, т. е. разбор своеобразных корней.

При грамматическом рассмотрении языка необходимо соблюдать хронологический принцип, т. е. принцип объективности по отношению к совершающемуся во времени генетическому развитию языка. Этот принцип генетической объективности можно выразить тремя следующими положениями.

Положение 1. Данный язык не родился внезапно, а происходил постепенно в течение многих веков;

он представляет результат своеобразного развития в разные периоды. Периоды развития языка не сменялись поочередно, как один караульный другим, но каждый период создал что-нибудь новое, что при незаметном переходе1 в следующий составляет подкладку для дальнейшего Незаметный переход одного состояния в другое, незаметное развитие, незаметное влияние медленно, но основательно действующих сил как в языке, так и во всех остальных проявлениях жизни можно выразить алгебраической формулой O x = m, т. е.

что бесконечно малое изменение, произведенное в один момент, повторившись бесконечное число раз, дает, наконец, известную заметную определенную перемену. Так объясняется течение времени, увеличение пространства, действие на камень капель воды, беспрерывно падающих на одно и то же место, влияние ядов, переход от сна к развития. Такие результаты работы различных периодов, заметные в данном состоянии известного объекта, в естественных науках называются слоями;

применяя это название к языку, можно говорить о слоях языка, выделение которых составляет одну из главных задач языковедения1.

Положение 2. Механизм языка и вообще его строй и состав в данное время представляют результат всей предшествовавшей ему истории, всего предшествовавшего ему развития, и, наоборот, этим механизмом в известное время обусловливается дальнейшее развитие языка.

Положение 3. Крайне неуместно измерять строй языка в известное время категориями какого-нибудь предшествующего или последующего времени. Задача исследователя состоит в том, чтобы подробным рассмотрением языка в отдельные периоды определить его состояние, сообразное с этими периодами, и только впоследствии показать, каким образом из такого-то и такого-то строя и состава предшествующего времени мог развиться такой-то и такой-то строй и состав времени последующего. То же требование генетической объективности вполне применимо и к исследованию разных языков вообще: видеть в известном языке без всяких дальнейших околичностей категории другого языка ненаучно;

наука не должна навязывать объекту чуждые ему категории и должна отыскивать в нем только то, что в нем живет, обусловливая его строй и состав 2.

бодрствованию и наоборот, переход эмбриона живого человека, медленный переход от жизни известного организма к его смерти, падение государств и других определенных политических и общественных проявлений и т. д. Везде есть какой-то неуловимый критический момент, решающий так или иначе;

все прошедшее или пропадает как будто бесследно, или же оставляет заметные следы своего влияния.

Первую попытку сформулировать по-своему и собрать в одно целое разбросанные исследования по этой части в применении к языкам индоевропейским и выделить в общих чертах отдельные слои образования этих языков представляет рассуждение: Zur Chronologic der indogermanischen Sprachforschung. Von Georg Curtius, etc. Des V Bandes der Abhandlungen der philologisch-historischen Classe der Knigl. Schsischen Gesellschaft der Wissenschaften № III. Leipzig, 1867.

Курциус различает семь главных периодов образования (Organisation) индоевропейских языков: 1) период корней (Wurzelperiode), 2) период коренных определителей (Determinativperiode), 3) период первичных глаголов. (primare Verbalperiode), 4) период образования тем (основ) (Periode der Themenbildung), 5) период сложных глагольных форм (Periode der zusammengesetzten Verbalformen), 6) период образования падежей (Periode der Casusbildung), 7) период наречий (Adverbialperiode).

Одним из главных результатов;

его исследования является положение, что язык применял те же средства в. разные времена совершенно другим образом (dass die Sprache dieselben Mittel zu verschiedenen Zeiten in ganz verschiedener Weise verwendete (стр. 193). и разные перемены одних и тех же звуков при одних и тех же условиях можно объяснить только разными эпохами этих перемен.

В связи с этим находится то заблуждение многих ученых, что они при генетической классификации беспечно сравнивают между собой языки, Представление грамматических вопросов может быть двояким: или преимущественно в порядке категорий науки, в порядке однородных научных вопросов, или же преимущественно в порядке генетического развития самого объекта1. Первое подбирает сходные явления в разных областях речи человеческой, или вообще во всех доступных исследователю языках, или же в строго определенной группе языков (или даже в одном языке) и имеет конечной целью сформулировать и определить общие категории, законы и силы, тем же самым объясняя многие явления жизни. Другой способ представления придерживается естественного течения в области языка и, отвлекая и систематизируя лишь настолько, насколько необходимо вообще для науки, в остальном рисует научную картину развития объекта (или с незапамятных времен по последнее, или же только в известный определенный период). Это внутренняя история языка или языков, которую необходимо отличать от внешней их истории2, рассматривающей язык в отношении стоящие не на соответствующих друг другу степенях развития, например санскрит и славянский или даже санскрит и английский — один самый древний, другой самый новый из всех индоевропейских.

Сообразно с двумя главными сторонами задачи индуктивных наук (ср. выше): при втором способе преимущественно обобщаются явления и объясняются во взаимной связи и генетической зависимости, при первом же способе преимущественно отыскиваются законы и силы и общие категории вообще.

Внешняя история языка тесно связана с судьбами его носителей, т. е. с судьбами говорящих им индивидуумов, с судьбами народа. В круг ее исследований входит распространение языка, как географическое, так и этнографическое, общее влияние иностранных языков на данный язык и, наоборот, решение вопросов, употребляется ли данный язык и как литературный, или же он живет только в народе, каким сословиям принадлежат люди, говорящие известным языком, в большом ли ходу язык (если он, разумеется, литературный) за своими собственными пределами, как по отношению к пространству (французский, немецкий, английский и вообще так называемые универсальные языки), так и по отношению ко времени (латинский, греческий, церковнославянский), и если он в употреблении у других народов, то для каких именно целей, и т. д. — вот вопросы, принадлежащие внешней истории языка. Внутренняя же история языка занимается развитием языка самого по себе, жизнью языка, разумеется, не отвлекая его неестественным образом от его носителей, от людей, а, напротив того, понимая его всегда в связи с физическою и психическою организацией говорящего им народа. Но она не заботится о судьбах языка, а только обращает внимание на перемены, происходящие внутри его же самого. Внутренняя история языка исследует, как народ говорит в известное время или же и течение многих веков и почему так говорит, внешняя — сколько людей говорит и когда (границы языка). Первое соответствует более или менее категории качества, второе — количества. Точно так же необходимо различать качество и количество, высшую или низшую степень познаний известного народа (или другого человеческого общества) в общем его составе — с одной, и распространение этих познаний между людьми, между отдельными членами народа или другого человеческого общества — с другой стороны. Внешняя и внутренняя история языка (объект науки, а не наука) влияют взаимно друг на друга. Влияние внешней на внутреннюю кажется сильнее, чем наоборот. От влияния иностранных языков, от литературной обработки языка, от рода занятий людей, говорящих данным языком, от географических условий страны, ими обитаемой, и т. п.

этнологическом, стало быть, исследующей только судьбы его носителей и, таким образом, составляющей одну часть прикладного языковедения, а именно приложение систематики к этнографии и этнологии (следовательно, состоящей в применении данных языковедения к вопросам из области другой науки). Обыкновенные грамматики разных языков берут только известный момент истории языка и стараются представить его состояние в этот момент. Но истинно научными они могут быть, только рассматривая этот известный момент в связи с полным развитием языка.

Современное языковедение стоит уже на той степени научного совершенства, что, исследовав с надлежащей точностью по положительным данным все прошедшее развитие известного языка, тщательно подмечая вновь появляющиеся в нем стремления и опираясь на аналогию других языков, оно может предсказать в общем внутреннюю будущность этого данного языка или же воссоздать прошлое, от которого не осталось никаких памятников1. За неимением времени, я не стану приводить примеров, тем более, что в самом же курсе не раз представится случай обратить на это ваше внимание. Разумеется, относительно будущности эти научные (но не пророческие) предсказания языковедения далеко не так точны, как, например, предсказания астрономии;

они только в общем указывают на будущее явление, на будущий факт, не будучи в состоянии определить с точностью отдельные моменты его появления. Но и то, что теперь уже возможно, очень утешительно, доказывая состоятельность употребляемого ныне метода исследования и приближая языковедение к цели всех индуктивных наук, именно к возможно более обширному применению дедуктивного метода...

...В предшествующем изложении я старался определить языковедение, указать на его основные вопросы и представить его зависит ускорение или замедление и своеобразность внутреннего развития языка.

Влияние внутренней истории языка на внешнюю сводится более или менее к ускорению или замедлению развития литературы вследствие большей или меньшей податливости языка (влияние, впрочем, небольшое) и к вопросу о переменяемости языка, к вопросу, когда именно язык изменился уже настолько, что его следует по отношению к известной, более древней эпохе, считать уже не тем же языком, но его потомком (говоря олицетворительно), и к вопросу, можно ли считать известные наречия частями одного языка или же самостоятельными целыми. Материал для внешней истории языка совпадает в значительной степени с материалом для истории и истории литературы.

Говоря о распространенности народа, о его образованности, о расцвете его литературы, историк тем самым затрагивает во многих пунктах внешнюю историю языка этого народа.

О материале для внутренней истории языка говорено было выше.

Особенно важно и необходимо для науки воссоздать так называемые первобытные (Ursprachen) и основные языки (Grundsprachen), т. е. языки, различные видоизменения которых представляет известная группа положительно данных языков. При этом нужно помнить, что все-таки эти первобытные и основные языки в том виде, как они воссоздаются наукой, представляют не комплексы действительных явлений, а только комплексы научных фактов,. добытых дедуктивным путем.

внутреннюю организацию, как она развилась исторически. Но до сих пор я не ставил вопроса, что такое язык, а между тем ясное, хотя бы только отрицательное определение его кажется весьма полезным1.

Прежде чем ответить на этот вопрос, я считаю необходимым отвергнуть самым положительным образом тот предрассудок некоторых ученых,.что язык есть организм. Это мнение создано вследствие страсти к сравнениям, которой страдают многие, не обращая внимания на то очень простое и убедительное предостережение, что сравнение не есть еще доказательство. В этом проявляется желание помощью сравнений избежать настоящего, серьезного анализа. Отсюда ученое пустословие, ученое фразерство, которое вводит в заблуждение людей не только поверхностных, но даже и очень основательно думающих. Не вдаваясь в более подробный разбор и критику того положения, что язык есть организм, и не стараясь определить сущность организма, я замечу только, что организм, подобно и неорганическим веществам есть нечто осязаемое, наполняющее собой известное пространство, а с другой стороны — питающееся, размножающееся и т. д.2. Между тем, когда, человек говорит (а ведь от этого и зависит существование языка), мы замечаем прежде всего движение его органов;

это движение органов вызывает движение воздуха, а различия этого движения обусловливают различия впечатлений, производимых на чувства слушателя и говорящего, и связаны с известными представлениями в уме как говорящего, так и слушателя3. Кто счи- При этом необходимо помнить очень справедливое изречение, что omnis definitio periculosa, и поэтому стремиться не к реальной дефиниции (определению), которая в сжатом выражении заключала бы implicita все свойства языка, так как эти свойства можно узнать, только исследуя подробности, а нужно стараться дать дефиницию номинальную и указывающую только на предмет, но не предрешающую apriori всех его свойств и особенностей.

Организм мы можем наблюдать глазами, язык же — слухом;

перед глазами он только в книгах, но ведь это не язык, а только его изображение помощью начертаний (букв или т.

п.). Организм всегда весь налицо;

он существует беспрерывно со времени своего рождения по начало его разложения, называемое смертью. Язык как целое существует только in potentia. Слова не тела и не члены тела: они появляются как комплексы знаменательных звуков, как знаменательные созвучия только тогда, когда человек говорит, а как представления знаменательных созвучий они существуют в мозге, в уме человека только тогда, когда он ими думает.

«Слово представляет наблюдению прежде всего две стороны, звуковую форму и функцию, которые, как тело и дух в природе, не являются никогда отдельно, и даже в действительности невозможно разделить их без их обоюдного уничтожения» (Die Wurzel AK im Indogermanischen. Von Dr. Johannes Schmidt etc. Weimar, 1865, стр. 2). «Форма и содержание, звук и мысль так неразрывно связаны друг с другом, что ни одна из этих двух частей не может подвергнуться перемене, не вызвав соответственной перемены и в другой» (там же, стр. 1). В этом взгляде на природу языка, очевидно, недостает чего-то связывающего созвучие и значение, а именно недостает представления созвучия как внутреннего отражения внешней стороны слова. Этот недостаток есть следствие рассматривания языка в отвлечении от человеческого тает язык организмом, тот олицетворяет его, рассматривая его в совершенном отвлечении от его носителя, от человека, и должен признать вероятным рассказ одного француза, что в 1812 г. слова не долетали до уха слушателя и мерзли на половине дороги. Ведь если язык есть организм, то, должно быть, это организм очень нежный и словам, как частям этого организма, не выдержать сильного русского мороза.

Я не стану разбирать всех ошибок и заблуждений, прямо или косвенно вытекающих из этого предубеждения, что язык есть организм1, и прежде чем выскажу окончательное определение языка,. обращу предварительно внимание, с одной стороны, на различие речи человеческой вообще как собрания всех языков, которые только где-нибудь и когда-нибудь существовали, от отдельных языков, наречий и говоров и, наконец, от индивидуального языка организма. Интересно узнать, где именно является таким необходимым образом звуковая форма при мышлении, писании, которые все-таки не могут обойтись без так называемой функции слов: эти процессы совершаются посредством соединения представления предмета (значения) с представлением созвучия (при писании еще с представлением видимых начертаний, сопровождаемых соответственными движениями руки), но без слышимого созвучия. Мало того: ведь когда говорит глухонемой, т. е. когда он производит слышимые определенные движения волн воздуха, он производит вместе с тем впечатление звуковой формы только в ухе слушателя;

для него же самого так называемая функция тесно связана не с созвучиями и представлениями этих созвучий, но с известными движениями органов и с представлениями этих движений;

какое же действие производят эти движения органов на воздух и затем на ухо, для глухонемого совсем непонятно. Кроме того, можно встретить людей, которые без помощи учителя изучают, например, английский язык (звуки которого передаются очень сложной и трудно изучаемой орфографией) просто глазом;

у них так называемая функция английских слов соединяется не с звуковой формой этих слов, а с обозначающими ее начертаниями (ср.

замену видимых музыкальных нот на осязаемые при обучении слепых искусственной музыке). А разве, с другой стороны, для человека, который одарен хорошим слухом, но не понимает известного иностранного языка, значение (функция) связано неотъемлемо со звуком? Может быть, впрочем, что во всех этих случаях звуковая форма и функция соединяются мистически, без участия заинтересованных (или говорящих, но не слышащих, или читающих глазами, или, наконец, слушающих, но не понимающих) индивидуумов. Изречения, приведенные мною в начале этого примечания, имеют своим источником узкий, фальшиво понятый монизм, последовательное применение которого уничтожило бы понятия и о нарождении, и о жизни, и о смерти организмов, и даже о самих организмах. Ведь при мертвых организмах внешняя форма (внешний вид и состав тела) остается почти неизмененной, а исчезает только их основная функция, уступая место другим функциям, как производительным факторам новых организмов.

Может быть, мне в скором времени представится возможность разобрать подробнее и критически как самый предрассудок, что язык есть организм, так и другие, находящиеся с ним в связи, предубеждения ученых, например, что языковедение есть наука естественная (в смысле ботаники и зоологии), что оно совершенно различно от филологии, что язык и история находятся друг к другу в отношении противоречия и противоположности и т. д. Тогда я постараюсь тоже указать и на некоторые Другие заблуждения, на некоторые другие ложные понятия о языке и языковедении, частью бессознательно родившиеся в массах, частью же сознательно выработанные.

отдельного человека1, с другой же стороны — на различие языка как определенного комплекса известных составных частей и категорий, существующего только in potentia и в собрании всех индивидуальных оттенков2, от языка как беспрерывно повторяющегося процесса, основывающегося на общительном характере человека и его потребности воплощать свои мысли в ощущаемые продукты собственного организма и сообщать их существам, ему подобным, т. е. другим людям (язык — речь — слово человеческое).

Взвесив все сказанное мною, равно как и все недосказанное и даже вовсе не высказанное, я делаю следующее определение языка:

Язык есть слышимый результат правильного действия мускулов и нервов3.

Или же:

Язык есть комплекс членораздельных и знаменательных звуков и созвучий, соединенных в одно целое чутьем известного народа [как комплекса (собрания) чувствующих и бессознательно обобщающих единиц] и подходящих под ту же категорию, под то же видовое понятие на основании общего им всем языка.

Индивидуальный язык отдельного человека можно рассматривать по отношению к качеству (способ произношения, известные слова, формы и обороты, свойственные данному индивидууму, и т. п.) и по отношению к количеству (запас выражений и слов, употребляемых этим данным индивидуумом). Относительно последнего ср. Vorlesungen ber die Wissenschaft der Sprache. Von Max Mller, etc. Fr das deutsche Publicum bearbeitet von Dr. Carl Bttger etc. Zweite Auflage, Leipzig, 1866, стр. 227 — 228. Нужно тоже обратить внимание на различие языка торжественного и обыденного, семейного и общественного — вообще на различие языка в разных обстоятельствах жизни, на различие языка общего и языка специалистов, на изменение языка сообразно с разным настроением человека: язык чувства, язык воображения, язык ума и т. д.

С этой точки зрения язык (наречие, говор, даже язык индивидуальный) существует не как единичное целое, а просто как видовое понятие, как категория, под которую можно подогнать известную сумму действительных явлений. Ср. различие науки как идеала, как суммы всех научных данных, исследований и выводов, от науки как беспрерывно повторяющегося научного процесса.

3 Язык есть одна из функций человеческого организма в самом обширном смысле этого слова.

Н. В. КРУШЕВСКИЙ ПРЕДМЕТ, ДЕЛЕНИЕ И МЕТОД НАУКИ О ЯЗЫКЕ Предмет лингвистики — язык, т. е. слова и предложения. Задача ее — исследовать естественный процесс развития языка, т. е. раскрыть законы, по которым он развивается с формальной и функциональной стороны.

Кроме названия лингвистика, науке этой дают еще другие названия. Так как с названием обыкновенно связывается известное — правильное или неправильное — представление о науке, то разбор названий может послужить к выяснению сущности самой науки.

Лингвистика. Против этого термина справедливо замечают, что он слово варварское: из латинского слова lingua сделано существительное посредством греческого суффикса -. Пожалуй, могут смеяться над языковедами, что собственной науке они дали название, изобличающее их бесцеремонное обращение с классическими языками. Однако факт, что лингвистика (в особенности во Франции) — наиболее популярный термин.

А потому лингвист должен отнестись к этому термину так, как он относится ко всем явлениям языка: без рассуждений принять существующее и употребляющееся слово за факт. Дело в том, что, для того чтобы данное слово служило названием данной вещи, вовсе не требуется, ни чтобы его корень означал эту вещь, ни чтобы морфологическое строение слова было правильно. Требуется только, чтобы оно употреблялось с данным значением. Ультрамонтане прекрасно выражает людей с известными убеждениями, хотя корень или, вернее, корни слова не имеют ничего общего с этими убеждениями. С другой стороны, шахматист имеет морфологическое строение тоже неправильное, а слово это так же хорошо означает игрока в шахматы, как если бы его морфологическое строение было совсем правильно. Хорошо же слово «лингвистика» тем, что оно, будучи в состоянии означать науку о языке, ничего не соозначает.

Прибавление к книге «Очерки по языковедению. Антропофоника», Варшава, 1893.

С точки зрения правильности в выборе корня и морфологического строения безукоризненны термины глоттика, или глоттология. Но термины эти почему-то не вошли в употребление.

Сравнительная грамматика. Неуклюжее название не наносит науке никакого вреда;

гораздо хуже, если название выражает определенно нечто такое, что не согласно или мало согласно с сущностью самой науки.

Неправильное название будет навязывать ложный взгляд на науку, от которого весьма трудно отрешиться. Сказанное относится к официально принятому в наших университетах термину сравнительная грамматика.

Название это своим происхождением обязано тому обстоятельству, что первые научные истины, касающиеся языка, были добыты путем сравнения. Тем не менее против такого названия можно привести следующие соображения.

1) Науку не называют по ее методу, а по ее объекту.

2) Сравнение не есть метод, принадлежащий единственно науке о языке;

он свойствен ей постольку же, поскольку свойствен и другим наукам.

3) Так как мы должны исследовать не только название само по себе, но и связываемое с ним представление, то необходимо заметить, что под сравнением в этом случае обыкновенно понимают сравнение слов и форм одного языка с соответствующими словами и формами других языков. А такое сравнение не только не единственный, но даже не главный метод науки о языке;

весьма важные результаты дает исследование слов и форм, не выходящее из границ одного какого-нибудь языка.

Объект нашей науки, как уже замечено выше, составляют слова и предложения. Рассмотрим ближе этот объект, т. е. собственно слово, потому что предложение еще почти не вошло в науку о языке.

Слово есть агрегат человеческих звуков, с которым связана известная, более или менее определенная идея. Первое, что подлежит исследованию языковеда, — это звуки, или фонетические единицы слова.

Необходимо исследовать, как они производятся человеческими органами речи;

чем обусловливается их изменение и влияние друг на друга;

каковы характер изменения и история звуков данного языка;

каковы их рефлексы в родственных данному языках.

Такое исследование приведет к раскрытию звукофизиологических (антропофонических) и фонетических законов, действующих в языке.

Почти всякое слово разлагается непосредственно не только на звуки, но и на такие знаменательные (связанные с известным значением) комплексы звуков, которые встречаются и в других словах. Например, в слове подсвечниками такие комплексы будут: под-, -свеч-, -ник-, -ами. Это морфологические единицы слова. Каждая из них встречается и в других словах. Описание и систематика этих единиц, исследование их истории и рефлексов в родственных языках раскроет морфологические законы языка. Но слово, а равно каждая из морфологических единиц, его составляющих, имеет свою внутреннюю сторону;

главная морфологическая единица, называемая корнем, имеет своей функцией выражение известного значения;

второстепенные единицы, называемые префиксами, суффиксами и окончаниями, имеют своей функцией выражение известного отношения. Целое слово имеет известное значение. Каждая из этих функций имеет тоже свою историю и может быть исследована не только в данном языке, но и в других, родственных.

Таким образом, развитием языка управляют разные законы — фонетические, морфологические и другие, которые могут скрещиваться и парализовать действие друг друга.

Трудно представить удовлетворительное деление науки, многие отделы которой почти нетронуты. Но так как какое-нибудь деление необходимо, то я скажу, как приблизительно можно разделить лингвистику.

Лингвистика Фонетика Морфология Синтаксис Часть Часть Учение о Учение о теоретическ эмпирическ словообра флексии ая ая зовании (Физиологи (Фонетика в (Лексикол я звука) тесном огия) смысле) Внешнее Внутреннее Внешнее Внутреннее (Лексикол (Семасиоло (Учение о (Учение о огия в гия) флексии в функции) тесном тесном смысле смысле) Я старался сообщить в сжатом виде те более или менее общепризнанные истины, которые необходимы всякому, приступающему к изучению языка. Несколько больше времени необходимо посвятить замечаниям о характере и методе лингвистики, так как господствующий в науке взгляд на эти вещи неправилен.

Наука о языке возникла в среде наук историко-филологических и разрабатывалась людьми, воспитавшими свой ум на этих науках. Поэтому не удивительно, что она позаимствовала и свой метод и свои, так сказать, научные идеалы у наук историко-филологических. Задача историка и археолога — восстановление фактов, имевших место в более или менее отдаленном прошлом, восстановление по дошедшим до нас следам и осколкам этих фактов.

По примеру истории и лингвистика начертала себе идеалом восстановление ариоевропейского праязык1, его ближайших по- Под ариоевропейским Н. В. Крушевский разумеет индоевропейский язык.

(Примечание составителя.) томков, родоначальников разных европейских языков и степени их взаимного родства. Воссоздать языки, давно погибшие, языки, о которых мы заключаем только по их известным нам живым и мертвым родичам, — вот идеал, который рисует лингвисту один из знаменитейших современных ученых, миланский профессор Асколи1.

Какой же метод применялся и применяется при этой грандиозной работе? Метод весьма простой, но вместе с тем метод весьма мало научный. Он может быть формулирован так: если в языке В и в языке С замечаем явление х, то оно произошло еще в языке А, из которого развились языки В и С. От греческого глагола (слышу) 2 sg. Imperat.

будет =. Соответствующая ему форма санскритская будет ru-dhi. Из этого заключают, что в языке, из которого развился и греческий и санскритский, было уже это повелительное в форме *krudhi (k, потому что взрывной k физиологически первичнее спиранта ). Вещь возможная, но чем мы докажем, что этот именно корень соединялся с этим именно суффиксом? Греческий и санскритский знают и другие суффиксы для 2 sg.

Imperat., и -dhi могло присоединиться к kru- самостоятельно на греческой и индийской почве. Следовательно, это индогреческое совпадение не дает нам никакого строгого научного доказательства существования формы *krudhi в ариоевропейском праязыке. Еще меньше значения при вопросе о степени родства языков имеют разные лексические данные. В зенде находим слово bagha, вполне соответствующее древнеперсидскому baga и общеславянскому бог. На основании этого факта и других, ему подобных, J. Schmidt заключает о ближайшем родстве славянской семьи с иранской. Но какое может иметь значение факт, что из нескольких корней, употребленных ариоевропейскими языками для понятия «бог», иранские и славянские языки употребили корень bhag? И можно ли основывать классификацию на признаках, совершенно случайных, на признаках, без которых язык не перестает быть сам собой? Не удивительно, что о классификации и родстве языков существует почти столько мнений, сколько выдающихся лингвистов, и каждое из них имеет диаметрально себе противоположное: по случайному признаку а санскрит будет ближе к греческому, по такому же случайному признаку b ближе к славянскому и т.

д.

Это более грубое, так сказать, внешнее направление в последнее время уступило место более тонкому, внутреннему. Последнее стремится воссоздать прежде всего звуковую систему данного праязыка и раскрыть генетические отношения звуков разных языков. Но так как это направление отличается от только что упомянутого не принципами, а объектом исследования, то только кажется более научным.

Первоначальное k во многих случаях, но при неиз- Г. Асколи (1829 — 1907) — итальянский филолог, руководитель целого поколения романистов, впервые высказал идею субстрата. (Примечание составителя.) вестных условиях изменилось в санскрите и зенде в ;

из этого заключают, что изменение k в совершилось в родоначальнике этих языков, в праарийском. Тот же звук k при других, почти таких же неизвестных условиях, изменился в спирант, и это явление замечаем, с одной стороны, в арийской семье, с другой — в литвославянской: санскр. daa, зенд. daa, лит. desimtis, ст.-сл., греч., лат. decem. Из этого следовало бы заключить что k изменилось в спирант в праязыке до выделения литвославянского языка, но после выделения греко-италийского.

Заключают, однако, нечто другое, а именно: первоначальное k, на месте которого в арийской и литвославянской области встречаем спирант, перешло из праязыка во все языки несколько смягченным (k'), но в арийской и литвославянской области смягчение развилось дальше, тогда как в греко-италийской исчезло. Возьмем еще пример. Арийские языки знают только три гласных: a, i, и. На месте арийского а во всех европейских языках и в армянском встречаются а, е, о. Гласные эти появляются приблизительно в одних и тех же словах, но каковы условия их появления — неизвестно. Из этого одни заключают, что ариоевропейский праязык имел только а, которое в родоначальнике языков европейских и армянского разветвилось на а, е, о;

другие же, — что а, е, о были уже в праязыке, но в арийской области слились в один звук а.

Для классификации языков такого рода исследования не дают ничего:

по изменению k в s () литвославянская ветвь будет ближе к арийской, по так называемому разветвлению а — ближе к европейской. Если обратить внимание на такие случаи, как naktis,, nox, то придется заключить, что славянский ближе к латинскому, нежели к литовскому, и т. п.

Во всех этих рассуждениях скрывается бессознательное убеждение, что звук может зарождаться только раз, убеждение в моногенезисе звука, тогда как все факты говорят в пользу полигенезиса. Мы видим, что одни и те же изменения появляются в разное время в разных языках совершенно независимо друг от друга...

...Ближайшая задача фонетики не восстановление звуковых систем праязыков, а прежде всего изучение характера звуков данного языка, условий и законов их изменения и исчезновения и условии появления новых звуков. То же самое, mutatis mutandis, относится вообще к науке о языке: ближайшая ее задача — исследовать всевозможные явления языка, а равно и законы и условия их изменений.

Pages:     | 1 |   ...   | 4 | 5 || 7 | 8 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.