WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |

«В.А. Звегинцев ИСТОРИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ XIX-XX ВЕКОВ В ОЧЕРКАХ И ИЗВЛЕЧЕНИЯХ Часть I Издание третье, дополненное Издательство «Просвещение» Москва, 1964 ОТ СОСТАВИТЕЛЯ Преподавание ...»

-- [ Страница 5 ] --

avs и мы считаем, что одна из этих форм является образованием по аналогия, то можно ли считать слишком смелым предположение, что и equi образованы по аналогии с местоименным склонением (например, праяз. tai от ta, др.-инд. te, гр. и т. д.)? Так же или почти так же бесхитростны остальные бесчисленные случаи, в которых мы применяем наш принцип объяснения, в то время как другие произвольно обращаются со звуковыми законами для того, чтобы только не сочли людей, говорящих на том или ином языке, плохими грамматистами, которые нетвердо знают свои формы и парадигмы.

Во-вторых, мы строжайшим образом соблюдаем принцип, согласно которому к аналогии следует прибегать только тогда, когда нас принуждают к этому звуковые законы. Ассоциация форм является и для нас последним прибежищем (ultimum refugium);

различие состоит только в том, что, по нашему мнению, она встречается гораздо раньше и гораздо чаще именно потому, что мы строго придерживаемся звуковых законов, и потому, что уверены в том, что самое смелое предположение о влиянии аналогии, если оно не переходит границ возможного, все же дает гораздо больше оснований к тому, чтобы в него «верили», чем произвол в обращении с механическими звуковыми законами.

В-третьих, прошло совсем немного времени с тех пор, как начали применять принцип аналогии. Поэтому, с одной стороны, очень вероятно, даже несомненно, что отдельные предположения об ассоциации тех или иных форм являются неправильными, а с другой стороны, не подлежит сомнению, что постепенно с еще более детальным исследованием аналогических образований в современных языках будут найдены более общие точки зрения на самые различные направления процессов ассоциации;

таким образом, впоследствии можно будет постепенно установить и критерий вероятности предположений об ассоциации форм.

Для этого же необходимо предварительное наличие доброй воли к тому, чтобы усвоить факты изучения развития современных языков и затем добросовестно применять усвоенные принципы при изучении более древних периодов истории языка.

Таким образом, мы полагаем, что несправедливым оказывается и утверждение, согласно которому от работы с принципом аналогии следует отказаться, потому что она сводится к простому гаданию.

Заключая свои рассуждения, мы хотим добавить только одно: если «младограмматическое» направление в силу своих методологи- ческих принципов отказывается от многих принятых в нашей науке с давних пор и ставших для некоторых родными индоевропейских праформ и не может совершить мысленно «полет» в эпоху праязыка и предшествующие ему эпохи вместе с теми, кто уже сейчас неоднократно осмеливается на это, и если оно, как кажется людям, для которых основное — праязык, из-за своей скептической позиции отстает от старого направления в отношении результатов, то оно может, с одной стороны, утешаться мыслью, что для такой молодой науки, какой является сравнительная грамматика, несмотря на свои шестьдесят лет, гораздо важнее двигаться по наиболее верному пути, чем по далеко ведущему. С другой стороны, оно может лелеять надежду на то, что, отказавшись от некоторого количества праязыковых форм, оно восполнит с успехом эту потерю тем, что добьется более глубокого понимания психической деятельности человека вообще и психической деятельности отдельных индоевропейских народов в частности.

Мы полагали необходимым предпослать это свое кредо данным «Исследованиям» потому, что их основное назначение — способствовать дальнейшему распространению принципов «младограмматической» школы. Однако и здесь мы просим наших будущих критиков каждый раз стараться неупускать из виду тех принципов, исходя из которых мы встаем на сторону того или иного предположения. К сожалению, о нашем направлении или об отдельных выдвинутых нами положениях в последние годы неоднократно высказывались отрицательные суждения чрезвычайно общего характера, которые доказывают только то, что авторы этих высказываний совершенно еще не подумали над тем, руководствуясь какими мотивами мы следуем именно этому методу и никакому другому.

Взаимопонимание и согласие между различными направлениями, борющимися сейчас в нашей науке, не может быть достигнуто с помощью таких случайных, не касающихся основных вопросов стычек и с помощью критики частностей (это отнюдь не значит, что мы со своей стороны не будем искренне благодарны за указание отдельных ошибок и заблуждений). Взаимопонимание и согласие могут быть достигнуты только в том случае, если будут обсуждены основные мотивы и принципы.

Гейдельберг и Лейпциг, июнь 1878 г.

Г. ПАУЛЬ ПРИНЦИПЫ ИСТОРИИ ЯЗЫКА (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) ВВЕДЕНИЕ Ни в одной области культуры нельзя с такой точностью изучить условия развития, как в области языка. Поэтому не существует ни одной гуманитарной науки, метод которой мог бы быть доведен до такой степени совершенства, как метод языкознания. Никакая другая наука не смогла до сих пор так далеко проникнуть за пределы памятников, никакая другая из них не была в такой же степени конструктивна, как и спекулятивна. Именно благодаря этой своей особенности языкознание представлялось столь родственным естественноисторическим наукам, а это привело к нелепому стремлению исключить его из круга гуманитарных наук.

Несмотря на положение, которое языкознание занимает с самого его основания, необходимо еще многое сделать, чтобы довести его до той степени совершенства, на которую оно способно. Именно в этой связи в семидесятых годах XIX в. оформилось направление, настаивавшее на коренном изменении исследовательского метода. В спорах, возникших по этому поводу, обнаружилось, как велики были еще у некоторых языковедов неясности относительно начал их науки. Эти неясности и послужили непосредственным поводом для написания настоящей книги.

Она ставит своей целью по возможности способствовать прояснению воззрений и установлению взаимопонимания среди тех, кто способен воспринимать истину. Для этой цели оказалось необходимым, насколько возможно, всесторонне описать условия жизни языка и тем самым наметить основные черты теории развития языка вообще.

Мы разделяем исторические науки в широком смысле этого слова на две большие группы: естественноисторические и культуроведческие.

Характерным признаком культуры является участие психических факторов. Только таким образом мне представляется возможным точно отграничить эту область от объектов чистого естествознания. Это обязывает нас, правда, признать наличие культуры у животных и отнести историю развития их художественных проявлений и общественной организации к числу культуроведческих дисциплин. Очень вероятно, что это способ- Н. Рaul, Prinzipien der Sprachgeschichte, Halle, 1886 (2. Aufl.).

ствовало бы выработке правильных суждений об отношениях наук друг к другу.

Психический элемент является важнейшим фактором всякого:

культурного развития, фактором, вокруг которого группируются все остальные, а психология — главной основой всякой подлинно культуроведческой дисциплины. Однако это еще не означает, что психический элемент является единственным фактором;

нельзя построить культуры на одной психической основе. Поэтому по меньшей мере неточно определять культуроведческие науки как гуманитарные. В действительности существует лишь одна чисто гуманитарная наука, а именно психология — наука законополагающая. Как только мы вступаем в область исторического развития, мы имеем дело наряду с психическими факторами также и с физическими. Человеческий дух должен находиться в постоянном взаимодействии с телом человека и с окружающей его действительностью, чтобы создать какой-нибудь продукт культуры, а качество последнего и способ, благодаря которому он возникает, зависят как от физических, так и от психических условий;

знать как те, так и другие необходимо для полного понимания исторического процесса. Поэтому наряду с психологией требуется знание законов, по которым осуществляют свое действие физические факторы культуры.

Естественные науки и математика также являются необходимой основой культуроведческой дисциплины. Если мы обычно этого не осознаем, то это происходит оттого, что мы в основном удовлетворяемся ненаучным наблюдением повседневной жизни и довольствуемся тем, что не всегда точно разумеют под историей. Не иначе обстоит дело и с психическим аспектом, притом вплоть до новейшего времени. Однако нельзя себе представить, чтобы было возможно понять какое-либо историческое событие или заняться каким-нибудь видом исторической критики, не располагая некоторым опытом относительно физической возможности или невозможности какого-либо процесса. Отсюда вытекает главная задача учения о принципах культуроведческой науки — установление общих условий, при которых психические и физические факторы, следуя свойственным им законам, получают возможность взаимодействовать для достижения одной общей цели.

Несколько иной представляется задача учения о принципах со следующей точки зрения. Культуроведение всегда является наукой об обществе. Только общество делает возможной культуру, только общество делает человека историческим существом. Даже полностью изолированная человеческая душа имеет свою историю развития, взаимодействуя с собственным телом и его окружением, но даже самая одаренная душа при этих условиях смогла бы дойти лишь до самой примитивной ступени развития, которое остановилось бы со смертью человека. Только потому, что один человек передает приобретенное другим, только благодаря взаимодействию нескольких индивидов в достижении одной общей цели возможно развитие, выходящее за эти узкие рамки. Не только экономика, но и все виды культуры базируются на принципе разделения и объединения труда. Самая характерная задача, выпадающая на долю культуроведческой науки и дающая ей возможность отстаивать свою независимость по отношению к точным наукам, заключается, по видимому, в том, что она должна показать, в каких формах происходит воздействие людей друг на друга, в каких отношениях находятся индивид и общество, в то время как каждый из них воспринимает и отдает, определяет и сам определяется, и как молодое поколение становится преемником старого.

Попытаемся отметить важнейшие особенности, которыми языкознание отличается от других культуроведческих наук. Наметив факторы, которые оно должно учитывать, мы сможем обосновать наше утверждение, что языкознание может дать самые точные и надежные результаты по сравнению со всеми прочими историческими науками.

Каждая эмпирическая наука поднимается до тем более высокой степени точности, чем лучше ей удается в явлениях, с которыми она имеет дело, осуществить изолированное рассмотрение функционирования отдельных факторов. В этом, собственно, и заложено различие между научным и популярным методом рассмотрения. Изолирование удается, конечно, тем менее, чем сложнее переплетения, в которых даны сами по себе явления. В этом отношении мы находимся в особенно благоприятных условиях, когда дело идет о языке. Правда, если принять во внимание все материальное содержание, которое в нем запечатлено, все будет выглядеть иначе. В этом случае, конечно, обнаружится, что все явления, так или иначе затрагивающие душу человека, строение организма, окружающая природа, вся культура, весь опыт и переживания, — все это оказывает влияние на язык и что он поэтому, если рассматривать его под таким углом зрения, зависит от любых факторов, какие только можно себе представить. Но рассматривать это материальное содержание отнюдь не составляет истинную задачу языкознания. Оно только может содействовать этому в союзе со всеми прочими науками, изучающими различные области культуры. Его же непосредственной задачей является изучение тех отношений, в которые совокупность представлений вступает с определенными комплексами звуков. В качестве основы подобного изучения требуются лишь две науки — психология и физиология, причем из последней только определенные ее разделы. То, что обычно разумеют под физиологией звука, или фонетикой, охватывает, конечно, не все физиологические процессы, относящиеся к речевой деятельности, в частности не охватывает процессы возбуждения моторных центров, приводящих в действие речевые органы. Далее нас могла бы интересовать также и акустика — и как часть физики, и как часть физиологии. Однако акустические процессы подвергаются воздействию психических не прямо, а косвенно — через посредство процессов физиологии звука. Они определяются последними таким образом, что после полученного однажды импульса протекают в основном без отклонений или по крайней мере без таких отклонений, которые важны для языка. При этих условиях для понимания процессов развития языка более глубокое проникновение в существо этих явлений требуется во всяком случае далеко не в той мере, как понимание движения речевых органов. Однако, из этого не следует, что из акустики нельзя извлечь полезных данных.

Относительная простота языковых процессов выступает с полной ясностью, если мы сравним их хотя бы с экономическими процессами. В последних имеет место взаимодействие всей совокупности физических и психических факторов, с которыми человек вступает в те или иные отношения. Никакие усилия не помогут выяснить полностью, какую роль играет каждый из этих факторов в отдельности.

Далее важен следующий момент. Всякий акт языкового творчества всегда является делом индивида. Правда, одно и то же может быть создано несколькими индивидами. Но это не меняет существа акта творчества или его продукта. Никогда не бывает, чтобы несколько индивидов создавали в области языка что-то совместно, соединенными усилиями, распределив между собой обязанности. Совершенно иначе обстоит дело в экономической или политической области. Но в пределах экономического и политического развития все труднее становится уяснить себе отношения по мере того, как осуществляются все более крупные объединения сил, а распределение обязанностей проводится более дифференцированно, так что даже простейшие отношения в этих областях менее прозрачны, чем языковые. Правда, поскольку результат языкового творчества передается другому индивиду и перерабатывается им и поскольку этот процесс повторяется все вновь и вновь, то и здесь мы имеем известное разделение и объединение труда, без чего, видимо, невозможно представить себе никакой культуры. Но когда в памятниках отсутствует несколько промежуточных звеньев, тогда и языковед оказывается вынужденным разлагать на части сложные образования, не рассматривая их, однако, как результат необъединенных и преемственных усилий различных индивидов.

В этой связи весьма важно отметить, что языковые образования создаются обычно не в результате сознательного намерения. Хотя цель коммуникации, за исключением самых ранних стадий, всегда присутствует, стремление создать нечто стабильное отсутствует, и индивидуум не осознает свою творческую деятельность. В этом отношении язык отличается от художественного творчества. Бессознательность, которую мы выдвигаем здесь как характерный признак, впрочем, принимается далеко не всеми и нуждается еще в детальном доказательстве. При этом необходимо видеть различие между естественным и искусственным развитием языка, так как последнее происходит, конечно, путем сознатель- но регулирующего вмешательства. Подобные сознательные устремления направляются почти исключительно на создание общего языка для диалектально раздробленной области или на создание технического языка для людей определенных профессий. В дальнейшем изложении мы должны будем сначала их полностью игнорировать, чтобы со всей полнотой познакомиться с естественным развитием языка, и только после этого мы рассмотрим их в специальном разделе. Такой метод не только оправдан, но и строго обязателен. В противном случае мы стали бы действовать, как зоолог или ботаник, который, желая объяснить происхождение царства растений и животных в его современном виде, постоянно оперировал бы предпосылкой искусственного выведения и улучшения пород. Это сравнение и в самом деле весьма уместно.

Подобно тому как животновод или садовник никогда не может произвольно создать что-то из ничего, но вынужден ограничиваться преобразованием естественно возникшего, так и искусственный язык может возникнуть только на основе естественного. Как при улучшении породы нельзя устранить действие факторов, определяющих естественное развитие, так и в области языка невозможно это сделать посредством намеренного нормирования. Несмотря на какое угодно вмешательство, эти факторы продолжают неизменно действовать, и все созданное искусственным путем, но включенное в язык оказывается во власти естественных сил.

Теперь следует показать, каким образом непреднамеренность языковых процессов облегчает проникновение в их сущность. Прежде всего отсюда опять-таки следует, что они должны быть относительно простыми. При любом изменении может быть сделав лишь короткий шаг вперед. Да и как это может быть иначе, если изменение происходит без какого-либо намерения и в большинстве случаев говорящий даже на замечает, что он произносит что-то такое, чего раньше совсем не было? Далее, конечно, важно проследить по возможности все памятники, в которых шаг за шагом отражены эти процессы. Что же касается до простоты языковых процессов, то она не допускает, чтобы индивидуальное своеобразие проявлялось при этом слишком сильно. Ведь простейшие физические процессы у всех индивидов одни и те же, и их особенности основаны всего лишь на различных комбинациях этих простых процессов. Большое единообразие языковых процессов, протекающих в различных индивидах, является важнейшей основой. их точного научного исследования.

Освоение языка падает на тот ранний период развития ребенка, в котором во всех психических процессах еще очень мало преднамеренности и осознанности, еще очень мало индивидуальности.

Точно так же обстоит дело и с тем периодом развития человечества, в котором впервые был создан язык.

Если бы язык не был построен на основе того общего, что заложено в человеческой природе, он не мог бы служить удобным ору- дием общения всех людей. Напротив того, тот факт, что он таковым является;

имеет своим необходимым следствием, что он отталкивает от себя все индивидуальные явления, стремящиеся проникнуть в него, и что он сохраняет и воспринимает только те элементы, которые получили санкцию индивидов, общающихся друг с другом.

Наше положение, что отсутствие преднамеренности процессов благоприятствует их точному научному исследованию, легко подтвердить примерами из истории других отраслей культуры. Социальные отношения, право, религия, поэзия и другие виды искусства обнаруживают тем больше единообразия и составляют тем более сильное впечатление естественной необходимости, чем более первобытна ступень их развития. В то время как в этих областях в дальнейшем все более отчетливо проявляется сознательная целенаправленность и индивидуальность, язык в этом отношении находится на гораздо более ранней ступени развития. По этой причине он выступает в качестве основы всякого более высокого духовного развития как отдельного человека, так и всего общества.

Мне надлежит еще кратко обосновать выбор заглавия этой книги — «Принципы истории языка». Выдвигалось возражение, что, помимо исторического, существует еще и другой научный подход к языку. Я вынужден возразить против этого. То, что хотят представить как неисторическое, но тем не менее научное исследование языка, есть по существу лишь несовершенное историческое его изучение, частично по вине изучающего, частично же по вине изучаемого материала. Как только мы выходим за пределы простого констатирования отдельных фактов, как только мы пробуем установить связи и постигнуть явления, мы тотчас вступаем на историческую почву, возможно, даже не сознавая этого.

Впрочем, научный подход к языку возможен не только там, где мы имеем дело с различными стадиями развития одного и того же языка, но и при сопоставлении наличного материала. В этом втором случае важно располагать данными нескольких родственных языков или диалектов.

Тогда задачей науки будет являться не только установление взаимных соответствий в различных языках и диалектах, но и реконструкция на основе имеющегося материала несохранившихся первичных форм и значений. Но этим самым рассмотрение языка с полной очевидностью опять-таки превращается из сравнительного в историческое. Даже в том случае, когда налицо имеется только одна ступень развития какого-либо отдельного диалекта, научный подход все же до известной степени возможен. Но как? Если, например, сравнивают между собой различные значения одного и того же слова, то при этом стремятся установить, которое из них основное или на какое утраченное исходное значение они указывают. Но, определяя исходное.значение, из которого развились остальные, мы тем самым констатируем исторический факт. Или поступают иначе: сравни- вают между собой родственные формы и возводят их к одной общей исходной форме. Этим опять-таки констатируют исторический факт.

Невозможно утверждать, что родственные формы имеют единую основу, не становясь на историческую почву. Наконец, можно констатировать чередование звуков в родственных формах или словах. Если мы пожелаем объяснить его себе, то с неизбежностью придем к тому, что оно является следствием фонетических изменений, т. е. следствием определенного исторического процесса. Если попытаться охарактеризовать так называемую внутреннюю форму в понимании Гумбольдта и Штейнталя, то это можно сделать лишь в том случае, если удастся проследить данные формы выражения до их исходной точки.

Одним словом, трудно себе представить, как можно судить о языке, совершенно не касаясь его исторического развития. Все, что осталось бы тогда от неисторического рассмотрения языка, свелось бы к общим рассуждениям об индивидуальном использовании языка, об отношении индивида к языковой норме (сюда следовало бы отнести и вопрос об изучении языка). Но из дальнейшего изложения станет ясным, что именно эти рассуждения следует теснейшим образом увязывать с изучением исторического развития языка.

ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ПРОЦЕССАХ РАЗВИТИЯ ЯЗЫКА Определение границ и природы предмета, развитие которого подлежит исследованию, имеет существенное значение для историка. Это положение кажется само собой разумеющимся и очевидным. А между тем языкознание лишь совсем недавно стало восполнять упущения, сделанные именно в этом пункте в ходе целых десятилетий.

Историческая грамматика возникла из прежней описательной грамматики и сохранила многие черты последней. В частности, это касается порядка изложения. Она ограничилась лишь параллельным расположением ряда описательных грамматик. Вначале самым характерным для новой науки сочли не показ развития, а сравнение.

Сравнительную грамматику, изучающую взаимоотношения родственных языков, общие истоки которых для нас утрачены, даже противопоставляли исторической, прослеживающей развитие, начиная с той точки, которая засвидетельствована памятниками. И многие языковеды и филологи все еще далеки от мысли, что и то и другое составляет одну науку, с одной и той же задачей и одним и тем же методом. Различие состоит лишь в том, что отношение между явлениями, засвидетельствованными памятниками и полученными на основании реконструкций, складывается различно.

Однако и в области исторической грамматики в узком смысле этого слова применяли тот же вид сравнения, и здесь описательную грамматику различных периодов располагали параллельно друг другу. Частично подобный метод изложения вызывался и будет вызываться в дальнейшем практической потребностью. Но нельзя отрицать, что этот способ изложения обусловливал и отчасти продолжает обусловливать концепцию развития языка.

Описательная грамматика констатирует, какие грамматические формы и отношения являются употребительными в пределах данной языковой общности в данное время. Она устанавливает нормы, придерживаясь которых члены общества понимают друг друга, не производя своей речью впечатления чего-то странного и чуждого. Содержанием ее являются не факты, а лишь абстракции, выведенные из наблюденных фактов. Если попытаться установить подобные абстракции в пределах одной и той же языковой общности, но в разное время ее существования, то они не будут тождественными. Путем сравнения их между собой можно убедиться, что произошли коренные изменения, и, возможно, даже обнаружится известная регулярность в этих соотношениях, но истинное существо происшедшего переворота этим способом выяснено не будет. Причинная связь останется неуловимой до тех пор, пока будут иметь дело только с этими абстракциями, которые могут создать впечатление, что они и в самом деле возникли одна из другой. Но между абстракциями вообще не существует никакой причинной связи, она существует только между реальными объектами и фактами. До тех пор, пока исследователь довольствуется в пределах описательной грамматики этими абстракциями, он остается очень далек от научного понимания жизни языка.

В противоположность этому истинным объектом для языковеда являются все проявления языковой деятельности у всех индивидов в их взаимодействии друг с другом. Все звуковые комплексы, которые кто либо когда-либо произносил, слышал или представлял себе, со всеми ассоциированными с ними представлениями, для которых они служат символами, все разнообразные связи, в которые вступали элементы языка в душе индивида, — все это относится к области истории языка, все это должно быть изучено, чтобы достичь полного понимания его развития. И пусть не пытаются убедить меня, что бесполезно выдвигать задачу, невыполнимость которой совершенно очевидна. Полезно представить себе идеальный образ науки уже потому, что это дает осознание расстояния, отделяющего его от наших возможностей. Мы научаемся ограничиваться более скромными задачами. Наконец, благодаря этому бывают посрамлены умники, воображающие, что с помощью двух-трех остроумных идей они могут разделаться со сложнейшими историческими процессами. Мы обязаны составить себе общее представление об игре многообразных сил в этом неугомонном массовом движении. Мы должны постоянно иметь их перед глазами, если хотим немногие и жалкие фрагменты, которыми фактически располагаем, составить в правильную картину.

Только часть этих сил находит выражение. Историческими языковыми процессами являются не только речевая деятельность и слушание, не только возбуждаемые при этом представления, но и языковые образования, возникающие в сознании при беззвучном мышлении. Быть может, самым значительным успехом новейшей психологии является установление того факта, что множество психических процессов протекает бессознательно и что все, что когда-либо возникало в сознании, остается деятельным фактором бессознательного. Это обстоятельство имеет величайшее значение и для языкознания и было широко использовано Штейнталем. Все проявления языковой деятельности исходят из темной сферы подсознательного в душе человека. Здесь находятся языковые средства, которыми располагает человек, мы бы даже сказали — он черпает отсюда много больше, чем он мог бы располагать при других условиях. Эти языковые средства представляют собой крайне сложные психические образования, состоящие из разнообразно переплетающихся между собой групп представлений. В наши задачи не входит рассмотрение общих законов, по которым образуются подобные группы. По этому поводу я могу отослать к «Введению в психологию и языкознание» Штейнталя. Пока же нам важно ясно представить себе лишь содержание и механизм действия этих групп представлений1.

Они являются продуктом всего того, что когда-то раньше вступило в сферу сознания при слушании других лиц, а также при собственной речевой деятельности и мышлении в языковых фор- Я считаю необходимым придерживаться этого взгляда, несмотря на возражения новейших психологов (к которым, в частности, принадлежит Вундт), считающих недопустимым оперировать со сферой подсознательного. По Вундту, вне сознания не существует ничего духовного;

то, что перестает быть сознательным, обладает только физическим воздействием. Следовательно, бесспорно существующая связь между двумя последующими актами сознания осуществляется, по его мнению, физическим путем;

именно этот последующий физический эффект должен якобы сделать возможным вторичное появление в сознании того, что однажды было в нем, без воздействия нового чувственного впечатления как его непосредственной причины. Если даже допустить, что дело обстоит именно так, то следует все же возразить на это, что все последующие физические эффекты, наличие которых я отнюдь не желаю оспаривать, нам еще почти неизвестны, несмотря на все успехи физиологии и экспериментальной психологии, и что даже если бы они и были нам гораздо лучше знакомы, то и в этом случае трудно себе представить, каким образом из них можно было! бы вывести процессы сознания, возникающие без участия чувственных впечатлений. Следовательно, нам опять-таки не остается ничего иного, как оставаться в области психического и мыслить себе эту связь по аналогии с процессами сознания, если мы вообще хотим как-то постичь связь между предшествующими и последующими процессами сознания. Я надеюсь, что мне будет позволено считать точку зрения, к которой я примыкаю, по меньшей мере столь же правомерной, как любая другая научная гипотеза, позволяющая устанавливать связь между отдельными фактами и определять, что должно произойти при известных предполагаемых условиях. Я полагаю, что моя книга содержит достаточное количество доказательств в пользу 'того, что эта точка зрения и в самом деле разрешает подобную задачу.

мах. Наличие этих групп делает возможным при благоприятных условиях возвращение в сферу сознания того, что присутствовало в нем ранее, а следовательно, и возможность понимания и высказывания того, что ранее было уже высказано или понято. Необходимо помнить о том, что ни одно представление1, введенное в сознание посредством языковой деятельности, не исчезает из него абсолютно бесследно, хотя этот след часто бывает настолько слабым, что необходимы совершенно особые условия, — а они могут никогда и не наступить, — чтобы сделать его способным вновь стать осознанным. Представления последовательно произнесенных звуков ассоциируются с представлениями последовательно произведенных движений речевых органов. Звуковые и моторные ряды ассоциируются друг с другом. И с теми и с другими ассоциируются представления, для которых они служат символами, — не только представления значений слов, но и представления синтаксических отношений. И не только отдельные слова, но и более сложные звуковые ряды, целые предложения ассоциируются непосредственно с заложенным в них мыслительным содержанием. Эти группы, обусловленные внешним миром по меньшей мере в своих истоках, организуются затем в душе каждого индивида в еще более богатые и сложные образования, которые лишь в своей незначительной доле возникают сознательно и далее действуют уже бессознательно, но в своей подавляющей части никогда и не достигают сознательности, но тем не менее сохраняют свою действенную силу. Так ассоциируются между собой различные формы какого-либо слова или выражения, в которых они были усвоены. Так ассоциируются между собой в силу сходного звучания и родственных значений различные падежи одного и того же имени, различные времена, наклонения, лица одного и того же глагола, различные производные от одного корня слова;

далее — все слова с единой функцией, например все существительные, все прилагательные, все глаголы;

далее — производные от разных корней, но образованные при помощи одного и того же суффикса;

далее — однородные по функциям формы различных слов, т. е. формы множественного числа, формы родительного падежа, формы страдательного залога, формы перфекта, формы конъюнктива, формы первого лица;

далее — слова, имеющие однотипную флексию, например в немецком все слабые глаголы в противоположность сильным, все существительные мужского рода, образующие множественное число при помощи умляута, в противоположность существительным, не имеющим его;

даже слова с частично однотипными флексиями могут связываться между собой в группы в противоположность тем, которые сильнее отклоняются от данного типа;

далее, ассоциируются между собой виды предложе- Поскольку я здесь и далее говорю о представлениях, то необходимо заметить, что я под этим подразумеваю также и все сопутствующие им чувства и намерения.

ний, сходные по форме или функции. Существует множество видов ассоциаций, частично многократно опосредствованных и имеющих более или менее существенное значение для жизни языка. Все эти ассоциации могут проявляться и оказывать известное действие, не будучи полностью осознанными. Их отнюдь не следует смешивать с категориями, возникшими путем грамматического абстрагирования, хотя обычно они совпадают с последними.

Столь же очевидно, сколь и важно, то обстоятельство, что этот организм групп представлений у каждого индивида находится в процессе постоянного изменения. Во-первых, всякий момент, не подкрепляемый в сознании возобновлением впечатления или повторным введением в сознание, постепенно теряет свою силу. Во-вторых, благодаря речевой деятельности, слушанию и мышлению всегда прибавляется что-то новое.

Даже при точном повторении уже известного укрепляются только отдельные моменты существующего организма. И даже если в прошлом имели место многократные повторения, всегда предоставляются возможности новых образований, не говоря уже о том, что в языке может появиться ранее неизвестное ему явление, хотя бы в форме варианта уже известного. В-третьих, ассоциативные отношения внутри организма постоянно смещаются в результате ослабления или укрепления наличных элементов, а также в результате появления новых. Поэтому если этот организм у взрослых обладает некоторой стабильностью по сравнению с самым ранним детством, то он тем не менее подвержен разнообразным колебаниям.

Другим столь же ясным и столь же важным пунктом, на который необходимо указать, является следующий: организм групп представлений, относящихся к языку, у каждого индивида развивается своеобразно и поэтому приобретает у каждого из них особую форму. Даже если бы у различных индивидов он и состоял из совершенно одинаковых элементов, то они, вероятно, все же вводились бы и душу с различно» последовательностью, в различных группировках, с различной интенсивностью и у одних чаще, а у других реже. Поэтому взаимоотношение сил между этими элементами, а тем самым и способы их группировки будут складываться всегда различно, даже если мы совершенно не будем учитывать общие и специальные способности каждого индивида.

Бесконечная изменчивость языка в целом и постоянное возникновение диалектических различий обусловливаются фактом бесконечной изменчивости и своеобразия каждого отдельного организма.

Описанные психические организмы являются действительными носителями исторического развития. Произнесенное же не имеет никакого развития. Если говорят, что такое-то слово возникло из другого, употреблявшегося в более раннюю эпоху, то этот способ выражения только вводит в заблуждение. В качестве физиологического и физического продукта слово бесследно исчезает после того, как приведенные при этом в движение тела опять вернулись в состояние покоя. Точно так же исчезает и физическое впечатление, произведенное на слушающего. Если я повторяю те же самые движения речевых органов, которые я уже производил однажды, во второй, в третий и четвертый раз, то между этими четырьмя одинаковыми движениями не существует никакой причинной связи, а все они связаны между собой только психическим организмом. Только в этом последнем остается след происшедшего, благодаря чему возможна дальнейшая языковая деятельность, только в нем заложены условия дальнейшего исторического развития.

Физический элемент языка имеет лишь одну функцию — служить посредником взаимодействия отдельных психических организмов друг с другом. В этой функции он совершенно необходим, так как прямого взаимодействия одной души с другой не может быть. Этот элемент, хотя он по своему характеру лишь преходящее явление, успевает, однако, благодаря взаимодействию с психическими организмами обеспечить им возможность взаимодействия даже после их исчезновения. Так как деятельность прекращается со смертью индивида, то развитие языка ограничивалось бы сроком жизни одного поколения, если бы к нему не присоединялись постепенно все новые и новые индивиды, в которых под воздействием старых возникают новые языковые организмы. Тот факт, что носители исторического развития языка по истечении некоторого, относительно короткого, промежутка времени полностью погибают и заменяются новыми, представляет собой-также весьма простую, но тем не менее примечательную истину, которая, однако, очень редко принимается во внимание.

Посмотрим теперь, в чем будет заключаться задача историка, имеющего дело с объектом такого характера. Ему не удастся избежать описания отдельных состояний, поскольку он имеет дело с крупными комплексами одновременно сосуществующих элементов. Если же он хочет, чтобы это описание послужило действительной основой для исторического изучения, то он должен обратиться к реальным объектам, т.

е. к вышеописанным психическим организмам. Их описание должно быть возможно более верным и не быть простым перечислением элементов, из которых они состоят, но должно показать отношение их друг к другу, их относительную силу, многообразные сочетания, в которые они вступают между собой, степень устойчивости этих сочетаний;

иными словами, оно должно показать нам, как функционирует языковое чувство. Для полного описания состояния языка по существу надо было бы провести наблюдение над всей совокупностью представлений, связанных с языком у каждого отдельного индивида, принадлежащего к данной языковой общности, и сравнить затем между собой результаты отдельных наблюдений. Однако в действительности нам приходится довольствоваться гораздо менее совершенным описанием, которое значительно удаляется от идеала.

Наше наблюдение обычно ограничивается немногими или даже одним индивидом, но и их языковой организм мы можем изучить лишь частично.

Из сравнения языковых организмов получается нечто среднее, чем и определяется норма в языке, языковой узус. Это среднее устанавливается, естественно, тем точнее, чем больше индивидов охвачено наблюдением и чем полнее проведено наблюдение каждого из них. Но чем менее совершенно наблюдение, тем больше возникает сомнений по поводу того, что является индивидуальной особенностью, а что свойственно большинству. Узус, на описание которого почти исключительно бывают направлены усилия грамматистов, определяет язык индивида лишь до известной степени;

многое не только не определяется узусом, но и прямо ему противоположно.

Даже в самом благоприятном случае при наблюдении языкового организма возникают величайшие трудности. Непосредственное его наблюдение вообще невозможно. Ведь он представляет собою явление, которое таится в душе, в сфере подсознательного. Его можно обнаружить лишь по его проявлениям, по отдельным актам речевой деятельности. И только посредством длинной цепи умозаключений можно получить представление о совокупности идей, скрытых в сфере подсознательного.

Из физических проявлений языковой деятельности наиболее доступна для наблюдения ее акустическая сторона. Но, конечно, результаты наших слуховых восприятии по большей части с трудом поддаются точному измерению и определению, и еще труднее дать о них представление кому то другому, помимо непосредственного воздействия на его слух. Движения речевых органов менее доступны для непосредственного наблюдения, но делают возможным более точное определение и описание. Нет надобности доказывать, что не существует никакого другого способа характеристики звуков языка, кроме описания артикуляции речевых органов. Подобное описание только в том случае будет до некоторой степени приближаться к идеалу, если наблюдение производится над живыми людьми. Где это невозможно, мы должны стремиться хоть сколько-нибудь приблизиться к действительности, воссоздавая жизнь звуковых явлений из их суррогатов, т. е. буквенных записей. Эти стремления увенчаются успехом лишь у того, кто имеет определенную выучку в науке физиологии звуков, кто уже имел возможность наблюдать живые языки, а следовательно, сможет перенести эти наблюдения на мертвые языки и кто, помимо этого, имеет правильное представление о соотношении языка и письменности. Таким образом, уже здесь открывается широкое поле для всякого рода комбинирования, уже в этом случае необходимо знакомство с условиями существования объекта.

Психическую сторону речевой деятельности, как и все психические явления вообще, можно изучать лишь путем самонаблюдения. Всякое наблюдение над другими дает нам в первую очередь только физические факты. Свести их к психическим можно только при помощи умозаключений по аналогии, основанных на том, что мы наблюдали в своей собственной душе. Поэтому постоянное точное самонаблюдение, тщательный анализ собственного языкового чувства необходимы для подготовки языковеда. Заключения по аналогии, разумеется, наименее затруднительны, когда приходится иметь дело с объектами, близкими нам. Поэтому сущность речевой деятельности может быть лучше всего понята посредством наблюдения над родным языком.

Наиболее успешные результаты при этом получают тогда, когда возможно наблюдение над живыми людьми, когда оно не ограничивается случайными памятниками минувшего. Только при этих условиях мы можем быть гарантированы от возможных фальсификаций, только в этом случае можно по желанию пополнять свои наблюдения методическими экспериментами.

Дать такое описание состояния языка, которое составило бы надежную основу для исторического исследования1, представляет собой далеко не легкую, а подчас и весьма трудную задачу, для разрешения которой необходимо обладать ясным представлением относительно сущности языковых процессов тем в большей степени, чем менее полон и надежен материал, которым располагает исследователь, и чем более отличается его родной язык от описываемого им языка. Поэтому не удивительно, что имеющиеся грамматики далеко не отвечают нашим требованиям. Наши традиционные грамматические категории совершенно недостаточно представляют нам способы группировки элементов языка. Наша грамматическая система расчленена недостаточно тонко, чтобы быть адекватной членению психических групп. Мы неоднократно будем иметь повод демонстрировать ее несовершенство. Кроме того, она дает повод к необоснованному переносу категорий, абстрагированных в одном языке, на другой. Даже если оставаться в пределах индоевропейских языков, то и в этом случае применение одного и того же грамматического шаблона приводит к нелепостям. Картина какого-нибудь определенного состояния языка может быть затемнена, если исследователь исходит из какого-либо родственного языка или же из более ранних или поздних стадий развития того же самого языка. В этом случае необходимо тщательно следить, чтобы не допустить проникновения посторонних элементов. Много прегрешений совершило в этом направлении, именно историческое языкознание, так как категории, выведенные при изучении более раннего состояния языка, оно механически переносило на более позднее его состояние. Так, например, значение какого-либо слова определяется его этимологией, в то Впрочем, те требования, которые мы предъявляем здесь к научной грамматике, относятся также и к практической грамматике, но с ограничениями, вызванными особенностями понимания учащихся. Практическая грамматика ведь ставит своей целью понимание чужого языкового чувства.

время как всякое осознание этой этимологии давно исчезло и слово осуществило дальнейшее самостоятельное развитие своего значения.

Точно так же и в морфологии категории древнейшего периода сохраняются для всех последующих эпох, в результате чего, правда, ясно проявляется, последующее действие первоначальных отношений, но зато стушевывается новая психическая организация групп.

Если описание различных периодов развития языка строится в соответствии с нашими требованиями, то тем самым выполняется условие, необходимое для того, чтобы на основе сравнения различных описаний выводилось заключение о происходивших в это время процессах. Это удается сделать тем успешнее, чем ближе друг к другу стоят сравниваемые между собой состояния. Но даже малейшее изменение узуса является обычно следствием взаимодействия целого ряда единичных процессов, которые по большей части совершенно не поддаются наблюдению.

Попытаемся прежде всего установить в самых общих чертах, какова истинная причина изменения языкового узуса. Изменения, вызываемые сознательным намерением отдельных индивидов, нельзя полностью исключать. Грамматисты осуществляют фиксацию литературного языка.

Терминология наук, искусств и ремесел регулируется и обогащается педагогами, исследователями и изобретателями. В деспотическом государстве каприз монарха хотя порой и оказывается решающим, но в подавляющем большинстве случаев он не создает чего-либо совершенно нового, а только закрепляет правило, в котором употребление обнаруживает еще колебания. Но значение такого произвольного вмешательства бесконечно мало по сравнению с медленными, бессознательными и непреднамеренными изменениями, которым языковой узус постоянно подвержен. Истинной причиной изменения узуса является обычная речевая деятельность. В этой области исключено всякое намеренное воздействие на узус. Здесь действует только одно обусловленное потребностями момента намерение передать свои желания и мысли. Впрочем, цель играет в развитии языкового узуса не большую роль, чем та, которую Дарвин отводит ей в развитии органической природы: большая или меньшая степень целесообразности органического образования решает вопрос о его дальнейшем существовании или гибели.

Если в результате речевой деятельности без чьего-либо желания происходит изменение языкового узуса, то объясняется это тем, что он не полностью подчиняет себе речевую деятельность и допускает известную степень индивидуальной свободы. Проявление этой индивидуальной свободы имеет обратное действие на психический организм говорящего, но действует и на организм слушающего. Изменение узуса является общим итогом ряда частных отклонений в отдельных организмах при условии, что эти отклонения имеют одинаковое направление. То, что первоначально было лишь индивидуальным, превращается в новый узус, который может вытеснить старый. Вместе с этим происходит множество изменений в отдельных организмах, которые, однако, не приводят к подобным результатам, поскольку между ними не устанавливается связи.

Отсюда следует, что все учение о принципах истории языка связано с вопросом о том, в каких отношениях находится языковой узус с индивидуальной речевой деятельностью, как эта деятельность обусловливается ими и какое влияние оказывает в свою очередь на языковой узус1.

Различные изменения узуса, возникающие при развитии языка, необходимо объединить в общие категории, а затем эти категории исследовать с точки зрения их становления и в различных стадиях их развития. С этой целью следует придерживаться тех случаев, в которых отдельные стадии развития представлены наиболее полно и ясно.

Современные эпохи дают нам в этом отношении наиболее подходящий материал. Но даже незначительные изменения узуса являются сложными процессами, которые мы не можем понять без учета индивидуальных отклонений. Там, где обычная грамматика стремится расчленять и проводить границы, мы должны постараться установить возможные промежуточные ступени и опосредствования.

Во всех областях языка возможно развитие путем постепенных переходов. Эти постепенные переходы проявляются, с одной стороны, в видоизменениях, которые претерпевают индивидуальные языки, а с другой — во взаимоотношениях их друг с другом. Рассмотреть последовательно эти процессы — задача настоящей книги. В этой связи следует указать, что индивид стоит частью в активном, а частью в пассивном отношении к языковому материалу своего сообщества;

иными словами, не все, что он слышит и понимает, используется им самим.

Кроме того, в языковом материале, который находится на употреблении у данного коллектива, все же один предпочитает одно, а другой — другое.

На этом прежде всего основано расхождение между индивидуальными языками, даже близкими друг к другу, а также возможность изменения узуса.

Языковые изменения совершаются в индивиде частично благодаря его самопроизвольной деятельности, т. е. в процессе его Отсюда следует, что нельзя разделять сферы филологии и языкознания таким образом, чтобы каждая из них всегда пользовалась лишь готовыми результатами другой.

Различие между языкознанием и филологическим изучением языка можно было бы свести к тому, что первое занимается общими отношениями, определившимися как узуальные, а второе — их индивидуальными применениями. Но произведения писателей невозможно правильно оценить, не обладая правильными представлениями об отношениях, которые складываются между их произведениями и системой их языковых представлений, с одной стороны, и между этой системой языковых представлений и общим узусом — с другой. А видоизменения узуса в свою очередь не могут быть поняты без изучения индивидуальной речевой деятельности. В остальном я отсылаю к Бругману.

речи и мышления в формах языка, а частично благодаря влиянию, которому он подвергается со стороны других индивидов. Изменение узуса не может произойти без взаимодействия этих двух моментов. Что касается до воздействия со стороны других индивидов, то каждый подвергается ему постепенно и тогда, когда все общеупотребительное в языке полностью им усвоено. Но в основном воздействие проявляется в период первичного восприятия, в период изучения языка. Однако этот период принципиально нельзя отделить от воздействий в другое время, так как они осуществляются в общем одинаковым образом. Кроме того, едва ли в жизни индивида можно указать какой-то определенный момент, когда изучение языка можно считать завершенным. Но, несмотря на это, различие, в степени воздействия будет в обоих случаях огромно.

Совершенно очевидно, что процессы, имеющие место при изучении языка, обладают величайшим значением для объяснения изменения языкового узуса, что они являются важнейшей причиной этих изменений.

Если мы, сравнивая между собой два периода, отделенные друг от друга значительным интервалом, говорим, что язык изменился в таком-то отношении, то мы отнюдь не правильно характеризуем истинное положение вещей. Дело обстоит скорее следующим образом: язык воспроизвел себя совершенно заново, и это новое создание не во всем совпадает с прежним, теперь уже исчезнувшим.

Производя классификацию изменения языкового узуса, мы можем руководствоваться различными принципами. Прежде всего я хотел бы выделить различия самого общего характера. Процессы могут быть или положительными, или отрицательными, т. е. приводить к созданию чего-то нового или же к гибели старого, и, наконец, в-третьих, осуществить замену;

в последнем случае гибель старого и появление нового объединены в одном акте. Этот процесс имеет место исключительно при звуковых изменениях. В других областях языка замена бывает мнимой.

Видимость замены вызывается игнорированием промежуточных ступеней, которые показывают, что в действительности здесь наличествует определенная последовательность положительных и отрицательных процессов. Отрицательные процессы в данном случае состоят в том, что в языке нового поколения не воспроизводятся явления, которые были в языке старого поколения;

следовательно, мы по существу имеем здесь дело не с собственно отрицательными процессами, а с отсутствием процессов. Это подготавливается тем, что уже в языке старого поколения явления, обреченные на гибель, становятся редкими. Следовательно, между двумя поколениями, одно из которых использовало активно данные явления, а другое вообще не употребляло их, находится поколение, стоящее и пассивном отношении к ним.

С другой стороны, изменения узуса можно классифицировать в зависимости от того, касаются ли они звуковой стороны или значения. В соответствии с этим принципом мы имеем дело, во-первых, с процессами, Затрагивающими только звуки, без всякого их отношения к значениям, и, во-вторых, с процессами, затрагивающими значения вне зависимости от звуков. Иначе говоря, мы получаем категорию фонетических изменений и категорию семантических изменений. Всякое семантическое изменение предполагает, что группа представлений, связанная с данным звуковым образом, остается неизменной, а при любом фонетическом изменении, в свою очередь, — что неизменным остается значение. Это, конечно, не исключает возможности изменения со временем как звука, так и значения. Но оба эти процесса не находятся тогда уже ни в какой причинной связи между собой;

иначе говоря, не следует думать, что один процесс вызван другим или оба они — одной общей причиной. Сюда относятся также различные процессы, имеющие тот общий признак, что наличные звуковые элементы вступают в новые комбинации на основе свойственного им общего значения. Наиболее важным фактором при этом является аналогия, которая, правда, играет некоторую роль и в области фонетики, но главная сфера ее действия там, где одновременно присутствует и значение.

Если последовательно провести наш способ рассмотрения, то его общие результаты должны оказаться применимыми ко всем языкам и ко всем периодам их развития, в том числе и к периоду зарождения языка.

Вопрос о происхождении языка может быть разрешен лишь на основе учения о принципах. Других средств ответить на этот вопрос не существует. Мы лишены возможности составить историческое описание языка начиная от его зарождения на основе памятников. Вообще можно ответить лишь на один вопрос: как оказалось возможным возникновение языка? Этот вопрос можно удовлетворительно разрешить только в том случае, если возникновение языка мы будем связывать с теми факторами, действие которых и ныне наблюдается в процессах развития языка.

Нельзя устанавливать резкое разграничение между первичным созданием языка и периодами его дальнейшего развития. Как только возникают его первые зачатки, то тем самым дан уже и язык и его дальнейшее развитие.

Между первыми истоками языка и более поздними периодами его развития существует лишь различие в степени.

Я должен упомянуть здесь кратко еще об одном моменте. Выступая против прежнего подхода к языку, при котором все грамматические отношения попросту выводились из логических, заходят так далеко, что требуют, чтобы логические отношения, не выраженные грамматической формой, совершенно не учитывались при изучении языка. Такое требование нельзя одобрить. Как ни обязательно различие между логическими и грамматическими категориями, не менее обязательным является и уяснение отношений той и другой наук друг к другу.

Грамматика и логика расходятся между собой прежде всего потому, что становление и употребление языка происходит не на основе строго логиче- ского мышления, а в результате естественного и неупорядоченного движения представлений, которое в зависимости от одаренности и образования следует или не следует логическим законам. Языковая форма выражения не всегда равнозначна с подлинным движением представлений с их то большей, то меньшей логической последовательностью. Психологические и грамматические категории также не идентичны. Отсюда следует, что языковед не должен отождествлять различные явления, однако отнюдь не вытекает, что, анализируя человеческую речь, он не должен учитывать психические процессы, происходящие при слушании и говорении, не получая при этом языкового выражения. Только со всесторонним учетом всего того, что еще не отражено в элементах человеческой речи, но что стоит перед умственным взором говорящего и понимается слушающим, языковед приходит к пониманию происхождения и процессов изменения форм языкового выражения. Тот, кто рассматривает грамматические формы изолированно, вне их отношения к индивидуальной речевой деятельности, никогда не достигнет познания языкового развития.

Б. ДЕЛЬБРЮК ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКОВ (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) ПРАЯЗЫК Я исхожу из тех данных сравнительного языкознания, правильность которых не подвергается сомнению и не может быть подвергнута сомнению. Бопп и другие ученые доказали, что так называемые индоевропейские языки родственны между собой. В этом предложении слово «родственны» должно быть понято подобно тому, как мы его понимаем, когда оно употребляется по отношению к семьям людей.

Подобно тому как люди родственны друг другу, если они произошли от одной и той же супружеской четы, так и языки родственны, если они возникли из одного и того же праязыка. Согласно этому утверждается (мы приведем только те основные языки, от которых сохранились достойные упоминания памятники), что индийский, иранский, армянский, греческий, албанский, италийский, кельтский, германский, балтийский, славянский языки некогда представляли один язык. Это было доказано сопоставлением слов и форм с одинаковым значением. Если учесть, что в названных языках флективные формы глагола, имени и местоимения в основном совпадают, а также совпадают корневые части очень большого числа изменяемых и неизменяемых слов, то предположение о случайном совпадении должно показаться абсурдным. Мнение о том, что существовал праязык, который, «возможно», уже не существует, высказал уже Джонс2. С тех пор ученые постоянно придерживались этого мнения, хотя оно иногда и не формулировалось достаточно отчетливо. С особой определенностью и ясностью высказался по этому поводу А. Шлегель, который первый попытался реконструировать праязык...

...Ясно, что праформы с их меняющимся обликом представляют (как я говорил еще в 1880 г.) не что иное, как «выражение B. Delbruck, Einleitung in das Studium der indogermanischen Sprachen. 6 Aufl., Leipzig, 1919. Перевод Вяч. Be. Иванова.

Уильям Джонс (1746 — 1794) — первый из европейцев основательно изучил санскрит в Индии и высказал предположение о близости этого языка С рядом индоевропейских языков (греческим, латинским, кельтским, готским, персидским) и о происхождении их всех из единого источника. (Примечание составителя.) в формулах меняющихся воззрений ученых на объем и характер языкового материала, который отдельные языки унаследовали от общего языка». Таким образом, как это само собой разумеется, праформы не дают нам никакого нового материала, они свидетельствуют только о результатах производимого нами анализа того, что имеется в отдельных языках.

Повторяя сейчас это мнение, высказанное уже много лет назад, я в то же время хочу заметить, что я никогда не считал праязык порождением фантазии. То, что когда-то существовал пранарод, а, следовательно, также и праязык, является несомненным;

спрашивается только, что мы можем знать о последнем. Об этом в настоящее время можно сказать следующее.

Во времена Шлейхера праязык, насколько это было возможно, представляли «первоначальным», поэтому его считали единым, не расчлененным на диалекты. Постепенно, однако, утвердилось мнение, согласно которому это представление не соответствует тому, что известно о реально существующих языках. Правда, существуют большие области распространения языка без заметных диалектальных различий, например якутского, но дело обстоит иначе с известными нам индоевропейскими народными языками, с которыми мы должны сравнивать праязык. Поэтому было решено предположить диалектальные различия и для праязыка, тем более что на них прямо указывают некоторые фонетические явления. Так, например, слова со значением «я» (др.-инд. aham, гр. ) не могут быть возведены к одной единой праформе;

напротив, следует предположить, что в одной части области распространения языка произносился придыхательный или развившийся из него звук, а в другой части произносился звонкий согласный. В последнее время мы придаем значение этой точке зрения особенно в области морфологии и синтаксиса, например, когда мы решаем вопрос о том, существовало ли сигматическое будущее время на всей территории распространения языка. Далее, в большей степени, чем Шлейхер, мы сознаем то, что законченный индоевропейский флективный язык имел за собой долгий путь развития, и поэтому мы не можем знать, не является, ли одно из многих восстанавливаемых нами слов более древним или более поздним по своему происхождению, чем другое. Еще в 1872 г. И. Шмидт1 отчетливо выразил эту мысль, сказав, что составляемое нами индоевропейское предложение подвергается опасности выглядеть подобно стиху из библии, в котором спокойно стояли бы рядом слова языка Вульфилы, языка Татиана и языка Лютера. Но совершенно очевидно, что анахронизмы могут иметь место и внутри отдельного слова, потому что, поскольку различные звуки, встречающиеся в слове, могут развиваться с различной скоростью, Иоган Шмидт (1843 — 1901) — немецкий языковед, известный так называемой «теорией волн», в которой объясняются взаимоотношения отдельных групп индоевропейских языков. Его теория направлена против теории «родословного древа» А.

Шлейхера. (Примечание составителя.) не исключена возможность, что мы в наших реконструкциях ставим рядом такие этапы развития звуков, которые не все были одновременны друг с другом. Нельзя также забывать и того, что один звук мы можем восстановить с большей точностью, другой — с меньшей. Например, в числительном * de-k — десять d и e можно считать достоверными, тогда как о точном определении свойств звука типа k и носового слогообразующего можно спорить. Поэтому человеку осторожному хорошо было бы не касаться реконструкции предложений и слов и ограничиться восстановлением звуков. Но и здесь ему грозит возможность ошибки, потому что (как особенно убедительно показал Герман1) часто у нас бывает недостаточно материала для того, чтобы дойти до единой звуковой формы, и мы должны ограничиться установлением того, что одна часть индоевропейских языков ведет к такой форме, другая часть — к форме, более или менее от нее отличающейся. Наконец, следует указать еще и на обстоятельство, которое требует осторожности при восстановлении каждой праформы. Я имею в виду то, что при глубоком внутреннем тождестве индоевропейских языков часто нельзя сказать, восходит ли то или иное общее явление к праязыковому времени или же оно основано на совпадении данных образований в отдельных языках, которое объясняется тождеством законов образования форм в этих языках. Хороший пример представляют так называемые продуктивные суффиксы. То, что др.-инд. srvas — целый, весь и гр. — целый, весь (из ), представляют одно и то же праслово, не вызывает сомнений потому, что в отдельных языках больше не является продуктивным суффиксом;

но нельзя утверждать, что оба члена равенства sarvatt — не были образованы независимо друг от друга в отдельных языках.

В настоящее время для того, чтобы проводить резкое различие в указанном направлении, употребляются искусственные выражения «праиндоевропейский», с одной стороны, «общеиндоевропейский» — с другой стороны. Последнее выражение употребляется для того, чтобы показать, что не делается категорических утверждений о наличии данной формы в праязыке. Точно так же говорят о «прагерманском», «общегерманском» и т. п.

Несмотря на все это, стремление полностью воздерживаться от восстановления праформ было бы ошибочным, так как эти формы приносят значительную пользу в двух отношениях. Прежде всего они являются удобным и наглядным выражением в формулах таких утверждений, которые посредством слов можно изложить только в пространной форме. Кроме того, как я говорил еще в 1880 г., необходимость устанавливать первоначальные формы вынуждает исследователя постоянно спрашивать себя, нужно ли рассматривать форму, о которой в данное время идет речь, в ка- Эрнст Герман — немецкий языковед, много занимавшийся вопросами общего языкознания. (Примечание составителя.) честве новообразования или в качестве формы, образованной в праязыковое время, и вообще эта необходимость не дает исследователю успокоиться до тех пор, пока не преодолены фонетические и иные трудности. В таких обстоятельствах нужно приветствовать каждое предложение об улучшении метода реконструкции. Такое предложение сделано Германом, который советует постоянно исходить из данных отдельного языка и затем выяснять, насколько праформы, выведенные на основании отдельных исследуемых языков, могут быть согласованы друг с другом. В соответствии с этим наличие праиндоевропейской формы устанавливалось бы лишь в случае совпадения формы, предшествовавшей праиндийской, формы, предшествовавшей праиранской, формы, предшествовавшей прагреческой, и т.п. По этому поводу я хотел бы заметить, что полная изоляция отдельного языка при беспристрастном исследовании не может быть проведена, так как всегда где-нибудь обнаруживается необходимость сравнения. Исследователь вынужден использовать все методы, применение которых возможно в данном конкретном случае. Герман внес практическое предложение, согласно которому там, где речь идет о формулах, не притязающих на изображение форм праязыка, по-прежнему следует употреблять звездочку (так, например, прагерманское *hauzjan — слышать);

когда, напротив, предполагается, что осуществляются настоящие реконструкции, следует употреблять крест (например, +sti — он есть). Против этого ничего нельзя возразить, но нужно обратить внимание на то, что решение об употреблении звездочки или креста часто будет зависеть от темперамента исследователя, поэтому трудно было бы достигнуть единообразия в употреблении этих знаков.

ЗВУКОВЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ То, что звуковой облик слов изменяется с течением времени, естественно, было замечено еще древними, но они, насколько я знаю, не выдвигали теорий относительно разновидностей и причин таких изменений. Как кажется, они без сомнений предполагали изменения всех видов, если только их требовали этимологические комбинации, которым подвергались слова и формы слов. Позднее (я не знаю точно, начиная с какого времени) причину изменений искали в стремлении к благозвучию (эвфонические изменения). Взгляды Гумбольдта, Боппа и их современников изложены выше, и нет необходимости в их повторении.

Целесообразнее всего было бы начать с высказываний одного из зачинателей исследования языка — Георга Курциуса1. Курциус стремился Георг Курциус (1820 — 1885) — немецкий филолог-классик, один из первых выступивший за применение сравнительно-исторического метода в области классической филологии. Основной его работой, на которую и ссылается Дельбрюк, являются «Основы греческой этимологии» (1858 — 1862). (Примечание составителя.) главным образом к тому, чтобы установить в мире звуков более строгий порядок, чем это удавалось его предшественникам, и обосновать таким образом прочный метод для этимологии. «Если в истории звуков, — говорит он, — действительно происходят такие значительные спорадические изменения и совершенно патологическое, не поддающееся учету искажение звуков, как это с уверенностью принимается многими учеными, то мы на самом деле должны отказаться от какого бы то ни было этимологического исследования. Потому что только то, что является закономерным и внутренне взаимосвязанным, может быть подвергнуто научному исследованию;

о том же, что произвольно, можно делать лишь догадки, но не научные выводы. Я полагаю, однако, что дело совсем не обстоит так плохо;

напротив, именно в жизни звуков можно с наибольшей достоверностью установить прочные законы, которые действуют почти с такой же последовательностью, как силы природы». Поэтому, когда Курциус отличает от регулярного замещения звуков нерегулярное, или спорадическое, он ни в коем случае не хочет сказать этим, что часть фонетических изменений свободна от всех законов и поэтому предоставлена случаю и произволу. «Само собой разумеется, — замечает он в другом месте, — что мы не считаем случайным ни тот, ни другой вид переходов звуков;

наоборот, мы исходим из того взгляда, что законам подчинен как весь язык, так и его звуковая сторона». Закономерность проявляется прежде всего в том, что фонетические изменения следуют определенной тенденции или направлению, а именно: основное направление звукового развития — это направление нисходящее, убывающее, или, как всего охотнее говорит Курциус, направление выветривания. «Потому что, в самом деле, напрашивается сравнение с камнями, которые постепенно разрушаются и исчезают под воздействием атмосферных явлений, но все же так упорно сохраняют свое ядро».

Разумеется, причина убывания звуков заключается не в воздействии внешних сил;

оно основано на человеческой лености, которая стремится к тому, чтобы сделать произношение все более и более легким. «Удобство является и остается при всех обстоятельствах основной причиной фонетических изменений». Но стремление к удобству проявляется преимущественно двояким образом. Во-первых, неудобное место артикуляции охотно заменяется удобным, во-вторых, поскольку отодвинутое далеко назад место является неудобным, в качестве общего направления развития звуков можно установить направление от задних мест артикуляции к передним. Так, р может происходить из к, но к не может происходить из р. Далее, звуки, труднопроизносимые вследствие характера их артикуляции, заменяются более легкими, поэтому, например, так называемые взрывные звуки переходят в так называемые щелевые, тогда как движение в обратном направлении не имеет места. Так, t может превратиться в s, но s не может превратиться в t. Этим основным закономерностям, действенность которых Курциус в особенности стремился доказать, подчинены все звуковые переходы, в том числе и спорадические. Для спорадического замещения звуков также остается в силе общее правило, по которому можно ожидать перехода более трудного звука в более легкий, но не обратно;

Если звуковой переход связан, таким образом, с определенным направлением, то в пределах этого направления допустима известная свобода. Сюда относится то, что в европейских языках древнее а представлено то посредством а, то посредством е, а древнее k в греческом обнаруживается в виде,,. По отношению к таким неправильностям также можно обнаружить в более узких пределах определенные закономерности, но встречаются и отдельные исключения, отклонения от правил, неясные случаи, нарушения норм. К такого рода случаям относится, например, то, что в греч. — отцам сохранилось, хотя оно во всех других падежах превратилось в. По крайней мере часть этих исключений находит объяснение, если вспомнить о двух силах, господствующих в жизни языка: о стремлении к сохранению звуков или слогов, имеющих значение, и об аналогии. Относительно первой проблемы Курциус высказывается прежде всего в своих «Замечаниях о значении фонетических законов, в особенности в греческом и латинском языках». В этой статье он утверждает, что звуки и слоги, которые воспринимаются как носители значения, дольше оказывают сопротивление выветриванию, чем другие звуки, и что поэтому при оценке фонетических изменений нельзя упускать из виду значимость звука...

...В этой связи особенно интересно следующее утверждение, содержащееся в названной выше статье. «Для исследования языка наибольшее значение имеют два основных понятия: понятие аналогии и понятие фонетического закона. Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что большая часть различий во мнениях относительно частных вопросов зависит от того, как оценивают различные исследователи значение двух этих понятий для жизни языка». Из этого видно, что спор о фонетическом законе и об аналогии намечался уже тогда. Далее, можно заметить, как подготавливалась почва для утверждения о том, что фонетические законы не имеют исключений. Вопрос о том, кто первый высказал это мнение, остается спорным. Утверждали, что Шлейхер был основателем этой теории. В соответствии со сказанным выше я не считаю это несомненным, потому что высказывание Шлейхера, которое имеется в виду в данном случае, может быть понято и иначе. Напротив, недвусмысленным является следующее утверждение В. Шерера, сделанное в 1875 г.: «Изменения звуков, которые мы можем наблюдать в засвидетельствованной памятниками истории языка, осуществляются согласно строгим законам, нарушения которых в свою очередь могут быть только закономерными». К несколько более позднему времени относится печатное высказывание Лескина, который в своих лекциях сделал очень много для пропа- ганды этой идеи. Он говорит: «При исследовании я исходил из принципа, согласно которому дошедшая до нас форма падежа никогда не может быть основана на исключении из фонетических законов, действующих в других случаях. Для того чтобы меня правильно поняли, я хотел бы добавить к этому следующее: если понимать под исключениями такие случаи, в которых ожидаемое фонетическое изменение не имеет места благодаря определенным поддающимся определению причинам (например, отсутствие передвижения согласных в немецком языке в группах типа st и т. п.), где, таким образом, одно правило в известной мере перекрещивается с другим, то при таком понимании исключений, разумеется, ничего нельзя возразить против положения о том, что фонетические законы имеют исключения. При этом закон не отменяется и действует согласно ожиданию в тех случаях, где отсутствуют те или иные помехи, являющиеся результатом действия других законов. Если же допустить существование любых случайных отклонений, которые никак не могут быть связаны друг с другом, то это по существу означало бы признание того, что предмет исследования, язык, недоступен научному познанию». К этому примыкает высказывание Остгофа и Бругмана:

«Всякое фонетическое изменение, поскольку оно осуществляется механически, происходит согласно законам, не знающим исключений, т. е.

направление развития звуков постоянно является одинаковым для всех членов языковой общности (за исключением случая, где имеются диалектальные различия), и изменению подвергаются без исключения все слова, в которых затрагиваемый данным процессом звук находится в одинаковых условиях»1. При этом часто встречается категорическое утверждение: все фонетические законы действуют слепо, со слепой природной необходимостью и т. п.

В то время фонетические законы, о которых здесь идет речь, сравнивались с законами природы, которые изучаются физикой. Против этого ошибочного представления в 1880 г. выступили независимо друг от друга Пауль и я. Пауль в своих «Prinzipien» говорил следующее: «Понятие «фонетический закон» нельзя понимать в том смысле, в каком мы говорим в физике или химии о законах. Фонетический закон не говорит о том, что должно происходить снова и снова при наличии определенных условий общего характера;

он только констатирует однородность определенной группы известных исторических явлений». Сходным образом я говорил в первом издании этого сочинения: «Я не могу согласиться с определением фонетических законов как законов природы. Очевидно, что эти исторические явления однородного характера не имеют ничего общего с химическими или физическими законами. Язык слагается из действий людей, и, следовательно, фонетические законы относятся не к учению о закономерности явлений природы, а к учению о закономерности человеческих действий, См. стр. 194 настоящей книги.

кажущихся произвольными». Из той же основной мысли исходит в высшей степени полезная работа Г. Шухардта «О фонетических законах», автор которой настойчиво предостерегал против априорных теоретических построений. Эта точка зрения находила подтверждение и во взглядах специалистов по фонетике, среди которых в первую очередь следует назвать Зиверса и Бремера1. Они высказали трезвый взгляд, основанный на наблюдении реальных фактов, согласно которому каждое изменение исходит от небольшой группы людей, постепенно распространяется и, наконец, добивается господства. Следуя всем этим идеям, мы в настоящее время представляем себе положение вещей следующим образом. Только небольшое число людей при изменении произношения действует самопроизвольно, большинство же относится к этому подражательно. Однородность в произношении наличествует постольку, поскольку внутри данной общности сообщающихся друг с другом людей достигнуто единообразие. Закономерное в этом смысле фонетическое изменение может иметь только такие исключения, которые вызываются действием аналогии. Фонетический закон и аналогия являются двумя факторами, совместное действие которых определяет внешний облик языка.

Если сравнить этот итоговый вывод со взглядами Курциуса, то станет ясным значительный прогресс, основанный на успехах исследований, посвященных отдельным вопросам. От принятия спорадического развития звуков отказались потому, что вместо труднообъяснимого расщепления звука а и гуттурального смычного установлено первоначальное многообразие вокализма и рядов гуттуральных и многие отдельные отклонения от нормы нашли свое объяснение;

например, в объясняется из плавного слогообразующего. Вместе с тем обнаруживается, что мы продвинулись вперед и в принципиальных вопросах, так как мы научились понимать то, что язык — это не организм, а общественное установление, которое основано на бесчисленных действиях людей, объединенных в один народ. Но в другом отношении итог на первый взгляд кажется менее благоприятным. Отрицательный ответ должен быть дан на особенно привлекательный для дилетанта вопрос о том, доказано ли отсутствие исключений из фонетических законов на фактическом материале по отношению к какому-нибудь одному языку. Ничего другого нельзя ожидать по отношению к историческим законам. Их применимость ко всем случаям не может быть доказана опытом;

следует ограничиться собиранием доказательств, оставляя не поддающийся объяснению материал для будущего исследования. Но на основании единичных необъясненных случаев нельзя делать вывод о недействительности всего закона в целом. Конечно, дело обстояло бы иначе, если бы существовали целые группы явлений, которые Зиверс и Бремер — немецкие языковеды, известные своими работами в области фонетики (см., например, Э. Зиверс, Основы фонетики, 1881). (Примечание составителя.) можно было бы объяснить только как исключения. Турнейзен приводит в качестве таких групп явлений следующие две группы. В различных языках существуют слова, подверженные особым изменениям звуков (так называемому ослаблению), например союзы и вспомогательные глаголы, а также группы слов, например приветственные формулы, которые произносятся небрежно. О другой группе слов, а именно о группе непривычных для нас названий, он говорит: «Если изучить во всех диалектах языка названия животных, менее тесно связанных с людьми, чем домашние животные, то обнаружится такой почти бесконечный ряд разнообразных вариаций, что можно прийти в отчаяние, пытаясь подвести их все под какой-либо разряд обычных фонетических изменений.

Обозначения этих животных, которые редко привлекают к себе внимание людей, за исключением любителей природы и представителей определенных профессий (и, прибавлю от себя, не имеют этимологических связей), очевидно, не запечатлеваются отчетливо в памяти и поэтому должны претерпевать всевозможные индивидуальные изменения». Эти наблюдения, несомненно, правильны, но нет необходимости безоговорочно называть эти группы слов исключениями.

Можно ограничиться выделением их из данной области исследования, которая охватывает привычный для говорящего языковой материал, воспроизводимый с обычной тщательностью и отчетливостью. Это та область, где в определенных границах во времени и в пространстве мы должны ожидать единообразия в произношении, особенно в изменении произношения. При этом, естественно, предполагается, что объединяемые нами случаи действительно однотипны, не отличаются, например, друг от друга в отношении места ударения, или соседних звуков.

То, что в указанной выше области произношение с течением времени изменяется, представляет собой удивительное явление. Немецким числительным zwei — два и drei — три соответствуют готские twai и threis.

Почему эти числительные в немецком языке не остались такими же? Дает ли изменение t в z какое-либо преимущество для общения или же z красивее, чем t? И почему z сохранилось, тогда как th перешло в d? Наука дает на эти вопросы не очень удовлетворительный ответ. Курциус, как уже говорилось, видел главную причину всех изменений в удобстве. Эта мысль кажется настолько очевидной, что она приходит в голову каждому дилетанту. Тем не менее при внимательном изучении этого вопроса возникают затруднения. Если (как нужно допустить согласно указанному предположению) в последовательном ряду поколений обнаруживается продвижение ко все большему удобству, то, восходя в обратном направлении к более древнему времени, мы должны были бы встречаться со все более неудобным произношением и были бы вынуждены прийти к заключению, что наши самые отдаленные предки сделали свой язык удивительно неудобным для себя. Конечно, можно избежать этого вывода, если принять, что понятие удобства имеет силу только для одного поколения, вследствие чего, например, одному поколению, может быть, удобно изменить ei и аи в и, тогда как другому поколению удобно допустить переход и обратно в ei и аи (как это действительно произошло в немецком языке). Но в этом случае понятие удобства лишается своего положительного содержания и превращается просто в констатацию того факта, что слова произносятся то так, то иначе. Если стремиться вложить в слово «удобство» положительное содержание, то его можно понимать только в смысле экономии труда, как это делал Георг Курциус, видевший облегчение произношения в передвижении места артикуляции от более заднего к более переднему. Этому передвижению места артикуляции в полости рта особое значение придавал Бодуэн де Куртене, усматривавший в данном явлении очеловечивание языка. Однако сколь бы привлекательным ни казался принцип экономии труда, все же нужно отметить, что облегчению труда противостоит его увеличение, которое имеет место, когда, например, слабый согласный (lenis) превращается в сильный (fortis) или смычный звук превращается в удвоенный спирант...

...Помимо стремления к удобству, приводились еще и другие причины общего характера. Так, предполагалось, что, поселившись в стране с другим строением почвы, народ должен изменить работу мускулов, производимую при говорении, и при этом должен изменить произношение звуков речи. Изменение звуков объяснялось также тем, что якобы произошло ускорение потока слов. Я не буду здесь рассматривать эти вопросы, изучавшиеся в предыдущем издании. Ограничусь сейчас упоминанием двух точек зрения, значение которых, как я полагаю, неоспоримо. Первая исходит из того, что всегда существуют люди, которые должны учиться языку окружающей их среды. Каждое звуковое изменение, как учит Зиверс, основано на ошибочном воспроизведении традиционного произношения. Ошибки, совершенные отдельными людьми, распространяются благодаря подражанию и, наконец, становятся общими для определенного слоя говорящих. Согласно Зиверсу, новаторы не обязательно принадлежат к младшему поколению;

другие, например Пауль, придают особое значение противоположной точке зрения. Уилер следующим образом пробовал объяснить то, как образуется новое произношение у отдельного человека. Говорящий, перенимая новый звук, обучается ему прежде всего в отдельных словах. В течение некоторого времени он держит в памяти как старый звуковой образ, так и новый.

Когда же в других словах он произносит старый звук, с которым он ранее заучил их, ему тотчас приходит на ум победоносный новый звуковой образ, и таким образом он укореняется во всех словах. Турнейзен воспринял и развил эти мысли. В какой мере. изложенные взгляды подтверждаются фактами, покажут дальнейшие наблюдения. Во всяком случае эта теория имеет то преимущество, что она может быть проверена наблюдением. Уже многократно ученые пытались установить отличия языка младшего поколения от языка старшего поколения и обнаружить промежуточные звенья. Но я не рискну ничего добавить к уже сказанному, потому что не считаю свое мнение бесспорным. Согласно моему впечатлению, здесь мы напали на золотоносную жилу.

Вторая точка зрения — это теория языкового смешения. Известно, что многие народы либо совсем не могут воспроизводить отдельные звуки другого языка, либо произносят их лишь весьма неудовлетворительно.

Так, например, эстонцы не произносят немецкого f и заменяют его посредством w1 В отношении других звуков различие на слух неощутимо, но не подлежит сомнению, что способ произношения звуков у каждого народа имеет свои особенности. Причина этого заключается не столько в устройстве органов, сколько в их привычном положении. Благодаря этому привычному положению органов речи каждый народ, принужденный вследствие своего политического положения говорить наряду со своим собственным языком на чужом языке, как правило, плохо говорит на этом последнем, например эстонцы по-немецки. Если бы эстонцы, как это было возможно, подверглись германизации, то вместо двух языков возник бы один, а именно немецкий диалект с эстонским, следовательно, изменившимся произношением. То, что в данном случае представлено в виде возможности, очень часто происходит на самом деле, и, как сейчас предполагается, то же происходило в давние времена, о которых мы не имеем никаких сведений. Согласно общепринятому в настоящее время мнению смешение языков является одной из важнейших причин фонетических изменений.

ВВЕДЕНИЕ В ИЗУЧЕНИЕ ЯЗЫКА (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) АНАЛОГИЯ...Итак, из предыдущего рассуждения оказывается прежде всего, что надо исключить заимствованные слова, затем, что должно изъять известные пограничные и переходные области, в которых отношения слишком сложны, чтобы их можно было привести к какой-нибудь простой формуле. По отношению к прочему языковому материалу — и только по отношению к нему — должно иметь силу утверждение, что звуковой состав языка объясняется деятельностью звуковых законов, действующих без исключения, В изложение Дельбрюка здесь вкралась неточность: немецкое в эстонском передается посредством сочетания глухого h и звонкого v, например, эстонское ahv — обезьяна из немецкого Affe. (Примечание переводчика.) Спб., 1904. Настоящая работа представляет перевод той же книги Б. Дельбрюка, но с более раннего (третьего) издания 1893 г. Перевод выполнен студентами Петербургского университета под редакцией и при участии, С. Булича.

с одной стороны, и деятельностью аналогии — с другой. Перехода теперь к истолкованию этого утверждения, я буду говорить сначала об аналоги и.

Неизбежность действия аналогии в языке становится очевидной, если уяснить себе, что слова в душе говорящего являются в значительно большей части своей не обособленно, но в тесной связи (ассоциированные) с другими. «Ассоциируются между собой... различные падежи одного и того же имени, различные времена, наклонения, лица одного и того же глагола, различные производные формы от одного и того же корня — в силу родства звукового и по значению;

затем все слова одной и той же функции, например все существительные, все прилагательные, все глаголы;

затем все производные формы, образованные от разных корней при помощи одинаковых суффиксов;

далее, одинаковые по своей функции формы различных слов, следовательно, например, все формы множественного числа, все родительные падежи, все страдательные залоги, все прошедшие совершенные, все сослагательные, все первые лица;

затем слова с одинаковым родом флексии, например в новонемецком все «слабые» глаголы в противоположность «сильным», все имена существительные мужского рода, образующие множественное число с переменой гласного звука (Umlaut) в противоположность не изменяющим гласных;

могут смыкаться в группы слова, представляющие лишь частичное тождество способа флексии, в противоположность словам с более резкими уклонениями» (Paul, Principien der Sprachgeschichte, изд. 2, Halle, 1886, стр.

24). Многие из соединенных в такие группы форм обнаруживают или существенное сходство внешнего вида, или основное различие, или, наконец, незначительные различия при большом сходстве. Против этих различий работает постоянно стремление придать возможно большее внешнее сходство тому, что связано между собой внутренней связью, и нередко удается устранить более незначительные различия путем подравнения (Ausgleichung). Так, например, несомненно, что такое слово, как лат. homo, первоначально звучало с образованием падежей разной силы (с градацией основ — stammabstufende Bildung): homo — hominis — homini — homnem — homnes — hominum и т. д., откуда затем путем подравнения получилось: hominis — homini — hominem — homines. Точно так же не подлежит сомнению, что в аркадийском диалекте, как и в прочих диалектах, женский род звучал в родительном, но мужской род — (из ), тогда как позже превратилось в угоду мужскому роду в. Почему и при каких условиях такие преобразования возникли в известную эпоху и почему только в известных диалектах, в других же нет, — мы можем установить с некоторой верностью только в редчайших случаях. Напротив, мы должны большей частью удовольствоваться наблюдением, что из обоих друг с другом борющихся стремлений — сохранить отдельный случай в его традиционной форме и, с другой стороны, уподобить его родственным формам — победило последнее стремление. Если, таким образом, мы должны быть скромными в этом отношении, с другой стороны, мы все-таки можем сказать с некоторой уверенностью, что, собственно, произошло при таком подравнении и чем отличается этот процесс от того, который мы называем звуковым изменением. Чтобы пояснить это, я возьму примером закон Вернера. Вернер1 показал, что глагол, вроде готского lei, должен был образовать в прагерманском' формы lei an — lai — lidum — lidans, откуда в готском возникли путем подравнения формы lei an — lai — li um — li ans, тогда как, например, в древневерхненемецком первоначальное различие сохранилось в формах с передвижением согласных lidan — leid — litum — litan. Можно было бы склониться к формулировке того, что произошло в готском, в таком выражении: в формах — li um — li ans первичное d перешло в. Но неверность такой формулировки обнаруживается сейчас же, как только привлекаются к сравнению соответствующие явления в других языках. В греческом перфект от, наверное, звучал некогда,, (еще древнее ), Из последней формы сделалось. Произошло ли это таким образом, что было изменено путем «подъема» в и вставлено ? Конечно, нет, Я оставлю здесь совсем в стороне вопрос о том, возможно ли вообще предполагать на старый лад существование подъема;

относительно этого пункта, во всяком случае теперь, все ученые согласны, что подобного явления не происходило ни в одном отдельном индоевропейском языке. Все так называемые дифтонги подъема в отдельных языках, следовательно и в греческом, ведут свое начало из первобытной эпохи. О вставке а также нельзя думать. Правда, мы можем говорить о вставке гласного или лучше о развитии гласного из голосового тона соседнего согласного в случаях, как poculum из poclum, nominis из nomnis, но подобного случая в мы не имеем. Таким образом, вышеприведенная формулировка не подходит к форме. Здесь произошло не звуковое изменение, но замена одной формы другой. Так как в том ряду, к которому оно принадлежало, являлось членом, нарушавшим гармонию, то оно было заменено посредством. Таким образом, и в готском нельзя говорить о звуковом процессе, но должно принять замену формы. Выражаясь точно, следовало бы сказать так: в германском звуки, стоявшие перед ударенным слогом между гласными, превратились в d. Это изменение наступило везде, где имелось подобное сочетание звуков, следовательно, *fa ar так же превратилось в *fadar, как *lipum в lidum. В готском fadar осталось неизменным, так как оно не входило в состав К. Вернер (1846 — 1896) — датский лингвист, объяснял характером древней акцентуации передвижение согласных в германских языках. (Примечание составителя.) Здесь не имеет значения, звучали ли индогерманские формы в конце слова так или иначе.

группы, достаточно сильной для того, чтобы переделать его. Напротив, lidum с родичами, которые везде были связаны с формами единственного числа,. содержавшими в себе, и которые еще более приблизились к последним формам благодаря совершившемуся передвижению ударения назад, были заменены новообразованными формами li um и т. д. Таким образом, отношение между звуковым изменением и аналогией может быть выражено вкратце так: звуковое изменение основано на перемене в произведении звука и проявляется везде при одинаковом стечении звуков;

аналогия же, напротив, влечет за собой замену старой формы новообразованной. Поскольку же новая форма может представлять такой звуковой состав, которого не было в вытесненной форме, постольку влиянием аналогии может быть нанесен ущерб области равномерных одинаковых изменений...

...В таком положении находится вопрос об изменениях в звуковом составе языков. Как видно, о точном знании в этой области не может быть серьезной речи. Тем не менее можно сказать: мы питаем основательное предположение, что изменения в значительно большей своей части зависят от известных производящих общее действие причин, над которыми отдельный человек не имеет никакой власти. Правда, нельзя отрицать также и возможности влияния со стороны отдельного индивидуума, влияния, простирающегося с его стороны на нескольких людей, а от этих на многих, но так как при этом противное давление со стороны общества все-таки всегда велико, то едва ли можно предполагать, что отдельному индивидууму удастся провести такие изменения, которые противоречат направлению развития, замечаемому у остальных звуковых изменений. Наверное, можно считать несомненным то, что все (или почти все) эти акты совершаются бессознательно. В какой мере оправдывается это утверждение на нашем теперешнем языке, в этом можно легко убедиться путем опыта. Большая часть людей не знает, как они говорят, и часто только с величайшим трудом удается доказать им, что они действительно обладают некоторыми тонкостями произношения, которые замечает у них опытный наблюдатель.

Согласно сказанному на занимающий нас вопрос о закономерности звукового изменения можно теперь дать общий сжатый ответ.

Следует признать, что полная закономерность звукового изменения не наблюдается нигде в мире данных фактов, но имеются налицо достаточные основания, ведущие к допущению, что звуковое изменение, протекающее закономерно, есть один из факторов, из совместного действия которых вытекает эмпирический облик языка. В отдельных случаях, правда, всегда будет иметься лишь приблизительная возможность представить этот фактор в его чистоте.

Вместе с тем из вышеприведенного изложения следует, можно ли вообще и насколько можно говорить о законах или даже о законах природы в области фонетики, или учения о звуках.

Звуковые законы, устанавливаемые нами, суть, как это оказалось, не что иное, как единообразия, возникающие в известном языке и в известное время и имеющие силу только для этого языка и времени. Применимо ли вообще к ним выражение «закон», остается сомнительным. Между тем я избегаю входить в рассмотрение понятия о законе, применяемого в естественных науках и статистике, так как я нахожу, что в языковом употреблении понятие «звуковой закон» настолько утвердилось, что уже не может быть искоренено, и, кроме того, я не могу предложить вместо него лучшего термина. Термин этот, кроме того, безвреден, если помнить твердо, что он не может иметь никакого другого смысла, кроме здесь означенного.

Но я не могу помириться с определением звуковых законов как законов природы. С химическими или физическими законами эти исторические единообразия, очевидно, не имеют никакого сходства. Язык слагается из человеческих поступков и действий (Handlungen), и поэтому звуковые законы относятся не к учению о закономерности в явлениях природы, а к учению о закономерности человеческих поступков, по-видимому произвольных.

VI. МОСКОВСКАЯ И КАЗАНСКАЯ ШКОЛЫ ЯЗЫКОЗНАНИЯ В конце XIX в. в России складываются две лингвистические школы, научные традиции которых живут и в современном языкознании.

Первая из них, так называемая московская школа языкознания, возглавляется одним из замечательных ученых-лингвистов — Филиппом Федоровичем Фортунатовым (1848 — 1914).

Вся преподавательская и почти вся научная деятельность Ф. Ф. Фортунатова связана с Московским университетом. Здесь он по возвращении из заграничной командировки защитил в 1875 г. магистерскую диссертацию, в 1876 г. занял кафедру сравнительной грамматики индоевропейских языков и начал преподавание, которое продолжалось до 1902 г., когда он после выборов его ординарным академиком переехал в Петербург.

Ф. Ф. Фортунатов принадлежал к тому типу ученых, которые мало печатаются и свои идеи развивают главным образом в лекционных курсах. При жизни Ф. Ф. Фортунатова была опубликована его диссертация (Samaveda Aranjaka Samhita), несколько работ о славяно-балтийской акцентологии и об индоевропейских согласных (здесь ему принадлежит открытие закона, названного его именем) и др. В университете он читал большое количество разнообразных курсов: общее языковедение, курсы по сравнительной фонетике и морфологии индоевропейских языков, старославянского языка, литовского языка, готского языка, древнеиндийского языка. В литографических изданиях лекций по этим курсам (и особенно в лекциях по курсу общего языкознания), которые издавались ограниченным тиражом для пользования студенток, а также в работах многочисленных учеников Ф. Ф. Фортунатова, воспитавшего блестящую плеяду русских языковедов, и следует искать преимущественное изложение идей Ф. Ф.

Фортунатова.

В области метода научного исследования Ф. Ф. Фортунатов параллельно с младограмматиками занимался проблемой звуковой эволюции. В тождественных фонетических процессах он стремился вскрыть общие закономерности, но вместе с тем указывал на необходимость учитывать структурные особенности языков и те конкретные исторические условия, в которых происходят языковые изменения (в частности, аналогические изменения).

В противоположность младограмматикам, стоявшим на индивидуально психологических позициях, Ф. Ф. Фортунатов подчеркивал общественный характер языка и связь его истории с историей общества («Каждый язык принадлежит известному общественному союзу, т. е. каждый язык принадлежит людям как членам того или другого общества. Те изменения, которые происходят в составе общества, сопровождаются и в языке соответствующими изменениями...»).

Много внимания Ф. Ф. Фортунатов уделял отношениям языка и мышления и с учетом этих отношений решал конкретные вопросы изучения языка. Большой интерес представляют разработка им проблемы структуры слова и трактовка ряда общих вопросов грамматической теории. Ему принадлежит оригинальное учение о форме в языке, которое оказало огромное влияние на последующие языковедческие работы.

В соответствии со своим пониманием формы Ф. Ф. Фортунатов строит и свое учение о грамматических разрядах слов и свою синтаксическую теорию (о всех этих вопросах см.

включенные в настоящую книгу извлечения из лекций по общему языкознанию).

«В трудах Фортунатова нас поражает глубокий проникновенный анализ: изучаемым им явлениям давалось столь яркое освещение, что оно своей силой озаряло и все смежные области, вызывая стройные научные представления о целых группах соседних явлений.

В этом удивительном умении отвлечься и сосредоточить все внимание на исследуемом явлении выступала та сила научного мышления Фортунатова, которая позволяла лицам, следившим за его трудами, за его научными исследованиями, определять его высокое значение как ученого... Не только русская лингвистическая семья, но и иностранцы признали Фортунатова гениальным ученым» (А. А. Шахматов).

С сожалением следует отметить, что многие работы Ф. Ф. Фортунатова остаются несобранными, а его научное наследство совершенно недостаточно изученным.

Ф. Ф. Фортунатов создал лингвистическую школу, в которую входило много замечательных русских языковедов. К числу учеников и последователей Ф. Ф.

Фортунатова относятся А. А. Шахматов, Г. К. Ульянов, В. Н. Щепкин, М. М. Покровский, Б.

М. Ляпунов, В. К. Поржезинский, А. И. Томсон, Д. Н. Ушаков, Е. Ф. Будде, М. Н. Петерсон и др.

Московская лингвистическая школа была широко известна за рубежом, и работать с Ф.

Ф. Фортунатовым приезжали представители разных стран. По свидетельству Д. Н.

Ушакова, иностранными учениками Ф. Ф. Фортунатова были О. Брок (Норвегия), Торбьернсон (Швеция), Педерсен (Дания), Краузе ван дер Коп (Голландия), П. Буайэ (Франция), Сольмсен и Бернекер (Германия), Белич (Югославия), Богдан (Румыния) и др.

Казанская лингвистическая школа, основателем которой был И. А. Бодуэн де Куртене, в целом характеризуется пристальным интересом к психической стороне деятельности языка и к фонетическому его аспекту. Ее представители, в частности, были в числе пионеров экспериментальной фонетики и фонологии. Так же как и московская школа, она имела большое количество последователей. В казанский период деятельности Бодуэна де Куртене к нему примкнули Н. В. Крушевский, В. А. Богородицкий, С. К. Булич, А. И.

Александров и др. Когда его деятельность перенесена была в Петербург, вокруг него собралась новая группа учеников и последователей, принадлежавших к самым различным языковым специальностям: Л. В. Щерба, Б. Я. Владимирцев, П. В. Ериштедт, Б. А.Ларин, А. П. Баранников, В. В. Радлов и многие другие.

Иван Александрович Бодуэн де Куртене (1845 — 1929) был ученым чрезвычайно широкого кругозора и острой, оригинальной мысли. Он преподавал в Казани (1874 — 1883), Юрьеве (1883 — 1893), Кракове (1894 — 1899), Петербурге (1900 — 1918) и Варшаве (1918 — 1929). Свои многочисленные работы он писал на русском, польском, чешском, немецком, французском, итальянском и литовском языках. Бывая часто за границей, он слушал лекции крупнейших языковедов своего времени (Шлейхера, Лескина, Асколи и др.), но вместе с тем «он не был ничьим учеником, не принадлежал ни к какой школе, сам себя называл автодидактом» и «всю свою жизнь по всем решительно вопросам занимал — хотя вовсе не старался занимать — собственную, нетрафаретную позицию» (Л. В. Щерба).

Труды И. А. Бодуэна де Куртене рассеяны по бесчисленным и часто малодоступным изданиям (преимущественно периодическим), вследствие чего чрезвычайно трудно дать характеристику его научной деятельности, учитывая к тому же почти полную неизучениость его научного наследства и нередкую противоречивость суждений.

Говоря в общем плане, следует отметить, что в своих работах он часто предвосхищал положения и теории, которые в дальнейшем оказывались основополагающими для целых лингвистических направлений.

Еще до младограмматиков он стал последовательно применять к изучению звуковых процессов принципы аналогии (его называют даже иногда одним из основоположников младограмматизма), но он же подверг резкой критике механистическое понимание младограмматиками звуковых законов, указав на то, что они являются результатом действия разнообразных и часто противоречивых факторов, почему их вообще нельзя называть законами. Он выступал также против проповедуемого младограмматиками универсально-исторического подхода к изучению фактов языка и защищал права «описательного» исследования языка. В связи с этим находится и его положение о законности двух точек зрения на язык — статической и динамической, которые позже появляются у Ф. де Соссюра под именем синхронической и диахронической лингвистик.

И. А. Бодуэн де Куртене критиковал компаративистов за схематическую прямолинейность их реконструкций и призывал отдавать предпочтение изучению живых языков и диалектов, на материале которых можно отчетливей вскрыть связь явлений, причины их изменений и всю совокупность факторов, управляющих развитием языка. Он много способствовал укреплению в языкознании психологической точки зрения («Объяснение языковых явлений может быть только психологическим или в известных пределах физиологическим»), но в то же время стремился внедрить социальный подход к языку («Язык как в целом, так и во всех своих частях имеет только тогда цену, когда служит целям взаимного общения между людьми»). В развитие этого общего положения он задолго до возникновения социологической школы указывал на социальную дифференциацию языка.

И. А. Бодуэн де Куртене был также одним из первых языковедов, основательно занявшихся фонетикой. В этой области он также достиг выдающихся успехов, в первую очередь своей оригинальной теорией фонемы, развившейся в дальнейшем в фонологию, которая ныне имеет огромную литературу.

Перечисленные научные заслуги И. А. Бодуэна де Куртене не исчерпываются даже применительно к общеязыковедческим проблемам, но дают представление о размахе его исследовательской деятельности. Как уже указывалось, в целом он примыкал к психологическому направлению в языкознании, но все же «...заслуги Бодуэна не в психологизме, а в гениальном анализе языковых явлений и не менее гениальной прозорливости, С которой он усматривал причины их изменений» (Л. В. Щерба). — Ученик И. А. Бодуэна де Куртене, рано умерший языковед Николай Вячеславович Крушевский (1851 — 1887) за свою недолгую жизнь успел опубликовать немного работ.

Основными являются «Очерк науки о языке» (1883) и изданные посмертно «Очерки по языковедению. Антропофоника» (1893). Но и в этом немногом он проявил себя как талантливый и глубокий ученый.

Следуя в принципиальных положениях за своим учителем, Н. В. Крушевский посвятил себя главным образом вопросам общего языкознания, так как «видел всю свою задачу и вообще задачу лингвистов в высшем стиле в одних только обобщениях» (И. А. Бодуэн де Куртене). Главной задачей лингвистики он Считал определение законов развития языка и основной закон усматривал в «соответствии мира слов миру мыслей». Изучение законов развития как конкретных языков, так и языка вообще Н. В. Крушевский считал возможным проводить в первую очередь на материале живых языков («Только изучение новых языков может способствовать открытию разнообразных законов языка, теперь неизвестных потому, что в языках мертвых их или совсем нельзя открыть, или гораздо труднее открыть, нежели в языках новых. Наконец, только изучение новых языков может установить взаимную связь между отдельными законами»).

В плане изучения законов развития языка Н. В. Крушевский уделяет много внимания (как и другой представитель казанской школы — В. А. Богородицкий) вопросам морфологической структуры слова и словообразования. Он подвергает тщательному анализу намеченные еще И. А. Бодуэном де Куртене процессы переинтеграции составных элементов слова (переразложение и опрощение основы), а словообразование стремится представить в виде стройной системы одинаково организованных типов слов, обладающих своими закономерностями. Образование же этих структурных типов слов он ставит в связь с обозначаемыми ими понятиями.

Василий Алексеевич Богородицкий (1857 — 1941) был в течение всей своей научной и преподавательской деятельности профессором Казанского университета.

Придерживаясь в общетеоретическом плане тех положений, которые характеризуют казанскую школу в целом (его, пожалуй, можно назвать наиболее «типичным», наиболее последовательным ее представителем), он, развивая и уточняя их, с большой ясностью мысли фиксировал основные принципы научного изучения языка. Ему принадлежит определение языка как «средства обмена мыслями», причем средства, «наиболее совершенного». Но сверх этого язык, по определению В. А. Богородицкого, «в значительной мере является и орудием мысли», «приспосабливаясь к развивающейся мысли, он служит вместе с тем показателем успехов классифицирующей деятельности ума». В. А. Богородицкий не упускал из виду и общественной значимости языка.

«Одинаковость языка, — подчеркивал он, — объединяя людей к общей деятельности, становится таким образом социологическим фактором первейшей важности».

Подобно своему учителю И. А. Бодуэну де Куртене В. А. Богородицкий отличался очень широким кругом научных интересов. Хотя в основном он сосредоточивал свое внимание на русском языкознании (см. «Гласные без ударения в русском языке», Казань, 1884;

«Общий курс русской грамматики», изд. 5, 1935;

«Очерки по языковедению и русскому языку», изд. 4, 1939;

«Фонетика русского языка в свете экспериментальных данных», Казань, 1930, и др.), ему также принадлежат солидные работы в области общего и индоевропейского языкознания («Лекции по общему языковедению», изд. 2, Казань, 1915;

«Сравнительная грамматика ариоевропейских языков», Казань, 1914), романо-германского языкознания («Введение в изучение современных романских и германских языков», Москва, 1953) и особенно тюркского языкознания («Этюды по татарскому и тюркскому языковедению», Казань, 1933;

«Введение в татарское языковедение в связи с другими тюркскими языками», Казань, 1934;

«О научных задачах татарского языкознания», Казань, 1934, и др.).

В. А. Богородицкий является одним из основоположников экспериментальной фонетики. Он создал при Казанском университете первую в России экспериментально фонетическую лабораторию, и его работы по экспериментальному изучению звуков человеческой речи предшествуют работам в этой области аббата Русло. Его следует признать также пионером исследований по определению относительной хронологии фонетических явлений, которой он занимался еще в, конце XIX века. С именем В. А.

Богородицкого связывается и разработка теории процессов переразложения, опрощения и др. Не ограничиваясь широким кругом проблем теоретического языкознания, он уделял много внимания и прикладному языкознанию.

ЛИТЕРАТУРА М.Н. Петерсон, Фортунатов и московская лингвистическая школа, «Ученые записки МГУ», вып. 107 (Роль русской науки в развитии мировой науки и культуры, т. III, кн. 2), изд. МГУ, 1946.

М.Н. Петерсон, Академик Ф. Ф. Фортунатов, «Русский язык в школе», 1939, № 3.

В.А. Богородицкий, Казанская лингвистическая школа, «Труды МИФЛИ», т. V, 1939.

Е.А. 3емская, Казанская лингвистическая школа проф. И. А. Бодуэна де Куртене, «Русский язык в школе», 1951, № 6.

Л.В. Щерба, И. А. Бодуэн де Куртене и его значение в науке о языке, «Русский язык в школе», 1940, № 4.

А.А. Шахматов, Фортунатов, «Изв. Имп. АН», серия IV, 1914, № 14.

А.А. Леонтьев, Общелингвистические взгляды И. А. Бодуэна де Куртене, «Вопросы языкознания», 1959, № 6.

Ф. Ф. ФОРТУНАТОВ СРАВНИТЕЛЬНОЕ ЯЗЫКОВЕДЕНИЕ (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) ЗАДАЧИ ЯЗЫКОВЕДЕНИЯ И СВЯЗЬ ЕГО С ДРУГИМИ НАУКАМИ Предметом, изучаемым в языковедении, является не один какой-либо язык и не одна какая-либо группа языков, а вообще человеческий язык в его истории. Следовательно, все отдельные человеческие языки, будут ли то языки народов цивилизованных или дикарей, — все они с одинаковым правом входят в область языковедения, и все они изучаются здесь по отношению к истории языка. Язык состоит из слов, а словами являются звуки речи, как знаки для нашего мышления и для выражения наших мыслей и чувствований. Отдельные слова языка в нашей речи вступают в различные сочетания между собою, а с другой стороны — в словах языка могут выделяться для сознания говорящего те или другие части слов;

поэтому фактами языка являются не только отдельные слова сами по себе, но также и слова в их сочетаниях между собой и в их делимости на те или другие части. Я сказал, что предметом языковедения является человеческий язык в его истории. Дело в том, что существование каждого языка во времени состоит в постоянном, хотя и постепенном, видоизменении данного языка с течением времени, т. е. каждый живой язык в данную эпоху его существования представляет собой видоизменение языка предшествующей эпохи. Это постоянное изменение языка состоит, во-первых, в постоянном изменении составных элементов языка, т. е. как звуков слов, так и их значений, причем то и другое изменение происходит независимо одно от другого;

во-вторых, изменение языка с течением времени состоит в приобретении языком новых фактов, не существовавших в нем прежде, и, в-третьих, изменение языка обнаруживается в утрате языком тех или других фактов, существовавших в нем прежде. Изучение каких-либо фактов в преемственности их изменения во времени мы называем историческим изучением этих фактов, или историей этих фактов, причем то же название — «история» — мы переносим и на самое изменение этих фактов во времени.

Языковедение, имеющее предметом изучения человеческий язык в его истории, может быть, следовательно, определяемо иначе как история человеческого языка или как историческое изучение человеческого языка, т. е. историче- ское изучение всех доступных для исследования отдельных человеческих языков является вместе с тем необходимо сравнительным изучением отдельных языков. Каждый язык принадлежит известному обществу, известному общественному союзу, т. е. каждый язык принадлежит людям как членам того или другого общества. Те изменения, которые происходят в составе общества, сопровождаются и в языке соответствующими изменениями: дроблению общества на те или другие части соответствует дробление языка на отдельные наречия, а объединению частей общественного союза соответствует и в языке объединение его наречий.

Понятно поэтому, что чем более разъединяются части общественного союза, тем большую самостоятельность приобретают отдельные наречия, а как скоро исчезает всякая связь между разъединившимися частями общества, бывшие наречия одного и того же языка, продолжая существовать, обращаются в самостоятельные языки. Таким образом, изучая историю известного языка, лингвист путем правильного сравнения этого языка с языками, родственными по происхождению, открывает то прошлое в жизни изучаемого языка, когда он составлял еще одно целое с другими родственными с ним языками. Изучая, например, французский язык в его истории, лингвист сравнивает его с другими так называемыми романскими языками, как-то: итальянским, испанским и некоторыми другими, — и приходит таким, путем к родоначальнику этих языков — языку латинскому, из которого образовались эти языки. Подобным же образом изучение русского языка в связи с другими славянскими языками, как-то: старославянским, или древним церковнославянским, сербским, болгарским, польским, чешским и некоторыми другими, — это сравнительное изучение открывает перед нами то прошлое в жизни нашего языка, когда он вместе с другими славянскими языками составлял один общий язык, именно праславянский, или общеславянский, язык. Этот праславянский язык, открываемый таким путем, находится в свою очередь, как показывает наука, в родстве с языками: литовским, немецким, греческим, латинским, а также и с языками: индийскими, иранскими и некоторыми другими. Все эти языки вместе образуют так называемую индоевропейскую семью языков, или семью индоевропейских языков.

Путем сравнительно-исторического изучения всех языков этой семьи лингвист восстановляет тот язык, который был родоначальником этой семьи языков, — язык общий индоевропейский. Таким образом, например, история русского языка может привести исследователя к той отдаленной эпохе, когда предки славян, немцев, греков и т. д. составляли еще один общий народ. Итак, задача языковедения — исследовать человеческий язык в его истории — требует, как вы видите, определения родственных отношений между отдельными языками и сравнительного изучения тех языков, которые имеют в прошлом общую историю, т. е. родственны по про- исхождению. При этом от общей истории данных языков, т. е. от родства данных языков по происхождению, нужно отличать такое родство между собою тех или других фактов в различных языках, которое происходит вследствие приобретения, заимствования этих фактов одним языком из другого языка. Возможность такого влияния одного языка на другой является, понятно, тогда, когда члены различных общественных союзов, имеющих различные языки, вступают в сношения между собою.

Не одно только сравнение языков или их отдельных фактов в генеалогическом отношении, т. е. по отношению к их родству по происхождению, требуется в лингвистике: факты различных языков должны быть сравниваемы и по отношению к тем сходствам и различиям, которые зависят от действия сходных и различных условий. Этого рода сравнение лингвистических фактов нельзя, конечно, смешивать с тем сравнением, о котором я говорил до сих пор и которое основано на генеалогическом отношении отдельных языков или отдельных фактов в языках. Когда говорят, что предметом изучения в лингвистике служит человеческий язык в его истории, то единственным числом — «язык» — вовсе не указывается на то, будто все отдельные языки, существовавшие и существующие в человечестве, сводятся по учению лингвистики к одному общему праязыку. Такого общего праязыка лингвистика не знает, да и не может знать в настоящее время при тех средствах, какими она владеет. Тем не менее, как бы ни было велико число тех праязыков, которые не могут быть сведены в генеалогическом отношении, мы имеем право говорить об одном человеческом языке, имея в виду единство человеческой природы, т. е. общие физические и духовные явления.

Поэтому мы можем и должны сравнивать языки не только в генеалогическом отношении, но и по отношению к тем сходствам и различиям, которые зависят от сходных и различных физических и духовных условий.

То обширное применение, какое имеет в современной лингвистике сравнительный метод, достаточно объясняет, почему эта наука называется, между прочим, «сравнительным языковедением», но только в названии «сравнительное языковедение» не следует видеть указания на отличие этой науки от какого-либо другого научного исследования языка в его истории: есть только одна наука о языке — та наука, которая имеет предметом изучения человеческий язык. Исследование того или другого отдельного языка или той или другой отдельной семьи языков входит в состав языковедения как известная часть этой науки, а успешное занятие одной частью науки возможно лишь тогда, когда не теряется связь с другими частями ее и с ее общими основаниями. Понятно поэтому значение языковедения, или лингвистики, для филологии в тесном смысле этого термина: филолог, останавливаясь на известном народе, изучает его в различных проявлениях его духовной стороны, а потому, между прочим, изучает и язык этого народа. В этой области по отношению к языку изучаемого народа филолог должен быть лингвистом, и языковедение для него не побочная наука, но та, которая одной своей частью входит в его специальность. Точно так же филолог должен быть историком при изучении других отделов филологии.

Итак, научное исследование какого бы то ни было языка входит в область языковедения, но не всякое изучение языка является научным:

языковедение как науку, задача которой познать язык в его истории, нельзя смешивать, понятно, с изучением какого-либо языка для практической цели, т. е. с целью владеть этим языком как средством для достижения других целей, например для обмена мыслей.

Укажу теперь на связь языковедения с другими науками, помимо филологии в тесном смысле этого термина. Звуки слов, как звуки речи, представляют собою известные физические явления. Эти физические явления представляют предмет исследования в том отделе физиологии, который называется физиологией звуков речи, т. е. в котором изучаются звуки речи в условиях их образования. Итак, по отношению к звукам слов, как к звукам речи, языковедение связывается с известным отделом физиологии, именно с физиологией звуков речи. Что же касается значений звуков в словах, то исследование природы значений слов принадлежит той науке, которая изучает духовные явления и называется психологией, т. е. по отношению к значениям слов языковедение связывается с психологией. В психологию входит также и исследование природы той связи, какая существует между звуками речи и их значениями. Нетрудно, конечно, убедиться в том, что связь в языке известного звука или известного комплекса звуков с известным значением не есть необходимая, т. е. нетрудно убедиться, что всякие звуки речи сами по себе одинаково способны иметь всякие значения. Для лингвиста, конечно, не может оставаться чуждым вопрос о природе связи между звуками и значениями слов, т. е. вопрос о том, как образуется связь каких бы то ни было звуков речи с какими бы то ни было значениями, и лингвист находит ответ на этот вопрос в том отделе психологии, который рассматривает образование связи между нашими духовными явлениями и нашими движениями, в данном случае движениями органов речи. Но объяснение, какое дает психология, не решает еще вопроса, представляющегося по отношению к каждому отдельному факту в каждом отдельном языке: как образовалась в данном языке связь данных звуков речи с данным значением, а ставя этот вопрос, мы ставим вопрос об истории данных фактов в известном языке, следовательно, вопрос об истории языка, и таким образом вступаем в область языковедения как особой науки, так как предметом языковедения, как я говорил, является исследование отдельных человеческих языков, насколько они доступны для изучения в их истории, следовательно, исследование истории человеческих языков.

Но не только с психологией и физиологией звуков речи языковедение находится, как мы видели, в непосредственной связи по самому свойству предмета, изучаемого в языковедении. Язык принадлежит людям, как членам того или другого общества;

язык в числе других элементов сам образует и поддерживает связи между членами общества, но связи в языке членов общества зависят в свою очередь и от связей членов общества в других элементах. Язык с течением времени видоизменяется, язык имеет историю;

но эту историю язык имеет в обществе, т. е. как язык членов общественного союза, а общественный союз с течением времени изменяется сам, имеет свою историю. Таким образом, исследование человеческого языка в его истории входит по известным сторонам как составная часть в науку о природе и жизни общественных союзов.

Понятно вместе с тем то отношение, какое существует между изучением истории тех или других отдельных языков и их отношений между собою и изучением истории тех общественных союзов, в которых существовали данные языки: из фактов истории извлекаются указания относительно прошлого в истории самих общественных союзов, в которых существовали данные языки. Например, воссоздавая слова праславянского языка, языковедение знакомит нас с культурным состоянием славян в ту эпоху, когда существовал этот язык, или, открывая в праславянском языке некоторые слова, заимствованные из языка немецкого, языковедение указывает на сношения, существовавшие в ту эпоху между славянами и немцами. С другой стороны, факты истории общественных союзов дают ценные указания для истории языков, существовавших в данных обществах, например, разъясняют историю взаимных отношений между отдельными диалектами одного общего языка или, например, знакомят нас с теми условиями, при которых является возможным влияние одного языка на другой, то влияние, которое обнаруживается в заимствованиях, получаемых одним языком от другого...

ЗНАЧЕНИЯ ЗВУКОВОЙ СТОРОНЫ В ЯЗЫКЕ Язык, как мы знаем, существует главным образом в процессе мышления и в нашей речи как в выражении мысли, а кроме того, наша речь заключает в себе также и выражение чувствований. Язык представляет поэтому совокупность знаков главным образом для мысли и для выражения мысли в речи, а кроме того, в языке существуют также и знаки для выражения чувствований. Рассматривая природу значений в языке, я остановлюсь сперва на знаках языка в процессе мышления, а ведь ясно, что слова для нашего мышления являются известными знаками, так как, представляя себе в процессе мысли те или другие слова, следовательно, те или другие отдельные звуки речи или звуковые комплексы, являющиеся в данном языке словами, мы думаем при этом не о данных звуках речи, но о другом при помощи представлений звуков речи как представлений знаков для мысли.

Наше мышление состоит из духовных явлений, называемых представлениями, в их различных сочетаниях и из чувств соотношения этих представлений. Представлением, как известным духовным явлением, называют тот след ощущения, который сохраняется некоторое время после того, как не действует уже причина, вызвавшая ощущение, и который впоследствии может воспроизводиться по действию закона психической ассоциации. Все наши духовные явления (как первичные, называемые ощущениями, так и различные сложные чувствования, а равно и самые представления) способны воспроизводиться по действию этого закона, а именно: духовные явления смежные, т. е. получаемые в опыте вместе или в непосредственной преемственности, способны впоследствии воспроизводить одно другое, и точно так же духовные явления, сходные между собою, способны воспроизводить впоследствии одно другое, т. е. как скоро, например, получены были в опыте два духовных явления А и Б в непосредственной преемственности, то впоследствии, когда, например, опять получится духовное явление А, оригинальное или воспроизведенное, оно способно будет воспроизвести при себе и духовное явление Б. Точно так же, как скоро были получены в опыте духовные явления А и Б, хотя не в непосредственной преемственности, но сходные, то впоследствии, например, духовное явление А, оригинальное или воспроизведенное, способно будет вызвать при себе и духовное явление Б. Я вижу, например, снег и слышу звуковой комплекс снег, который для меня, положим, еще не является словом.

Впоследствии, когда я увижу опять снег или когда у меня явится представление снега, то вместе с тем способно будет воспроизвести и ощущение звукового комплекса снег, полученное прежде вместе со зрительным ощущением снега. Точно так же, когда я услышу впоследствии такой звуковой комплекс или получу представление этого звукового комплекса, то способно будет явиться и представление снега.

Или, например, когда я вижу или представляю себе снег, я могу получить при этом, по действию психической ассоциации, также и представление другого предмета (т. е. воспроизведение ощущений другого предмета), сходного со снегом, равно как и наоборот, ощущение или представление другого предмета, сходного со снегом, способно вызвать за собою представление снега.

Итак, духовные явления связываются между собою, ассоциируются по смежности или по сходству, т. е. два духовных явления, полученные в опыте или как смежные, или как сходные, способны впоследствии воспроизводить одно другое. Что же значит: «способны воспроизводить»?

Это выражение имеет тот смысл, что духовные явления, связанные между собой смежностью или сходством, воспроизводят в действительности одно другое, как скоро в данный момент не препятствуют какие-нибудь другие условия.

Какие же условия могут здесь препятствовать? Это, во-первых, могут быть условия психические, духовные, заключающиеся в действии того же закона психической ассоциации, т. е. одно действие этого закона может уничтожаться другим действием того же закона. Например, несмотря на то, что в предшествующем опыте духовные явления А и Б связаны были между собою, положим, непосредственной преемственностью, т. е.

смежностью, тем не менее впоследствии, когда возникает духовное явление А (как оригинальное или как воспроизводное), оно может воспроизвести при себе не духовное явление Б, а какое-нибудь третье духовное явление — Д, которое в прежнем опыте также было дано в сочетании с духовным явлением А, хотя и не с Б. Таким образом, одно действие психической ассоциации уничтожает собою другое действие психической ассоциации: духовное явление Д в нашем примере получит большую силу или потому, что в прежнем опыте духовное явление Д чаще, чем Б, давалось в сочетании с духовным явлением А, или потому, что оно было сильнее. Таким образом, по отношению к психическим условиям действия закона ассоциации духовных явлений мы можем дополнить теперь этот закон так: чем чаще сочетаются в опыте известные духовные явления или чем сильнее они в этом сочетании, тем больше они способны воспроизводить впоследствии одно другое, и, наоборот, чем реже они сочетаются в опыте или чем слабее духовные явления в этом сочетании, тем менее способны они воспроизводить впоследствии одно другое.

Я говорил до сих пор об условиях психических, духовных, препятствующих действительному воспроизведению в данный момент известного духовного явления по закону психической ассоциации, но условия, препятствующие проявлению действия этого закона, могут быть также и физические. Явления духовные не должны быть смешиваемы с явлениями физическими, но вместе с тем нельзя упускать из виду того, что для существования духовных явлений требуются известные физические условия. Всякое ощущение предполагает физическое изменение в нервной системе, в свою очередь связанное с другими физическими условиями жизни;

следовательно, и при воспроизведении духовных явлений по закону психической ассоциации требуются известные физические условия существования духовных явлений, хотя бы физические условия для воспроизведения духовных явлений не совпадали с физическими условиями оригинальных духовных явлений.

Закон психической ассоциации, следовательно, получает тот смысл, что духовные явления, смежные или сходные, действительно воспроизводят одно другое, насколько это допускают в данный момент физические условия воспроизведения духовных явлений.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.