WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |

«В.А. Звегинцев ИСТОРИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ XIX-XX ВЕКОВ В ОЧЕРКАХ И ИЗВЛЕЧЕНИЯХ Часть I Издание третье, дополненное Издательство «Просвещение» Москва, 1964 ОТ СОСТАВИТЕЛЯ Преподавание ...»

-- [ Страница 2 ] --

Каждый из новославянских языков и диалектов сохранил какие-нибудь особенные, потерянные другими слова, окончания и звуки общего их прародителя, древнего словенского, как сие можно видеть, сличая их грамматики и словари с памятниками, от древнего языка оставшимися. С помощью такового сличения, полагая в основание древнейший известный мне памятник языка и письма славянского — Остромирово евангелие, я постараюсь изложить грамматику древнего славянского языка. Льщусь надеждою, что сей труд может быть полезен не только при составлении этимологического словаря славянского, коему грамматика необходимо должна предшествовать, но также при будущем исправлении или пополнении и грамматик в новых языках, происшедших от славянского.

Возвращаюсь к принятому мною разделению церковного славянского языка на древний, средний и новый. Мы имеем доселе только сего последнего языка грамматики. Дабы дать читателю понятие, чем отличается древний славянский язык от нового и какие постепенные изменения слов и окончаний образуют переход от древнего к новому, т. е.

средний язык, покажу здесь некоторые главнейшие особенности языка древнего и последовавшие в оном перемены...

Не одни сербы (мы говорим здесь об ученом духовенстве), но и другие славяне и даже неславяне греческого исповедания, например волохи, отправляющие богослужение по славянским церковным книгам, пишут хорошо на церковном славянском языке, как я имел случай видеть по некоторым бумагам. Язык сей, коему они смолоду учатся, сделался для них книжным языком так, как для западного духовенства латинский. В таком же употреблении был славянский язык в России между духовенством, пока народный русский язык не сделался книжным. Нынешний же сербский едва ли не более всех восточнославянских диалектов отдалился от церковного славянского, так что трудно поверить непосредственному его просхождению от оного. Правда, что и русский простонародный язык весьма несходен стал не только со славянским, но даже с русским же книжным языком, обогатившимся многими словами из церковнославянского и поправляющим по оному выговор свой и правописание. Если бы русский язык с самого начала не находился в беспрестанном соотношении с церковным славянским, а предоставлен бы был своему собственному ходу и изменению так, как, например, краинский, лузатский и другие диалекты, на коих писать стали в новейшие только времена, то и мы, может быть, теперь писали бы, соображаясь с народным выговором: маево, тваево или еще маво, тваво вместо моего, твоего;

фсево вместо всего;

хто, што вместо кто, что и тому подобное.

Какому бы диалекту первоначально ни принадлежал язык церковных славянских книг, он сделался теперь как бы собственностью россиян, которые лучше других славян понимают сей язык и более других воспользовались оным для обогащения и для очищения собственного своего народного диалекта.

Я. ГРИММ ИЗ ПРЕДИСЛОВИЯ К „НЕМЕЦКОЙ ГРАММАТИКЕ”... Мною сильно завладела мысль предпринять составление исторической грамматики немецкого языка, даже если бы ей, как первой попытке, было суждено через непродолжительное время оказаться превзойденной последующими работами. При внимательном чтении древненемецких источников я ежедневно открывал такие формы и совершенства языка, из-за которых мы обыкновенно завидуем грекам и римлянам, когда оцениваем свойства нашего теперешнего языка;

следы, которые в современном языке еще сохранились в обломках и как бы в окаменелом виде, стали мне мало-помалу ясными, и резкие переходы сгладились, когда явилось возможным связать новое со средним и среднее с древним. Вместе с тем обнаружились самые поразительные сходные черты между всеми родственными наречиями, равно как и не замеченные до сих пор отношения их отличий. Мне казалось весьма важным проследить до мелочей и изобразить эту непрерывную распространяющуюся связь;

осуществление плана я представил себе настолько совершенно, что сделанное пока мною остается далеко позади его.

...В грамматике я чужд общелогических понятий. Они, как кажется, привносят с собой строгость и четкость в определениях, но они мешают наблюдению, которое я считаю душой языкового исследования. Кто не придает никакого значения наблюдениям, которые своей фактической определенностью первоначально подвергают сомнению все теории, тот никогда не приблизится к познанию непостижимого духа языка. И в этой области можно обнаружить два различных направления, одно сверху вниз, а другое снизу вверх;

оба они обладают своими достоинствами. Возможно, греческие и римские грамматики с высоты расцвета их языков имели бы основание подвергать сомнению посягательство немецкого языка на такую же тонкость и совершенство. Однако так же, как возвышенное состояние латинского и греческого Jacob Grimm, Deutsche Grammatik. Erster Theil. Первое издание в 1819 г., второе, совершенно переработанное, — в 1822 г.

не во всех случаях способно удовлетворить немецкую грамматику, в которой отдельные струны звучат еще чище и глубже, точно так же, по меткому замечанию А. Шлегеля, и во многом более совершенная индийская грамматика не может служить коррективом этим двум последним. Диалект, который нам история представляет в виде самого древнего и наименее испорченного, должен устанавливать правила для общего описания всех разветвлений племени и преобразовать уже вскрытые законы более поздних наречий, не уничтожая их при этом. Мне представляется, что наша немецкая грамматика скорее выигрывает, чем проигрывает от того, что изучение ее следует начинать снизу вверх. Тем самым она сможет лучше способствовать описанию общей и вместе с тем детальной картины, если даже при этом некоторые из ее первоначальных правил в результате более глубокого познания должны будут быть определены иным образом.

... Мне думается, что развитие народа необходимо для языка независимо от внутреннего роста этого последнего;

если он не хиреет, он расширяет свои внешние границы. Сказанное объясняет многое в грамматических явлениях. Диалекты, которые по своему положению находятся в благоприятных условиях и не притесняются другими, изменяют свои флексии медленнее;

соприкосновение нескольких диалектов, если даже при этом побеждающий обладает более совершенными формами в силу того обстоятельства, что он, воспринимая слова, должен выравнять свои формы с формами другого диалекта, способствует упрощению обоих диалектов. Это явление может быть исследовано только посредством точного сравнения всех немецких диалектов, что здесь неуместно.

О ПРОИСХОЖДЕНИИ ЯЗЫКА (ПРОЧИТАНО В АКАДЕМИИ НАУК 9 ЯНВАРЯ 1851 г.) (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) Каково бы ни было наше отношение к тем результатам, которые могли быть достигнуты и были достигнуты в 1770 г.2, нельзя никак отрицать того, что с тех пор положение в языкознании существенно или полностью изменилось. Уже поэтому попытка дать новый ответ на этот вопрос, как он нам в настоящее время представляется, является желательной, так как на любом предмете, который подвергается философскому или историческому рассмотрению, должно сказаться благое влияние более тщательной его разработки и J.Grimm, ber den Ursprung der Sprache. Kleinere Schriften. Erster Band, Berlin, 1864.

Речь идет о книге Гердера «Рассуждение о происхождении языка» (Abhandlung ber den Ursprung der Sprache), которая была опубликована в 1772 г. (Примечание составителя.) более совершенного анализа. Сейчас все лингвистические штудии находятся в несравнимо более выгодном положении и имеют куда лучшую базу, чем в то время;

можно сказать даже, что они развились в настоящую науку только в нашем столетии. Характер изучения классических языков в прошлом, да фактически и в настоящем (хотя он уместен для иных высоко ценимых мной целей филологии) никогда не приводил даже случайно к общим и решающим выводам относительно соотношения языков между собой. Пытались проникнуть в сущность латинского или греческого языка настолько, насколько это было необходимо для понимания духа драгоценных и достойных восхищения во все времена памятников, в которых эти языки нашли свое отражение и в которых они дошли до нас;

а для того чтобы овладеть этим духом, нужно чрезвычайно много. Мощное внешнее проявление и форма языка оказались подчиненными этой цели.

Классическая филология относилась в известной мере равнодушно к тому, чтобы понять, какие моменты в ней выходили за пределы речевого обычая, поэтического искусства и содержания произведений, и из всех более тонких и детальных наблюдений ценными ей казались почти исключительно такие, которые каким-либо образом способствовали созданию более твердых правил критики текстов. Сам по себе внутренний строй языка привлекал мало внимания и словно предполагался в своей красоте и богатстве, почему даже самые примечательные лексические явления, представлявшиеся по своим понятиям ясными, в большинстве случаев оставались нерассмотренными. Подобно тому как полновластно распоряжающийся родным языком и безупречно владеющий им художник не нуждается почти ни в каких сведениях о его внутреннем строе и тем более о его исторических изменениях и только иногда ищет какое-нибудь редкое слово, которое он употребляет в подобающем месте, так и грамматист лишь в порядке исключения искал какую-нибудь странную для него форму корня слова, рассматривая ее как материал для упражнения в своем искусстве. В этом причины того, почему проводимое в течение многих веков неустанное внимательное изучение латинского и греческого языков в школе и в кабинетах ученых достигло наименьших успехов в области элементарной морфологии и принесло плоды только для почти наполовину не принадлежащего грамматике синтаксиса. Не умели четко сопоставить строй обоих языков и с равным правом объяснить взаимно факты одного языка фактами другого (а ведь именно к этому настоятельно побуждали оба этих классических языка), потому что ошибочно считали латинский язык покорной дочерью греческого;

еще меньше были в состоянии помочь занять подобающее место нашему родному языку, которому повсюду в школе приходилось выполнять вспомогательную работу в качестве бесправного поденщика, не говоря уже о том, чтобы рассматривать его как третий основной предмет, хотя как по трем заданным точкам можно построить фигуру, так и из соотношения трех родственных языков можно вывести закон их жизни.

Многократно и не без основания изучение языков ставили рядом с изучением естественной истории;

они сходны друг с другом даже по характеру своих худших и лучших методов. Бросается в глаза, что как филологи в прежнее время исследовали памятники классических языков для вывода критических правил исправления поврежденных и испорченных текстов, так и ботаники первоначально прилагали свою науку для открытия целебных сил в отдельных травах, а анатомы вскрывали трупы, чтобы получить точные сведения о внутреннем строении и, опираясь на них, восстанавливать расстроенное здоровье. Материал привлекал к себе не как таковой, а как средство. Но постепенно назревало изменение во взглядах и методах. Естественным является и подтверждается на опыте то обстоятельство, что люди проходят мимо знакомых фактов, ежедневно представляющихся их взору, а чужое и новое гораздо сильнее притягивает их внимание и побуждает к наблюдению.

Поэтому позволительно утверждать, что с путешествиями за границу, с появлением в наших садах чужих редких растений, с переселением многих видов животных из далеких частей света в Европу науки изменили свой характер и при изучении этих предметов они отошли от названных практических целей и вступили на путь более беспристрастных, но потому и более научных исследований. Ведь истинным признаком науки является как раз то, что она стремится к всесторонним результатам и ищет, находит и подвергает тщательнейшему испытанию каждую видимую особенность вещей, не думая о том, что из этого получится. Как мне кажется, языкознание подверглось столь же основательному преобразованию на том же пути;

вступление на который означало для науки о строении растений и животных отход от прежней ограниченной точки зрения и возвышение до сравнительной ботаники и анатомии. Несомненно, что с появлением составленного в 1787 — 1790 гг. по указу императрицы Екатерины Петербургского словаря1, хотя он и был построен на еще очень неудовлетворительной основе, сравнение языков вообще получило толчок к дальнейшему действенному развитию...

... Совершенство и поразительная правильность санскрита, помимо того что этот язык пролагал путь к одной из древнейших и богатейших литератур, побудили к ознакомлению с ними ради него самого, и после того как лед был сломан и найден компас, с помощью которого могли ориентироваться все странствующие по языковому океану, так неожиданно и ярко осветилась длинная вереница непосредственно связанных с индийским и родственных ему языков, что благодаря этому отчасти уже выяснилась и частью выясняется истинная история всех этих языков, как она еще никогда не открывалась взору языковеда. Были получены ошеломляющие результаты, глубоко вскрывающие суть дела. В то же самое время были сделаны попытки показать законы исторического «Glossarium comparativum linguarum totius orbis».

развития наших германских языков, которым до тех пор уделяли непонятно мало внимания. Так естествоиспытатель открывает в стеблях и клубнях родных трав те же самые чудесные силы, что и замеченные им в чужеземных растениях. Одновременно с этих позиций было уделено гораздо больше внимания соседним с нами славянским, литовским и кельтским языкам, за которыми постепенно было признано их значение для истории и которые уже стали предметом исторического рассмотрения или, без сомнения, подвергнутся ему. Таким образом, были найдены если не все, то по крайней мере большинство звеньев великой, почти необозримой цепи языков с общими корнями и с общей системой флексий.

Эта цепь простирается от Азии до наших стран, заполняет почти всю Европу и уже сейчас может быть названа могущественнейшей семьей языков на всем земном шаре... Этот индогерманский язык должен в то же время дать самые исчерпывающие разъяснения относительно путей развития человеческого языка вообще, может быть, и относительно его происхождения. Они могут быть получены в результате изучения внутреннего строя этого языка, который может быть отчетливо прослежен в своих бесчисленных видоизменениях, принимаемых им в каждом отдельном случае. Я имею право говорить о возможности выполнения исследования о происхождении языка как о проблеме, в удачном решении которой многие еще сомневаются. Если бы все же оказалось, что ее можно решить, то такие скептики возразили бы, что наши языки и наша история должны восходить к еще более раннему периоду, чем это возможно сделать, так как вероятно и даже несомненно, что древнейшие памятники санскритского или зендского языков, подобно памятникам еврейского языка или еще какого-нибудь, который хотят выдать за самый древний язык, на многие тысячелетия отстоят от момента действительного происхождения языка или от момента сотворения рода человеческого на земле.

При поверхностном рассмотрении многое располагает к тому, чтобы предположить наличие самопроизвольно развившегося человеческого языка. Если мы представим себе всю его красоту, мощь и многообразие и то, как он распространяется по земному шару, то в нем проявится что-то почти сверхчеловеческое, вряд ли созданное человеком, скорее кое-где испорченное его руками, посягнувшими на совершенство языка. Разве не подобны виды языков видам в растительном и животном мире и даже самому роду человеческому во всем почти бесконечном многообразии их облика?

Разве язык в благоприятных условиях не расцветает, подобно дереву, которое, не будучи ничем стеснено, пышно разрастается во все стороны?

И разве не перестает развиваться язык и не начинает хиреть и мертветь, как хиреет и сохнет растение при недостатке света и земли? Удивительная целебная сила языка, с кото- рой он залечивает полученные раны и восполняет потери, также кажется принадлежащей к силам могущественной природы вообще. Подобно природе, язык умеет обойтись незначительными средствами и поразить своим богатством;

так как он бережлив без скупости и исключительно щедр без расточительства.

Нет, язык не есть прирожденное человеку свойство, и во всех своих проявлениях и достижениях и успехах он не может быть приравнен к крикам животных;

в некоторой степени общим для них является только одно — их основа, необходимо обусловленная физической организацией сотворенного тела.

Всякий звук образуется в результате движения и сотрясения воздуха;

даже стихийный шум воды или потрескивание дерева в огне обусловлены сильными ударами волн друг о друга и производимым ими давлением на воздух 'или расходованием горючих веществ, приводящих воздух в движение.

Необходимая очередность и мера этих звуков и тонов естественно обусловлены, так же как гамма в музыке или последовательность и градация цветов. К их закону ничего нельзя добавить. Ведь кроме семи основных цветов, дающих бесчисленные сочетания, не мыслимы никакие другие. Мало также можно прибавить к трем гласным a, i, и, из сочетания которых образуются е, о и все остальные дифтонги с возникающими из них долгими гласными, или расширить в принципе порядок полугласных, являющихся в бесчисленном многообразии сочетаний. Эти первоначальные звуки прирождены нам, так как, будучи обусловлены органами нашего тела, они возникают в результате выдохов разной силы из легких и гортани или производятся с помощью нёба, языка, зубов и губ.

Некоторые из этих условий настолько ясны и осязательны, что их можно воспроизвести до известной степени и, по-видимому, изобразить с помощью искусственных механических приспособлений. Так как органы многих видов животных сходны с органами человеческого тела, то не следует удивляться тому, что как раз среди птиц, которые по своему строению гораздо дальше отстоят от нас, чем млекопитающие, но по прямой посадке шеи приближаются к нам и потому обладают благозвучными голосами, попугаи, скворцы, вороны, сороки и дятлы в состоянии почти безупречно запоминать человеческие слова и повторять их. Напротив, никто из млекопитающих не может сделать этого, а тем более до ужаса похожие на нас обезьяны, которые, хотя и пытаются повторять некоторые наши движения, но никогда не подражают нашему языку. Можно было бы подумать, что тем видам обезьян, которые овладевают прямой походкой, должно удаться воспроизведение гласных, зубных и нёбных согласных, хотя для них было бы не- возможно произнесение губных звуков из-за оскаленных зубов. Но ничто не указывает на то, что они отваживаются говорить.

Моей задачей было доказать, что язык так же не мог быть результатом непосредственного откровения, как он не мог быть врожденным человеку;

врожденный язык сделал бы людей животными, язык-откровение предполагал бы божественность людей. Остается только думать, что язык по своему происхождению и развитию — это человеческое приобретение, сделанное совершенно естественным образом. Ничем иным он не может быть;

он — наша история, наше наследие.

Но язык и мышление не существуют изолированно для каждого отдельного человека. Напротив, все языки представляют собой уходящее в историю единство, они соединяют мир. Их многообразие служит умножению и оживлению движения идей. Вечно обновляющийся и меняющийся род человеческий передает это драгоценное, доступное всем приобретение в наследство потомкам, которые обязаны сохранять его, пользоваться им и умножать полученное достояние, так как здесь усвоение и обучение непосредственно и незаметно проникают друг в друга. Младенец у материнской груди слышит первые слова, произнесенные мягким и нежным голосом матери, и они прочно запечатлеваются в его не отягощенной ничем памяти еще прежде, чем он овладевает собственными органами речи. Поэтому язык и называется родным языком (Muttersprache), и с годами знание ребенка растет все быстрее. Только родной язык связывает нас наиболее крепкими узами с родными местами, а что применимо к отдельным народам и племенам, обладающим равным языковым своеобразием, то должно иметь силу для всего человечества. Без языка, поэзии и своевременного изобретения письменности и затем книгопечатания могли бы истощиться лучшие силы человечества. Хотели приписать божественному указанию также и появление у людей письменности, но ее явно человеческое происхождение, ее постоянное усовершенствование должны, если это понадобится, подтвердить и пополнить доказательства человеческого происхождения языка.

Из соотношения языков, которое дает нам более надежные сведения о родстве отдельных народов, чем все исторические документы, можно сделать заключения о первобытном состоянии людей в эпоху сотворения и о происшедшем в их среде образовании языка. Человеческий дух испытывает возвышенную радость, когда он, выходя за пределы осязаемых доказательств, предчувствует то, что он может ощутить и открыть только разумом и для чего еще отсутствуют внешние подтверждения. В языках, памятники которых дошли до нас от глубокой древности, мы замечаем два различных направления развития, на основании чего необходимо должен быть сделан вывод о том, что им предшествовало третье направление, сведениями о котором мы не располагаем.

Старый языковой тип представляют санскрит и зендский язык, в большой степени также латинский и греческий языки;

он характеризуется богатой, приятной, удивительной завершенностью формы, в которой все вещественные и грамматические составные части живейшим образом проникают друг в друга. В дальнейшем развитии и позднейших проявлениях тех же языков — в современных диалектах Индии, в персидском, новогреческом и романских языках — внутренняя сила и гибкость флексии по большей части утрачена и нарушена, а частично с помощью различных вспомогательных средств восстановлена. Нельзя отрицать и того, что в наших германских языках, источники которых, то едва пробивающиеся, то мощно бьющие, прослеживаются на протяжении долгого времени и должны быть собраны, происходит тот же процесс утраты прежнего, более полного совершенства форм, а замена утраченного идет по тому же пути. Если сравнить готский язык IV в. с современным немецким языком, то там мы заметим благозвучность и энергичность, а здесь за счет их утраты — во много раз возросшую разработанность речи. Повсюду древняя мощь языка оказывается уменьшенной в той мере, в какой древние способности и средства замещены чем-то новым, преимущества чего также нельзя недооценивать.

Оба направления противостоят друг другу отнюдь не резко, и все языки оказываются на различных, тождественных, но не на одних и тех же ступенях развития. Например, утрата форм началась уже в готском и латинском языках, и как для того, так и для другого языка можно предположить существование предшествовавшего им более древнего и более богатого формами этапа развития, который так относится к классическому периоду их истории, как этот последний к нововерхненемецкому или французскому языку. Иными словами, мы можем сказать, обобщая, что достигнутые древним языком вершины совершенства форм не поддаются историческому установлению. Точно так же, как ныне немало приблизилось к своему завершению духовное совершенствование языка, противоположное совершенству его форм, оно не достигнет его еще в течение необозримо долгого времени. Допустимо утверждать существование более древнего состояния языка, предшествовавшего даже санскриту;

в этом периоде полнота его природы и строя выражалась, вероятно, еще яснее. Но мы не можем установить его исторически и только догадываемся о нем по соотношению форм ведийского языка с более поздними.

Но пагубной ошибкой, которая, как мне кажется, и затрудняла исследование праязыка, было бы перенесение этого совершенства форм в еще более ранние эпохи и в предполагаемую эпоху райского состояния.

Из сопоставления двух последних периодов развития языка вытекает скорее, что как флексию сменяет ее соб- ственное распадение, так и сама флексия должна была возникнуть в свое время из соединения сходных частей слов. Следовательно, необходимо предположить не две, а три ступени развития человеческого языка: первая — создание, так сказать, рост и становление корней и слов;

вторая — расцвет законченной в своем совершенстве флексии;

третья — стремление к ясности мысли, причем от флексии вследствие ее неудовлетворительности снова отказываются;

и если в первый период связь слов и мысли происходила примитивно, если во второй период были достигнуты великолепные образцы этой связи, то в дальнейшем она, с прояснением разума, устанавливается еще более сознательно. Это подобно периодам развития листвы, цветения и созревания плодов, которые по законам природы сопутствуют друг другу и сменяют друг друга в неизменной последовательности. Сам факт обязательного существования первого, неизвестного нам периода, предшествовавшего двум другим, известным нам, как мне кажется, полностью устраняет ложные представления о божественном происхождении языка, потому что божьей мудрости противоречило бы насильственное навязывание того, что должно свободно развиваться в человеческой среде, как было бы противно его справедливости позволить дарованному первым людям божественному языку терять свое первоначальное совершенство у потомков. Язык сохраняет все, что в нем есть божественного, потому что божественное присутствует в нашей природе и в нашей душе вообще.

Наблюдая язык только в той форме, в которой он является в последнем периоде, никогда нельзя приблизиться к тайне его происхождения, и тех исследователей, которые хотят вывести этимон какого-нибудь слова с помощью данных современного языка, обыкновенно постигает неудача, так как они не в состоянии не только отделить формант от корня, но и определить его вещественное значение.

Как кажется, вначале слова развивались без помех, в идиллической обстановке, не подчиняясь ничему, кроме своей естественной, указанной чувством последовательности;

они производили впечатление ясности и непринужденности, но в то же время были слишком перегружены, так что свет и тень не могли в них как следует распределиться1. Но постепенно бессознательно действующий дух языка перестает придавать столь большое значение побочным понятиям, и они присоединяются к основному представлению в качестве соопределяющих частей в укороченном и как бы облегчен- Можно сказать, пожалуй, что лишенный флексий китайский язык в известной мере застыл в первом периоде образования. (Примечание автора.) Мнение о том, что лишенный флексий китайский язык застыл на начальном периоде развития, отражает широко распространенный в первой половине XIX в. взгляд, в соответствии с которым отдельные морфологические типы языков представляют собой стадии развития единого языкового процесса. Эта точка зрения не учитывает своеобразия путей развития языков. (Примечание составителя.) ном виде. Флексия возникает из сращивания направляющих и подвижных определительных слов, они, подобно наполовину или почти полностью скрытым колесам, увлекаются основным словом, которое они приводят в движение;

они также сменили свое первоначально вещественное значение на абстрактное, сквозь которое лишь иногда просвечивает прежнее значение. Но в конце концов и флексия изнашивается и превращается в совершенно неощутимый знак;

тогда снова прибегают к помощи того же механизма, но применяют его извне и с большей определенностью;

язык теряет часть своей эластичности, но повсюду приобретает правильную меру для бесконечно возросшего богатства мыслей.

Только после удачного выделения флексии и расчленения производных слов — что явилось великой заслугой проницательного ума Боппа — были выделены корни и стало ясно, что флексии в огромной части возникли из присоединения к корням тех самых слов и представлений, которые в третьем периоде обычно позиционно предшествуют им в качестве самостоятельных слов. В третьем периоде появляются предлоги и четко выраженные сложные слова;

второму периоду свойственны флексии, суффиксы и более смелое словосложение;

первый период характеризуется простым следованием отдельных слов, обозначающих вещественные представления, для выражения всех случаев грамматических отношений. Древнейший язык был мелодичным, но растянутым и несдержанным;

язык среднего периода полон сконцентрированной поэтической силы;

язык нового времени стремится заменить потерю в красоте гармонией целого и, располагая меньшими средствами, достигает большего.

Наш язык — это также наша история. Как народы и государства складываются из объединения отдельных племен, которые принимают общие нравы и законы, действуют совместно и расширяют свои владения, точно так же и обычай требует, чтобы в основе его был какой-то начальный акт, из которого выводятся все последующие и к которому все снова и снова обращаются. Продолжительность существования сообщества обусловливает затем множество изменений.

Состояние языка в первый период нельзя назвать райским в обычно связываемом с этим словом смысле земного совершенства, так как язык живет почти растительной жизнью, когда драгоценные дары духа еще дремлют или пробуждены только наполовину. Я позволю себе обрисовать это положение следующим образом.

Проявления языка просты, безыскусственны, полны жизни, подобны быстрому обращению крови в молодом теле. Все слова кратки, односложны, образованы почти исключительно с помощью кратких гласных и простых согласных;

слова теснятся густой толпой, как стебли травы. Все понятия возникают из чувственно ясного созерцания, которое уже само было мыслью и от которого во все стороны распространялись элементарные новые мысли.

Соотношения слов и представлений наивны и свежи, но выражаются без прикрас последующими, еще не присоединенными словами. С каждым своим шагом общительный язык развертывает свое богатство и способности, но в целом он производит впечатление лишенного меры и стройности. Мысли, выражаемые им, не обладают постоянностью и неизменностью, поэтому язык на самой ранней стадии не оставляет памятников духа и исчезает, как исчезла и счастливая жизнь древнейших людей, не оставив следов в истории. Но в почву упало бесчисленное множество семян, подготовляющих новый период.

В этом периоде умножаются все звуковые законы. Из великолепных дифтонгов и их преобразования в долгие гласные возникает наряду с господствующим пока обилием кратких гласных благозвучное чередование;

таким образом, и согласные, не разделяемые более повсюду гласными, сталкиваются друг с другом и увеличивают силу и мощь выражения. С более тесным соединением отдельных звуков частицы и вспомогательные глаголы начинают сближаться, и, в то время как их собственное значение постепенно ослабевает, они начинают объединяться с тем словом, которое они должны определять. Вместо трудно обозримых при уменьшившейся силе чувства отдельных понятий и бесконечных рядов слов возникают благотворно действующие периоды нарастания и моменты покоя, которые выделяют существенное из случайного, определяющее из соподчиненного. Слова становятся более длинными и многосложными, из свободного расположения слов образуется множество сложных слов. Как отдельные гласные становились компонентами дифтонгов, так и отдельные слова превращаются во флексии, и, подобно дифтонгу в редукции, составные части флексии становятся неузнаваемыми, но тем более удобными для употребления. К неощущающимся суффиксам присоединяются новые, более четкие. Язык в целом еще эмоционально насыщен, но в нем все сильнее проявляется мысль и все, что с нею связано;

гибкость флексии обеспечивает бурный рост числа живых и упорядоченных выражений. Мы видим, что в это время язык наилучшим образом приспособлен для стихосложения и поэзии, которым необходимы красота, благозвучность и изменчивость формы;

и индийская, и греческая поэзия указывают нам в бессмертных творениях на вершины, достигнутые ими в свое время и недостижимые впоследствии.

Но так как человеческая природа, а следовательно, и язык находятся в состоянии вечного неудержимого подъема, то законы этого второго периода развития языка не могли удовлетворять все времена, но должны были уступить стремлению к еще большей свободе мысли, которую, как казалось, сковывали даже прелесть и сила совершенной формы. Как бы мощно ни сплетались слова и мысли в хорах трагиков или одах Пиндара, все же при этом возникало нарушающее ясность чувство напряжения, которое еще сильнее ощущается в индийских сложных периодах, где образы нагромождаются друг на друга;

дух языка стремился освободиться от гнета действительно подавляющей формы, поддаваясь влиянию простонародных оборотов, которые при всех переменах в судьбе народов снова оказывались на поверхности и опять проявляли свои плодотворные качества. В противовес приходящей в упадок со времени введения христианства латыни развивались на иной основе романские языки и рядом с ними со временем встали немецкий и английский языки, которые к своим древнейшим средствам присоединили новые, обусловленные в своем возникновении ходом истории. Чистота гласных была давно нарушена умляутом, преломлением и прочими неизвестными древности явлениями, системе наших согласных пришлось испытать перебои, искажения и отвердение. Можно сожалеть о том, что чуть не произошло распадение всей системы звуков вследствие ее ослабления;

однако никто не будет отрицать, что с возникновением промежуточных звуков были неожиданно созданы новые вспомогательные средства, которые можно было широко использовать. Благодаря этим звуковым изменениям множество корней утратило прежний облик;

с тех пор они существуют не в своем первоначальном вещественном значении, но только для обозначения отвлеченных представлений;

большая часть прежних флексий навсегда погибла и заменилась частицами, более богатыми по своим возможностям и более подвижными, которые даже превосходят флексию, потому что мысль выигрывает, кроме верности, и в том, что она может быть выражена более многообразно. Четыре или пять падежей греческого или латинского языков, кажется, располагают меньшими возможностями, чем четырнадцать падежей финского языка, но все же последний достигает гораздо меньшего при всей своей скорее видимой, чем действительной гибкости;

так и наши новые языки утратили в целом меньше, чем можно было бы подумать, наблюдая, как исключительно богатые формы греческого глагола или остаются в них невыраженными, или, там где это нужно, заменяются описательными оборотами, Языки очутились не под властью вечного и неизменного закона природы, подобного законам света и тяжести, но попали в умелые руки людей;

они то быстро развивались с расцветом народов, то задерживались в своем развитии в результате варварства тех же народов, то переживая пору радостного расцвета, то прозябая в скудных условиях.

Только в той мере, в какой наш род (при противоборстве, свободы и необходимости) подлежит вообще неизбежным влияниям находящейся вне его силы, можно говорить о наличии в человеческом языке явлений колебаний, испарения или тяготения.

Но какие бы картины ни открывались перед нашим взором при изучении истории языка, повсюду видны живое движение, твердость и удивительная гибкость, постоянное стремление ввысь и падения, вечная изменчивость, которая никогда еще не позволяла достичь окончательного завершения;

все свидетельствует нам о том, что язык является произведением людей и несет на себе отпечаток добродетелей и недостатков нашей натуры. Однообразие языка немыслимо, так как для всего вновь вырастающего и возникающего нужен простор, которого не требуется только при спокойном существовании.

Функционируя в течение необозримо долгого времени, слова окрепли и отшлифовались, но в то же время истерлись и частично исчезли в силу случайных обстоятельств. Как листья с дерева, падают они со своих ветвей на землю и вытесняются вырастающими рядом с ними новыми;

те, которые отстояли свое существование, так часто меняли свой облик и значение, что их едва можно узнать. Но в большинстве случаев потерь и утрат обычно почти одновременно и сами собой появляются образования, заменяющие и компенсирующие утраченное. Ничто не ускользает от спокойного взора бодрствующего духа языка, который в короткое время залечивает все раны и противодействует беспорядку;

только одним языкам он выражает все свое благоволение, а к другим он благоволит в меньшей степени. Если угодно, это также проявление основной природной силы, которая возникает из неисчерпаемого источника врожденных нам первоначальных звуков, соединяется со строем человеческого языка, заключая каждый язык в свои объятия. Отношение способности издавать звуки к способности говорить такое же, как отношение тела к душе, которую в средние века метко называли госпожой, а тело — служанкой.

Из всех человеческих изобретений, которые люди тщательно охраняли и по традиции передавали друг другу, которые они создали в согласии с заложенной в них природой, язык, как кажется, является величайшим, благороднейшим и неотъемлемейшим достоянием. Возникнув непосредственно из человеческого мышления, приноравливаясь к нему, идя с ним в ногу, язык стал общим достоянием и наследием всех людей, без которого они не могут обойтись, как не могут обойтись без воздуха, и на которое все они имеют равное право;

язык — приобретение, которое дается нам одновременно легко и трудно. Легко, потому что особенности языка с детских лет запечатлеваются в нас и мы незаметно овладеваем даром речи, так же как усваиваем друг от друга различные жесты, оттенки которых бесконечно схожи и различны, подобно оттенкам языка. Язык принадлежит нам всем, и все же в высшей степени трудно в совершенстве овладеть им и постичь его самые сокровенные глубины. Огромное большинство удовлетворяется примерно только половиной или еще меньшей частью всего запаса слов.

II. ВИЛЬГЕЛЬМ ГУМБОЛЬДТ Вильгельм Гумбольдт (1767 — 1835) — «один из величайших людей Германии» (В.

Томсен), основоположник общего языкознания и вместе с тем создатель теоретических основ, на которые опираются все разновидности идеалистических направлений в науке о языке. Трудно назвать какого-либо другого ученого, который мог бы сравниться с ним по глубине и силе влияния на все последующее развитие лингвистики. С чувством глубокого благоговения говорил о нем Ф. Бопп;

его учениками и последователями называли себя А.

Потт, Г. Штейнталь, Г. Курциус, А. Шлейхер, К. Фосслер, А. А. Потебня и даже такой независимый ученый, как И. А. Бодуэн де Куртене. В современном зарубежном языкознании видное место занимает так называемое неогумбольдтианство. Многие поднятые В. Гумбольдтом проблемы находятся в центре оживленных дискуссий и в настоящее время.

В. Гумбольдт был разносторонне и блестяще образованный человек, занимавшийся философией, литературоведением, классической филологией, государственным правом и дипломатической и политической деятельностью;

его огромные познания, охватывающие языки от баскского до туземных языков Америки в одном направлении и до малайско-полинезийских в другом, обеспечивали ему необычайную широту лингвистического кругозора и служили основой для точных и проникновенных наблюдений и выводов. Его лингвистические работы открываются докладом «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития», прочитанным 29 июня 1820 г. в Берлинской академии. В этом докладе он излагает свою программу исследовательской работы в области языкознания, обосновывает правомерность создания отдельной науки о языке («Сравнительное изучение языков только в том случае сможет привести к верным и существенным выводам о языке, развитии народов и образовании человечества, если оно станет предметом самостоятельного исследования, направленного на выполнение своих задач и следующего своим целям»), выделяет в ней ряд подразделений и вместе с тем затрагивает важнейшие вопросы общеязыковедческого и философского характера, к которым он частично возвращался в последующих своих работах в более развернутом виде, а частично уже нигде не повторял. В этой первой лингвистической работе В.

Гумбольдта, позволяющей глубже проникнуть в его философию языка, настоятельно проводится мысль, что язык даже на первичных этапах своего существования представляет цельное и законченное образование. Он пишет: «Для того чтобы человек мог понять хотя бы одно-единственное слово не просто как душевное побуждение, а как членораздельный звук, обозначающий понятие, весь язык полностью и во всех своих связях уже должен быть заложен в нем. В языке нет ничего единичного, каждый отдельный его элемент проявляет себя лишь как часть целого». В. Гумбольдт всячески подчеркивает важность и необходимость членимости (или, говоря современным языком, дискретности) для функционирования языка, которая должна осуществляться в обоих планах языка — в плане содержания (мир идей) и в плане выражения (звуковое обозначение). «Закон членения, — указывает он, — неизбежно будет нарушен, если то, что в понятии представляется как единство, не проявляется таковым в выражении, и вся реальная действительность отдельного слова пропадает для понятия, которому не достает такого выражения. Акту мысли, в котором создается единство понятия, соответствует единство слова как чувственного знака, и оба единства должны быть в мышлении и через посредство речи как можно более приближены друг к другу». Уже в этой своей работе В. Гумбольдт проводит мысль, что в языках, наряду с общими элементами, обусловленными тождеством психической природы человека, наличествуют частные своеобразия, которые оказывают прямое влияние на процессы мышления.

Специально этому вопросу он посвятил вторую свою лингвистическую работу «О возникновении грамматических форм и их влиянии на развитие идей», написанную в году и впервые опубликованную в 1824 году.

По словам Гумбольдта, он задавался в ней целью выяснить, «как в языке возникает тот способ обозначения грамматических отношений, который заслуживает быть названным грамматической формой, и в какой мере для мышления и развития идей является важным, что эти отношения обозначаются через посредство действительных форм или же другими средствами».

К исследованию В. Гумбольдт привлек большой, разнообразный языковой материал. В результате он пришел к выводу, что «мышление, осуществляемое посредством языка, направляется либо на внешние, материальные объекты, либо на самое себя, т. е. на духовные объекты. В этом двояком направлении оно нуждается в ясности и определенности понятий, которые в языке большей частью зависят от способа обозначения грамматических форм». Развивая эту мысль, он пишет: «Мышление руководствуется необходимостью и стремлением к единству. Общее устремление человечества направлено в ту же сторону. В конечном итоге оно ставит своей целью не что иное, как вскрыть закономерности или же обосновать их. Если язык хочет отвечать на запросы мышления, он должен соответствовать ему своим строением, а по возможности и своим организмом. Иначе язык, носящий в общем символический характер, будет отражать несовершенным образом то, с чем он непосредственно связан. В то время как совокупность словарного состава языка воспроизводит объем его мира, грамматическое строение языка дает представление об организме мышления..Язык должен сопровождать мысль. Мысль должна иметь возможность в беспрерывной последовательности переходить в языке от одного элемента к другому и находить знаки для всего, в чем она нуждается для своей связи».

В последующий период В. Гумбольдт написал несколько небольших работ, посвященных более частным проблемам: «О буквенном письме и его связи со строением языка» (1824), «О двойственном числе» (1827), «О связи письма с языком» (1836) и пр.

Все эти годы он работал также над трехтомным трудом «О языке кави на острове Ява», который был опубликован уже посмертно (в 1836 — 1840 гг.).

Большое теоретическое введение к этому труду, носящее название «О различия строения человеческих языков и его влиянии на духовное развитие человеческого рода», и является главной работой В. Гумбольдта, содержащей наиболее полное изложение его взглядов на язык.

Научное творчество В. Гумбольдта чрезвычайно противоречиво. Знакомясь с его работами, с необыкновенной ясностью ощущаешь борьбу его идеалистического мировоззрения с теми выводами, которые делает его острый ум в результате глубокого проникновения в сущность процессов развития и функционирования языка. С помощью искусственных приемов он стремится свои выводы, подсказанные наблюдением над действительной природой языка, во что бы то ни стало втиснуть в идеалистические схемы, но очень часто под напором вскрытых им самим фактов и явлений эти схемы рушатся. Этим и следует объяснять непоследовательности в его изложении. Но для понимания направления развития языкознания и современной лингвистической проблематики знать работы В.

Гумбольдта необходимо.

Философская позиция В. Гумбольдта определяется взглядами Канта. Подобно Канту, Гумбольдт рассматривает сознание как особое начало, независимое от объективно существующей материальной природы и развивающееся по своим законам. Обращая это положение к определению языка, он пишет: «Язык есть душа во всей ее совокупности. Он развивается по законам духа». Вместе с тем В. Гумбольдт характеризует язык как орудие мышления. Он многократно на протяжении своей работы подчеркивает, что формой существования языка является его развитие («Язык есть не продукт деятельности, а деятельность»). С этим положением связывается и другое — то, что язык нельзя представлять себе в виде какой-то исчисляемой совокупности, он состоит не только из фактов, но и из методов, или способов;

которыми осуществляется непрерывный процесс развития языка. Это положение обусловливает новое разграничение — между языком и речью («Язык как совокупность его продуктов отличается от отдельных актов речевой деятельности»).

В. Гумбольдт подчеркивает значение коммуникативной функции языка и его звуковой стороны. Оба эти фактора приводят, по его мнению, к объективизации субъективных (и индивидуальных) по своему происхождению фактов языка. Слово как знак понятия может существовать только в звуковой форме («...В слове всегда наличествует двоякое единство — звука и понятия», «Звуковая форма есть выражение, которое язык создает для мышления»). Вместе с тем он полагает, что понятие, хотя и в неоформившемся виде, предшествует слову, которое только оформляет и закрепляет понятие.

В языке, по мнению В. Гумбольдта, фиксируется определенное мировоззрение, отражающее духовные качества народа — его носителя. Это происходит потому, что язык находится между человеком и внешним миром («... весь язык в целом находится между человеком и воздействующей на него внутренним и внешним образом природой») и рисует умственному взору каждого человека картину внешнего мира в соответствии с особенностями того мировоззрения, которое фиксировано в языке. «Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять и усвоить мир предметов... Так как восприятие и деятельность человека зависят от его представлений, то его от-. ношение к предметам целиком обусловлено языком». Таким образом, язык описывает вокруг человека как бы волшебный круг, выйти из которого можно только вступив в другой круг, т. е. изучив другой язык. А переход на другой язык приводит и к изменению мировоззрения:

«Изучение иностранного языка можно было бы поэтому уподобить приобретению новой точки зрения в прежнем миропонимании». На этих теоретических предпосылках строится учение В. Гумбольдта о внутренней форме языка, фиксирующей особенности национального миропонимания, и о внутренней форме слова, в которой находит отражение своеобразие связей звуковой формы с понятием, характерное для каждого языка в отдельности.

В. Гумбольдт выступал против дедуктивной всеобщей грамматики, которая шла от готовых логических схем к изучению конкретных языков, и вместо нее выдвигал необходимость построения индуктивной грамматики, которая исходя из конкретных фактов постепенно поднимается до все более широких обобщений. Создание такой индуктивной общей грамматики он мыслил путем изучения многообразия способов звукового выражения понятий. Посредством подобного сопоставительного изучения внутренних форм разных языков (которое не исключает сравнительного изучения генетически близких языков) В. Гумбольдт считал возможным проникнуть в непостижимую пока тайну образования человеческого языка вообще.

Перечисленные положения, имеющие прямое отношение к проблеме предмета и метода языкознания, составляют только часть огромного комплекса вопросов, поднятых В. Гумбольдтом.

Несмотря на идеалистические основы своего учения, В Гумбольдт высказал много интересных и ценных мыслей, мимо которых не может пройти ни один языковед, хотя понимание их часто затрудняется туманным и сложным способом изложения.

«Его высокая и неподкупная любовь к правде, его взгляд, постоянно направленный к самым высоким идеальным целям, его стремление не утерять из виду целого за частным и частного за целым и тем самым избежать опасности как излишней специализации, так и схематичности прежней общей грамматики, продуманная справедливость его суждений, его всесторонне образованный ум и благородная гуманность — все эти качества действовали упорядочивающе на всех, кто сталкивался с В. Гумбольдтом, и этот характер воздействия, я думаю, Гумбольдт будет сохранять долго, оказывая влияние даже на ученых, противостоящих его теориям» (Б. Дельбрюк) ЛИТЕРАТУРА Р. Шор. Краткий очерк истории лингвистических учений с эпохи Возрождения до конца XIX в. Послесловие к книге В. Томсена «История языковедения до конца XIX в.», Учпедгиз, М., 1938.

А. Потебня, Мысль и язык (глава «В. Гумбольдт»), изд. 3, Харьков В. ГУМБОЛЬДТ О СРАВНИТЕЛЬНОМ ИЗУЧЕНИИ ЯЗЫКОВ ПРИМЕНИТЕЛЬНО К РАЗЛИЧНЫМ ЭПОХАМ ИХ РАЗВИТИЯ 1. Сравнительное изучение языков только в том случае сможет привести к верным и существенным выводам о языке, развитии народов и образовании человечества, если оно станет предметом самостоятельного исследования, направленного на выполнение своих задач и следующего своим целям. Но исследовать таким образом даже один-единственный язык будет весьма затруднительно. Ибо, хотя общее впечатление о каждом языке и легко уловимо, при стремлении установить, из чего же оно складывается, теряешься среди бесконечного множества подробностей, которые кажутся совершенно незначительными, и скоро видишь, что влияние языков друг на друга не столько зависит от неких больших, решающих своеобразий, сколько основывается на соразмерном качестве элементов, отдельные следы которых едва различимы. Но именно здесь общность изучения становится средством для того, чтобы особенно отчетливо осознать этот тонко сплетенный организм языка, так как прозрачность всегда в общем одинаковой формы облегчает исследование многоликой структуры.

2. Как земной шар, который прошел через грандиозные катаклизмы до того, как моря, горы и реки обрели свой настоящий рельеф, но внутренне остался почти без изменений, так и язык имеет некий предел законченности организации, после достижения которого уже не подвергаются никаким изменениям ни его органическое строение, ни его структура. Зато именно в них, как живых созданиях духа, может до бесконечности происходить более тонкое совершенствование языка. Если язык уже обрел свою структуру, то важнейшие грамматические формы уже не претерпевают никаких изменении;

тот язык, который не знает различий в роде, падеже, страдательном или среднем залоге, этих пробелов уже не восполнит;

большие семьи слов также мало пополняются основными видами производных. Однако посредством созданных для выражения более тонких ответвлений понятий, W. von Humbоldt, Ueber das vergleichende Sprachstudium in Beziehung auf die verschiedenen Epochen der Sprachentwicklung, Gesammelte Werke, 3. Band, Berlin, 1843.

Приводится с сокращениями. Перевод З.М. Мурыгиной.

сложением, внутренней перестройкой структуры слов, их осмысленным соединением, прихотливым использованием первоначального значения слов, точно схваченным выделением известных форм, искоренением излишнего, сглаживанием резких звучаний язык, который в момент своего формирования беден, слаборазвит и незначителен, если судьба одарит его своей благосклонностью, обретет новый мир понятий и доселе неизвестный ему блеск красноречия.

3. Достойным упоминания является то обстоятельство, что еще не было обнаружено ни одного языка, находящегося ниже предельной границы сложившегося грамматического строения. Никогда ни один язык не был застигнут в момент становления его форм. Для того чтобы проверить историческую достоверность этого утверждения, необходимо основным своим устремлением сделать изучение диалектов диких народов и попытаться определить низшее состояние в становлении языка, с тем чтобы познать из опыта хотя бы первую ступень в иерархии языковой организации. Весь мой предшествующий опыт показал, что даже так называемые грубые и варварские диалекты обладают всем необходимым для совершенного употребления, что они являются теми формами, где, как этого достигли самые высокоразвитые и наиболее замечательные формы, с течением времени мог выкристаллизоваться весь характер языка, пригодный для того, чтобы более или менее совершенно выразить любую мысль.

4. Язык не может возникнуть иначе как сразу и вдруг, или, точнее говоря, языку в каждый момент его бытия должно быть свойственно все, что делает его единым целым. Как непосредственное проявление органической сущности в ее чувственной и духовной значимости, язык разделяет природу всего органического, где одно проявляется через другое, общее в частном, а целое обладает всепроникающей силой.

Сущность языка беспрерывно повторяется и концентрически проявляется в нем самом;

уже в простом предложении, основанном на грамматической форме, видно ее завершенное единство, и так как соединение простейших понятий побуждает к действию всю совокупность категорий мышления, где положительное есть отрицательное, часть — целое, единичное — множественность, следствие — причина, случайное — необходимое, относительное — абсолютное, измерение в пространстве — определение во времени, где одно ощущение находит себе отклик в другом, то как только достигается ясность и определенность выражения простейшего соединения мысли, в изобилии слов оказывается представленным язык как целое. Каждое высказывание образует еще не высказанное или подготавливает его.

5. Таким образом, две области совмещаются в человеке, каждая из которых может члениться на обозримое количество конечных элементов, обладает способностью к их бесконечному соединению, где своеобразие природы отдельного выявляется всегда через отношение его составляющих. Человек наделен способностью как разграничивать эти области: духовно — присущей ему способностью размышлять, физически — произносительным членением, — так и вновь воссоединять их части: духовно — синтезом мысли, физически — ударением, посредством которого слоги соединяются в слова, а из слов составляется речь. Поэтому как только его сознание достаточно окрепло, чтобы воздействовать на каждую из обеих областей, дабы вызвать такую же способность воздействия у слушающего, он овладел уже их целым. Их обоюдное взаимопроникновение может осуществляться лишь одной и той же силой, и ее направлять может только разум. Способность человека произносить звуки — пропасть, лежащая между бессловесностью животного и человеческой речью, — также не может быть объяснена чисто физически. Только сила разума способна расчленить материальную природу языка и выделить отдельные звуки — осуществить процесс, который мы называем произносительным членением.

6. Сомнительно, чтобы более тонкое совершенствование языка можно было связывать с начальным этапом его становления. Это совершенствование предполагает такое состояние, которого народ достигает лишь за долгие годы своего развития, в процессе которых он испытывает на себе перекрестное влияние других народов. Такое скрещивание диалектов является одним из важнейших моментов в становлении языков;

оно происходит тогда, когда вновь образующийся язык, смешиваясь с другими, воспринимает от них более или менее значимые элементы или когда, как это происходит при огрублении и вырождении культурных языков, немногие чуждые элементы нарушают течение их спокойного развития, и существующая форма не признается, искажается, начинает переосмысливаться и употребляться по другим законам.

7. Едва, ли можно оспаривать мысль о возможности одновременного и независимого возникновения сразу нескольких языков. И обратно, нет никакого основания ее отбросить ради гипотетического допущения всеобщей взаимосвязанности языков. Ни один из самых отдаленных уголков земли не является настолько недоступным, чтобы население и язык не могли появиться там откуда-то извне, мы даже не располагаем никакими данными для того, чтобы оспаривать существование языков и народов в те времена, когда рельеф материков и морей был отличен от теперешнего. Природа самого языка и состояние человеческого рода до тех пор, пока он еще не сформировался, способствуют такой связи.

Потребность быть понятным вынуждает обращаться к уже наличествующему, понятному, и, прежде чем цивилизация еще более сплотит народы, языки долго остаются достоянием мелких племен, которые так же мало склонны утверждать право на место своего поселения, как и неспособны успешно защитить его;

они часто вытесняют друг друга, угнетают друг друга, смешиваются между собой, что, бесспорно, сказывается и на их языках. Если даже и не соглашаться с мыслью о перво- начальной общности происхождения отдельных языков, то едва ли в дальнейшем хотя бы одно племя могло легко избегнуть такого смешения.

Поэтому основным принципом при исследовании языка должен считаться тот, который требует устанавливать связь различных языков до тех пор, пока ее можно проследить, и в каждом отдельном языке точно проверять, образовался ли он самостоятельно или же на его грамматическом и лексическом составе заметны следы чужого влияния и какого именно.

8. Таким образом, следует выделить три аспекта для разграничения исследований языков: первичное, но полное образование органического строения языка;

изменения, вызываемые посторонними примесями, вплоть до достижения состояния стабильности;

внутреннее и более тонкое совершенствование языка, когда его внешнее очертание (по отношению к другим языкам), а также его строение в целом остаются неизменными.

Два первых не поддаются точному разграничению. Но выделение третьего основывается на существенном и решающем отличии. Границей, отделяющей его от других, является та законченность организации, когда язык обрел все свои функции, овладел ими;

за пределами этой границы присущее языку строение уже не претерпевает никаких изменений. На фактах дочерних языков латинского языка, новогреческого и английского языков, которые служат поучительным примером и являются благодатным материалом для исследования возможности возникновения языка из весьма разнородных элементов, период становления языка можно проследить исторически и до известной степени определить заключительный момент этого процесса;

в греческом языке при его первом появлении мы находим такую высокую степень завершенности, которая не свойственна никакому другому языку;

но и с этого момента — от Гомера до Александрийцев — греческий продолжает идти по пути дальнейшего совершенствования;

мы видим, как римский язык в течение нескольких десятилетий находится в состоянии покоя, прежде чем в нем начинают проявляться следы более тонкой и развитой культуры.

9. Намеченное здесь разделение образует две различные части сравнительного языкознания, от соразмерности трактовки которых зависит степень их законченности. Различие языков является таким предметом, где, исходя из данных опыта и с помощью истории, должен изучаться причинный характер развития и влияния языка в его отношении к природе, к судьбам и назначению человечества. Однако различие языков проявляется двояким образом: во-первых, в форме естественноисторического явления, как неизбежное последствие племенных различий и обособлении, как препятствие непосредственному общению людей;

затем как явление интеллектуально-телеологическое, как средство формирования народа, как орудие развития всего многообразия и индивидуального своеобразия интеллектуального творчества, как средство созидания таких отношений, которые основываются на чувстве общности культуры и связывают духовными узами наиболее образованную часть человечества. Последняя форма проявления языка свойственна только новому времени, в древности она прослеживалась лишь в общности греческой и римской литературы, и так как расцвет последних не совпадал во времени, то наши сведения об этой форме проявления языка не являются достаточно полными.

10. Ради краткости изложения я хочу, безотносительно к одной небольшой неточности, которая заключается в том, что совершенствование языка, конечно, оказывает влияние на его уже сформировавшийся организм, и также в том, что последний, еще до того как он обрел это состояние, бесспорно подвергался совершенствованию, — обе рассмотренные части сравнительного языкознания назвать, во первых, изучением организма языков, во-вторых, изучением языков в состоянии их развития.

Организм языка возникает из присущей человеку способности и потребности говорить;

в его формировании участвует весь народ;

культура каждого народа зависит от его способностей и судьбы, ее основой является большей частью деятельность отдельных личностей, вновь и вновь появляющихся в народе. Организм относится к психологии разумного человека, совершенствование — к особенностям исторического развития. Разграничение различных особенностей организма языка ведет к разграничению исследования области языка и области языковых способностей человека;

исследование более высокого уровня языка ведет к познанию того, каких вершин человеческих стремлений можно достичь посредством языка. Изучение организма языка, с одной стороны, требует, насколько это возможно, широких сопоставлений, проникновения в сущность процесса развития, а с другой стороны, концентрации на материале одного языка, проникновения в его самые тонкие своеобразия — отсюда и широта охвата и глубина исследования. Следовательно, тот, кто действительно хочет сочетать изучение обоих разделов языкознания, должен, занимаясь очень многими, различными, а по возможности и всеми языками, всегда исходить из точного знания одного-единственного или немногих языков. Отсутствие такой точности ощутимо сказывается в пробелах никогда не достигаемой полноты исследования.

Проведенное таким образом практическое сравнение языков может показать, каким различным образом человек создал язык и какую часть мира мыслей ему удалось перенести в него, как индивидуальность народа влияла на язык и какое влияние оказывал язык на нее. Ибо язык, постигаемое через него назначение человека вообще, род человеческий в его продолжающемся развитии и отдельные народы являются теми четырьмя объектами, которые в их взаимной связи и должны изучаться в сравнительном языкознании.

11. Я оставляю все, что относится к организму языка, для более обстоятельного труда, который я предпринял на материале аме- риканских языков. Языки огромного континента, заселенного и исхоженного массой различных народностей, о связях которого с другими материками мы ничего не можем утверждать, являются благодатным объектом для этого раздела языкознания. Даже если обратиться там только к языкам, о которых имеются достаточно точные сведения, то обнаруживается, что по крайней мере около 30 из них следует отнести к языкам совершенно неизвестным, которые можно рассматривать именно как новые естественные разновидности языка, а к этим языкам следует присоединить еще большее количество таких, данные о которых не являются достаточно полными. Поэтому очень важно точно расклассифицировать все языки. При таком положении, когда общее языкознание еще не достаточно глубоко исследовало отдельные языки, сравнение многих может очень мало помочь. Принято считать, что вполне достаточно фиксировать отдельные грамматические своеобразия языка и сопоставлять более или менее обширные ряды слов. Но даже диалект самого грубого народа — слишком благородное творение природы для того, чтобы его членить столь произвольно и представлять столь фрагментарно. Он является органической сущностью, и с ним следует обращаться лишь как с таковой. Поэтому основным правилом является прежде всего изучить каждый известный язык в его внутренних связях, проследить и систематически расположить все обнаруженные в нем аналогии, чтобы овладеть наглядными знаниями способов грамматического соединения идей в языке, объемом обозначенных понятий, природой их обозначения, а также присущим им в большей или меньшей степени жизненным духовным стремлением к росту и совершенствованию. Кроме таких монографий о всех языках в целом, для сравнительного языкознания необходимы также исследования отдельных частей языкового строения, например о глаголе во всех языках. В таких исследованиях должны быть обнаружены и соединены в одно целое все связующие нити, одни из которых, через однородные части всех языков, тянутся как бы вширь, а другие, через различные части каждого языка, — как бы вглубь. Тождественность языковой потребности и языковой способности всех народов определяет направление первых, индивидуальность каждого отдельного — последних. Лишь путем изучения такой двоякой связи можно установить, насколько различается человеческий род и какова последовательность образования языка у каждого отдельного народа;

и язык, и языковой характер народа выступят в более ярком свете, если их одновременно противопоставить как общности, так и частным случаям. Исчерпывающий ответ на важный вопрос о том, подразделяются ли языки по своему внутреннему строению на классы, подобно семействам растений, и как именно, можно получить лишь таким образом. Все сказанное до сих пор, несмотря на все остроумие, без строгой фактической проверки остается, однако, лишь догадкой. Наука о языке, о которой здесь идет речь, может опираться только на реальные факты, а не на односторонние или недостаточно полные. При определении отношений народов друг к другу по данным языка также должны быть установлены путем точного анализа, которого все еще недостает, основы таких языков и диалектов, родство которых доказано исторически. Пока и в этой области исследователи не пойдут от известного к неизвестному, они будут оставаться на скользком и опасном пути.

12. Но как бы точно и обстоятельно ни были изучены языки в их органическом строении, вопрос о том, чем они могут стать, решается все же лишь употреблением языков. Ибо то, что целесообразное употребление черпает из области понятий, в свою очередь обогащает и формирует ее. Поэтому могут достичь цели только такие исследования, которые выполняются лишь применительно к развитым языкам.

Следовательно, здесь находится краеугольный камень лингвистики — точка соприкосновения с наукой и искусством. Если исследования не проводить подобным образом, не рассматривать различий в организме и тем самым не постигать языковую способность в ее высочайших и многообразнейших применениях, то знание многих языков может быть полезным в лучшем случае лишь для познания строения вообще и для отдельных исторических исследований;

оно не без оснований отпугнет разум от изучения множества форм и звуков, различных по звучанию, но в конце концов одинаковых по значению.

Безотносительно к живому употреблению языка сохраняет значение исследование лишь тех языков, у которых есть литература;

оно будет находиться в зависимости от последней, как это принято в филологии, противопоставляющей себя общему языкознанию, науке, которая носит такое название потому, что она стремится постигнуть язык вообще, а не потому, что желает заниматься всеми языками сразу, к чему ее скорее вынуждает эта задача.

13. Что касается развитых языков, то прежде всего возникает вопрос:

способен ли каждый язык постичь всеобщую или лишь какую-либо одну значительную культуру или, быть может, существуют языковые формы, которые неизбежно должны быть разрушены, прежде чем народы окажутся в состоянии достичь посредством речи более высокого назначения человечества? Последнее является наиболее вероятным.

Язык следует рассматривать, по моему глубокому убеждению, как непосредственно заложенный в человеке, ибо сознательным творением человеческого разума язык объяснить невозможно. Мы ничего не достигнем, если при этом отодвинем создание языка на многие тысячелетия назад. Язык невозможно было бы придумать, если бы его образ, не был уже заложен в человеческом разуме. Для того чтобы человек мог понять хотя бы одно-единственное слово не просто как душевное побуждение, а как членораздельный звук, обозначающий понятие, весь язык полностью и во всех своих связях уже должен быть заложен в нем. В языке нет ничего единичного, каждый отдельный его элемент проявляет себя лишь как часть целого.

Каким бы естественным ни казалось предположение о постепенном образовании языков, они могли возникнуть лишь сразу. Человек есть человек только благодаря языку;

а для того чтобы создать язык, он уже должен быть человеком. Когда предполагают, что этот процесс происходил постепенно, последовательно и вместе с тем неравномерно, что с каждой новой частью обретенного языка человек все больше становился человеком и, совершенствуясь таким образом, мог снова придумывать новые элементы языка, то забывают о неотделимости сознания человека от языка, о природе мыслительных процессов, необходимых для восприятия отдельного слова и вместе с тем достаточных для понимания всего языка. Поэтому язык невозможно представить себе как нечто заранее данное, ибо в таком случае совершенно непостижимо, каким образом человек мог понять эту данность и заставить ее служить себе. Язык, безусловно, возникает из человека и, конечно, мало-помалу, но так, что организм языка не лежит мертвым грузом в потемках души, а является законом, обусловливающим мыслительную функцию человека, поэтому первое слово уже определяет и предполагает существование всего языка. Если эту уникальную способность человека попытаться сравнить с чем-либо другим, то придется вспомнить об инстинкте животных и назвать язык интеллектуальным инстинктом разума. Но как инстинкт животных невозможно объяснить их духовными предрасположениями, так и создание языка нельзя выводить из понятий и мыслительных способностей диких и варварских племен, являющихся его творцами.

Поэтому я никогда не мог представить себе, что столь последовательное и в своем многообразии искусное строение языка должно предполагать колоссальную мыслительную тренировку и будто бы является доказательством существования ныне исчезнувших культур. Из самого первобытного состояния природы может возникнуть такой язык, который сам есть творение природы, но этой природой является человеческий разум. Последовательность, равнооформленность даже при сложном строении несет на себе всюду отпечаток творения этой природы, и трудность их воспроизведения еще не есть самая большая трудность.

Сущность создания языка заключается не столько в установлении иерархии бесконечного множества взаимосвязанных отношений, сколько в непостижимой глубине простейших мыслительных актов, которые необходимы для понимания и воспроизведения даже единичных языковых элементов. Если это налицо, то само собой приходит и все остальное, этому невозможно научиться, это должно быть присуще человеку.

Инстинкт человека менее связан, а потому представляет больше свободы индивидууму. Поэтому продукт инстинкта разума может достигать разной степени совершенства, тогда как проявление животного инстинкта всегда сохраняет постоянное единообразие, и пониманию языка совсем не противоречит то обстоятельство, что некоторые из языков, в том виде как они дошли до нас, по своему состоянию еще не достигли полного расцвета. Опыт перевода с различных языков, а также использование самого примитивного и неразвитого языка при посвящении в самые тайные религиозные откровения показывают, что, пусть даже с различной точностью, каждая мысль может быть выражена в любом языке. Но это является следствием не только всеобщего родства, а также гибкости понятий и их знаков. Для самих языков и их влияний на народы доказательным является лишь то, что из них естественно следует;

не то, что им можно навязать, а то, к чему они сами предрасполагают и на что вдохновляют.

15. Не будем задерживаться здесь на несовершенстве некоторых языков. Лишь при сопоставлении одинаково совершенных языков или таких, различия которых не достигают значительной степени, можно ответить на общий вопрос о том, как все многообразие языков вообще связано с процессом происхождения человеческого рода. Не является ли это обстоятельство случайно сопутствующим жизни народа, которым можно легко и умело воспользоваться, или оно является необходимым, ничем другим не заменимым средством формирования мира представлений? Ибо к этому, подобно сходящимся лучам, стремятся все языки, и их отношение к миру представлений, являющемуся их общим содержанием, и есть цель наших исследований. Если это содержание независимо от языка, или если языковое выражение безразлично к содержанию, или оба они созданы сами по себе, то изучение образования и различий языков занимает зависимое и подчиненное положение, а в противоположном случае приобретает обязательную и решающую значимость.

16. Наиболее отчетливо это выявляется при сопоставлении простого слова с простым понятием.. Слово еще не исчерпывает языка, хотя является его самой важной частью, так же как индивидуум в живом мире.

Безусловно, далеко не безразлично, использует ли один язык описательные средства там, где другой язык выражает это одним словом, без обращения к грамматическим формам, так как последние при описании выступают по отношению к понятию чистой формой, не как модифицированные идеи, а как способы модификации;

однако не при обозначении понятий. Закон членения неизбежно будет нарушен, если то, что в понятии представляется как единство, не проявляется таковым в выражении, и вся реальная действительность отдельного слова пропадает для понятия, которому недостает такого выражения. Акту мысли, в котором создается единство понятия, соответствует единство слова как чувственного знака, и оба единства должны быть в мышлении и через посредство речи как можно более приближены друг к другу. Как мыслительным анализом производится членение и выделение звуков в произношении, так и обратно — произношение должно оказывать аналогичное действие на материал мысли и, переходя от одного нерасчлененного комплекса к другому, через членение проложит путь к достижению абсолютного единства.

17. Мышление не просто зависит от языка вообще, потому что до известной степени оно определяется каждым отдельным языком. Правда, предпринимались попытки заменить слова различных языков общепринятыми знаками по примеру математики, где имеются взаимно однозначные соответствия между фигурами, числами и алгебраическими уравнениями. Однако ими можно исчерпать лишь очень незначительную часть всего многообразия мысли, так как по самой своей природе эти знаки пригодны только для тех понятий, которые образуются лишь одними абстрактными построениями, либо создаются только разумом. Но там, где необходимо наложить печать понятия на материал внутреннего восприятия и ощущения, мы имеем дело уже с индивидуальным способом представлений человека, от которого неотделим его язык. Все попытки свести многообразие различного и отдельного к общему знаку, доступному зрению или слуху, являются всего лишь куцыми методами перевода, и было бы чистым безумием льстить себя мыслью, что таким способом можно выйти за пределы, я не говорю уже, всех языков, но хотя бы одной определенной и узкой области даже своего языка. Вместе с тем такую срединную точку всех языков следует искать и ее действительно можно найти и не упускать из виду также и при сравнительном изучении языков как в их грамматической, так и в лексической части. Как в той, так и в другой имеется целый ряд элементов, которые могут быть определены совершенно априори и отграничены от всех условий каждого отдельного языка. И напротив, имеется гораздо большее количество понятий, а также и грамматических своеобразий, которые так органически сплетены с индивидуальностью своего языка, что они не могут быть общим достоянием и не могут быть без искажений перенесены в другие языки.

Значительная часть содержания каждого языка находится поэтому в неоспоримой зависимости от этих своеобразий, так что выражение их не может оставаться безразличным для самого содержания.

18. Слово, которое одно способно сделать понятие отдельной единицей в мире мыслей, прибавляет к нему многое от себя. Идея, приобретая благодаря слову определенность, вводится одновременно в известные границы. Из звуков слова, его близости с другими сходными по значению словами, из сохраняющегося в нем, хотя и переносимого на новые предметы, понятия и из его побочных отношений к ощущению и восприятию создается определенное впечатление, которое, становясь привычным, привносит новый момент в индивидуализацию самого по себе менее определенного, но и более свободного понятия. Ибо с каждым значимым словом соединяются все вновь и вновь вызываемые им чувства, непроизвольно возбуждаемые образы и представления, и различные слова сохраняют друг к другу отношения в той мере, в какой воздействуют друг на друга. Так же как слово возбуждает представление о предмете, оно вызывает, хотя часто и незаметно, восприятие, одновременно соответствующее своей природе и природе пред-.

мета, и непрерывный ход мыслей человека сопровождается такой же непрерывной последовательностью восприятии, которые определяются представляемыми предметами согласно природе слов и языка. Предмет, появлению которого в сознании всякий раз сопутствует такое индивидуализированное языком, постоянно повторяющееся впечатление, тем самым представляется в модифицированном виде. В отдельном это мало заметно, но власть влияния в целом основана на соразмерности и постоянной повторяемости впечатления. Ибо оттого, что характер языка запечатлен в каждом выражении и каждом соединении выражений, вся масса представлений получает свойственный языку колорит.

19. Но язык не является произвольным творением отдельного человека, а принадлежит всегда целому народу;

позднейшие поколения получают его от поколений минувших. В результате того, что в нем смешиваются, очищаются, преображаются способы представления всех возрастов, каждого пола, сословия, характера и духовного различия данного племени, результате того, что народы обмениваются словами и языками, создавая в конечном счете человеческий род в целом, — язык становится великим средством преобразования субъективного в объективное, переходя от всегда ограниченного индивидуального к всеобъемлющему бытию.

20. Из взаимообусловленной зависимости мысли и слова явствует, что языки являются не только средством выражения уже познанной действительности, но, более того, и средством познания ранее неизвестной. Их различие не только различие звуков и знаков, но и различие самих мировоззрений. В этом заключается смысл и конечная цель всех исследований языка. Совокупность познаваемого, как целина, которую надлежит обработать человеческой мысли, является достоянием всех языков и независима от них. Но человек может постичь этот объективно существующий мир не иначе, как присущим ему способом познания и восприятия, следовательно, только субъективным путем.

Именно там, где достигается вершина и глубина исследования, прекращается действие механического и логического способа мышления, наиболее легко отделимого от своеобразия, и наступает процесс внутреннего восприятия и творчества, из которого и становится совершенно очевидным, что объективная истина проистекает от полноты сил субъективно индивидуального. Это можно установить только посредством языка и через язык. Но язык как продукт народа и прошлого является для человека чем-то чуждым;

поэтому человек. с одной стороны, связан, но, с другой стороны, обогащен, укреплен и вдохновлен наследием, оставленным в языке ушедшими поколениями. Являясь по отношению к познаваемому субъективным, язык по отношению к человеку объективен. Ибо каждый язык есть отзвук общей природы человека, и, если даже их совокупность никогда не сможет стать совершенной копией субъективного характера человечества, языки все же беспрерывно приближаются к этой цели. Сам по себе субъективный характер всего человечест- ва снова становится для него чем-то объективным. Первоначальная тождественность между вселенной и человеком, на которой основывается возможность всеобщей познаваемости истины, таким образом, вновь обретается постепенно и неизменно на пути ее обнаруживания. Ибо объективное является тем, что, собственно, и должно быть постигнуто, и когда человек субъективным путем языкового своеобразия приближается к этому, он должен приложить новое усилие для того, чтобы отделить субъективное и совершенно вычленить из него объект, пусть даже через смешение одной языковой субъективности с другой.

21. Если сравнить в различных языках выражение для нечувственных предметов, то окажется, что одинаково значимыми будут лишь те, которые, поскольку они являются чистыми построениями, не могут содержать ничего другого, кроме в них вложенного. Все остальные выражения пересекают различным образом лежащую в их центре область (если так можно назвать совокупность обозначаемых ими предметов) и приобретают иные назначения. Выражения для чувственно воспринимаемых предметов в той мере одинаково значимы, в какой в них всех мыслится один и тот же предмет;

но так как они выражают различный способ его представления, то они вместе с тем расходятся в значении.

Ибо воздействие индивидуального представления о предмете на образование слова является определяющим, пока оно ощущается, так же и то воздействие, когда словом вызывается предмет. Но множество слов возникает также из соединения чувственных выражений с нечувственными или из умственной их переработки, и поэтому все они несут на себе неизгладимый индивидуальный отпечаток этой переработки, если даже с течением времени он исчезает у первого. Так как язык есть одновременно и отражение и знак, а не просто продукт впечатления о предметах и не просто произвольное творение говорящего, то каждый отдельный язык в каждом своем элементе несет на себе отпечаток первого из обозначенных свойств, но узнавание его следа основывается в каждом случае, кроме присущей ему отчетливости, на склонности духа воспринять слово главным образом как отражение или как знак. Ибо дух, располагая властью абстракции, способен сосредоточиться на отражении, но он также может, проявив всю свою восприимчивость, ощутить полноту воздействия самого материала языка. Говорящий может склониться либо к тому, либо к другому и часто употребление поэтического выражения, не свойственного прозе, не оказывает никакого иного влияния, кроме как создание расположения не воспринимать язык как знак, а отдаться полностью во власть его своеобразия. Если это двоякое употребление языка противопоставить друг другу как два его вида, то можно один назвать научным, а другой речевым. Первый вид является одновременно и деловым, а второй — обычным, повседневным. Ибо свободное общение ослабляет оковы, которые связывают восприимчивость духа. Научное употребление в принятом здесь значении используется лишь в науках, оперирующих чисто логическими построениями, а также в некоторых областях и методах эмпирических наук;

при каждом же акте познания, требующем совместных усилий людей, выступает речевое употребление. Но лишь этот вид познания излучает свет и тепло на все другие;

лишь на нем основывается поступательное движение всеобщего духовного образования, и народ, который не ищет и не обретает вершины этого познания в поэзии, философии и истории, лишается благотворного обратного воздействия, потому что он по своей вине не питает его более материалом, который один может сохранить в языке молодость и силу, блеск и красоту.

22. Это последнее и наиболее важное применение языка не может быть чуждым первоначальному его организму. В нем заложен зародыш дальнейшего развития, и ранее раздельные части сравнительного языкознания находят здесь свое соединение. На основе исследования грамматики и лексического запаса всех народов (в той мере, в какой мы располагаем для этого возможностями), а также на основе изучения письменных памятников их образованной части должно быть осуществлено связное и ясное изложение вида и степени мыслетворчества, достигнутого человеческими языками, и выявлена доля влияния различных качеств языков, находящих свое выражение в их строении.

23. Моим намерением здесь было обозрение сравнительного изучения языков в целом, установление цели этого изучения, а также доказательство того, что для достижения этой цели необходимо совместное рассмотрение происхождения и процесса завершения языков.

Только в том случае, если мы будем проводить наше исследование в этом направлении, мы будем испытывать все меньше склонности трактовать языки как произвольные знаки и, проникая глубже в духовную жизнь, найдем в своеобразии их строения средство изучения и познания истины, а также форму возникновения сознания и его характерных особенностей.

О РАЗЛИЧИИ СТРОЕНИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ ЯЗЫКОВ И ЕГО ВЛИЯНИИ НА ДУХОВНОЕ РАЗВИТИЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РОДА (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) ПРЕДМЕТ НАСТОЯЩЕГО ИССЛЕДОВАНИЯ Разделение человеческого рода на народы и племена и различие их языков и диалектов взаимосвязаны, но находятся также в зависимости от третьего явления более высокого порядка — воссоз- W. Humbоldt, Ueber die Verschiedenheit des menschlichen Sprachbaues und ihren Einfluss auf die geistige Entwickelung des Menschengeschlechts. W. von Humboldt's Gesammelte Werke, 6. Band, Berlin, 1848.

Следует иметь в виду, что немецкие слова Geist и geistig имеют двоякое значение: в переводе на русский язык они могут означать «дух», «духовный», дания человеческой духовной силы во все более новых и часто более высоких формах. В этом явлении они находят свое оправдание, а также в той мере, в какой исследование проникает в их связь, свое объяснение.

Это неодинаковое по форме и степени проявление человеческой духовной силы, совершающееся на протяжении тысячелетий по всему земному шару, есть высшая цель всякого духовного процесса и конечная идея, к которой должна стремиться всемирная история. Подобное возвышение и расширение внутреннего бытия индивида является вместе с тем единственным, чем он, однажды достигнув, прочно обладает, а применительно к нации — той средой, в которой развиваются великие личности. Сравнительное изучение языков, тщательное исследование многообразия, в котором находят свое отражение способы решения общей для бесчисленных народов задачи образования языка, не достигнут своей высшей цели, если не подвергнется рассмотрению связь языка с формированием народного духа. Но проникновение в действительную сущность народа и во внутренние связи языка, точно так же как и отношения последнего к условиям образования языков вообще, полностью зависит от изучения общих духовных особенностей. Именно они в том виде, который им придает природа и положение, обусловливают характер народа — эту основу всех явлений жизни народа, его деяний, учреждений и мышления, иными словами всего, что составляет силу и достоинство народа и переходит в наследство от одного поколения другому. Язык, с другой стороны, есть орган внутреннего бытия, само это бытие, находящееся в процессе внутреннего самопознания и проявления.

Язык всеми тончайшими фибрами своих корней связан с народным духом, и чем соразмернее этот последний действует на язык, тем закономернее и богаче его развитие. Поскольку же язык в своих взаимозависимых связях есть создание народного языкового сознания, постольку вопросы, касающиеся образования языка в самой внутренней их жизни, и одновременно вопросы возникновения его существеннейших различий нельзя исчерпывающе разрешить, если не возвыситься до этой точки зрения. Здесь, разумеется, не следует искать материала для сравнительного изучения языков, которое по самой своей природе может быть только историческим;

но только таким путем можно постигнуть первичную связь явлений и познать язык как внутренне взаимосвязанный организм, что способствует правильной оценке и каждого явления в отдельности.

В настоящем исследовании я и буду рассматривать различие языков и разделение народов в связи с проявлением человеческой духовной силы во всех ее меняющихся видах и формах, поскольку оба эти явления способны содействовать пониманию друг друга.

но также «ум», «мысль» и «умственный». В настоящем переводе повсюду даются только первые значения, так как в изложении Гумбольдта трудно во всех случаях их разграничить, (Примечание составителя.) ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ О ПУТЯХ РАЗВИТИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА Создание языка обусловлено внутренней потребностью человечества.

Он не только внешнее средство общения людей в обществе, но заложен в природе самих людей и необходим для развития их духовных сил и образования мировоззрения, которого человек только тогда может достичь, когда свое мышление ясно и четко ставит в связь с общественным мышлением. Если каждый язык рассматривать как отдельную попытку, а ряд языков как совокупность таких попыток, направленных на удовлетворение указанной потребности, можно констатировать, что языкотворческая сила человечества будет действовать до тех пор, пока в целом или по частям она не создаст того, что наиболее совершенным образом сможет удовлетворить предъявляемым требованиям. В соответствии с этим положением даже и те языки и языковые семейства, которые не обнаруживают между собой никаких исторических связей, можно рассматривать как разные ступени процесса их образования. А если это так, то эту связь внешне не объединенных между собой явлений следует искать в общей внутренней причине, которой может быть только развитие творческой силы. Язык являeтcя одним из тex явлении, которые стимулируют общечеловеческую духовную силу к постоянной деятельности. Выражаясь другими словами, в данном случае можно говорить о стремлении раскрыть полноту языка в деятельности. Проследить и описать это стремление составляет задачу языковеда в ее конечном, но и первостепеннейшем итоге.

ВОЗДЕЙСТВИЕ ОСОБОЙ ДУХОВНОЙ СИЛЫ. ЦИВИЛИЗАЦИЯ, КУЛЬТУРА И ОБРАЗОВАНИЕ... Потребность в понятии и обусловленное этим стремление к его уяснению должны предшествовать слову, которое есть выражение полной ясности понятия. Но если исходить только из этого взгляда и все различие в преимуществах отдельных языков искать лишь на этом пути, можно впасть в роковую ошибку и не постичь истинной сущности языка.

Неправильной уже сама по себе является попытка определить круг понятии данного народа в данный период его истории исходя из его словаря. Не говоря уже о неполноте и случайности тех словарей неевропейских народов, которыми мы располагаем, в глаза бросается то обстоятельство, что большое количество понятий, в особенности нематериального характера, которые особенно охотно принимаются в расчет при подобных сопоставлениях, может выражаться посредством необычных и потому неизвестных метафор или же описательно. Более решающим в этом отношении обстоятельством является то, что в кругу понятий в языке каждого, даже нецивилизованного, народа наличествует некая совокупность идeй, соответсвующая безгра- ничным возможностям человеческого прогресса, откуда можно без посторонней помощи черпать все, в чем испытывает потребность человечество. Не следует называть чуждым для языка то, что в зародыше обнаруживается в этих недрах. Фактическим доказательством в данном случае являются языки первобытных народов, которые (как, например, филиппинские и американские языки) уже давно обрабатываются миссионерами. В них без использования чужих выражений находят обозначения даже чрезвычайно абстрактные понятия. Было бы, впрочем интересно выяснить, как понимают туземцы эти слова. Так как они.образованы из элементов их же языка, то обязательно должны быть связаны между собой какой-то смысловой общностью.

Но основная ошибка точки зрения заключается в том, что она представляет язык в виде некоей области, пространства которой постепенно расширяются посредством, своеобразного и чисто внешнего завоевания. Эта точка зрения проходит мимо действительной природы языка и его существеннейших особенностей. Дело не в том, какое количество понятий обозначает язык своими словами. Это происходит само по себе, если только язык следует тем путем, который определила для него природа. И не с этой стороны следует судить о языке.

Действительное и основное воздействие языка на человека обусловливается его мыслящей и в мышлении творящей силой;

эта деятельность имманентна и конструктивна для языка.

ПЕРЕХОД К БЛИЖАЙШЕМУ РАССМОТРЕНИЮ ЯЗЫКА Мы достигли, таким образом, понимания того, что в первичном образовании человеческого рода язык составляет первую и необходимую ступень, откуда можно проследить развитие народа в направлении его прогресса. Возникновение языков обусловливается теми же причинами, что и возникновение духовной силы, и в то же время язык остается постоянным стимулирующим принципом последней. Язык и духовные силы функционируют не раздельно друг от друга и не последовательно один за другим, но составляют нераздельную деятельность разума.

Народ, свободно создавая свой язык как орудие человеческой деятельности, достигает вместе с тем чего-то высшего;

вступая на путь художественного творчества и раздумий, народ оказывает обратное воздействие на язык. Если первые и даже грубые и неоформившиеся опыты интеллектуальных устремлений можно называть литературой, то язык идет тем же путем и в неразрывной связи с ней.

Духовное своеобразие и строение языка народа настолько глубоко проникают друг в друга, что, коль скоро существует одно, другое можно вывести из него. Умственная деятельность и язык способствуют созданию только таких форм, которые могут удовлетворить их обоих. Язык есть как бы внешнее проявление духа на- рода;

язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык — трудно себе представить что-либо более тождественное. Каким образом, они сливаются в единый и недоступный нашему пониманию источник, остается для нас необъяснимым. Не пытаясь определить приоритет того или другого, мы должны видеть в духовной силе народа реальный определяющий принцип и действительное основание различия языков, так как только духовная сила народа является жизненным и самостоятельным явлением, а язык зависит от нее. Если только язык тоже обнаруживает творческую самостоятельность, он теряется за пределами области явлений в идеальном бытии. Хотя в действительности мы имеем дело только с говорящими людьми, мы не должны терять из виду реальных отношений. Если мы и разграничиваем интеллектуальную деятельность и язык, то в действительности такого разделения нет. Мы по справедливости представляем себе язык чем-то более высоким, нежели человеческий продукт, подобный другим продуктам духовной деятельности;

но дело обстояло бы иначе, если бы человеческая духовная сила была доступна нам не в отдельных проявлениях, но ее сущность была бы открыта нам во всей своей непостижимой глубине и мы могли бы познать связь человеческих индивидов, так как язык поднимается над раздельностью индивидов. В практических целях важно не останавливаться на низшем принципе объяснения языка, но подниматься до указанного высшего и конечного и в качестве твердой основы для всего духовного образования принять положение, в соответствии с которым строение языков человеческого рода различно, потому что различными являются и духовные особенности народов.

Переходя к объяснению различия строения языков, не следует проводить исследование духовного своеобразия обособленно, а затем переносить его на особенности языка. В ранние эпохи, к которым относит нас настоящее рассуждение, мы знаем народы вообще только по их языкам и при этом не в состоянии определить точно, какому именно из народов, известных нам по происхождению и историческим отношениям, следует приписать данный язык. Так, зенд является для нас языком народа, относительно которого мы можем строить только догадки. Среди всех прочих явлений, по которым познается дух и характер, язык является единственно пригодным к тому, чтобы проникнуть к самым тайным путям.

Если, следовательно, рассматривать языки в качестве основы для объяснения последовательного духовного развития, то их возникновение следует приписывать интеллектуальному своеобразию и отыскивать характер своеобразия каждого языка в отдельности, в его строении. С тем чтобы намеченный путь рассуждения мог быть завершен, необходимо глубже вникнуть в природу языков и в их различия и таким путем поднять сравнительное изучение языков на высшую и конечную ступень ФОРМА ЯЗЫКОВ Чтобы можно было успешно идти по указанному пути, необходимо установить определенное направление в исследовании языка. Язык следует рассматривать не как мертвый продукт, но как созидающий процесс, надо абстрагироваться от того, что он функционирует в качестве обозначения предметов и как средство общения, и, напротив того, с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутренней, духовной деятельностью и к взаимному влиянию этих двух явлений. Успехи, которыми увенчалось изучение языков в последние десятилетия, облегчают обзор предмета во всей совокупности его черт. Ныне можно ближе подойти к выяснению тех особых путей, идя которыми различным образом подразделяемые, изолированные или же связанные между собой народные образования человеческого рода создавали свои языки. Именно здесь находится причина различия строения человеческих языков и его влияния на процесс развития духа, что и составляет предмет нашего исследования.

Но как только мы вступаем на этот путь исследования, мы тотчас сталкиваемся с существенной трудностью. Язык предстает перед нами во множестве своих элементов: слов, правил, аналогий и всякого рода исключений. Испытываешь смущение оттого, что всё это многообразие явлений, которое, как его ни классифицируй, представляется хаосом, следует приравнять к единству человеческого духа. Если мы даже и располагаем всеми необходимыми лексическими и грамматическими данными двух важных языковых семей — санскритской и семитской, мы все же еще не в состоянии обрисовать характер каждой из них в таких простых чертах, посредством которых эти языки можно было бы успешно сравнивать друг с другом и по их отношению к духовным силам народа определять принадлежащее им место среди всех других типов языков.

Для этого необходимо отыскать общий источник отдельных своеобразий, соединить разрозненные части в органическое целое. Только таким образом можно удержать вместе все частности. И поэтому, чтобы сравнение характерных особенностей строения различных языков было успешным, необходимо тщательно исследовать форму каждого из них и таким путем определить способ, каким языки решают вообще задачу формирования языка. Но так как понятие формы языка истолковывается различно, я считаю необходимым сначала объяснить, в каком смысле я употребляю его в настоящем исследовании. Это тем более необходимо, что мы здесь будем говорить не о языке вообще, а об отдельных языках различных народностей. В этой связи важно четко отграничить отдельный язык, с одной стороны, от семьи языков, а с другой — от диалекта и вместе с тем определить, что следует понимать под одним и тем же языком, имея в виду, что с течением времени он подвергается значительным изменениям.

По своей действительной сущности язык есть нечто постоянное и вместе с тем в каждый данный момент преходящее. Даже его фиксация посредством письма представляет далеко не совершенное мумиеобразное состояние, которое предполагает воссоздание его в живой речи. Язык есть не продукт деятельности (ergon), a деятельность (energeia). Его истинное определение поэтому может быть только генетическим. Язык представляет собой беспрерывную деятельность духа. стремящуюся превратить звук в выражение мысли. В строгом и ближайшем смысле это определение пригодно для всякого акта речевой деятельности, но в подлинном и действительном смысле под языком можно понимать только всю совокупность актов речевой деятельности. В беспорядочном хаосе слов и правил, который мы обычно именуем языком, наличествуют только отдельные элементы, воспроизводимые — и притом неполно;

— речевой деятельностью;

необходима все повторяющаяся деятельность, чтобы можно было познать сущность живой речи и создать верную картину живого языка. По разрозненным элементам нельзя познать того, что есть высшего и тончайшего в языке, это можно постичь и ощутить только в связной речи, что является лишним доказательством в пользу того, что сущность языка заключается в его воспроизведении.

Именно поэтому во всех исследованиях, стремящихся вникнуть в живую сущность языка, следует в первую очередь сосредоточивать внимание на связной речи. Расчленение языка на слова и правила — это только мертвый продукт научного анализа.

Определение языка как деятельности духа правильно и адекватно уже и потому, что бытие духа вообще может мыслиться только в деятельности.

Расчленение строения языков, необходимое для их изучения, может привести к выводу, что они представляют собой некий способ достижения определенными средствами определенной цели;

в соответствии с этим выводом язык превращается в создателя народа. Возможность недоразумений подобного порядка оговорена уже выше, и поэтому нет надобности их снова разъяснять.

Как я уже указывал, при изучении языков мы находимся, если так можно выразиться, на полпути их истории, и ни один из известных нам народов или языков нельзя назвать первобытным. Так как каждый язык наследует свой материал из недоступных нам периодов доистории, то духовная деятельность, направленная на выражение мысли, имеет дело уже с готовым материалом: она не создает, а преобразует.

Эта деятельность осуществляется постоянным и однородным образом.

Это происходит потому, что она обусловливается духовной силой, которая не может преступать определенные, и притом не очень широкие, границы, так как указанная деятельность имеет своей задачей взаимное общение.

Никто не должен говорить с другим иначе, чем этот другой говорил бы при равных условиях. Кроме того, унаследованный материал не только одинаков, но, имея единый источник, он близок и общему умонастроению.

Постоянное и единообразное в этой деятельности духа, возвышающей артикулированный звук до выражения мысли, взятое во всей совокупности своих связей и систематичности, и составляет форму языка.

При этом определении форма языка представляется научной абстракцией. Но было бы абсолютно неправильным рассматривать ее в качестве таковой — как умозаключение, не имеющее реального бытия. В действительности она представляет собой сугубо индивидуальный способ, посредством которого народ выражает в языке мысли и чувства. Но так как нам не дано познать форму языка во всей ее совокупности и цельности и так как мы узнаем о ее сущности только по отдельным проявлениям, то нам не остается ничего другого, как формулировать ее регулярность виде мертвого общего понятия. Сама же по себе внутренняя форма едина и жива.

Трудность исследования самых тонких и самых важных элементов языка нередко заключается в том, что в общей картине языка наше чувство с большой ясностью воспринимает отдельные его преходящие элементы, но нам не удается с достаточной полнотой формулировать воспринятое в четких понятиях. С подобной трудностью предстоит и нам бороться. Характерная форма языка отражается в его мельчайших элементах, и вместе с тем каждый из этих элементов тем или иным и не всегда ясным образом определяется языком. Вместе с тем едва ли в языке можно обнаружить моменты, относительно которых можно сказать, что они сами по себе и в отдельности являются решающими для определения характера языка. В каждом языке можно найти многое, что, не искажая его формы, можно представить по-иному. Обращение к общему впечатлению помогает и раздельному рассмотрению. Но в этом случае можно достичь и противоположного результата. Резко индивидуальные черты сразу бросаются в глаза и бездоказательно влияют на чувство. В этом отношении языки можно сравнить с человеческими физиономиями: сравнивая их между собой, живо чувствуешь их различия и сходства, но никакие измерения и описания каждой черты в отдельности и в их связи не дают возможности сформулировать их своеобразие в едином понятии. Своеобразие физиономии состоит в совокупности всех черт, но зависит и от индивидуального восприятия;

именно поэтому одна и та же физиономия представляется каждому человеку по-разному. Так как язык, какую бы форму он ни принимал всегда есть духовное воплощение индивидуально народной жизни, необходимо учитывать это обстоятельство;

как бы мы ни разъединяли и ни выделяли все то, что воплощено в языке, в нем всегда многое остается необъясненным, и именно здесь скрывается загадка единства и жизненности языка. Ввиду этой особенности языков описание их формы не может быть абсолютно полным, но достаточным, чтобы получить о них общее представление. Поэтому понятие формы языка открывает исследователю путь к постижению тайн языка и выяснению его природы. Если он пренебрежет этим путем, многие моменты останутся неизу- ченными, другие — необъясненными, хотя объяснение их вполне возможно, и, наконец, отдельные факты будут представляться разъединенными там, где в действительности их соединяет живая связь.

Из всего сказанного с полной очевидностью явствует, что под формой языка разумеется отнюдь не только так называемая грамматическая форма. Различие, которое мы обычно проводим между грамматикой и лексикой, имеет лишь практическое значение для изучения языков, но для подлинного языкового исследования не устанавливает ни границ, ни правил. Понятие формы языка выходит далеко за пределы правил словосочетаний и даже словообразований, если разуметь под последними применение известных общих логических категорий действия, субстанции, свойства и т. д. к корням и основам. Образование основ само должно быть объяснено формой языка, так как без применения этого понятия останется неопределенной и сущность языка.

Форме противостоит, конечно, материя, но, чтобы найти материю формы языка, необходимо выйти за пределы языка. В пределах языка материю можно определять только по отношению к чему-либо, например основы соотносительно со склонением. Но то, что в одном отношении считается материей, в другом может быть формой. Заимствуя чужие слова, язык может трактовать их как материю, но материей они будут только по отношению к данному языку, а не сами по себе. В абсолютном смысле в языке не может быть материи без формы, так как все в нем направлено на выполнение определенной задачи, а именно на выражение мысли. Эта деятельность начинается уже с первичного его элемента — артикулированного звука, который становится артикулированным только вследствие процесса оформления. Действительная материя языка — это, с одной стороны, звук вообще, а с другой — совокупность чувственных впечатлений и непроизвольных движений духа, предшествующих образованию понятия, которое совершается с помощью языка.

Ясно поэтому, что для того, чтобы составить представление о форме языка необходимо обратить особое внимание на реальные свойства его звуков. С алфавита начинается исследование формы языка1, он должен служить основой для исследования всех частей языка. Вообще понятием формы отнюдь не исключается из языка все фактическое и индивидуальное;

напротив того, в него включается только действительно исторически обоснованное, точно так же как и все самое индивидуальное.

Можно сказать, что, следуя только этим путем, мы обеспечиваем исследование всех частностей, которые при другом методе легко проглядеть. Это ведет, конечно, к утомительным и часто уходящим в мелочи изысканиям, но именно эти мелочи и составляют общее впечатление языка, и нет ничего более несообразного с исследованием языка, чем поиски В. Гумбольдт, как и все современные ему языковеды, отождествлял букву и звук.

(Примечание составителя.) в нем только великого, идеального, господствующего. Необходимо тщательное проникновение во все грамматические тонкости слов и их элементов, чтобы избежать ошибок в своих суждениях. Само собой разумеется, что эти частности входят в понятие формы языка не в виде изолированных фактов, но только в той мере, в какой в них вскрывается способ образования языка. Посредством описания формы следует устанавливать тот специфический путь, которым идет к выражению мысли язык и народ, говорящий на нем. Надо стремиться к тому, чтобы быть в состоянии установить, чем отличается данный язык от других как в отношении своих целей, так и по своему влиянию на духовную деятельность народа. По самой своей природе форма языка, в противоположность материи, есть восприятие отдельных элементов языка в их духовном единстве. Такое единство мы обнаруживаем в каждом языке, и посредством этого единства народ усваивает язык, который передается ему по наследству. Подобное единство должно найти отражение и в описании, и только тогда, когда от разрозненных элементов поднимаются до этого единства, получают действительное представление о самом языке. В противном случае мы подвергаемся опасности не понять указанные элементы в их действительном своеобразии и тем более в их реальных связях.

С самого начала следует отметить, что тождество и родство языков должно основываться на тождестве и родстве форм, так как действие может быть равным только причине. Одна только форма решает, с какими другими языками родствен данный язык. Это, в частности, относится и к языку кави, который, сколько бы он санскритских слов ни включил в себя, не перестает быть малайским языком. Формы многих языков могут сходиться в более общей форме, и, действительно, мы наблюдаем это в отношении всех языков, поскольку речь идет о самых общих чертах: о связях и отношениях представлений, необходимых для обозначения понятий и словосочетаний;

о сходстве органов речи, которые по своей природе могут артикулировать определенное количество звуков;

наконец, об отношениях между отдельными гласными и согласными и известными чувственными восприятиями, вследствие чего в разных языках возникает тождество обозначений, не имеющее никакого отношения к генетическим связям. В языке таким чудесным образом сочетается индивидуальное со всеобщим, что одинаково правильно сказать, что весь род человеческий говорит на одном языке и что каждый человек обладает своим языком. Но среди прочих сходных явлений, связывающих языки, особенно выделяется их общность, основывающаяся на генетическом родстве народов. Здесь не место говорить о том, как велика и какого характера должна быть эта общность, чтобы можно было с уверенностью говорить о генетическом родстве языков, не подтвержденном историческими свидетельствами. Мы ограничимся только указанием на применение развитого нами понятия формы языка к генетически родственным языкам. Из всего изложенного с полной очевидностью явствует, что форма отдельных генетически родственных языков должна находиться в соответствии с формой всего семейства. В них не может быть, что было бы несогласно с общей формой;

более того каждая их особенность, как правило, тем или иным образом обусловливается этой общей формой. В каждом семействе существуют языки, которые чище и полнее других сохранили первоначальную форму. В данном случае речь идет о языках, развивающихся друг из друга, когда, следовательно, реально существующая материя (в описанном выше смысле) передается от народа к народу (этот процесс редко удается проследить с точностью) и подвергается преобразованию. Но само это преобразование может осуществляться только родственным образом, учитывая общность характера представлений и идейной направленности вызывающей его духовной силы, сходство речевых органов и унаследованных артикуляционных привычек и, наконец, тождество внешних исторических влияний.

ПРИРОДА И СВОЙСТВА ЯЗЫКА ВООБЩЕ Так как различие языков основывается на их форме, а эта последняя находится в тесной связи с мировоззрением народа и с той силой, которая создает и преобразует ее, то представляется необходимым подробней остановиться на этих понятиях.

При рассмотрении языка вообще или же при анализе конкретных и отличающихся друг от друга языков мы сталкиваемся с двумя явлениями — звуковой формой и ее употреблением для обозначения предметов и для связи мыслей. Процесс употребления обусловливается требованиями, которые предъявляет мышление к языку, вследствие чего возникают общие законы языка. Эти законы в своем первоначальном направлении (если не считать своеобразия духовных склонностей людей и их последующего развития) едины для всех. Напротив того, звуковая форма составляет конституирующий и ведущий принцип различия языков как сама по себе, так и в качестве стимулирующей или препятствующей силы, противопоставляющей себя внутренней тенденции языка. Как часть человеческого организма, тесно связанная с внутренними духовными силами, она находится в зависимости от общих склонностей народа, но сущность и причины этой зависимости представляют непроницаемую тайну.

На основе обоих этих явлений и их глубокого взаимопроникновения образуется индивидуальная форма каждого языка;

изучение и описание связей этих явлений составляет задачу языкового анализа. В основу подобного исследования должен быть положен верный и строгий взгляд на язык, на глубину его начал и на обширность его объема. На этом мы и остановимся.

Я намереваюсь исследовать функционирование языка в самом широком плане — не только в его связях с речью и составом его лексических элементов как непосредственных продуктов речи, но и в отношении к деятельности мышления и восприятия. Рассмотрению будет подвергнут весь путь, на котором язык, исходя от духа, оказывает на него обратное воздействие.

Язык есть орган, образующий мысль. Умственная деятельность — совершенно духовная, глубоко внутренняя и проходящая бесследно — посредством звука речи материализуется и становится доступной для чувственного восприятия. Деятельность мышления и язык представляют поэтому неразрывное единство. В силу необходимости мышление всегда связано со звуком языка, иначе оно не достигает ясности и представление не может превратиться в понятие. Неразрывная связь мышления, органов речи и слуха с языком обусловливается первичным и необъяснимым в своей сущности устройством человеческой природы.

Общность звука с мыслью сразу же бросается в глаза. Как мысль, подобно молнии, сосредоточивает всю силу представления в одном мгновении своей вспышки, так и звук возникает как четко ограниченное единство. Как мысль охватывает всю душу, так и звук обладает силой потрясать всего человека. Эта особенность звука, отличающая его от других чувственных восприятии, покоится, очевидно, на том, что слух (в отличие от других органов чувств) через посредство движения звучащего голоса получает впечатление настоящего действия, возникающего в глубине живого существа, причем в членораздельном звуке проявляет себя мыслящая сущность, а в нечленораздельном — чувствующая. Как мышление в своих человеческих отношениях есть стремление из тьмы к свету, от ограниченности к бесконечности, так и звук устремляется из груди наружу и находит замечательно подходящий для него проводник в воздухе — этом тончайшем и легчайшем из всех подвижных элементов, мнимая нематериальность которого лучше всего символизирует дух.

Четкая определенность речевого звука необходима разуму для восприятия предметов. Как предметы внешнего мира, так и возбуждаемая внутренними причинами деятельность одновременно воздействуют на человека множеством своих признаков. Но разум стремится к выявлению в предметах общего, он расчленяет и соединяет и свою высшую цель видит в образовании все более и более объемлющих единств. Он воспринимает предметы в виде определенных единств и поэтому нуждается в единстве звука, чтобы представлять их. Но звук не устраняет других воздействий, которые способны оказать предметы на внешнее или внутреннее восприятие;

он становится их носителем и своим индивидуальным качеством указывает на качества обозначаемого предмета, так как его индивидуальное качество всегда соответствует свойствам предмета и тем впечатлениям, которые предмет оказывает на восприятие говорящего.

Вместе с тем звук допускает безграничное множество модификаций, четко выделяющихся и не сливающихся друг с другом при связях звука, что не свойственно в такой степени никакому другому чувственному восприятию.

Интеллектуальная деятельность не ограничивается одним рассудком, но воздействует на всего человека, и звук голоса принимает в этом большое участие. Он возникает в груди как трепетный тон, как дыхание самого бытия;

помимо языка, он способен выражать боль и радость, отвращение и желание;

порожденный жизнью, он вдыхает ее в чувство;

подобно самому языку, он отражает вместе с обозначаемым объектом и вызываемые им чувства и во все повторяющихся актах объединяет в себе мир и человека или, иными словами, свою деятельность со своей восприимчивостью.

Речевому звуку соответствует и вертикальное положение человека (в чем отказано животному);

оно даже вызвано звуком. Речь не может простираться по земле, она свободно льется от уст к устам, сопровождаясь выражением взгляда и лица или жестом руки и выступая в окружении всего того, что делает человека человеком.

После этих предварительных замечаний относительно соответствия звука духовным процессам мы можем детальней рассмотреть связь мышления с языком. Посредством субъективной деятельности в мышлении образуется объект. Ни один из видов представлений не образуется только как голое восприятие посредством созерцания существующего предмета. Деятельность чувств должна объединиться с внутренним духовным процессом, и лишь эта связь обусловливает возникновение представления, которое, противопоставляясь субъективному моменту, превращается в объект, но посредством нового акта восприятия опять становится субъективным. Но все это может происходить только при посредстве языка. С его помощью духовное стремление прокладывает себе путь через уста во внешний мир, и затем результат этого стремления в виде слова через слух возвращается назад.

Таким образом, представление объективируется, не отрываясь в то же время от субъекта. И все это возможно лишь с помощью языка;

без описанного процесса объективизации и возвращения к субъекту, совершающегося посредством языка и тогда, когда мышление происходит молча, невозможно образование понятий, а тем самым и действительного мышления. Даже и не касаясь потребностей общения людей друг с другом, можно утверждать, что язык есть обязательная предпосылка мышления и в условиях полной изоляции человека. Но в действительности язык всегда развивается только в обществе, и человек понимает себя постольку, поскольку опытом установлено, что его слова понятны также и другим. Когда мы слышим образованное нами слово в устах других, объективность его увеличивается, а субъективность при этом не испытывает никакого ущерба, так как все люди ощущают себя как единство. Более того, субъективность тоже усиливается, так как преобразованное в слово представление перестает быть исключительной принадлежностью лишь одного субъекта. Переходя к другим, оно становится общим достоянием всего человеческого рода;

в этом общем достоянии каждый человек обладает своей модификацией, которая, однако, всегда нивелируется и совершенствуется индивидуальными модификациями других людей. Чем шире и оживленней общественное воздействие на язык, тем более он выигрывает при прочих равных обстоятельствах.

То, что язык делает необходимым в простом процессе образования мысли, беспрестанно повторяется во всей духовной жизни человека — общение посредством языка обеспечивает уверенность и стимул. Мысль требует одинакового с нею и вместе с тем отличного от нее. Одинаковое побуждает ее к действию, а посредством отличного она испытывает существо своих внутренних порождений. Хотя основа познания истины и ее достоверности заложена в самом человеке, его устремление к ней всегда подвержено опасностям заблуждения. Отчетливо сознавая свою ограниченность, человек оказывается вынужденным рассматривать истину как лежащую вне его самого, и одним из самых мощных средств приближения к ней и измерения расстояния до нее является постоянное общение с другими. Речевая деятельность даже в самых своих простейших формах есть соединение индивидуальных восприятии с общей природой человека.

Так же обстоит дело и с пониманием. Оно может осуществляться не иначе как посредством духовной деятельности, в соответствии с чем речь и понимание есть различные формы деятельности языка. Процесс речи нельзя сравнивать с простой передачей материала. Слушающий, так же как и говорящий, должен его воссоздать своею внутренней силой, и все, что он воспринимает, сводится лишь к стимулу, вызывающему тождественные явления. Поэтому для человека естественно тотчас воспроизвести понятое в своей речи. Таким образом, в каждом человеке заложен язык в его полном объеме, что означает лишь то, что в каждом человеке заложено стремление, регулируемое, стимулируемое и ограничиваемое определенной силой, осуществлять деятельность языка в соответствии со своими внешними или внутренними потребностями, притом таким образом, чтобы быть понятым другими.

При рассмотрении элементов языка не подтверждается мнение, что он лишь обозначает предметы, доступные нашему восприятию. Это мнение не исчерпывает глубокого содержания языка. Как без языка не может быть понятия, так для души не может быть и никакого предмета, потому что только посредством понятия душе раскрывается сущность даже внешних явлений. Но в образовании и употреблении языка находит свое отражение характер субъективного восприятия предметов. Возникающее на основе этого восприятия слово не есть простой отпечаток предмета самого по себе, но его образ, который он создает в душе. Так как ко всякому объективному восприятию неизбежно примешивается субъективное, то каждую человеческую индивидуальность независимо от языка можно считать носителем особого мировоззрения. Само его образование осуществляется через посредство языка, так как слово в противоположность душе превращается в объект всегда с при месью собственного значения и таким образом привносит новое своеобразие. Но в этом своеобразии, так же как и в речевых звуках, в пределах одного языка наблюдается всепроникающая тождественность, а так как к тому же на язык одного народа воздействует однородное субъективное начало, то в каждом языке оказывается заложенным свое мировоззрение. Если звук стоит между предметом и человеком, то весь язык в целом находится между человеком и воздействующей на него внутренним и внешним образом природой. Человек окружает себя миром звуков, чтобы воспринять и усвоить мир предметов. Это положение ни в коем случае не выходит за пределы очевидной истины. Так как восприятие и деятельность человека зависят от его представлений, то его отношение к предметам целиком обусловлено языком. Тем же самым актом, посредством которого он из себя создает язык, человек отдает себя в его власть;

каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из пределов которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг. Изучение иностранного языка можно было бы поэтому уподобить приобретению новой точки зрения в прежнем миропонимании;

до известной степени фактически так дело и обстоит, потому что каждый язык образует ткань, сотканную из понятий и представлений некоторой части человечества;

и только потому, что в чужой язык мы в большей или меньшей степени переносим свое собственное миропонимание и свое собственное языковое воззрение, мы не ощущаем с полной ясностью результатов этого процесса.

Язык как совокупность его продуктов отличается от отдельных актов речевой деятельности;

на этом положении следует несколько задержаться. Язык в полном своем объеме содержит все, что облекается в звук. Но как невозможно исчерпать содержание мышления во всей бесконечности его связей, так невозможно это сделать и в отношении того, что получает обозначение и соединение в языке. Наряду с уже оформившимися элементами язык состоит из способов, с помощью которых продолжается деятельность духа, указывающего языку его пути и формы. Уже прочно оформившиеся элементы образуют в известном смысле мертвую массу, но в ней заключается живой зародыш нескончаемых формаций. Поэтому в каждый момент и в каждый период своего развития язык, подобно самой природе, представляется человеку — в отличие от всего уже познанного и продуманного им — в виде неисчерпаемой сокровищницы, в которой он вновь и вновь открывает неизведанные ценности и неиспытанные чувства. Это качество языка проявляется во все новом виде в каждом случае обращения к нему, и человек нуждается в нем для воодушевления к продолжению умственного стремления и дальнейшего развертывания его духовной жизни, чтобы наряду с завоеванными областями его взору всегда были открыты бесконечные и постепенно проясняющиеся пространства.

ЗВУКОВАЯ СИСТЕМА ЯЗЫКОВ...Под словами следует понимать знаки отдельных понятий. Слоги образуют звуковое единство, но становятся словами только тогда, когда получают значение, для чего часто необходимо соединение нескольких слогов. Таким образом, в слове всегда наличествует двоякое единство — звука и понятия. Посредством этого слова превращаются в подлинные элементы речи, так как слоги, лишенные значения, нельзя назвать таковыми. Если язык представлять в виде особого и объективировавшегося самого по себе мира, который человек создает из впечатлений, получаемых от внешней действительности, то слова образуют в этом мире отдельные предметы, отличающиеся индивидуальным характером также и в отношении формы. Речь течет непрерывным потоком, и говорящий, прежде чем задуматься над языком, имеет дело только с совокупностью подлежащих выражению мыслей.

Нельзя себе представить, чтобы создание языка начиналось с обозначения словами предметов, а затем уже происходило соединение слов. В действительности речь строится не из предшествующих ей слов, а, наоборот, слова возникают из речи. Но слова оказывается возможным выделить даже и в самой грубой и неупорядоченной речи, так как словообразование составляет существенную потребность речи. Слово образует границу, вплоть до которой язык в своем созидательном процессе действует самостоятельно. Простое слово подобно совершенному и возникшему из языка цветку. Словом язык завершает свое созидание. Для предложения и речи язык устанавливает только регулирующие схемы, предоставляя индивидуальное оформление их произволу говорящего.

...Звуковая форма есть выражение, которое язык создает для мышления. Но ее можно представлять себе и в виде здания, в которое встраивается язык. Понятие творчества в полном и действительном смысле применимо только к первоначальному изобретению языка, т. е. к состоянию, которого мы не знаем, а предполагаем в качестве обязательной гипотезы. В средних периодах развития языка возможно лишь приспособление существующей звуковой формы к внутренним потребностям языка...

ВНУТРЕННЯЯ ФОРМА ЯЗЫКА Все преимущества благозвучных и богатых звуковых форм, даже и в сочетании с упорядоченностью их произношения, еще не способны создать достойные духа языки, если только лучистая ясность направленных на язык идей не наполнит их своим светом и теплотой.

Именно эта совершенно внутренняя и чисто интеллектуальная сторона звуковых форм, собственно, и составляет язык;

она есть не что иное, как употребление, которое делает из звуковой формы языковое творчество;

именно посредством нее язык оказывается способным придать выражение всему, к чему в про- цессе образования идей стремятся лучшие умы каждого поколения. Это ее свойство зависит от согласия и совместного действия, которые наблюдаются как в законах функционирования этой стороны, так и между законами созерцания, мышления и чувства. Духовная способность, однако, имеет свое бытие лишь в своей деятельности, которая представляет собой следующие друг за другом вспышки силы, взятые в своей совокупности и направленные по определенному пути.

Эти законы, следовательно, не что иное, как пути, по которым идет духовная деятельность в языковом творчестве, или, употребляя другое сравнение, формы, в которых эта последняя выражает звуки. Не существует ни одной силы духа, которая не принимала бы в этом участия;

нет ничего внутри человека настолько глубокого, настолько тонкого и всеобъемлющего, что не переходило бы в язык и не было бы через его посредство познаваемым. Интеллектуальные преимущества языков поэтому покоятся исключительно на упорядоченной, твердой и ясной духовной организации народов в эпохи их образования или преобразования, они представляют их картину или даже непосредственный отпечаток.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.