WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |
-- [ Страница 1 ] --

В.А. Звегинцев ИСТОРИЯ ЯЗЫКОЗНАНИЯ XIX-XX ВЕКОВ В ОЧЕРКАХ И ИЗВЛЕЧЕНИЯХ Часть I Издание третье, дополненное Издательство «Просвещение» Москва, 1964 ОТ СОСТАВИТЕЛЯ Преподавание

общеязыковедческих дисциплин «Введение в языкознание», «Общее языкознание», «История лингвистических учений», а также спецкурсы, связанные с этими дисциплинами) носит в наших вузах в значительной степени лекционный характер. Из-за отсутствия соответствующих пособий и источников студенты знакомятся с концепциями отдельных языковедов или лингвистических школ только со слов лектора, который по ряду причин часто излагает материал курсов суммарно и нередко не по первоисточникам, а доверяясь доступным ему обозрениям (главным образом кратким руководствам В.

Томсена «История языковедения до конца XIX века» и Б. Дельбрюка «Введение в изучение языка»). В результате та цель, которая ставится названными дисциплинами, не всегда достигается в полной мере. Ознакомление с подлинными трудами виднейших языковедов на практических занятиях, семинарах или при написании курсовых и дипломных работ тоже наталкивается на большие трудности: работы многих зарубежных лингвистов (например, Ф. Боппа, Р. Раска, Я. Гримма, А. Шлейхера, младограмматиков и др.) никогда не переводились на русский язык, и для чтения их требуется весьма основательное знание нескольких иностранных языков;

а что касается трудов отечественных языковедов, то они часто являются библиографической редкостью и имеются в немногих крупных библиотеках. Некоторые труды даже не издавались типографским способом (например, литографированные курсы Ф. Ф. Фортунатова или И.

А. Бодуэна де Куртене), и распространение их ограничивалось отдельными городами.

Переиздание основных работ крупнейших русских языковедов, предпринятое Учпедгизом, облегчает ознакомление с их концепциями, но пока еще ограничивается сравнительно тесным кругом авторов. Со всеми этими трудностями приходится сталкиваться и тем, кто вне вуза хочет познакомиться с историей языкознания. В этом случае возникают дополнительные сложности, связанные с тем, что читатель лишается систематичности и последовательности изложения.

Преодолению всех этих трудностей и должна служить настоящая книга. В первую очередь она носит учебный характер, но может использоваться и для общего ознакомления с ходом развития основных лингвистических концепций за последние два века.

Никакой обзор, конечно, не в состоянии отразить всего многообразия проблем, поднимавшихся в науке о языке. Поэтому подбор текстов в книге ориентируется преимущественно на два основных для науки о языке момента: на проблему предмета (природа и сущность языка) и на проблему научного метода лингвистического исследования. Вследствие этого неизбежного ограничения многие вопросы и проблемы даже в том случае, когда они характеризуют особенности отдельных лингвистических направлений (например, проблема субстрата или смешения языков), остаются за пределами книги.

Нельзя забывать и о другой, в такой же мере существенной оговорке. Не следует думать, что у всех языковедов можно найти четко сформулированное определение указанных двух основных проблем науки о языке. Совсем наоборот: чаще всего их понимание приходится устанавливать косвенным путем, в побочных рассуждениях, на основании разрабатываемых языковедами смежных проблем. Так, например, ясно, что поднятый младограмматиками вопрос о фонетических законах и процессах аналогии — это не только новые для своего времени проблемы, но вместе с тем и особое понимание как природы языка, так и методов его научного исследования. Подобного рода проблематика, представляющая выражение понимания названных основных проблем языкознания, по возможности находит отражение в данной книге.

Некоторые работы, представляющие собой веху в развитии языкознания, почти не содержат рассуждений общетеоретического характера (это, в частности, относится к работам почти всех языковедов первой половины XIX в. — Ф. Боппа, А. X. Востокова, в меньшей мере — Р. Раска и Я. Гримма). Отношение этих языковедов к главным теоретическим проблемам языкознания вскрывается в практике их научных исследований. Но такие, часто многотомные, исследования, конечно, невозможно включить в книгу, подобную настоящей, а их пересказ противоречит самому принципу ее составления.

В этой связи необходимо отметить, что объем и количество включенных в книгу текстов (а иногда и отбор авторов) в ряде случаев определяются не значимостью отдельных трудов данного языковеда (или самого языковеда), а наличием у него высказываний общетеоретического порядка. Так, например, именно по этой причине у Л.

В. Щербы полностью взята его статья «О трояком аспекте языковых явлений», а статья «Очередные проблемы языковедения» приводится в отдельных, и притом небольших, отрывках, хотя последняя является более поздней, более зрелой и содержит ряд замечательных мыслей, не имеющих, однако, отношения к теме настоящей книги.

С целью более полного и верного ознакомления с концепциями языковедов в книге даются не краткие выборочные цитаты, вырванные из контекста общего рассуждения, а по возможности более или менее законченные разделы больших трудов или полностью отдельные работы. К сожалению, частично по описанным выше причинам, а частично по причине экономии места не всегда удавалось следовать этому принципу.

В книге принято более или менее канонизированное подразделение лингвистических школ и направлений. Однако необходимо учитывать известную условность некоторых из них. Например, психологическое направление отнюдь не представляет целостной и замкнутой школы, и психологическое истолкование явлений языка обнаруживается не только у А. А. Потебни или Г. Штейнталя, но и у младограмматиков, представителей казанской школы и др. Что же касается современных лингвистических направ- лений, находящихся в процессе становления, то их границы во многом еще не ясны.

Каждый раздел книги предваряется небольшим очерком. Он дает общую ориентацию и должен помочь пониманию взаимоотношений школ и направлений в науке о языке, их положения в общем процессе развития лингвистических идей и некоторых их особенностей. Приводимые в конце этих вводных очерков библиографические данные учитывают только ту литературу на русском языке, которая может помочь углубленному пониманию соответствующих лингвистических школ и направлений. При отборе литературы учитывалась ее учебная ценность.

Подобную же вспомогательную цель имеет в виду и краткий «Очерк истории языкознания до XIX века», которым открывается книга.

Как уже указывалось выше, работы многих зарубежных авторов впервые появляются на русском языке в этой книге. Если переводчик не указан, это значит, что перевод выполнен составителем, а во многих других случаях под его редакцией. В обоих случаях составитель несет ответственность за точность перевода.

Настоящее, третье, издание выходит в значительно дополненном виде. Расширены как первая, так и в особенности вторая части.

В первую часть дополнительно включены: впервые переведенная на русский язык работа В. Гумбольдта «О сравнительном изучении языков применительно к различным эпохам их развития», которая позволяет более полно представить философию языка основоположника общего языкознания;

извлечения из трудов одного из виднейших представителей психологического направления в языкознании — Вильгельма Вундта;

ряд новых разделов из книги Ф. де Соссюра «Курс общей лингвистики», в результате чего она оказывается представленной во всех своих наиболее существенных аспектах;

статья Э.

Бенвениста, позволяющая проследить эволюцию теоретических принципов социологического направления.

Вторая часть пополнилась тремя новыми разделами и общим заключением.

Благодаря новым материалам читатель получит более полное представление об истории языкознания, а также о направлениях в лингвистическом исследовании, возникших в последнее время. Заключение должно помочь определить место новых методов в системе лингвистических знаний и установить их отношение к другим направлениям и школам.

Включение новых материалов осуществлялось на основе тех же принципов, которым следовало предыдущее издание.

ОЧЕРК ИСТОРИИ ЯЗЫКОЗНАНИЯ ДО XIX ВЕКА Обычно становление науки о языке относят к началу XIX в., определяя весь предшествующий период как «донаучное» языкознание. Такая хронология правильна, если говорить только о сравнительно историческом языкознании, но она неправильна, если говорить о науке о языке в целом. Постановка многих, и притом основных, проблем языкознания (например, проблем природы и происхождения языка, частей речи и членов предложения, связей языкового знака со значением, взаимоотношения логических и грамматических категорий и пр.) уходит в далекую древность. Ряд теоретических положений, разрабатывавшихся, например, в XVII и XVIII вв., вошел составным элементом в языкознание XIX в. Кроме того, сравнительно-историческое языкознание не есть результат единой линии развития;

у его истоков лежат три научные традиции: древнеиндийская, классическая и арабская, каждая из которых внесла соответствующий вклад в развитие науки о языке. Именно поэтому представляется необходимым вкратце охарактеризовать основные особенности и направления исследований каждой из названных научных традиций.

* * * Наиболее древней научной традицией является древнеиндийская, возникновение которой было обусловлено причинами по преимуществу практического порядка. С течением времени язык древних религиозных гимнов (вед) стал отличаться от форм разговорного языка древней Индии — пракритов. Стремясь, с одной стороны, сохранить точность произношения священных гимнов и обеспечить их понимание, а с другой стороны, стараясь уберечь их язык от влияния пракритов и осуществляя нормализацию сан- скрита как литературного языка, древние индийцы посвятили себя тщательному изучению явлений языка и создали своеобразную и высокоразвитую науку. Указанные предпосылки придали этой науке в основном эмпирическую и описательную направленность.

Вопросы языка трактуются в специальном плане уже в самих памятниках ведической литературы — в ведангах (третья группа памятников ведической литературы). Одна из веданг (Шикша) трактует вопросы фонетики и орфоэпии, другая (Чханда) посвящена метрике и стихосложению, третья (Вьякарана) — грамматике и четвертая (Нирукта) — этимологии и лексике. Этими четырьмя ведангами определены основные направления, по которым развивалась древнеиндийская наука о языке. Фонетика, грамматика и этимология подвергались тщательному и детальному рассмотрению в работах замечательнейшего языковеда древней Индии — Панини (время его жизни обычно относят к IV в. до н. э.;

при этом сам Панини указывает, что он использовал работы своих предшественников, и называет много имен и даже отдельные грамматические школы) и его комментаторов — Вараручи Катьяяна (III в.

до н. э.;

ему принадлежит также первая грамматика пракритов — «Пракрита-пракаша»), Патанджали (II в. до н. э.), Бхартхари (который рассматривал категории грамматики в философском аспекте) и др.

Позднее стала развиваться индийская лексикография, связанная с именами Амарусипха (VI в. н. э.) и Хемачандра (XII в. н. э.). Синтаксис не составлял сильной стороны древнеиндийского языкознания, не выделялся в его отдельную отрасль и эпизодически рассматривался в ряду морфологических явлений.

Грамматика индийцев в том виде, как она дана у Панини, обнаруживает поразительно точный и тщательный анализ морфологического строя санскрита и замечательное по своей ясности и детальности описание его звукового состава. Построение грамматики Панини очень своеобразно. Его сочинение состоит из 3996 стихотворных правил (сутр), хотя и разделенных на главы и книги, но лишенных систематичности европейских грамматических руководств. Отдельные главы излагают различные явления языка в том виде, в каком они выступают в разных формах речи, почему явления фонетики, морфологии и синтаксиса свободно чередуются друг с другом.

В своем изложении Панини обращает внимание на диалектальные особенности на востоке страны, отмечает своеобразие разговорных форм языка, говорит об особенностях ведического языка, хотя основное внимание обращает на ту литературную форму древнеиндийского языка, которая носит название санскрита. По мнению академика А. П.

Баранникова, то обстоятельство, что Панини в ряде случаев сопоставляет санскрит с ведическим языком, дает основание утверждать, что уже в труде Панини имеются элементы сравнительного метода. Однако эти сравнения носят эпизодический характер, и, кроме того, у Панини отсутствует понимание исторического развития языка.

Анализ языка в древнеиндийской научной традиции строится на методе обобщения и разложения, на выявлении сходств и различий в языковых явлениях. С помощью этого, метода устанавливаются общие категории, под которые подводятся отдельные явления. Особенно последовательно проводится этот метод при изучении и классификации глагольных форм, а также при расчленении слов на корневые и формальные части.

Основной единицей языка для древнеиндийских грамматиков является предложение, так как только оно способно выражать мысль. Слово лишено этой способности и поэтому вне предложения не существует.

Слово не обладает самостоятельностью ни в отношении содержания, ни в отношении формы. Вместе с тем не только не отрицается возможность анализа предложения по составным частям, но и практически проводится его расчленение, правда, с той оговоркой, что расчленение облегчает изучение грамматики.

В отношении классификации частей речи среди древнеиндийских грамматистов не было единогласия, но обычно выделялись четыре части речи (например, у Яска): имя (nman), глагол (khyta), предлог (upasarga) и частица (nipta). Глагол определяется как слово, обозначающее действие, а имя — как слово, обозначающее идею субстанции. Глагол при этом может обозначать как происходящее действие (bhva), так и совершившееся (dragva). Функции предлогов состоят в том, что они определяют значение имен и глаголов, и поэтому они рассматриваются скорее как указывающие, чем значащие элементы языка. Частицы в зависимости от своих значений делятся на три группы: 1) частицы сравнения, 2) частицы соединения и 3) незначимые частицы, употребляемые как формальные элементы в стихах. Что касается местоимений и наречий, то они не выделяются в самостоятельные части речи (хотя вместе с тем отмечаются их особенности) и распределяются между двумя основными частями речи — именем и глаголом.

Продолжая свой анализ, древнеиндийские грамматики разлагают слово на его первичные элементы. Такой анализ, известный под термином sa skara, считается основным принципом древнеиндийской грамматики.

Согласно этому принципу, при анализе текстов обращается внимание на сходные по форме и по значению слова и таким образом выделяются разные формы одного и того же слова. Затем при сравнении двух таких форм слова выявляются две составные его части: с одной стороны, часть, которая в сходной форме встречается в обоих словах, — основа (prak ti), с другой стороны, часть, которая не обнаруживает сходства и подвержена изменениям как по форме, так и по значению, — окончание (pratyaya).

К корням или основам (dhtu) главным образом с глагольным значением (выражающим действие или результат действия) индийские грамматики стремятся свести все слова. Панини приводит в своем труде длинные списки корней с указанием их значения.

Что касается классификации корней, то они обычно делятся на три категории: 1) простые, или первичные, корни, 2) корни, выступающие в качестве образующих элементов, и 3) производные корни, включающие в себя определенные суффиксы. Эта последняя категория охватывает каузативные ( ijanta), многократные (yananta), деноминативные (nmadhtu) и дезидеративные (sannanta) корни или основы.

Тщательному морфологическому анализу подвергаются также имена, у которых выделяются семь падежей: именительный, винительный, орудийный, дательный, отложительный, родительный и местный. Падежи, впрочем, не имеют особых названий и обозначаются как первый, второй и т. д.

Хотя фонетика не отграничивается от морфологии и фонетические явления обычно трактуются совместно с морфологическими, она достигла у древних индийцев необыкновенно высокого развития и отличается большой точностью описания. Уже в памятниках ведической литературы мы встречаемся с такими фонетическими понятиями, как артикулятор, место артикуляции, взрывной, фрикативный, гласный, полугласный и т. д.

Описание звуков в древнеиндийских грамматиках строится на физиологическом принципе, причем даются подробные описания способов образования каждого звука. Но основное внимание обращается на сочетание звуков в речи и их взаимовлияние. Это обстоятельство, по видимому, обусловливалось той целеустановкой, которая руководила направлением фонетических описаний, — сохранением устной традиции чтения религиозных текстов, что было важно из богословских соображений.

Описывая образование звуков, древнеиндийские грамматики различают место артикуляции (sthna) и орган, принимающий участие в артикуляции, — артикулятор (karana). Когда речь идет о гласных, они говорят о сближении органов речи, а применительно к согласным — о смыкании их.

В качестве артикуляторов называются корень языка (jihv-mla), середина языка (jihv-madhya) и кончик языка (jihvgra). При произношении гортанных артикулятором выступает нижняя часть голосовой щели. В качестве мест артикуляции определяются «корень челюсти», т. е. мягкое нёбо (hanu-mla), само нёбо (tlu), зубы (danta) или «корень зубов», т. е.

альвеолы. Нижняя губа служит артикулятором, а верхняя — местом образования звука.

Очень подробно изучены и тонко описаны различные звукообразующие и звукоизменяющие работы речевого аппарата, придающие отличительный характер каждому звуку в различных фонетических условиях и позициях. Все разнообразие случаев при этом подводится под четкие классификационные категории.

Интересна трактовка слоговой структуры. В качестве основы слога называется гласный, согласный же элемент лишь присоединяется этой гласной к основе. В соответствии с этим гласные считаются самостоятельными фонетическими элементами, так как они наделены слогообразующими функциями (образуя слоги даже и без участия согласных), а согласные — подчиненными, не способными выступать без гласных. Именно поэтому название каждого согласного (кроме r) всегда сопровождается гласным а (например, к как ка или ka krd), в чем, конечно, не нуждаются гласные (так, гласный i называется по своему звуковому качеству или i-kra).

Даже это беглое перечисление лингвистических категорий, разработанных древнеиндийскими грамматистами, показывает, какого значительного развития достигла наука о языке в древней Индии. Нельзя поэтому не признать справедливости суждения В. Томсена, когда он пишет: «Высота, которую достигло языкознание у индусов, совершенно исключительна, и до этой высоты наука о языке в Европе не могла подняться вплоть до XIX в., да и то научившись многому у индийцев»1.

* * * Совершенно в ином направлении протекало изучение проблем языка в древней Греции. Если самой характерной чертой древнеиндийского языкознания был эмпирический подход к изучению явлений языка, то в древней Греции проблемы языка рассматривались в первую очередь в философском аспекте, в соответствии с чем вопросы языкознания первоначально входили составной частью в общий комплекс философских вопросов и разрабатывались по преимуществу философами.

Указанные особенности древнегреческого языкознания обусловили и характер проблем, разбиравшихся в первый — «философский» — период науки о языке, который длился вплоть до возникновения александрийской школы, когда языкознание (или, вернее, грамматика) выделилось в самостоятельную дисциплину. Одной из самых основных проблем, которая занимала античность на протяжении нескольких столетий и разделила древних философов на два лагеря, была проблема отношений между словами, вещами и их именами. Сущность этой проблемы, которая несколько видоизменялась в разных философских школах, сводится к ответу на вопрос, присваиваются ли слова вещам в соответствии с природой последних (по природе — ) или же связь между словом и вещью устанавливается по закону, по обычаю (,, ), т. е.

произвольно и, следовательно, «неправильно» (только по положению — ). В этом споре, занимая различные позиции, приняли участие Гераклит, Демокрит, Протагор, Эпикур и другие, ему посвящен замечательный диалог Платона «Кратил». В диалоге между Кратилом и Гермогеном подробно разбираются аргументы в пользу обеих точек зрения и в конечном счете дается уклончивое разрешение задачи: ни одну, ни другую точку зрения нельзя В. Томсен, История языковедения до конца XIX в., Учпедгиз, М., 1938, стр. 10.

признать правой, так как «правильный по природе» язык может существовать только в идее. Диалог Платона интересен и как первая в древней Греции попытка провести классификацию слов (в ссответствии с общей тенденцией науки о языке того времени) на логической основе.

Язык, или речь (), Платон делит на две часчи — имя () и глагол (). Именами называются слова, о которых что-либо утверждается, т. е.

слова, выступающие в качестве подлежащих, глаголы же показывают, что утверждается об именах, и, следовательно, являются сказуемыми. В соответствии с этой классификацией прилагательные, способные употребляться в качестве сказуемых, относятся к глаголам.

Подробнее и основательнее проблему категорий речи, сохраняя логическую основу их классификации, разбирает другой великий философ древности — Аристотель, оказавший огромное влияние на последующую разработку этой проблемы. Рассматривая человеческую речь, он пишет в «Поэтике»: «Во всяком словесном изложении есть следующие части:

элемент, слог, союз, имя, глагол, член, падеж, предложение».

Элемент — это «неделимый звук, но не всякий, а такой, из которого может возникнуть разумное слово». Элементы могут составить образование, которое не имеет самостоятельного значения, — слог. Член — это также «не имеющий самостоятельного значения звук, показывающий начало, конец или разделение предложения»1. Союз (куда по смыслу изложения следует отнести также местоимение и собственно артикль) — «это не имеющий самостоятельного значения звук, который не препятствует, но и не содействует составлению из нескольких звуков одного, имеющего значение. Он ставится и вначале, и в середине, если его нельзя поставить в начале предложения самостоятельно. Или это не имеющий самостоятельного значения звук, который может составить один, имеющий самостоятельное значение, из нескольких звуков, имеющих самостоятельное значение».

Основными частями речи (и одновременно членами предложения) у Аристотеля являются имя и глагол (точнее, высказывание, оно же и логический предикат). Имя — это «составной, имеющий самостоятельное значение звук без оттенка времени», и, в противоположность ему, глагол — это «составной, имеющий самостоятельное значение звук с оттенком времени... Например, человек или белое не обозначают времени, а идет или пришел имеют добавочное значение;

одно — нынешнего времени, другое — прошедшего». Глаголы и имена могут иметь падежи, под которыми Аристотель понимал все их косвенные формы и формы множественного числа. Таким образом, по Аристотелю, падежами обладают, например, слова человеку, люди, иду, идет, идешь и т. д.

Имена, Следует иметь в виду, что звуками Аристотель именует и отдельные звуки, и слоги, и слова, и даже предложения, отмечая, правда, что некоторые из этих образований являются «составными».

кроме того, делятся по родам на имена мужские ( ), женские () и лежащие между ними ().

Наконец, предложение — это «составной звук, имеющий самостоятельное значение, отдельные части которого также имеют самостоятельное значение». Этим последним своим качеством предложения отличаются от других сложных образований (или, по терминологии Аристотеля, «составных звуков»), отдельные части которых не имеют самостоятельного значения. «Не всякое предложение, — уточняет при этом Аристотель, — состоит из глаголов и имен. Может быть предложение без глаголов, например определение человека. Однако какая-нибудь часть предложения всегда будет иметь самостоятельное значение».

В другой своей работе — «Риторике» — Аристотель говорит о трех частях речи: именах, глаголах и союзах (), определяя первые две категории как слова, обладающие самостоятельным значением, а союзы — как слова, выполняющие определенные грамматические функции.

Дальнейшая работа по уточнению категорий языка связана с философской школой стоиков. Они устанавливали уже пять частей речи:

глагол, союз, член и как самостоятельные части речи имя собственное и имя нарицательное («нарицание»). При этом, в отличие от Аристотеля, они все части речи признавали значащими. К стоикам восходит уточнение понятия падежа (его применение ограничивается именами), разделение на прямой и косвенный падежи и то наименование отдельных падежей, которое в дальнейшем закрепилось в греческой и латинской (с добавлением в этой последней отложительного падежа — ablativus) грамматиках, а затем в последующие века стало применяться и к другим языкам.

Включившись в спор о «природном» или условном характере слов и придерживаясь той точки зрения, что слова «изначально истинны», т. е.

отражают действительную природу обозначаемых ими вещей, стоики выдвинули перед античной наукой о языке новую задачу — обнаружение истинной сущности или природы слов.

Тем самым был сообщен стимул для зарождения новой лингвистической дисциплины — этимологии (), или науки об истинном значении слова. Поисками этих «истинных» значений особенно охотно и особенно много занимались древнеримские и средневековые грамматики и философы (Варрон, Элий Стило, Сенека, Августин, Трифон, Нигидий Фигул и др.). Так как при этом никакими твердыми принципами древние и средневековые ученые не располагали, то их этимологии ничего общего с современными этимологическими исследованиями не имеют.

Абсолютно произвольные истолкования «истинного» значения слов создали этимологии прочную дурную репутацию, которую не смог развеять даже Расмус Раск, выступивший в ее защиту, и которая была устранена только с выходом капитальных этимологических работ Августа Потта.

Расцвет классической традиции в истории языкознания и наступление второго — «грамматического» — периода ее существования начинаются в эллинистическую эпоху и связаны со столицей египетского государства Птолемеев — Александрией (и отчасти Пергамом). Здесь в III и II вв. до н.э. сформировалась так называемая александрийская школа грамматики.

Эта школа имела перед собой более утилитарные задачи, в соответствии с чем и общий характер изучения языка в работах ее представителей имеет более эмпирический характер. Как и в древней Индии, внимание александрийских ученых, находившихся вдали от Греции и переживших славную эпоху ее культурного расцвета, было направлено на сохранение литературной традиции греческого языка и стремление уберечь его от посторонних влияний. Это не могло не способствовать развитию филологической науки, из которой постепенно стала вычленяться грамматика уже в специальном смысле.

Но вместе с тем александрийцы не чуждались и философского истолкования вопросов языка. Унаследовав от стоиков проблему «аномалии», они подвергли ее тщательному рассмотрению, сделав одним из центральных вопросов своих споров. Под аномалией разумелось несоответствие между вещью и обозначающим ее словом. Например, аномалией является обозначение словом женского рода черепаха как женских, так и мужских особей этой разновидности животных. Когда этот спор перешел от философов к грамматикам, эти последние в противовес учению об аномалии выдвинули тезис об «аналогии», или единообразии, как господствующем принципе языка. Характерно, что даже этот отвлеченный спор между «аномалистами» и «аналогистами» в конце концов привел к практическим следствиям: выявленные в процессе этого спора языковые факты послужили материалами для построения систематической грамматики, где рядом с регулярными грамматическими правилами («аналогиями») нашли свое место и разного рода исключения из них («аномалии»).

Система александрийского грамматического учения создавалась главным образом трудами Аристарха, Кратеса из Маллоса, ученика Аристарха — Дионисия Фракийского, Аполлония Дискола и его сына Геродиана. К сожалению, работы этих древних ученых, за редким исключением, сохранились в незначительных отрывках или пересказах более поздних авторов. На основе этих совершенно недостаточных данных система александрийской грамматики вырисовывается следующим образом.

Сравнительно с другими античными грамматическими теориями александрийская отличается более глубоким вниманием к звуковой стороне языка, но все же в этом отношении она значительно уступает древнеиндийской. Описание звуков ориентируется у александрийцев на акустический принцип, хотя они обладают и некоторыми представлениями о физиологических основах произношения звуков. Отождествляя звуки и буквы, александрийцы разде- ляют их на две основные группы: гласные и согласные. Гласные, характеризуемые тем качеством, что они «сами по себе образуют полный звук», подразделяются в свою очередь на долгие, краткие и «двухвременные» (т. е. способные выступать и как краткие и как долгие «буквы»). Среди согласных, которые образуют «полный звук только в сочетании с гласными», выделяются полугласные и немые (с подразделением последних на легкие, средние и придыхательные).

Слово определяется как «наименьшая часть связной речи», а предложение или речь () — как «соединение слов, выражающее законченную мысль».

Очень подробно разработаны у александрийцев учение о частях речи и морфология. В соответствии с классификацией Аристарха выделяется восемь частей речи: имя, глагол, причастие, член, местоимение, предлог, наречие и союз (у древних римлян вместо члена, который отсутствует в латинском языке, прибавлялось междометие).

Определяя имя, Дионисий Фракийский пишет: «Имя есть склоняемая часть речи, обозначающая тело или вещь (тело, например, — камень;

вещь, например, — воспитание) и высказываемая как общее и как частное (общее, например, — человек;

частное, например, — Сократ)». Под категорию имени подводятся и прилагательные. Имена изменяются по падежам и числам.

«Глагол, — пишет тот же автор, — есть беспадежная часть речи, принимающая времена, лица и числа и представляющая действие или страдание». Он выделяет пять наклонений — изъявительное, повелительное, желательное, подчинительное и неопределенное;

три залога — действия, страдания и средний;

три числа — единственное, двойственное и множественное;

три лица — от кого речь, к кому речь и о ком речь. О временах Дионисий Фракийский пишет: «Времен три — настоящее, прошедшее, будущее. Из них прошедшее имеет четыре разновидности — длительное, предлежащее, преждезавершенное, неограниченное. В них три сродства — настоящего с длительным, предлежащего с преждезавершенным, неограниченного с будущим».

К категории причастий относятся слова, объединяющие в себе некоторые признаки глагола и имени (причастие — это «слово, причастное к особенностям и глаголов и имен. Акциденции причастия — те же самые, что у имени и глагола, кроме лиц и наклонений»).

Другие части речи Дионисий Фракийский определяет следующим образом:

«Член есть склоняемая часть речи, стоящая впереди и позади склоняемых имен. Акциденций у него три: роды, числа, падежи».

Местоимение есть «слово, употребляемое вместо имени, показывающее определенные лица».

Предлог — «часть речи, стоящая перед всеми частями речи и в составе слова и в составе предложения», т. е. выступающая в разных словообразованиях и синтаксических сочетаниях.

«Наречие есть несклоняемая часть речи, высказываемая о глаголе или прибавляемая к глаголу».

«Союз есть слово, связывающее мысль в известном порядке и обнаруживающее пробелы в выражении мысли».

Синтаксису посвящена специальная работа Аполлония Дискола, но все же он разработан не так подробно, как морфология, которая содержит подробные классификации отдельных грамматических типов слов в зависимости от функций, выполняемых словами в речи.

Вклад, внесенный древними римлянами в изучение языка, довольно незначителен. Римские ученые, среди которых первое место, несомненно, принадлежит Марку Теренцию Варрону, занимались по преимуществу приложением принципов александрийской грамматической системы к латинскому языку. Античная грамматическая терминология именно в латинской своей форме прошла через все века и в значительной части сохраняет хождение и в настоящее время. В какой-то степени это было обусловлено популярностью грамматик Доната и Присциана, которые представляли простые компиляции, но благодаря своей простоте и удобопонимаемости имели широкое хождение в средневековой Европе, использовавшей латынь в качестве международного языка науки и католической религии.

При всех своих замечательных успехах античная наука о языке обладала и существенными недостатками: как и древнеиндийская наука, она лишена была понимания исторического развития и замыкалась границами одного языка — греческого или латинского, хотя сами исторические обстоятельства, казалось, наталкивали на сравнительное изучение по меньшей мере этих двух языков. Зависимость от философии, которую античная грамматика пыталась преодолеть в эллинистическую эпоху, также наложила на нее определенный отпечаток, подчинив грамматические категории логическим. Эту свою особенность античная наука о языке оставила в наследство и последующим векам.

Но вместе с тем не следует забывать, что «грамматическая система Европы вплоть до XIX в. основывалась на лингвистическом учении греков в его измененном на римской почве виде»1.

* * * Бурное развитие арабского языкознания в эпоху халифата (VII — XII вв.) всегда вызывало удивление исследователей. Правда, были попытки поставить под сомнение не только арабское языкознание, но и всю арабскую науку в целом, основанные на том, что арабы сохранили и пронесли через мрачную эпоху сред- В. Томсен, История языковедения до Конца XIX в., Учпедгиз, М., 1938, стр. 25.

них веков многие культурные ценности античного мира и затем передали их Европе нового времени. Выражением такой точки зрения является, например, утверждение французского семитолога и философа Э. Ренана, что «страница из В. Бэкона заключает в себе более истинного научного духа, чем вся эта взятая из вторых рук наука, заслуживающая уважение как звено исторической преемственности, но ничтожная с точки зрения исторической оригинальности». Внимательное изучение арабской науки и культуры доказало всю несостоятельность этой точки зрения. Арабы были не только хранителями культурных ценностей древнего мира, но и, как показывают их труды в области географии, истории, математики, астрономии, медицины и т. д., глубокими и трудолюбивыми учеными, внесшими огромный вклад в развитие мировой культуры. Эта общая характеристика их научных достижений в полной мере применима и к языкознанию.

Зарождению науки о языке у арабов способствовали, видимо, те же причины, что и в древней Индии, — различия между языком религии и разговорным языком, которые с течением времени стали проступать все отчетливее. Кроме того, известную роль при этом играла, с одной стороны, необходимость сделать доступной для мусульман инородного происхождения священную книгу ислама — коран, а с другой стороны, стремление защитить классический язык от неблагоприятных влияний многочисленных арабских диалектов и языков мусульман-инородцев.

Последняя причина наиболее часто фигурирует в объяснениях туземных историков арабской филологии.

В ответ на эти практические потребности и стала развиваться арабская наука о языке, причем ее развитие происходило несколько иными путями, нежели в Индии и Греции. Как показывает пример других наук, арабы никогда не отказывались от утилизации культурных достижений других народов. Естественно было и в этом случае обратиться к уже сложившимся грамматическим системам — греческой и индийской, достигшим наибольших успехов в этой области науки. Не следует забывать и того обстоятельства, что арабская наука создавалась не только самими арабами, но и другими народами, находившимися в подчинении у Арабского халифата, — персами, греками, сирийцами, евреями, коптами, берберами, вестготами, которые пользовались арабским языком как орудием культурного творчества. Эти народы в новом месте применения своих талантов и знаний неминуемо должны были внести ранее усвоенные ими научные традиции и, следовательно, иноземные элементы во вновь созидаемую науку.

Однако, несмотря на отчетливые следы влияния греческой и индийской грамматических систем на арабскую науку о языке, последнюю никак нельзя рассматривать (как это охотно делали многие европейские ученые) лишь как простую копию греческой науки или же как комбинацию греческой и индийской грамматик. Да это было просто и невозможно — слишком далеки друг от друга структура арабского языка, с одной стороны, и греческого и древнеиндийского — с другой. При этих условиях механическое перенесение грамматических категорий из одного языка в другой ничего бы не дало, а арабское языкознание отличается именно тщательностью и тонкостью описания фонетических, морфологических и лексических сторон родного языка. Таким образом, заимствовав только общие языковые категории (часто обусловленные по примеру греческой науки логическими категориями) или же общие принципы описания языковых явлений (преимущественно у индийцев, в частности это относится к фонетике), арабские филологи наполнили их новым реальным содержанием. Часто при этом все ограничивалось только использованием готового термина, который в применении к новому материалу получал иное истолкование.

Для проведения этой работы требовался огромный труд, и поэтому нельзя не выразить своего восхищения той быстротой, с которой арабы сумели создать систему своей грамматики.

Первые грамматические работы вышли из Басры и Куфы — двух городов, находившихся на территории мощных древних цивилизаций в бассейне Евфрата и Тигра. Эти два города создали две грамматические школы, которые вели друг с другом по не всегда ясным вопросам бесконечные и горячие споры, утихшие только спустя несколько веков, когда центр грамматической науки стал перемещаться в столицу Арабского халифата — Багдад. Представителем басрской школы, персом по рождению, Сибавейхи и был создан обширный труд «Аль-Китаб» («Книга»), в котором система арабской грамматики предстает уже в завершенном виде как итог предыдущих разработок.

В своем труде Сибавейхи дает подробные и многословные формулировки по всевозможным грамматическим частностям, снабжая их примерами из корана и древней поэзии (свыше 1000 стихов).

Позднейших арабских филологов настолько поражала законченность и систематичность грамматики в труде Сибавейхи, что его фигура заслонила всех его предшественников, хотя сам Сибавейхи в своих объяснениях неоднократно ссылается на некоего «человека, на которого можно положиться» и под которым, видимо, следует понимать его учителя Халиля аль Фарахиди, автора знаменитого словаря «Книга Айна». Чтобы показать, каким колоссальным авторитетом пользовалась «Книга» Сибавейхи, достаточно сослаться на то, что даже при остром соперничестве между школами Басры и Куфы она находила почетный прием и у куфцев.

При всех своих достоинствах первого систематического и авторитетнейшего труда по грамматике громоздкая «Книга» в основном всегда оставалась не руководством для широких практических потребностей изучения классического арабского языка, а ученым трудом для специалистов-филологов, которые после Сибавейхи довольствовались по преимуществу тем, что уточняли отдельные положения его работы или для практических целей по-иному располагали материал, не меняя основного содержания и добавляя малосущественное.

Первая практическая переработка труда рано умершего Сибавейхи принадлежит одному из его учителей — аль Ахфашу. Затем последовали компиляции, дополнения и учебники аль Мустанира, аль Мубаррада, ибн Джини, аль Анбари, аз Замахшари, Сакикки и др.

Говоря о достижениях арабских ученых, необходимо отметить следующее. В отличие от античных ученых, арабы делали четкое различие между буквой и звуком, между графическим символом речевого звука и самим речевым звуком, указывая на несоответствия между написанием и произношением. Описание звуков опирается на физиологический принцип, хотя вместе с тем до известной степени учитывается и акустический. Арабские филологи проводили следующие различия: 1) звуки с голосом и без голоса, 2) напряженные и ненапряженные звуки, 3) закрытые и открытые звуки, 4) «приподнятые» и «неприподнятые» звуки (по подъему языка). Сибавейхи различает 16 мест образования звуков и в соответствии с этим классифицируют звуки арабского языка. В его последующих грамматиках даются точные описания артикуляции отдельных звуков и различных их комбинаторных изменений.

В отношении классификации слов по частям речи арабы следовали за Аристотелем, устанавливая три категории: глагол, имена и частицы.

С замечательной четкостью арабы выделяли понятие трехсогласного корня, специфического для семитских языков, должным образом учитывая значение аффиксации и флексии гласных в корне. Именно эти морфологические категории оказали наибольшее влияние на грамматические теории европейских ученых XVIII и XIX вв., в частности на Ф. Боппа. Арабские филологи высказали очень трезвые мысли о роли аналогии в языке и о разрушительном действии на звуковой состав слов частоты их употребления.

Синтаксис, так же как и у греков и индийцев, является наиболее слабым местом в арабской грамматике, хотя в этой области в более позднее время были сделаны значительные успехи. Для арабской грамматики характерно смешение разных сторон языка, однако фонетика занимает более четко обособленное положение, чему в немалой степени способствовало значительное развитие у них просодии и метрики (в связи с выработкой правил чтения корана).

Арабские языковеды занимались и другими языками, в частности турецким, монгольским, персидским, но ни о каком сравнительном изучении языков при этом не может быть и речи. Идея сравнительности или исторического развития языков также была совершенно чужда арабской лингвистической мысли, вследствие чего многие явления других языков не были поняты должным образом. Так, воспитанные на арабской грамматике филологи, описывая грамматику турецкого языка, не придали никакого значения такому его характерному явлению, как сингармонизм гласных.

Наибольшие достижения арабского языкознания лежат, однако, не в области фонетики или грамматики, а в области лексикологии и, точнее, лексикографии. Арабы собрали огромный лексический материал и расклассифицировали его по словарям самого различного типа (наиболее популярными были предметные словари). Они всячески подчеркивали изумительное лексическое богатство арабского языка, подбирая, например, для слова меч 500 синонимов, для слова лев 500 синонимов, для слова верблюд 1000 синонимов и т.д. Передают остроту Хамзы аль Исфахани, филолога Х в., который, насчитав 400 синонимов к слову беда, воскликнул с комическим отчаянием: «Имена бед сами по себе беда».

В составление словарей родного языка арабские филологи вложили колоссальный труд. Так, аль Фирузабади составил 60-, а по другим источникам 100-томный словарь, скомпонованный из трудов ибн Сида и индийского мусульманина Сагани со значительным добавлением южноарабской лексики. Этот гигант среди словарей не сохранился, но на основании его Фирузабади составил другой, под названием «Камус» («Океан»);

о его популярности свидетельствует тот факт, что этим именем стали в дальнейшем называть вообще все словари.

При всем своем богатстве арабские словари имеют ряд значительных недостатков. Основной из них — это отсутствие диалектологической и исторической перспективы, а также неумение проводить различие между общепринятыми словами и авторскими поэтическими неологизмами.

Собирая лексику у различных бедуинских племен, в языке которых одно и то же слово подчас обладает различными значениями, арабские лексикографы в своих словарях закрепляют их за одним словом без указания на диалектное происхождение отдельных значений. Все это происходит вследствие отсутствия отчетливого представления о явлениях омонимии. С другой стороны, норма «классического» языка представляла хронологически уже далекий этап, отдельные корни с тех пор изменили свой смысловой объем или значительно уклонились от первоначального семантического ядра. Процесс семантического развития слов был особенно интенсивен в городах, где происходило формирование арабского койне. Арабские лексикографы при всей своей пуристической верности классическим канонам не могли не отдать должного живому, разговорному языку и при всем отвращении к вульгарным, «не точно установленным» формам были вынуждены вводить в свои словари множество новых слов и значений, вошедших в практический обиходный и литературный язык, но опять-таки без всяких временных коррективов.

Вследствие этого создавалось такое нагромождение значений, что обращавшийся к словарям за справками нередко оказывался совершенно сбитым с толку.

Не обладал четкостью и твердой системой и порядок расположения материала. Наибольшими преимуществами в этом отношении отличаются словари аль Джаухари — «Сыхах» (на 40 000 слов) и аль Герави — «Улучшение в лексикологии» (в 10 томах). В этих словарях слова располагаются по алфавиту (а не как обычно, исходя из физиологического принципа произношения звуков-букв) и именно по последней букве корня — метод, который затем был усвоен последующими лексикографами и который, учитывая особенности арабской письменности, представлял определенные преимущества. Так же, как это принято в современных словарях (с той только разницей, что счет идет с обратного конца), корни, оканчивающиеся на одну и ту же букву, располагаются по второй и третьей букве.

Совершенно обособленно в истории арабского языкознания стоит загадочный ученый, известный под именем Махмуда аль Кашгари.

Многотомный труд этого «богатыря тюркологии» — «Диван турецких языков», написанный около 1073 — 1074 гг., затерялся в массе арабской научной литературы и был открыт спустя много веков уже в наше время в библиотеке некоего Али Эмира Диарбекирского и вскоре после этого опубликован в Стамбуле в 1912 — 1915 гг.

Труд Махмуда аль Кашгари представляет собой настоящую тюркскую энциклопедию, в основу которой положена сравнительность как сознательный научный принцип. Это исключительная по точности описаний и богатству собранных материалов сравнительная грамматика и лексикология тюркских языков в полном смысле этого слова, сопровождающаяся обильными данными по истории, фольклору, мифологии и этнографии тюркских племен. В его труде приводится масса стихов, пословиц, народных изречений, используемых автором для пояснения отдельных слов, замечания этимологического порядка и т. д.

Надо иметь при этом в виду, что он не имел в своем гигантском труде предшественников и всю работу по собиранию и систематизации материала проделал самостоятельно, побуждаемый патриотическим чувством доказать «равноценность турецкого и арабского языков». Исходя из положения, что «первоначально языки мало различались» и что различия языков возникли позднее в процессе их развития, Махмуд аль Кашгари дает звуковые соответствия различных тюркских наречий, отмечая особенности в них сингармонизма гласных, рассеивая по всей работе меткие замечания о формативных суффиксах и инфиксах и т. д.

Можно сказать без преувеличения, что основные законы тюркской фонетики и морфологии были подмечены и основательно изучены этим удивительным ученым еще в XI в. Поэтому вполне оправданы гордые слова Махмуда аль Кашгари, сказанные им о своем труде: «Я написал.книгу, которая не имеет себе равной. Я изложил корни с их причинами и выяснил правила, чтобы мой труд служил образцом. При каждой группе я даю основание, на котором строится слово, ибо мудрость вырастает из простых истин».

Однако труд Махмуда аль Кашгари, намного опередивший свое время, не оказал того влияния, какое мог бы оказать на развитие науки о языке.

Но он не остался бесполезным, так как его позднее открытие все же много способствовало дознанию отношения тюркских языков и их истории.

* * * Средние века в Европе знаменуются теоретическим застоем в области языкознания (как и во многих других науках). Более того, можно говорить даже о движении назад. Единственным языком, который изучался в этот период, был латинский язык, так что латинская грамматика и грамматика вообще превратились в синонимы. В качестве пособий при изучении латинского языка широко использовались руководства Доната и Присциана или же компиляции, приспособленные для конкретных целей преподавания. Но и изучение латинского языка проводилось не ради научного познания, а в практических целях, поскольку в средневековой Европе он был универсальным языком науки и только практическое владение им открывало доступ к духовному или светскому образованию.

Отсюда и общая направленность грамматики: она была не столько «описывающая» (описательная), сколько «предписывающая». Этот характер грамматики подчеркивает и ее определение, обычное для латинских руководств: грамматика — «искусство правильно говорить и писать». Подобные же нормативные принципы лежали и в основе словарей.

Доминирующее положение латыни в средневековой науке о языке оказало сильное и длительное влияние на общий подход к изучению языков. Это влияние осуществлялось по трем линиям.

1. Латинский язык был мертвым и использовался главным образом для письменного общения (в XVI в. ученые Франции и Англии уже не понимали друг друга при устном общении на латинском языке). Это обстоятельство привело к тому, что звуковая сторона языка оказалась в полном пренебрежении: изучались буквы, а не звуки.

2. Совмещение понятий латинской грамматики и грамматики вообще обусловило то обстоятельство, что при изучении других языков (и, в частности, живых языков крупных национальных образований Европы) на них стали механически переноситься нормы латинской грамматики. В результате этого установилась своеобразная слепота к специфическим особенностям конкретных и часто очень несхожих друг с другом языков.

3. Изучение латинского языка рассматривалось как логическая школа мышления. В более широком плане этот тезис привел к тому, что правильность грамматических явлений стала устанавливаться логическими критериями. Наряду с развитием философии рационализма это создает предпосылки для возникновения так называемых универсальных или логических («философских») грамматик, которые смысловую сторону различных языков стремились свести к единому логическому знаменателю, полагая, что у всех языков должна быть общая логическая основа. Немалую роль при этом продолжал играть авторитет Аристотеля. Это привело к установлению общих для всех языков положений, подчинению грамматики логике и принципу целесообразности, истолкованию слова как внешнего (и только в своей звуковой форме варьирующегося от языка к языку) знака понятия, единого в своей сущности для всех языков, отождествлению членов предложения с логическими категориями субъекта и предиката, а суждения с предложением и т. д. Образцом грамматики, построенной на таких принципах, является знаменитая «Грамматика универсальная и рациональная», составленная в 1660 г. Клодом Лансло и Арно в аббатстве Пор-Рояль (она поэтому известна под названием грамматики Пор-Рояля).

Грамматика Пор-Рояля, ставившая своей целью установить «естественные основы искусства речи» и «принципы, общие всем языкам», вызвала многочисленные подражания.

Эпоха Возрождения, продолжая ориентироваться по преимуществу на латинский язык, возродила интерес и к греческому языку, который оставался в пренебрежении на протяжении средних веков. Вместе с тем Возрождение много способствовало развертыванию филологического изучения памятников классической литературы. Большие заслуги по изданию и филологическому комментированию литературных произведений классической древности принадлежат Юлию Цезарю Скалигеру, а также Роберту и Генриху Стефанусам (XVI в.).

Теологические интересы обращают ученых Европы к занятиям семитскими языками (древнееврейский — язык «Ветхого завета»).

Удивительно разносторонняя деятельность Иосифа Юстуса Скалигера (сына Ю. Ц. Скалигера) и несколько позднее Рейхлина способствовала ознакомлению европейских ученых с теоретическими положениями туземных семитских языковедов. Не подлежит сомнению, что влиянию семитских языков и туземных работ о них следует приписать формирование понятия корня как первичного слова (де Бросс и Фульда) и суффикса как его модификатора. Учение семитских грамматиков о том, что личные окончания глаголов по происхождению являются личными местоимениями, получило в дальнейшем широкое хождение среди европейских языковедов и нашло свое отражение в теории агглютинации Ф. Боппа.

Географические открытия, начало колониальной экспансии, пропаганда христианства новым народам, изобретение книгопечатания создают предпосылки для значительного расширения лингвистического кругозора ученых Европы. XVI, XVII и XVIII века с полным основанием можно назвать эпохой накопления языкового материала. Эта чрезвычайно важная и нужная работа, заложившая основания для теоретического изучения языков, подытоживалась в многоязычных «сравнительных» словарях. Первым словарем подобного рода был четырехтомный словарь русского путешественника и естествоиспытателя П. С. Палласа (вышел в Петербурге в 1786 — гг.), включающий избранный словник по 276 языкам (в том числе некоторым языкам Африки и Америки). Испанский монах Лоренцо Эрвас-и Пандура сначала по-итальянски, а затем по-испански (в 1800 — 1804 гг.) опубликовал основательный труд «Каталог языков известных народов, их исчисление, разделение и классификация по различиям их наречий и диалектов», в котором он дал сведения приблизительно о 300 языках, не ограничиваясь их словарным составом, но приводя также краткую их грамматическую характеристику (по 40 языкам). Наиболее известным словарем подобного типа является «Митридат, или всеобщее языкознание» немецкого языковеда И. X. Адглунга (1806 — 1817 гг., четыре тома), в котором приводится «Отче наш» почти на 500 языках и диалектах.

Рост национального самосознания со своей стороны способствовал обращению к изучению живых языков (в первую очередь, конечно, родных) и их прошлого. Влияние этого фактора обусловило создание эмпирических грамматик национальных языков Европы, ставивших себе практические цели, но вместе с тем способствовавших познанию специфических особенностей родных языков. Образцами такого рода эмпирических грамматик могут служить «Грамматика языка английского» Уоллиса (1653), «Грамматика Словенска» Лаврентия Зизания (1656), «Грамматики Славенские» Мелетия Смотрицкого (особенно московское переиздание 1648 г.) и др. Обращение к прошлому языков обусловило опубликование такого ценнейшего памятника, как «Серебряный кодекс» (часть перевода библии на готский язык;

опубликован Франциском Юнием в 1655 г.), многочисленных работ по англосаксонским древностям Дж. Хикса, и составление первой работы по сравнительному изучению германских языков Ламберта-тен-Кате (в XVIII в.).

Собранный в этот период огромный языковой материал требовал теоретического осмысления и классифицирования. Характерно, однако, что при решении важнейших теоретических проблем языка, которые стали интенсивно разрабатываться в XVII в. и особенно в XVIII в., преобладал все же спекулятивный, философский подход, а накопленный материал использовался совершенно недостаточно. Основные проблемы языка рассматривались в трудах виднейших философов этой эпохи — Руссо, де Бросса, Декарта, Лейбница, Вико и других, а ученые, стоящие ближе к языковому материалу, ограничивались пока эмпирическими описаниями.

В трудах по философии языка доминирующее положение зани- мает механическая концепция языка как совокупности знаков, замещающих понятия. С подобным пониманием связана разработка всеобщего языка (у Декарта, Лейбница, Кондорсэ и др.), имеющая прямое отношение к тому направлению в описании языков, которое нашло свое воплощение в грамматике Пор-Рояля. С другой стороны, значительное место в работах, посвященных философии языка, начинает занимать проблема происхождения языка и тесно связанная с ней проблема многообразия языков.

Рационалистическую философию нового времени уже никак не могла удовлетворить теория божественного происхождения языка. Выдвигаемые в этот период различные теории происхождения языка отражают общефилософские концепции разных ученых. Руссо ставит возникновение языка в зависимость от общественной потребности и выдвигает положение о совместном развитии языка и мышления от первобытного «природного крика» к грамматически упорядоченному языку. В известной мере к Руссо примыкает де Бросс, также настаивавший на общественной обусловленности развития языка от элементарных криков к лексическому богатству с общей направленностью изменения значений слов от конкретного к абстрактному. Гердер всячески подчеркивает связь возникновения и развития языка с возникновением и развитием мышления, но изолирует язык от общества и сводит его создание к индивидуальному творческому акту. К Гердеру близок Монбодо, сосредоточивающий свое внимание на идее развития языка от животного крика к языку как творческой силе. К Гердеру же восходит идеалистическая теория обусловленности языка наличием у человека разума, пользуясь которым человек «собирал» язык из звуков природы, используя их в качестве признаков предметов. Он же всячески подчеркивал тезис о том, что в языке находит свое выражение дух народа.

Оба эти положения получили дальнейшее развитие в работах В.

Гумбольдта.

Характерно, что разработка русской грамматики в трудах разностороннего великого русского ученого М. В. Ломоносова (1711 — 1765) следует строго эмпирическому методу, противопоставляясь априорным схемам философии языка XVIII в. Свою «Российскую грамматику», послужившую основой для последующих работ по русскому языку, М. В. Ломоносов делит на шесть «наставлений» (разделов), в которых рассматривает фонетику, орфографию, словообразование, словоизменение и особенности отдельных частей речи, синтаксис, а также общие проблемы грамматики (в первом «наставлении»).

Своеобразным итогом исследовательской работы в области философии языка и его грамматического изучения являются работы А. Ф. Бернгарди (1769 — 1820). Оба его сочинения — «Учение о языке» (1801 — 1803) и «Начальные основы языкознания» (1805) — как бы подводят черту под исследовательскими работами целого периода, за которой начинается уже новая эпоха в развитии языкознания.

Бернгарди устанавливает состав науки о языке, который во многом становится традиционным для XIX в. Он выделяет фонетику, этимологию, словопроизводство, морфологию, словосочетание (учение о сочетании и управлении слов) и синтаксис. Он устанавливает два аспекта в изучении языка: исторический и философский. В соответствии с историческим принципом язык, возникновение которого обусловлено потребностями разума, развивается по «обязательным» законам, но совершенно бессознательно. Достигнув своего расцвета, язык вступает на путь регресса. Философский аспект имеет дело с языком как законченным продуктом. Это главный аспект в изучении языка. «Языкознание, или философская грамматика, — пишет Бернгарди, — есть наука об абсолютных формах языка». Все изложение языкознания идет у него от простейших элементов ко все более сложным единствам. Оно начинается с букв, отождествляемых со звуками («Каждый отчетливо звучащий элемент в языке называется буквой»). В языке различаются слова-основы и слова-корни. Слова-основы обладают чистым (без обозначения отношений) значением. Слова-корни — те же слова-основы, но состоящие из абсолютно простого слога (т. е. простого согласного и простого гласного). Обе эти категории слов первоначально разделялись на обозначающие материю и обозначающие отношения. Слияние их и дало нынешние типы слов. При определении частей речи Бернгарди базируется на логической основе, соотнося их с категориями субъекта, предиката, связки. Комбинируя эту логическую классификацию с грамматической, он выделяет еще частицы, которые подчиняет основным частям речи (так, категории субъекта подчинены частицы — артикль и предлоги). Как пишут сами Ф. Бопп и В. Гумбольдт, работы Бернгарди оказали на них большое влияние.

Начало XIX в. в истории языкознания проходит под воздействием трех факторов: проникновения исторического взгляда в науку, развития романтического направления и знакомства с санскритом.

Идея исторического развития проникла в языкознание из философии, социологии, правоведения, представители которых стали широко применять исторический принцип истолкования разного рода явлений.

Романтизм обусловил интерес к национальному прошлому и способствовал изучению древних периодов развития живых языков.

Изучение санскрита не только дало в руки ученых язык, в котором с наибольшей четкостью представлена индоевропейская структура, но и познакомило их с высокоразвитой наукой о языке древних индийцев.

Первые сведения о «священном языке брахманов» начали поступать уже с XVI в. (письма из Индии Ф. Сассети), но действительное знакомство с санскритом началось только с конца XVIII в благодаря трудам У. Джонса.

Широкое внимание к культуре и языку Индии привлекло вышедшее в г. сочинение Ф. Шлегеля «О языке и мудрости индийцев». В нем Ф.

Шлегель указывает на близость санскрита латинскому и, греческому (и даже персидскому и германскому) языкам не только по корнеслову, но и по грамматической структуре. Он выдвигает предположение о наибольшей древности санскрита и указывает на необходимость сравнительного изучения языков.

Однако дальше общих и довольно туманно выраженных предположений Ф. Шлегель не пошел.

Идею исторического и сравнительного изучения языков воплотили в конкретных исследовательских трудах другие языковеды, трудами которых и начинается настоящая книга.

I. ЗАРОЖДЕНИЕ СРАВНИТЕЛЬНО-ИСТОРИЧЕСКОГО ЯЗЫКОЗНАНИЯ Впервой четверти XIX в. в разных странах почти одновременно публикуются работы, заложившие основы сравнительно-исторического языкознания.

В 1816 г. вышла первая работа Франца Боппа (1791 — 1867) — «О системе спряжения санскритского языка в сравнении с таковым греческого, латинского, персидского и германского языков». (Первое издание основной работы Ф. Боппа в трех томах «Сравнительная грамматика санскрита, зенда, армянского, греческого, латинского, литовского, старославянского, готского и немецкого» было опубликовано в 1833 — гг.;

второе, значительно переработанное, — в 1857 — 1861 гг. В 1866 — 1874 гг. появился французский перевод этой работы с предисловием М. Бреаля, в котором дается наиболее полное изложение теоретических взглядов Ф. Боппа.) В 1818 г. появилась работа датчанина Расмуса Раска (1787 — 1832) «Исследование в области древнесеверного языка, или происхождение исландского языка». (Собрание его сочинений — Udvalgte afhandlinger — вышло в трех томах в Копенгагене в 1932 — гг.) В 1819 г. — первый том «Немецкой грамматики» Якоба Гримма (1785 — 1863).

(Второе, совершенно переработанное издание — в 1822 г. Все четыре тома были закончены к 1837 г. В 1840 г. Я. Гримм начал готовить третье издание своего труда, значительно его перерабатывая, но успел закончить лишь первую часть первого тома.

Общетеоретические работы Я. Гримма по языкознанию собраны в первом томе «Мелких сочинений», вышедшем в 1864 г.) В 1820 г. — работа А. X. Востокова (1781 — 1864) «Рассуждение о славянском языке».

(Из позднейших работ наибольшее значение имеет опубликованная в 1831 г. «Русская грамматика Александра Востокова, по начертанию его же сокращенной грамматики полнее изложенная».) Названные работы широко используют опыт предыдущих исследований и частично некоторые ранее высказанные теории. (Это, в частности, относится к Ф. Боппу и Я.

Гримму.) Именно поэтому содержащиеся в них чрезвычайно скупые и редкие общетеоретические рассуждения кажутся несколько наивными, а у Я. Гримма к тому же сильно затуманенными манерой изложения, в которой находит отражение его принадлежность к романтической школе. Но о научных заслугах перечисленных выше языковедов нельзя судить только на основании их теоретических суждений, так как они не отражают Достаточно адекватно их подлинных достижений. Главная ценность их работы заключается в практике научного исследования, образцы которого, однако, не могут быть включены в настоящую книгу. Эти работы положительно характеризуются тем качеством, что они стремятся покончить с голым теоретизированием, которое было столь характерно для предыдущих эпох, и в частности для XVIII в. В них привлечен для научного исследования огромный и разнообразный материал. Но главная их заслуга заключается в том, что по примеру других наук они вводят в языкознание сравнительный и исторический подход к изучению языковых фактов, а вместе с тем вырабатывают новые конкретные методы научного исследования.

Сравнительно-историческое изучение языков, которое проводится в перечисленных работах на разном материале (у А. X. Востокова на материале славянских языков, у Я.

Гримма — германских языков) и с разной широтой охвата (наиболее широко у Ф. Боппа), было тесно связано с формированием идеи о генетических отношениях индоевропейских языков. Применение новых методов научного исследования сопровождалось также конкретными открытиями в области структуры и форм развития индоевропейских языков;

некоторые из них (например, сформулированный Я. Гриммом закон германского передвижения согласных или предложенный А. X. Востоковым способ определения звукового значения юсов и прослеживание судьбы в славянских языках древних сочетаний tj, dj и kt в позиции перед е, i) имеют общеметодическое значение и выходят тем самым за пределы изучения данных конкретных языков.

Ф. Бопп в первой из своих работ («О системе спряжения санскритского языка»).рассматривает в сравнительном плане грамматические формы названных в заглавии языков, опираясь по преимуществу на санскрит, который в его работе впервые был привлечен для лингвистического исследования.

Он высказывает мнение, что на основе сравнения засвидетельствованных языков можно установить их «первобытное состояние». Выполнение этой задачи он поставил целью основной своей работы «Сравнительная грамматика». Опираясь также на санскрит, Ф. Бопп стремится здесь проследить развитие отдельных грамматических форм и по возможности найти их первоисточник.

Для последующего развития языкознания огромное значение имели не столько наблюдения Ф. Боппа над строем индоевропейских языков и его генетические построения (эта часть его трудов сравнительно быстро устарела), сколько выработанный им метод исследования. Сам Ф. Бопп указывал, что исследование родства языков есть не самоцель, а орудие проникновения в секреты развития языка. «Бопп задался целью открыть конечный первоисточник флективных форм, а вместо этого создал сравнительное языкознание» (О. Есперсен).

Р. Раек не ставил перед собой таких широких задач, как Ф. Бопп: он исследовал главным образом скандинавские языки, устанавливая родственные связи их с рядом индоевропейских языков, но не стремясь при этом к восстановлению первоначальных форм сравниваемых языков. Он, в отличие от Ф. Боппа, не привлекает санскрите значительное внимание уделяет как грамматическим, так и лексическим сопоставлениям, указывая при этом на необходимость учета в первую очередь лексики, связанной с самыми необходимыми понятиями, явлениями и предметами.

«Рассуждение о славянском языке» А. X. Востокова является фактически первой работой по исторической фонетике одной из групп индоевропейских языков. Ее значение заключается как в тех конкретных выводах, которые делаются в отношении славянских языков (периодизация истории славянского и русского языков, отношение древнерусского языка к церковнославянскому, польскому и сербскому), так и в определении методов исторического изучения близкородственных языков.

В этом же направлении, хотя и в гораздо более широком масштабе, проводит свою работу в области германских языков Я. Гримм (название его работы — «Немецкая грамматика» — не отражает действительного ее содержания). Он не занимается никакими реконструкциями и не выдвигает никаких глоттогонических теорий (подобные теории он выдвигал позднее), но делает упор на исторический подход к изучению родственных языков и дает тща- тельное и подробное описание всех грамматических форм германских языков в их историческом развитии.

«Немецкая грамматика» Гримма «...была первым описанием целой группы диалектов, начиная с самых древних засвидетельствованных форм, и тем самым послужила образцом для последующих исследований других групп диалектов, засвидетельствованных древними документами;

самые мелкие подробности отмечаются в ней со старанием, или, лучше сказать, с благоговением;

но тонкая и сложная игра действий и воздействий, которыми разъясняются языковые явления, еще полностью не освещена;

это скорее собрание наблюдений, а не объяснений» (А. Мейе).

Следует отметить, что не все указанные работы оказали одинаковое влияние на дальнейшее развитие науки о языке. Написанные на языках, недостаточно известных за пределами их стран, работы А. X. Востокова и Р. Раска1 не получили того научного резонанса, на который они были вправе рассчитывать, в то время как работы Ф. Боппа и Я. Гримма послужили отправной точкой для дальнейшего развития сравнительно исторического изучения индоевропейских языков.

ЛИТЕРАТУРА Б. Дельбрюк, Введение в изучение языка, Петербург, 1904. Опубликована в «Трудах Петербургского университета» совместно с работой С. Булича «Очерк истории языкознания в России».

В. Томсен, История языковедения до конца XIX века, Учпедгиз, М., 1938.

А. В. Десницкая, Вопросы изучения родства индоевропейских языков, изд. АН СССР, М. — Л., 1955.

А. Мейе. Введение в сравнительное изучение индоевропейских языков (приложение:

«Очерк развития сравнительной грамматики»), ОГИЗ, М., 1938.

Д. Н. Овсянико-Куликовский, Бопп и Шлейхер, «Жизнь», 1900, № XI.

В 1822 г. И. С. Фатер опубликовал на немецком языке вторую часть работы Р. Раска под названием «О фракийском языковом классе».

Ф. БОПП О СИСТЕМЕ СПРЯЖЕНИЯ САНСКРИТСКОГО ЯЗЫКА В СРАВНЕНИИ С ТАКОВЫМ ГРЕЧЕСКОГО, ЛАТИНСКОГО, ПЕРСИДСКОГО И ГЕРМАНСКОГО ЯЗЫКОВ (ПРЕДИСЛОВИЕ) Под глаголом, или verbum, в собственном смысле слова следует понимать ту часть речи, которая выражает соединение предмета с качеством и их отношения друг к другу.

В соответствии с этим определением глагол не имеет никакого реального значения, но есть только грамматическая связка между субъектом и предикатом, посредством внутреннего изменения которой обозначаются указанные существенные отношения.

Под это понятие подходит только один-единственный глагол и именно так называемый verbum abstractum — быть, esse. Но и у этого глагола, поскольку его функцией является выражение отношений между субъектом и предикатом, мы должны отделить понятие существования, которое он включает в себя;

в своей грамматической функции ему не надлежит выражать существование субъекта, поскольку оно выражается вступающим в связь субъектом. Так, в предложении homo est mortalis (буквально: человек есть смертен) существование субъекта homo выражает не глагол est (есть);

понятие существования содержится в качестве первого и основного признака в понятии, выражаемом словом homo, и к нему, так же как и к другим признакам, связываемым с понятием homo, присоединяется посредством связки est признак mortalis. В предложении der Gott ist seynd (бог есть существующий) слово seyn выполняет две различные функции. В соответствии с первой оно в качестве грамматической связки обозначает только отношение между субъектом и предикатом;

в соответствии со второй оно выражает качество, которое соединяется с субъектом.

Мне кажется, что только ввиду отсутствия полностью абстракт- Franz Ворр, ber das Conjugationssystem der Sanskritsprache in Vergleichung mit jenem der griechischen, lateinischen, persischen und germanischen Sprache, Frankfurt am Main, 1816.

Seyn — архаическое написание немецкого глагола sein (быть), одной из форм которого является ist. (Примечание составителя.) ного глагола в роли грамматической связки используется глагол, которому присуще понятие существования. Можно легко себе представить существование языка, имеющего лишенную всякого значения связку, посредством изменения которой выражаются отношения между субъектом и предикатом... Соединение субъекта со своим предикатом не всегда выражается посредством особой части речи, но может только подразумеваться;

в этом случае отношения и дополнительные определения значения обозначаются посредством внутреннего изменения и флексией самого слова, выражающего атрибут. Изменяемые таким образом прилагательные составляют область глагола в обычном смысле.

Среди всех известных нам языков священный язык индийцев обладает наибольшими способностями к передаче самых различных отношений совершенно органическим образом — посредством внутренней флексии и изменения основы. Но несмотря на эту поразительную гибкость, он иногда присоединяет к корню verbum abstractum, вследствие чего основа и присоединенный verbum abstractum различаются в грамматических функциях глагола.

Среди языков общего с древнеиндийским происхождения нас должен удивлять прежде всего греческий той же способностью выражать различные отношения посредством флексии. В спряжении глагола он следует не только тому же принципу, что и санскрит, но употребляет те же самые флексии, которыми выражает те же самые отношения;

он объединяет их в одинаковые tempora и соединяет тем же способом verbum abstractum с основой.

Латинский язык сходствует с индийским не меньше, чем греческий;

в нем едва ли можно найти хоть одну выражающую отношение флексию, которая не была бы общей с санскритом. Однако в спряжении глагола соединение корня с вспомогательным глаголом является у него господствующим принципом. При этом соединении часть подлежащего определению отношения он выражает не посредством флексии основы, как это имеет место в индийском и греческом, но оставляет корень совершенно неизменным.

Целью настоящего исследования является показать, как в спряжении древнеиндийского глагола определения отношений выражаются соответствующими видоизменениями корня и как иногда verbum abstractum сливается с основой в одно слово, а основа и вспомогательный глагол различаются в грамматических функциях глагола;

показать, далее, что в греческом мы имеем аналогичное положение, а в латинском стала господствующей система соединения корня с вспомогательным глаголом, и вследствие этого возникло кажущееся различие латинского спряжения от спряжения в санскрите и греческом, наконец, доказать, что во всех языках, которые произошли от санскрита или вместе с ним от общего предка, ни одно определение отношения не обозначается такой флексией, которая не была бы у них общей с упомянутым праязыком, а мнимые своеобразия возникают или вследствие слияния основы с вспомогательными словами в одно слово, или же в резуль- тате производства из причастий tempora derivativa, употреблявшихся уже в санскрите, способом, которым в санскрите, греческом и многих других языках образуются verba derivativa.

Под языками, находящимися в близком родстве с санскритом, понимаю я главным образом греческий, латинский, германский и персидский.

Поразительно, что бенгальский, который среди прочих новоиндийских наречий меньше всего пострадал от чуждых примесей, в грамматическом отношении обнаруживает меньше совпадений с санскритом, чем упомянутые языки, хотя он при этом сохранил значительное количество древнеиндийских слов. Процесса замены новыми органическими видоизменениями древнеиндийских флексий не происходило, но после того, как постепенно вымер смысл и дух этих последних, постепенно прекратилось и их употребление и tempora participialia (под которыми я понимаю отнюдь не описательные времена, как лат. amatus est) заменили времена, образовывавшиеся в санскрите посредством внутреннего изменения основы. Так, в новогерманских языках многие отношения выражаются описательно, тогда как в готском они обозначались флексией, так же как в санскрите и греческом.

Чтобы показать в полном свете истинность этого положения, в высшей степени важного для истории языка, необходимо прежде всего познакомиться с системой спряжения древнеиндийских языков, затем сравнительно рассмотреть спряжение в греческом, латинском, германском и персидском языках, устанавливая их тождественность и познавая одновременно постепенное и ступенчатообразное разрушение простого языкового организма, а также стремление заменить его механическими соединениями, вследствие чего создается впечатление нового организма, хотя в действительности наличествуют старые, но не узнаваемые нами элементы.

СРАВНИТЕЛЬНАЯ ГРАММАТИКА САНСКРИТА, ЗЕНДА, АРМЯНСКОГО, ГРЕЧЕСКОГО, ЛАТИНСКОГО, ЛИТОВСКОГО, СТАРОСЛАВЯНСКОГО, ГОТСКОГО И НЕМЕЦКОГО (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) В этой книге я намереваюсь дать сравнительное и охватывающее все родственные случаи описание организма указанных в заглавии языков, провести исследование их физических и механических законов и происхождения форм, выражающих грамматические отношения.

Незатронутой остается только тайна корней или принципов наименования первичных понятий;

мы не исследуем, почему, например,. корень i означает «ходить», а не «стоять», F. Ворр, Vergleichende Grammatik des Sanskrit, Send, Armenischen, Griechischen, Lateinischen, Altslavischen, Gothischen und Deutschen, 2 Ausg., Berlin, 1857.

или почему комплекс звуков stha или sta означает «стоять», а не «ходить».

Кроме того, мы стремимся проследить как становление, так и процесс развития языков, но таким образом, что те, кто необъяснимое, с их точки зрения, желает оставить без объяснений, найдут в этой книге, очевидно, меньше побудительных причин, чем можно было бы ожидать в связи с высказанными выше намерениями. В большинстве случаев первичное значение и тем самым происхождение грамматических форм устанавливается само по себе, посредством расширения нашего лингвистического кругозора и путем сопоставления родственных по происхождению явлений, в течение тысячелетий разделенных друг с другом, но тем не менее несущих на себе отпечаток несомненных семейных черт. В исследовании наших европейских языков действительно наступила новая эпоха с открытием нового языкового мира — и именно санскрита, относительно которого удалось установить, что он по своему грамматическому строению находится в самой тесной связи с греческим, латинским, германским и т. д. языками, в результате чего было создано твердое основание для понимания грамматической связи обоих названных классических языков и их отношений к германскому, литовскому, славянскому. Кто бы мог каких-нибудь 50 лет тому назад мечтать о том, что из далекого Востока к нам придет язык, который по совершенству своих форм не уступает, а иногда и превосходит греческий и оказывается способным внести ясность в борьбу диалектов греческого, указывая, в каких из них сохраняются древнейшие явления.

Отношения древнеиндийского языка к своим европейским родственникам настолько ясны, что они очевидны даже для того, кто бросает взгляд на эти языки издалека;

но, с другой стороны, они бывают настолько скрытыми, настолько глубоко переплетенными с самыми тайными процессами языкового организма, что каждый привлекаемый для сравнения с ним язык кажется самостоятельным и мы вынуждены применять всю силу грамматической науки и грамматического метода, чтобы познать и представить различные грамматики как первоначальное единство.

Семитские языки более компактной природы и, если не говорить о лексике и синтаксисе, обладают в высшей степени экономичной структурой;

они утеряли очень немногое, и то, что им было дано с самого начала, передали последующим временам. Трехчленный согласный корень, отличающий это семейство от прочих, вполне достаточен, чтобы выделять каждый принадлежащий к нему индивидуум. С другой стороны, родственная связь, охватывающая индоевропейские языки, не менее всеобща, но во многих отношениях бесконечно более тонкого характера.

Члены этого семейства вынесли из своего более раннего состояния чрезвычайно богатое оснащение, а в безграничной способности к составлению и агглютинации располагают необходимыми средствами.

Они смогли, потому что имели многое, многое утерять и тем не менее продолжать языковую жизнь. И в результате многократных потерь, много- кратных изменений, звуковых отпадении, преобразований и передвижений древние члены одного семейства стали почти неузнаваемыми друг для друга.

Несомненным фактом остается по крайней мере то, что с наибольшей ясностью проявляющиеся отношения латинского к греческому хотя никогда и не отрицались, однако вплоть до настоящего времени толковались совершенно неточным образом, а также то, что язык римлян, который в грамматическом отношении можно сопоставить только с самим собой или же с языками того же семейства, и теперь все еще рассматривается как смешанный язык, так как он действительно обладает многим, что является свойственным греческому, хотя элементы, из которых возникли подобные формы, не чужды греческому и другим родственным языкам, как это я пытался доказать уже в своей «Системе спряжения». Если не считать многочисленных некритических сопоставлений слов без всякого принципа и порядка, то родство классических и германских языков, до того как обнаружились связующие азиатские звенья, оставалось почти совсем неустановленным, хотя знакомство с готским насчитывает уже более 150 лет. А готский столь совершенен по своей грамматике и столь ясен в своих отношениях, что если бы раньше существовало строго систематическое сравнение языков и описание анатомии языка, то давно было бы уже вскрыто, прослежено, понято и признано всеми филологами отношение его, а вместе с тем и всей совокупности германских языков к языкам греков и римлян. И действительно, что важнее и чего более можно требовать от исследования классических языков, как не сравнения их с нашим родным языком в его древнейшей и совершеннейшей форме? С того времени, когда на нашем лингвистическом горизонте появился санскрит, его элементы не представляется возможным исключать при глубоком грамматическом изучении родственных ему языковых областей, чего ранее не имели в виду даже самые испытанные и всеобъемлющие исследователи в данной области науки1. Не следует бояться того, что практическое и основательное изучение utraque lingua, что для филологов представляется наиболее важным, пострадает от распространения на слишком многие языки. Многообразие исчезнет, как только будет установлена действительная тождественность и поблекнут краски, придававшие Мы ссылаемся на в высшей степени важное суждение В. ф. Гумбольдта о безусловной необходимости санскрита для истории и философии языка. Было бы уместно вспомнить и слова Я. Гримма из предисловия ко второму изданию его замечательной грамматики: «В силу того, что благородное состояние латинского и греческого не во всех случаях способно оказать помощь германской грамматике, в которой слова обладают более простыми и глубокими звуками, более совершенная индийская грамматика, по меткому замечанию А. Шлегеля, может служить хорошим коррективом. Этот язык, относительно которого история свидетельствует как о наиболее древнем и наименее испорченном, может предоставить важнейшие правила для общего описания рода и видоизменить до настоящего времени открытые законы более поздних языков, не отменяя всех этих законов» ей пестроту. Одно дело — изучать язык и другое дело — обучать ему, т. е.

описывать его организм и механизм. Изучающий может придерживаться тесных границ и не выходить за пределы изучаемого языка, а взгляд обучающего, напротив того, не должен быть ограничен одним или двумя языками одного семейства, он должен собрать вокруг себя представителей всего рода, с тем чтобы внести жизнь, порядок и органическую связь в расстилающийся перед ним материал исследуемого языка,. Стремление к этому кажется мне справедливым требованием нашего времени, а последние десятилетия дали нам необходимые для того средства.

Так как в этой книге языки, о которых идет речь, трактуются ради них самих, т. е. как предмет, а не как средство познания, и так как она стремится дать физику и физиологию этих языков, а не введение в их практическое изучение, то некоторые подробности, которые не содержат ничего существенного для характеристики целого, опускаются, что освобождает место для более важного и более тесно связанного с жизнью языка. Посредством этого и на основе строгого метода, рассматривающего с единой точки зрения все взаимосвязанные и взаимообъясняющие явления, мне удалось, как я надеюсь, объединить в одно целое основные явления многих развитых языков и богатых диалектов исчезнувшего языка-основы.

В санскрите и родственных ему языках существует два класса корней;

из первого и более многочисленного возникают глаголы и имена (существительные и прилагательные), которые находятся в родственной связи с глаголами, а не развиваются из них, не производятся ими, но вырастают совместно, как побеги единого ствола. Однако ради различения и в соответствии с господствующей традицией мы называем их «глагольными корнями»;

глагол также находится в близкой формальной связи с ними, так как из многих корней посредством простого примыкания необходимых личных окончаний образуются все лица настоящего времени. Из второго класса возникают местоимения, все первичные предлоги, союзы и частицы. Мы называем этот класс «местоименными корнями», так как все они выражают местоименное значение, которое заключается в более или менее скрытом виде в предлогах, союзах и частицах. Все простые местоимения ни по их значению, ни по их форме нельзя свести к чему-либо более общему — их тема склонения1 есть одновременно и их корень. Между тем индийские грамматики выводят все слова, включая и местоимения, из глагольных корней, хотя большинство местоименных основ уже и по своей Под темой склонения Ф. Бопп понимал неизменяемую основу. (Примечание составителя.) форме противоречит этому, так как они в большинстве случаев оканчиваются на -а, а некоторые и состоят только из одного а. Среди же глагольных корней нет ни одного с конечным -а, хотя долгое а и все другие гласные, за исключением и, встречаются в конечных буквах глагольных корней. Имеют место также случайные внешние совпадения, например i в качестве глагольного корня означает «ходить», а в качестве местоименной основы — «этот».

Глагольные корни, как и местоименные, состоят из одного слога, и признаваемые за корни многосложные формы содержат или редупликационный слог, как jgar, jgr — «бодрствовать», или сросшийся с корнем предлог, как ava-dhir — «презирать», или же развились из имен, как kumr — «играть», которое я вывожу из kumra — «мальчик». Кроме закона односложности, санскритские, глагольные корни не подлежат никаким дальнейшим ограничениям, и односложность может выступать во всевозможных формах, как в самых кратких, так и в самых распространенных, так же как и в формах средней степени. Это свободное пространство было необходимо, когда язык в пределах односложности должен был охватить все царство основных понятий. Простые гласные и согласные оказались недостаточными, необходимо было создать также и корни, где несколько согласных сливаются в нераздельное единство, выступая одновременно как простые звуки;

например: stha — «стоять» есть корень, в котором давность слияния s и th подтверждается однозначными свидетельствами почти всех членов нашего семейства языков... Предположение, что уже в древнейший период языка было достаточно одного гласного, чтобы выразить глагольное понятие, доказывается тем замечательным совпадением, с каким почти все члены индоевропейского семейства языков выражают понятие «ходить» посредством корня i.

Если, следовательно, подразделение языков, проводимое Фридрихом Шлегелем, неприемлемо по своим основам, то в самой идее естественноисторической классификации языков заключается известный смысл. Мы;

однако, предпочитаем с Августом Шлегелем устанавливать три класса, различая их следующим образом: во-первых, языки без настоящего корня и без способности к соединению и поэтому без организма, без грамматики. Сюда относятся китайский, который весь, как кажется, состоит из голых корней, грамматические категории, так же как и вторичные отношения главных понятий, узнаются в нем по положению слов в предложении. Во-вторых, языки с односложными корнями, способными к соединению, почти только этим единственным путем получающие свой организм, свою грамматику. Основной принцип словообразования в этом классе, как мне представляется, заключается в соединении глагольных и местоименных корней, которые совместно представляют и тело и душу. К этому классу принадлежит индоевропейское семейство и, кроме того, все прочие языки, если только они не подпадают под первый или третий класс и сохра- няются в состоянии, которое делает возможным сведение форм слова к простейшим элементам. В-третьих, языки с двусложными глагольными корнями и тремя обязательными согласными в качестве единственного носителя основного значения. Этот класс-охватывает только семитские языки и образует их грамматические формы не посредством соединения, как второй класс, а только внутренней модификацией корня.

Из односложных корней возникают имена — существительные и прилагательные — посредством присоединения слогов, которые мы без соответствующего исследования не должны рассматривать как лишенные самостоятельного значения или как нечто подобное сверхъестественным существам;

нам не следует отдаваться во власть пассивной веры в непознаваемость их природы. Несомненно, они имеют или имели значение, так как языковой организм соединяет значимое со значимым.

Почему же языкам добавочные значения не обозначать также добавочными словами, присоединяемыми к корням? Все получает смысл и олицетворение посредством осмысленного и органического языка.

Имена обозначают лица или предметы, к ним примыкает то, что выражают абстрактные корни, поэтому в высшей степени естественно среди словообразовательных элементов выделять местоимения как носители качеств, действий и состояния, которые корень выражает in abstracto. И действительно, как это мы покажем в главе о словообразовании, обычно обнаруживается полная тождественность между важнейшими словообразовательными элементами и некоторыми местоименными основами, которые в изолированном состоянии еще склоняются. Не следует удивляться, если некоторые словообразовательные элементы не представляется возможным с полной вероятностью объяснить на основе сохранивших свою самостоятельность слов;

эти прибавления происходят из самых темных эпох доистории языка и поэтому в позднейшие периоды сами не способны определить, откуда они взялись, почему присоединенные суффиксы не всегда точно повторяют изменения, которые с течением времени осуществляются в соответствующих изолированных словах, или же изменяются, в то время как те остаются неизменяемыми. И все же в отдельных случаях обнаруживается поразительная верность, с какой присоединенные грамматические слоги сохраняются в течение тысячелетий в неизменном виде, что видно из того полного совпадения, которое имеет место в различных членах индоевропейского семейства языков, хотя они уже с незапамятных времен потеряли друг друга из виду и каждый член языковой семьи с тех пор был предоставлен собственной судьбе и опыту.

При историческом изучении языков, при определении более близкой или более далекой степени родства различных языков речь идет не о том, чтобы установить внешние различия в известных частях грамматики, а о том, чтобы выяснить, не обусловлены ли эти различия общими законами и нельзя ли вскрыть те скрытые процессы, посредством которых язык от своего предполагаемого прежнего состояния пришел к своему нынешнему. Различия перестают быть различиями, как только устанавливаются законы;

в силу которых то, что ранее имело определенную форму, либо должно было тем или иным образом перемениться, либо с известной свободой сохраняло прежний вид, либо на место старой формы ставило новую. Подобного рода законы, которые частично обязательны, а частично можно игнорировать, я надеюсь открыть в славянском и тем самым разрешить загадку отличия его типа склонения от типа склонения родственных ему языков.

P. PACK ИССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ ДРЕВНЕСЕВЕРНОГО ЯЗЫКА, ИЛИ ПРОИСХОЖДЕНИЕ ИСЛАНДСКОГО ЯЗЫКА О ПРОИСХОЖДЕНИИ ДРЕВНЕСКАНДИНАВСКОГО, ИЛИ ИСЛАНДСКОГО, ЯЗЫКА Введение... Религиозные верования, обычаи и традиции народов, их гражданские институты в древнее время — все то, что мы знаем о них, — в лучшем случае могут дать нам лишь намек на родственные отношения и происхождение этих народов. Вид, в каком они впервые являются перед нами, может послужить для некоторых выводов об их предшествующем состоянии или о тех путях, какими они достигли настоящего. Но ни одно средство познания происхождения народов и их родственных связей в седой древности, когда история покидает нас, не является столь важным, как язык. На протяжении одного человеческого поколения народ может изменить свои верования, традиции, установившиеся обычаи, законы и институты, может подняться до известной степени образованности или вернуться к грубости и невежеству, но язык при всех этих переменах продолжает сохраняться, если не в своем первоначальном виде, то во всяком случае в таком состоянии, которое позволяет узнавать его на протяжении целых тысячелетий. Так, например, греческий народ претерпел все превратности судьбы, но в речи греческого крестьянина еще можно узнать язык Гомера. В других странах, где обстоятельства были более благоприятными, язык изменился еще менее;

так, арабы понимают то, что было написано по-арабски за много столетий до Магомета, а исландцы читают еще то, что писал Аре Мудрый и говорил Эйвин Скальд. Необходимо полное раздробление или уничтожение народа, чтобы язык был совершенно искоренён;

даже насильственное подавление и сильнейшее смешение с чужими народами лишь спустя много столетий приводит к изменению языка, и обычно все R. Rask, Undersgelse om det gamie Nordiske eller Islandske Sprogs Oprindelse, Kjbenhavn, 1818.

ограничивается лишь переходом в другой, тождественный, но более простой по своему грамматическому строю и более смешанный по своему характеру вид языка. Так, еще в VI в. нашей эры во Франции говорили на галльском языке, несмотря на огромные усилия римлян искоренить его, и еще до сегодняшнего дня говорят по-кимрски в Уэллсе, а в современном английском языке можно еще ясно распознать англосаксонский.

Происхождение языка издавна рассматривалось как важнейший фактор при определении происхождения народа и его древнейшего местонахождения;

все цивилизованные нации, которые считают интересным для себя узнать о себе и своей древнейшей истории, должны были бы, как и мы, проделать исследования в этом направлении или хотя бы высказать по этому вопросу догадки;

но этому предмету до сих пор во многих странах уделялось так мало внимания, что едва ли можно думать о более или менее полном научном исследовании происхождения древнего языка народа и всего того, что сюда относится.

ОБ ЭТИМОЛОГИИ ВООБЩЕ... Как только берешься за исследование языка, так сейчас же замечаешь, что имеются две различные стороны, с которых он может быть рассмотрен, что соответствует двум частям языка. Первая из них — это грубая и свободная материя, без которой язык вообще не существует, другая состоит из более или менее разнообразных форм и связей, без которых материя может быть зафиксирована в письме, но без помощи которой народ не может говорить, да и сам язык не может быть создан;

первая — это отдельные слова (лексика), вторая — это изменение их форм и способы связи, или строй языка (грамматика).

Если мы сравним несколько языков, стремясь к тому, чтобы это сравнение было полным и дало нам возможность судить об их родстве, древности и прочих отношениях, то мы должны непременно иметь в виду обе эти стороны языка и особенно не забывать о грамматике, так как опыт показывает, что лексические соответствия являются в высшей степени ненадежными. При общении народов друг с другом невероятно большое число слов переходит из одного языка в другой независимо от характера происхождения и типа этих языков. Так, например, значительное число датских слов попало в гренландский, а множество португальских и испанских слов — в малайский и тагалогский языки.

Грамматические соответствия являются гораздо более надежным признаком родства или общности происхождения, так как известно, что язык, который смешивается с другим, чрезвычайно редко или, вернее, никогда не перенимает форм склонения и спряжения у этого языка, но, наоборот, скорее теряет свои собственные. Так, например, английский язык не перенял форм склонения и спряжения у скандинавского или французского, но, напротив, потерял многие древние англосаксонские флексии. Таким же образом ни датский язык не перенял немецких окончаний, ни испанский — готских или арабских. На эту сторону соответствий, являющуюся наиболее важной и значительной, до настоящего времени почти совершенно не обращали внимания при исследовании языка, что составляет самую большую ошибку большинства работ, написанных до сегодняшнего дня в этой области, и служит причиной того, что они являются столь сомнительными и имеют столь малую научную ценность.

Язык, имеющий наиболее богатую формами грамматику, является наименее смешанным, наиболее первичным по происхождению, наиболее древним и близким к первоисточнику;

это обусловлено тем обстоятельством, что грамматические формы склонения и спряжения изнашиваются по мере дальнейшего развития языка, но требуется очень долгое время и малая связь с другими народами, чтобы язык развился и организовался по-новому. Так, датский язык в грамматическом отношении проще исландского, английский проще англосаксонского;

такие же отношения существуют между новогреческим и древнегреческим, итальянским и латинским, немецким и мизиготским, и так же обстоит дело во всех известных нам случаях.

Язык, каким бы смешанным он ни был, принадлежит вместе с другими к одной группе языков, если наиболее существенные, материальные, необходимые и первичные слова, составляющие основу языка, являются у них общими. Напротив того, нельзя судить о первоначальном родстве языка по словам, которые возникают не естественным путем, т. е. по словам вежливости и торговли, или по той части языка, необходимость добавления которой к древнейшему запасу слов была вызвана взаимным общением народов, образованием и наукой;

формирование этой части языка зависит от множества обстоятельств, которые могут быть познаны только исторически. Только с их помощью можно установить, заимствовал ли народ подобные элементы непосредственно из другого языка или сам создал их. Так, английский язык по праву причисляется к готской группе языков, и в частности к саксонской ветви, основной германской ее части, так как целый ряд слов английского словарного запаса является саксонским в своей основе... Следует отметить, что местоимения и числительные исчезают самыми последними при смешении с другим неоднородным языком;

в английском языке, например, все местоимения готского, а именно саксонского, происхождения.

Когда в двух языках имеются соответствия именно в словах такого рода и в таком количестве, что могут быть выведены правила относительно буквенных переходов из одного языка в другой, тогда между этими языками имеются тесные родственные связи;

Под готскими Р. Раcк разумел германские языки. (Примечание составителя.) особенно если наблюдаются соответствия в формах и строении языка, например:

греч. — лат. fma греч. — лат. sulcus mter bulbus fgus murca pllus vulgus Здесь мы видим, что греческое часто в латинском переходит в а, а в и;

известно, что, сравнивая множество слов, можно вывести большое число правил перехода, а так как в данном случае имеются большие соответствия также в грамматике обоих языков, то мы можем с полным правом заключить, что между латинским и греческим языками имеют место тесные родственные связи, которые достаточно хорошо известны и которых мы можем здесь больше не касаться.

Отдельные языки могут иметь очень значительное сходство с другими как в словарном составе, так и в грамматическом строе, но даже самые малые соответствия вряд ли могут быть открыты при переводе отрывка одного языка на другой. Поэтому очень опасно делать выводы относительно еще не установленных языковых соответствий по переводу «Отче наш» — способ, который так долго использовался и который Аделунг вновь употребляет в своем «Митридате»1.

Язык следует знать, как и всякий другой предмет, если хочешь судить о нем, и вряд ли существует какой-либо окольный путь для достижения этой цели. Если сравнивать, таким образом, отрывок из греческого с хорошим латинским переводом его или наоборот, то едва ли можно подумать, что между этими языками имеются хотя бы самые отдаленные исторические или этимологические связи, доказывающие, что латинский язык почти целиком имеет своим источником греческий. Различные точки зрения, исходя из которых разные грамматисты рассматривают один и тот же предмет в двух языках, и различные способы, которыми они пользуются для выведения соответствия в них, могут очень легко ослепить того, кто сам не обладает основательными познаниями строения языка и его внутренней сущности...

Один язык может утерять одни слова из общего первоначального фонда, другой — другие, один может позже развить или приобрести одни новые слова, другой — другие, образуя их иным способом или заимствуя из иного источника. То же самое может иметь место и в отношении окончаний. В результате подобных «Митридат, или всеобщее языкознание» И. X. Аделунга (1732 — 1806) представляет собой четырехтомный сборник переводов «Отче наш» почти на 500 языков и диалектов.

Опубликован посмертно в период 1806 — 1817 гг. Фактически И. X. Аделунгом обработан был только первый том и часть второго, а остальное — И.С. Фатером (1771 — 1826).

(Примечание составителя.) процессов беглому взгляду может показаться неодинаковым на вид то, что по существу является очень близким.

Но даже слова, являющиеся фактически тождественными в обоих языках, очень редко в них употребляются в той же самой связи, так как значение и употребление слов очень редко совпадают в двух даже близкородственных языках... В подтверждение сказанного можно было бы привести многочисленные примеры, но легче всего можно в этом удостовериться, если взять шведскую или немецкую книгу и перевести отрывок из нее на датский язык таким образом, чтобы по возможности повсюду употреблять те же самые слова;

в результате мы получим, конечно, нестерпимый, а скорее всего и просто непонятный датский язык...

... Одно и то же слово может иметь не только разные значения в двух языках, когда, например, в одном случае оно расширено, в другом сужено, т. е. когда общее понятие в одном языке сведено в своем употреблении до частных случаев, а в третьем его употребление допустимо только в некоторых случаях, имеющихся в первом языке, или когда из буквального оно становится фигуральным или обособленным и т. п., — но иногда одно и то же слово в двух языках или даже в том же языке имеет прямо противоположное значение. Это бывает в тех случаях, когда основное значение нейтрально, но может употребляться иногда в положительном, иногда в отрицательном смысле;

так, например, лат. hostis обозначало первоначально любого чужого человека, затем стало употребляться дифференцированно:

1) гость, отсюда в слав. языках: русск. гость, польск. go, и т. д.;

в готск. gast, исл. gestr;

это употребление, возможно, из одного из этих языков перешло в латинский. Отсюда, кроме того, и латинское hospes, которое является лишь произносительным вариантом первого, как и франц. hte и т. д.;

2) враг — значение, которое и удерживается в латыни. Примерами других примечательных изменений в значении являются: исл. frnde — родственник, нем. Freund — друг;

исл. feigr — близкий к смерти, нем. feige — трусливый;

исп. nenna — желать, датск. nnde — решаться, сметь;

исл.

geta — мочь, датск. gide — желать;

исл. timi — время, датск. time — час;

исл. ktr — веселый, радостный, датск., kd — резвый, шаловливый, шведск. kt — сладострастный, бесстыдный.

То, что здесь сказано о различии в значении родственных слов, применимо и к окончаниям, где различие также может быть очень велико, несмотря на установленное родство;

о различии собственно форм или букв будет идти речь позже, когда будут рассматриваться окончания или формы склонения и спряжения, которые, конечно, также могут не совпадать. Один язык осуществляет небольшое изменение в одном направлении, другой — в другом, но каждый — по-своему;

иногда один язык теряет одно, другой — другое, и оба притом могут развить или воспринять что-то новое;

иногда один язык употребляет те же самые окончания для того, чтобы обозна- чить иную связь между понятиями. Так, например, латинские аблативы стали именительными падежами в итальянском, испанском и португальском, точно так же исландские аккузативы стали именительными в датском и шведском языках. Это может иметь место также и в таких двух языках, которые имеют одинаковое число падежей или форм связи, а отсюда легко может быть объяснено то, что один язык требует другого окончания в ряде часто встречающихся случаев, чем другой, или что значение окончания с самого начала не было ясно определенным, но распространялось на много случаев. Так, в греческом форма вокатива стала в латинском формой именительного poeta;

в древнегреческом языке имелись обе формы. Точно так же формы латинских именительных падежей на -о стали формами аккузатива в исландском, где слова получили новую форму именительного падежа на а:

лат. passio — исл. passia, аккузат. passio или passiu » ordo » orda, » ordo » ordu (см. Р. Рас к, Грамматика исландского языка, стр. 24).

Если одно и то же слово имеется во многих языках, то следует считать, что оно принадлежит тому языку, в котором оно выступает в своем наиболее необходимом, материальном и общем значении;

например:

шведск. pojke, датск. paag (мальчик) происходит, без сомнения, от финского pojca (сын, мальчик), так как оно имеет там гораздо более распространенное, древнее и необходимое значение...

Если в пределах одной группы слово встречается в одном или нескольких языках и совершенно неизвестно в остальных, но в другой, граничащей с ней группе языков встречается повсеместно, тогда совершенно очевидно, что оно перешло из второй группы языков в первую;

например: kjeijte — левая рука и kjejthaandet — левша, из финно лаппск. gjetta, лапл. gjat, фин. ksi, род. п. kden — руки и ktt — однорукий;

исл. kot — дом, маленький хутор, финно-лаппск. guatte, лапл.

kte, фин. kota и т. п.

Если слово выступает изолированно в одном языке, без каких-либо очевидных связей и без производных слов или с очень небольшим их числом и, напротив, в другом языке имеет ясные связи (если оно является производным или сложным) или имеет целый ряд производных (если оно является корневым словом) и кажется, таким образом, совершенно вплетенным в язык, тогда можно заключить, что это слово перешло из второго языка в первый;

например: исл. kinrok, датск. kjnrg — сажа из нем. Kien-rusz — сажа (смолистая);

исл. skial — документ из финно-лаппск.

zhial, а это последнее из топ zhiaellam — я пишу и др.;

исл. bal — пламя, огонь, датск. et baal из финно-лаппск. buolam — жгу (нейтр.), boaaldam — сжигаю;

датск. forstyrre из нем. sthren, versthren, zersthren и др.

Если слово обладает формами изменения, свойственными языку данной группы, и такое слово встречается в другом языке, в строе которого не имеется форм склонения и спряжения, в которых слово нуждается, то в высшей степени вероятно, что оно перешло из последнего языка в первый. Так, исл. gamall, gmul, gamalt, датск. gammel — старый — не имеет степеней сравнения, так как формы ldre — старее и ldst — самый старый — образованы от положительной степени другого слова (нем. alt, lter, ltest), оно поэтому, возможно, произведено из древнееврейского корня elm...

При исследовании языка не следует думать, что можно выяснить подлинное происхождение всех слов;

многие слова являются корневыми, и для них можно указать только побочные слова в другом языке и родственные или производные слова в самом языке. Они максимально используются, если с их помощью вскрываются следы древнейшей формы и первичного значения, или, короче, основная форма и основное значение целой группы связанных между собой слов. Впрочем, не следует приводить это самое слово из других языков при условии, если будет доказано, что оно в одном из них древнее и отсюда, очевидно, перешло в тот язык, о котором идет речь. Например, если указать, что исл. betur, betri (betst), bezt (bestur), beztur — это то же самое слово, что и датск. bedre — лучше, best — самый лучший, англ. better, best, нем. besser, best и т. д., то это ничему не поможет, так как это не приблизит нас к источнику;

но если доказать, что это слово является тем же самым, что и греч., ;

,,, то это будет иметь уже определенную ценность, поскольку греческий более древен, чем исландский, и ближе к первоисточнику, если только сам не является источником общих элементов.

Корневые слова характеризуются краткостью, простотой и материальностью значения. Имея дело со сложным или производным словом, можно получить основное слово, причем, возможно, древнейшее из сохранившихся. При этом следует все же от слогов производящих отличать короткие окончания или формообразующие слоги, с помощью которых слова сначала включаются в язык, а затем принимают в соответствии со своей природой формы склонения или спряжения;

например, греч., исл. vinur не следует называть производными словами, несмотря на и ur, так как они являются лишь признаками именительного падежа;

напротив, слово mcus является производным, так как us — это только окончание, но icus является производной формой, общей для многочисленных слов в латинском языке;

мы стремимся все же отыскать более краткий корень, который, по-видимому, обнаруживается в слове mo. В исл. vingast — вступать в дружбу -st есть окончание, -ga- — производный элемент и vin- — корень.

Когда сравниваются слова, следует отделять корень от всех остальных частей;

если корни совпадают, то родство слов неопровержимо, какими бы несхожими ни были производные слоги или окончания. Но особенно тщательно нужно следить за тем, чтобы не затронуть или не разрушить сам корень, который выступит тогда в ложном виде и запутает наблюдателя. Если взять, например, omhyggelig — заботливый, старательный, то от- является предлогом, входящим в состав сложного слова, -elig — производным окончанием, как в glaedelig — радостный, visselig — конечно, наверное и т. д., но g удвоено, так как оно стоит между двумя гласными, а у в производных словах часто происходит из и. Таким образом, корень имеет вид hug (или hyg), который довольно ясно может быть выведен из исл. hugr — ум, сознание, ad hyggia — думать, omhyggelig — тот, кто думает о чем-то, у кого ум и сознание направлены на что-то, кто заботится о чем-то. Исландцы говорят hugsa urn там, где датчане говорят at tnke p.

Когда, таким образом, слова оказываются освобожденными от всех добавлений, то их оказывается возможным сравнить между собой;

здесь следует быть чрезвычайно осторожным, чтобы не смешать неродственные слова или не спутать корень слова в его древнейшей форме с новым и широко распространенным словом в другом языке;

здесь нет иного средства помощи, кроме значения. Как мы видели из предшествующего, оно не обязательно должно быть то же самое, но значения сопоставляемых слов все же должны находиться в известном родстве и связи друг с другом, так как если значение в одном слове совершенно чуждо значению другого, то они неродственны друг с другом.

Показательным в этом отношении является приведенный выше корень hug, который ни в малейшей степени не родствен с датским словом et Hug — удар, толчок, весьма распространенным в современном датском языке;

оно является производным от hugge — ударить, бить, исл. hgg — удар из hggva — рубить;

эти оба значения не имеют ничего общего между собой.

В словах, которые мы считаем идентичными в разных языках, не только значения и окончания должны не совпадать, но и вся форма их корней может иметь все буквы совершенно иные;

если бы все эти три части, а именно значение и обе формы — окончание и корень — были совершенно общими, то это было бы одно и то же слово того же самого языка.

Различие в одной из этих частей делает их не одним и тем же словом одного языка. Бесконечное разнообразие человеческих группировок и формирований, различие в строе чувств и образе мыслей делают легко понятным, что вся совокупность понятий и представлений, обозначаемая и хранимая языком того или иного народа, может быть совершенно тождественной у разных, иногда далеких друг от друга народов.

Разнообразие человеческой речи, различное устройство органов речи, которое позволяет признать иностранца, стоит поговорить с ним один только раз, даже и не видя его, делают естественным, что множество слов у различных народов получает почти бесконечные видоизменения в произношении и форме.

ОБ ИСТОЧНИКЕ ГОТСКИХ ЯЗЫКОВ, В ЧАСТНОСТИ ИСЛАНДСКОГО...Список слов, которые, по-видимому, имеют тесные родственные связи во фракийских1 и готских языках, особенно в исландском, может быть легко увеличен, но я опускаю многие слова, очевидно тождественные в обеих языковых группах, каковыми, например, являются все междометия:

греч., лат. vae, исл. vei, откуда vein и kvein наряду с veina и kveina;

греч., исл. (читай aj);

греч., датск. fy и многие другие. Я отбираю слова не столько по легкости, с какой можно увидеть их сходство, сколько по значению, чтобы показать, что первейшие и необходимейшие слова, обозначающие элементарные предметы мысли, являются идентичными в обеих группах языков. С этой целью я и распределил их по разрядам. Я не считаю, что все согласятся со мной в отношении всех этих слов, но если даже отбросить некоторые вызывающие сомнение, то все же из 352 слов (а считая и приведенные выше 48 — 400 слов) останется такое количество, что они вместе с грамматическими параллелями, приведенными выше, смогут быть доказательными в такой же степени, как и 150 слов с грамматическими замечаниями, которые Sainowicz привел для «доказательства» близости венгерского и лаппского языков, что, насколько мне известно, ныне никто не отрицает.

Соответствия, которые мы нашли в словарном составе и строе языка, согласуются с недвусмысленными историческими свидетельствами о переселении наших предков на север из Скифии;

в частности, это относится к последней основной волне поселенцев, которые принесли нам из Tanais язык, поэтическое искусство и руны, имеющие столь бросающееся в глаза сходство с древнейшим финикийско-греческим алфавитом. По-видимому, скандинавы и германцы являются ветвями великого фракийского племени и их языки происходят также из этого первоисточника. Это совпадает и с тем, что известно о языке латышского племени и его отношении к греческому. Латышское племя является ближайшей ветвью фракийского, затем скандинавского и германского;

последний, очевидно, находится в более далеких связях, что вполне естественно вследствие того, что местопребывание наших предков находилось на юго-востоке;

но это различие не столь велико, и оба языка, очевидно, были рядом друг с другом. Однако ни в коем случае скандинавское племя не может считаться происходящим от фракийского, косвенно через германское, что противоречит и истории и внутренней сущности языка. Но, с другой, стороны, никак нельзя сказать, что исландский происходит от греческого. Греческий не является древним чистым фракийским;

меньше всего, говоря о греческом, можно ограничить себя аттическим, так как он является одной из позднейших разновидностей греческого и совсем не той, где родство выступает яснее всего. Насколь- Под фракийскими языками Р. Раск разумеет греческий и латинский (Примечание составителя.) ко аттический имеет преимущество в образовании и благозвучии, настолько дорический и эолийский — в древности и важности для науки о языке. Если бы эти последние были утеряны, то едва ли идентичность с латинским, или, скажем, с исландским была бы удовлетворительно доказана. На основании всего сказанного мы считаем возможным заключить, что исландский, или древне-северный, имеет своим источником древний фракийский язык;

во всяком случае в своей основной части он произошел от языка великого фракийского племени, древнейшими и единственными остатками которого являются греческий и латинский, вследствие чего эти языки следует рассматривать как его источник. Но для его полного этимологического разъяснения большое значение имеют латышские и славянские группы языков. Кроме того, значительное влияние оказывает также финский язык.

АЗИАТСКИЕ ЯЗЫКИ Мы замкнули круг и рассмотрели все окружающие нас языки, а также обнаружили источник древнесеверного языка;

вместе с тем можно допустить, что существует еще более близкий его источник;

идя в этой связи далее, мы находим на юго-востоке так называемую остерландскую группу языков. Мы уже видели, что различные слова, а возможно и окончания, могут найти четкое объяснение на основе данных этой группы и что некоторые слова этой группы языков ближе готским языкам, чем фракийские...

Но так как языки остерландской группы имеют совершенно иную структуру и совершенно иное строение, чем готские языки, как в образовании слов и форм, так и в изменении как имени, так и глагола (это слишком хорошо известно, для того чтобы мне нужно было описывать и развивать это далее), то подобное сходство не может быть объяснено не чем иным, как заимствованием. Эти заимствования имели место в древнейший первобытный период существования племен. Ни один непредубежденный человек не сможет сравнить подобные совпадения в отдельных немногих словах с прочным родством и тесным единством с фракийской группой языков, не говоря уже о том, что он отдаст ей предпочтение при определении источника готских языков. На северо востоке мы встречаем другую примечательную группу языков — армянскую.

Одной из многочисленных ошибок Аделунга, обесценивающей «Митридат» и делающей его пригодным для употребления только в качестве литературного источника, является утверждение, что это племя вообще не стоит ни в какой связи с фракийским.

Армянские языки, напротив, кажутся гораздо ближе к готским, чем остерландские;

по крайней мере слова, обозначающие ближайшее родство, и подобные им, у них общие. Это свидетельствует, как кажется, о настоящем, хотя и очень отдаленном, родстве между языками. Правда, армянский язык слишком далек, чтобы его можно было признать источником фракийского или готского.

Он, кроме того, настолько неизвестен и недоступен, что в наших условиях не стоит его исследовать подробнее;

это едва ли приведет нас ближе к цели. Но так как армянский язык, по-видимому, не прерывает линии родства, то, возможно, все же было бы интересно пойти далее, до тех пор пока связи прервутся. И действительно, наряду с остерландскими и армянскими языками мы находим очень большое племя и языковую группу, или, возможно, вернее сказать, две группы — персидскую и индийскую, каждую из которых определяли как источник германской группы. Санскрит, зендский, пехлевийский и персидский языки являются основными частями этой необыкновенно большой семьи.

Бесспорно, что эти языки имеют много бросающихся в глаза сходств с германскими и северными языками, но все же в большинстве случаев это тождество не непосредственное, а идущее через фракийские языки. Но так как можно утверждать с определенностью, что никто из тех, кто выдвинул эти предположения, не оценил всего значения трех древних основных языков готской группы (именно исландского, англосаксонского и мизиготского), не говоря уже об индийских и персидских языках, и так как, далее, для того чтобы доказать подобный тезис, требуется тщательнейшее исследование обоих сравниваемых предметов, то едва ли можно то, что основывается лучше на некоторой части схожих слов и отдельных грамматических совпадениях, принимать за что-либо большее, нежели за предубежденность или по крайней мере за недоказуемую, хотя и интересную догадку. Эта догадка недоказуема уже потому, что на индийских и персидских языках имеется очень мало памятников и совсем нет грамматик или словарей, а если что и имеется, например на санскрите, который является древнейшим и важнейшим из всех указанных языков, то это слишком недоступно или недостаточно.

Мы видели на примере финской группы, какое большое число слов и даже грамматических окончаний может совпадать в языках, не связанных подлинным родством. Поэтому, слишком опрометчиво доверившись совпадениям, рискуешь тем, что при более глубоком ознакомлении с языком откажешься от своих гипотез, или тем, что вызовешь улыбку. То немногое, что может быть добыто предварительной работой, ни в коей мере не достаточно, чтобы доказать, что одна группа языков произошла от другой, особенно если этому противоречит значительное различие между племенами в области религии, обычаев и общественных установлении, известных нам так же давно, как и оба племени.

Кроме того, уже географическое положение стран свидетельствует о том, что индийский или персидский языки не могут быть подлинным источником, из которого берет начало исландский язык. Нет никаких исторических свидетельств, что наши предки вышли из Индии или Персии;

напротив, все обстоятельства указывают на фракийское племя, откуда, как мы выше нашли возможным заключить, и произошло северное племя. Но это племя имело, конечно, как и всякое другое, свой корень, и не так уж невероятно, что индийское племя и является таким корнем, достойным того, чтобы его познали и исследовали, если он только не слишком глубоко скрыт под землей. Пока же мы будем довольствоваться ближайшим и ясным источником нашего древнего языка и предоставим греческим ученым исследовать, откуда ведет свое подлинное происхождение фракийская группа. Но мы уверены, что и им не нужно будет идти далее индийских языков, так как цепь прерывается на одном конце односложными языками, на другом конце — малайской и австралийской языковыми группами, которые со своей стороны ограничены великим Мировым океаном. Обе эти широко распространенные группы языков отличаются, как небо от земли, от готской, фракийской и индийской групп языков.

А. X. ВОСТОКОВ РАССУЖДЕНИЕ О СЛАВЯНСКОМ ЯЗЫКЕ, служащее введением к грамматике сего языка, составляемой по древнейшим оного письменным памятникам (ИЗВЛЕЧЕНИЯ) Довольно уже писано о языке славянском, или, вернее, словенском, на который преложены в IX в. церковные книги для болгар и для моравов.

Сочинитель рассуждения, помещенного в VII части Трудов нашего Общества, О славянском и в особенности церковном языке заключает весьма основательно, что язык, на который преложены священные книги, не мог быть коренным или первобытным языком всего народа славянского, разделенного тогда на многие племена и на великом пространстве Европы рассеянного: он был наречием одного какого-нибудь племени. Но какого именно? — Сербского, — думает ученый Добровский, а с ним и сочинитель помянутого рассуждения.

Оставляя теперь рассмотрение доводов, на коих мнение сие утверждается, почитаю нужным сказать нечто о самом строении, или грамматике, сего языка в древнейшем его виде и заметить перемены, каким он в течение веков подвергался. Следуя за таковыми переменами в строении слов и в правописании языка славянского от древнейших письменных памятников до новоисправленных печатных книг церковных, после коих язык сей никаких уже дальнейших перемен не принимает, можно разделить оный по постепенным его изменениям с течением столетий на древний, средний и новый.

Древний язык заключается в письменных памятниках от IX и за XIII столетие. Он неприметно сливается с языком средним XV и XVI столетий, а за сим уже следует новый славянский, или язык печатных церковных книг.

Новый язык утратил многие формы грамматические, которые обогащали древний славянский и которые открываются еще и в среднем языке;

но принял зато другие, заимствованные частью из образовавшихся между тем живых языков — русского, сербского, польского, коим говорили переписчики книг, частью же и изобретенные позднейшими грамматиками.

Как переписчики, так и грамматики имели свои причины переменять, или, по их мнению, поправлять, язык уже мертвый, в книгах только сохранявшийся. Одни почитали нужным заменить невразумительные для них слова или окончания употребительными в их время и на их диалекте, чтоб быть понятными для народа, среди коего писали. Другие самопроизвольными переменами думали придать правильность языку, который в доставшихся им книгах, может быть, действительно был искажен неучеными переписчиками или коего древние, правильные формы могли показаться им ошибками переписчиков, когда они в их время были уже неупотребительны и притом еще когда они не подходили под правила греческой и латинской грамматики.

Между тем видно по рукописям XIV даже столетия, что сей язык, на который переложены библейские книги, был не только у сербов, как полагает Добровский, но и у русских славян едва ли не в общенародном употреблении! Замечавшие большую разность между древним русским языком, коего остатки находят в Русской правде, в Слове о полку Игореве и проч., и между церковнославянским, разумели, конечно, под сим последним язык печатных церковных книг. Они бы не сказали того о древнем церковнославянском. Разность диалектов, существовавшая, без сомнения, в самой глубокой уже древности у разных поколений славянских, не касалась в то время еще до склонений, спряжений и других грамматических форм, а состояла большею частью только в различии выговора и в употреблении некоторых особенных слов. Например, русские славяне издревле говорили волость вместо власть, город вместо град, берег вместо брег и пр. Щ в словах нощь, пещь, вращати и пр. заменяли они издревле буквою ч: ночь, печь, ворочати, так, как поляки в тех же случаях щ заменяют буквою ц: noc, piec, wraca, а сербы (ть): ной, nje, врайати. Таким же образом церковнославянское жд заменяется у русских одинаким ж: вожь вместо вождь, дажь вместо дождь, у поляков — dz:

wodz, у сербов ђ (дь): вођ. Русские не имели также звуков, выражаемых буквами, кирилловской азбуки, а вместо оных у, выговаривали.

Особенные слова, коими отличался русский диалект от церковнославянского в древнем оного периоде, были некоторые частицы, местоимения, наречия и тому подобные;

например, оже вместо еже, аже и аче вместо аще, ать вместо да, оли и олны вместо даже до и проч.

Но чем глубже в древность идут письменные памятники разных славянских диалектов, тем сходнее они между собою. Крайнский язык Х столетия, сохранившийся в некоторых отрывках, найденных в Баварии (см.

Добровского Slovanka, 1,249), вообще весьма близок к церковному славянскому языку.

Собрание богемских древних стихотворений XII и XIII столетий, изданное в 1819 г. в Праге под заглавием Rucopis Kralodworsk, имеет многие разительные сходства в оборотах и в строении языка даже с русским того же времени, при всем том, что чехи и русские славяне принадлежат к двум разным поколениям, к западному и восточному, издревле разделенным некоторыми отменами диалекта.

По сему почти заключать можно, что во время Константина и Мефодия все племена славянские, как западные, так и восточные, могли разуметь друг друга так же легко, как теперь, например, архангелогородец или донской житель разумеет москвича или сибиряка.

Грамматическая разность диалектов русского, сербского, хорватского, между славянами восточного племени, стала ощутительною уже спустя, может быть, 300 или 400 лет после преложения церковных книг и потом, увеличиваясь с течением веков и с политическим разделением народов, дошла, наконец, до той степени, в какой мы видим ее ныне, когда каждый из сих диалектов сделался особенным языком. То же происходило с диалектами западного племени, с богемским, польским, лузатским и проч., кои, однако ж, остававшись всегда в ближайшем соседстве одни с другими, кажется, не столь много потеряли сходства между собою.

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 10 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.