WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«Ноам ХОМСКИЙ Профессор отделения лингвистики и философии Массачусетского технологического института Фотография из книги: ...»

-- [ Страница 2 ] --

см.: Арно, Николъ 1991,107], со держит связку, выражающую утверждение, и предикат (живущий, любящий человечество), относимый к субъ екту суждения. Глаголы образуют подкатегорию преди катов;

к ним применяется трансформация, в результате которой они сливаются со связкой в единое слово.

Более подробный анализ глаголов содержится в «Логике» Пор-Рояля;

в ней утверждается, что не смотря на внешний вид поверхностной структуры, любые предложения с переходным глаголом и до полнением «можно назвать сложными, они содержат некоторым образом два предложения» [Op. cit., 117;

ср.: Там же, 120]. Так, на предложение Брут убил ти рана мы можем возразить, что Брут вообще никого не убивал или что человек, которого убил Брут, не был тираном. Отсюда следует, что это предложение вы ражает суждение о том, что Брут убил кого-то, кто был тираном, и глубинная структура должна отражать этот факт. Представляется, что если следовать духу «Логики», то этот анализ можно применить и в случае, когда объект является сингулярным термом, например, в предложении Брут убил Цезаря.

Подобного рода анализ сыграл определяющую роль в теории рассуждения, развитой позднее в «Ло гике». В действительности он был использован для развития частичной теории отношений;

это позволило распространить теорию силлогизма на те аргументы, к которым в ином случае она была бы неприменимой.

Глубинная и поверхностная структура Так, в «Логике» указывается [Op. cit., 206-207], что заключение от высказываний Божественный закон по велевает почитать кесарей и Людовик XIV — кесарь к высказыванию Божественный закон повелевает по читать Людовика XIV [см.: Op. cit., 206], очевидным образом является верным, хотя оно, в своей поверх ностной структуре, не является примером какой-либо истинной фигуры силлогизма. Рассматривая кесарей в качестве «субъекта другого предложения, в свер нутом виде содержащегося в рассматриваемом» [ср.:

Op. cit., 207] и применяя пассивную трансформацию или же другим способом разлагая исходное предложе ние на его глубинные пропозициональные составляю щие, мы в конце концов приведем аргумент к истинной фигуре силлогизма «Барбара»*.

Сведение предложений к лежащей в их осно ве глубинной структуре используется и в других ме стах «Логики» с той же целью. Так, Арно отмеча ет [Op. cit., 208], что предложение В наше время ма ло таких пастырей, которые были бы готовы от дать жизнь за свою паству, хотя и утвердительное по форме на поверхностном уровне, в действитель ности «по смыслу содержит в себе следующее отри цательное: Многие пастыри в наше время не готовы "Так условно назван первый модус первой фигуры простого категорического силлогизма. Назначение первой фигуры — под ведение частного случая под общее положение. Название взято из мнемонического латинского стихотворения, составленного Пет ром Испанским (впоследствии папа Иоанн XXI) для облегчения запоминания всех модусов. — Прим. перев.

H. Хомский. Картезианская лингвистика отдать жизнь за свою паству» [Op. cit., 209]. Арно не раз повторяет, что то, что является утвердительным или отрицательным «по видимости», может являться или не являться таковым по значению, т. е. в глу бинной структуре. Короче говоря, реальная «логиче ская форма» предложения может быть совсем иной по сравнению с его поверхностной грамматической формой.

Для всего рассматриваемого периода характерен частый акцент на тождественности глубинной струк туры, лежащей в основе разнообразных поверхност ных форм в самых разных языках;

это связано с про блемой способов выражения значимых семантических связей между элементами речи. В гл. VI «Грамматики» Пор-Рояля рассматривается выражение этих отноше ний посредством падежных окончаний, как это на блюдается в классических языках;

посредством внут ренней модификации вроде той, что наблюдается в sta tus constructus древнееврейского языка;

с помощью частиц, как в романских языках, или просто с по мощью фиксированного порядка слов, как в случае выражения субъектно-предикатных и предикатно-объ ектных отношений во французском языке. Все эти способы рассматриваются в качестве манифестаций глубинной структуры, общей для всех этих языков и отражающей структуру мысли. Подобным же об разом Лами в своей «Риторике» обсуждает различ ные средства, используемые в разных языках для выражения «отношений, последовательности и свя зи всех идей, которые возбуждаются в нашем уме при рассмотрении этих вещей» [Lamy 1676, 10-11].

Глубинная и поверхностная структура Энциклопедист Дю Марсэ* также обращает внимание на тот факт, что связи между элементами речи в од них языках выражаются с помощью системы падежей, а в других те же связи выражаются порядком слов или специальными частицами;

при этом он указывает на наличие корреляции между свободой порядка слов в предложении и богатством флексий [см. рус. пер.:

Дю Марсэ 2001, 117].

Примечательно предположение о том, что в лю бом языке существует единообразный набор отноше ний, в которые могут вступать слова, и эти отношения соответствуют потребностям мышления. Философы грамматисты вовсе не пытались доказать, что во всех языках существуют падежные системы как таковые и что для выражения падежных отношений повсю ду используются флективные средства. Напротив, они постоянно подчеркивали, что система падежей все го лишь одно из средств выражения подобных от ношений. Иногда указывалось, что названия падежей можно использовать применительно к разным видам отношений в качестве педагогического приема;

также обосновывалась целесообразность, по соображениям простоты, различать падежи даже там, где нет фор мальных показателей. Отсутствие системы падежей во французском языке отмечается уже в самых ранних грамматиках. См. [Sahlin 1928, 212].

Важно понять, что использование названий па дежей, имеющихся в классических языках, примени * Дю Марсэ (или Дюмарсе) Сезар Шено (Du Marsais или Du marsais C.-Ch., 1676-1756) — французский философ-просветитель и грамматист.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика тельно к языкам, лишенным флексии, свидетельствует исключительно о вере грамматистов в единообразие соответствующих грамматических отношений;

они ве рили, что глубинные структуры по существу одни и те же в разных языках, хотя средства их выраже ния могут быть совершенно различными. Истинность подобного утверждения отнюдь не очевидна, иначе говоря, оно представляет собой нетривиальную ги потезу, однако, насколько мне известно, современное языкознание не предоставляет нам данных, которые позволили бы серьезно ее оспорить.

Выше было отмечено, что в «Грамматике» Пор Рояля большинство наречий, собственно говоря, не от носится к категориям глубинной структуры, они ис пользуются лишь для того, чтобы «выразить в одном слове то, что иначе можно было бы выразить лишь со четанием предлога с именем» [Lancelot, Arnauld 1660, 88;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 63;

ср.: Арно, Лансло 1990, 146]. Грамматисты более позднего времени про сто опускают уточнение «большинство наречий». Так, Дю Марсэ считает, что «наречие отличается от других видов слов тем, что оно равноценно предлогу и име ни;

оно имеет значимость предлога с его дополнением;

это слово, делающее речь короче» [Du Marsais 1769, 660]. Дав такую общую характеристику, Дю Марсэ переходит к анализу обширного класса единиц спосо бом, который мы перефразируем как выведение формы «предлог — дополнение» из глубинной структуры. Еще более подробный анализ наречий дал Бозе*. Между * Базе Никола (Beauze N., 1717-1789) — французский грамма тист, составитель грамматических статей в «Энциклопедии».

Глубинная и поверхностная структура прочим, он отмечает, что, хотя «наречное словосоче тание» (phrase adverbiale), например, avec sagesse 'с благоразумием', не отличается по своему «значению» (signification) от соответствующего наречия sagement 'благоразумно', оно может отличаться от него «доба вочными идеями» (ides accessoires), которые с ним ассоциируются: «когда необходимо противопоставить действие и привычку, наречие более подходит для обо значения привычки, а наречное словосочетание — для указания на действие;

тогда я скажу так: Un homme que se conduit sagement ne peut pas se promettre que toutes ses actions seront faites avec sagesse 'Человек, ведущий себя благоразумно, не может ожидать, что все его действия будут совершаться им с благоразу мием'» [Beauze 1819, 342]82. Это различение являет ся частным случаем «естественного неприятия всеми языками полной синонимии, которая способна лишь обогатить язык звуками, бесполезными для точности и ясности выражения».

У грамматистов более ранней эпохи можно най ти и другие примеры анализа в терминах глубинной структуры;

так, повелительные и вопросительные пред ложения трактуются как по сути дела эллиптические трансформы глубинных выражений с такими допол нительными термами, как I order you... 'Я приказываю вам...' или I request... 'Я прошу...'. Поэтому глубинная структура предложения Venez me trouver 'Приходите ко мне в гости' имеет вид, Je vous ordonne (prie) de me venir trouver 'Я вам приказываю (прошу вас) прийти ко мне в гости';

предложение Qui a trouve cela? 'Кто это нашел?' значит Je demande celui qui a trouv cela 'Я спрашиваю о том, кто это нашел' и т. п.

H. Хсшскгш. Картезианская лингвистика Можно привести в пример тривиальное примене ние трансформации при выведении из глубинных пред ложений выражений с конъюнкцией термов [Op. cit., 399 f.]. Несколько более интересные случаи приводит Бозе при анализе союзных средств;

например, он счита ет, что наречие comment 'как' опирается на глубинную форму, содержащую слово manire 'способ' и отно сительное придаточное, поэтому предложение Je sais comment la chose se passa 'Я знаю, как это произошло' имеет значение Je sais la manire de laquelle manire la chose se passa букв. 'Я знаю способ, каким способом это произошло'. Значение выражения La maison dont j'ai fait l'acquisition букв, 'дом, покупку которого я совер шил' он анализирует как La maison de laquelle maison j'ai fait l'acquisition букв, 'дом, которого дома я совер шил покупку'. Используя этот метод, он вскрывает лежащую в основе данных предложений глубинную структуру с ее главной и придаточной частью.

Интересное развитие описанного метода можно найти у Дю Марсэ в его теории конструкции и син таксиса^. Он предлагает называть «конструкцией» (construction) «расположение слов в речи», а «синтак сисом» (syntaxe) — «связи между словами». Например, в трех предложениях лат. Ассерг litteras tuas 'Я полу чил твое письмо', Tuas accept litteras Твое я получил письмо' и Litteras accepi tuas 'Письмо я получил твое' представлены три разные конструкции, но синтаксис остается одним и тем же, ибо связи между составны ми элементами одни и те же во всех трех случаях.

«Таким образом, каждое из этих трех расположений вызывает в сознании один и тот же смысл: J'ai reu votre lettre 'Я получил ваше письмо'». «Синтаксис» он Глубинная и поверхностная структура далее определяет следующим образом: это «то, благо даря чему в каждом языке посредством слов мы можем вызвать в сознании людей, знающих данный язык, тот смысл, который мы хотим выразить. Синтаксис — это часть грамматики, содержащая знание о знаках, уста новленных в языке с тем, чтобы в сознании людей мог из смысла отдельных слов складываться смысл целой фразы» [Du Marsais 1769, 229-231;

цит. с небольш.

изм. по: Дю Марсэ 2001, 107-108]. Таким образом, синтаксис некоего выражения есть по сути дела то, что мы называем его глубинной структурой;

конструк ция же выражения — это то, что мы называем его « « я^ поверхностной структурой.

Это различение проводится на основе следующих общих рассуждений. Мыслительный акт составляет отдельную единицу. Для ребенка «ощущение» сладо сти сахара поначалу есть неанализируемый единичный опыт [Op. cit., 181];

для взрослого человека значение предложения Le sucre est doux 'Сахар сладок', та мысль, которую оно выражает, также есть отдельная сущность.

Язык доставляет средства, необходимые для анализа этих объектов, иным путем не дифференцируемых. Он предоставляет «средство облечь в одежды, если можно так выра зиться, нашу мысль, сделать ее ощутимой, расчленить, проанализировать ее, одним словом, придать ей такой облик, чтобы ее можно было сообщить другим с боль шей точностью и подробностью.

Таким образом, каждая отдельная мысль явля ется, так сказать, некой совокупностью, целым;

при пользовании речью она членится, анализируется и де H. Хсшскиы. Картезианская лингвистика тализируется с помощью производимых органами речи разнообразных артикуляций, которые образуют слово» [Op. cit., 184].

Подобным же образом восприятие речи заключается в выведении единой и нерасчлененной мысли из по следовательности слов. «[Слова] в своей совокупно сти вызывают в сознании читающего или слушающего цельный смысл или мысль, которую мы хотим в нем породить» [Op. cit., 185]. Чтобы понять, какова эта мысль, разум должен прежде всего обнаружить свя зи между словами предложения, т. е. определить его синтаксис;

затем он должен определить значение, пол ностью проанализировав глубинную структуру. Метод анализа, которому следует разум, заключается в том, чтобы расположить рядом взаимосвязанные слова и та ким образом установить «значимый порядок» (ordre significatif), в котором взаимосвязанные слова следуют друг за другом. Реально произнесенное предложение само по себе может следовать «значимому порядку»;

в таком случае оно называется «простой (естественной, необходимой, значимой, повествовательной) конструк цией» [Op. cit., 232;

Там же, 108]. В противном слу чае «значимый порядок» должен быть восстановлен посредством той или иной аналитической процеду ры, он должен быть «восстановлен разумом, который воспринимает смысл исключительно через этот по рядок» [Op. cit., 191-192]. Например, чтобы понять латинское предложение, мы должны реконструировать «естественный порядок», имеющийся в сознании гово рящего [Op. cit., 196]. Мало понять значение каждого предложения, требуется нечто большее:

Глубинная и поверхностная структура «Вы ничего не поймете, если мысленно не по ставите рядом слова, связанные друг с другом. А это вы можете сделать, лишь дослушав предложение до конца» [Op. cit., 198-199].

Так, в латинском языке имеются «обозначающие свя зи окончания, которые позволяют после произнесения предложения определить порядок отношений между словами соответственно с порядком простой, необходи мой и значимой конструкции» [Op. cit., 241-242;

Там же, 113;

цит. с небольш. изм.]. Эта «простая конструкция» представляет собой «рекомендуемый во всех случаях порядок, но он редко соблюдается в общеупотребитель ных конструкциях в тех языках, где существительные имеют падежи» [Op. cit., 251]. Сведение к «простой конструкции» является первым и основным этапом восприятия речи:

«Слова образуют целое, состоящее из частей;

обычное же восприятие соотношения, в котором нахо дятся эти части и которое позволяет нам представить целое, опирается исключительно на простую конструк цию;

в ней слова произносятся последовательно в соот ветствии с порядком следования их связей и предстают перед нами наиболее удобным способом, позволяющим воспринимать эти связи и формировать мысль в ее целостности» [Op. cit., 287-288].

Конструкции, отличные от «простых конструк ций» (а именно «фигуральные конструкции»), H. Хсшскыц. Картезианская лингвистика «понимаются лишь потому, что разум устраняет их нерегулярность с помощью добавочных идей, которые позволяют воспринимать читаемое и слушаемое так, как если бы смысл высказывался в порядке, присущем простой конструкции» [Ор. ей., 292].

Короче говоря, в «простой конструкции» отно шения «синтаксиса» непосредственно представлены связями между следующими друг за другом словами, а нерасчлененная мысль, выражаемая предложением, непосредственно выводится из этой глубинной репре зентации, которая всегда рассматривается как общая всем языкам (характерно, что она считается соответ ствующей обычному порядку слов во французском языке;

ср., например, [Op. cit., 193]).

Трансформации, в результате которых образуется «фигуральная конструкция», заключаются в измене нии порядка слов и в эллипсисе. «Основной принцип всякого синтаксиса» [Op. cit., 218] заключается в том, что изменение порядка слов и эллипсис должны быть исправлены в сознании слушающего ([ср.: Op. cit., 202, 210 ff., 277]), иначе говоря, они применимы лишь в тех случаях, когда возможно восстановить «сухой и мета физический порядок» «простой конструкции».

Эта теория иллюстрируется многочисленными примерами сведения к «простой конструкции». Так, предложение Qui est-ce qui vous l'a dit? 'Кто вам это сказал?' сводится к «простой конструкции» (Celui ou celle) qui vous l'a dit est quelle personne? букв. '(Тот или та), кто вам это сказал, который человек?' [Sahlin 1928, 93];

предложение Aussitt aims qu'amoureux, on Глубинная и поверхностная структура ne vous force point rpandre des larmes 'Любимы ли вы или любите, вас вовсе не заставляют проливать слезы' сводится к comme vous tes aims aussitt que vous tes amoureux 'поскольку вы любимы и поскольку вы влюблены...';

предложение // vaut mieux tre juste, que d'tre riche;

tre raisonnable que d'tre savant 'Луч ше быть справедливым, чем богатым, разумным, чем ученым' тривиальным образом сводится к четырем глу бинным предложениям — двум отрицательным и двум положительным [Op. cit., 109] и т.п.

Совсем иной пример различения глубинной и по верхностной структуры приводит Дю Марсэ, когда он анализирует выражения J'ai une ide букв. 'Я имею мысль', J'ai peur букв. 'Я имею страх', J'ai un doute букв. 'Я имею сомнение' и т.д. Он указывает, что их не следует приравнивать к выражениям со сходной поверхностной структурой: J'ai un livre букв. 'Я имею книгу', J'ai un diamant букв. 'Я имею алмаз', J'ai une montre букв. 'Я имею часы';

в этих выражениях суще ствительные — «имена реальных предметов, которые существуют независимо от нашего способа размыш ления». Напротив, в предложении J'ai une ide глагол представляет собой «заимствованное выражение», ис пользуемое всего лишь «как имитация». Предложение J'ai une ide значит просто Je pense, Je conois de telle ou telle manire 'Я думаю, я мыслю таким-то и таким-то об разом'. Следовательно, грамматика Дю Марсэ не дает никакого повода для предположения, что такие слова, как ide 'идея', concept 'понятие', imagination 'вообра жение' замещают 'реальные предметы' (objets rels), не говоря уже о «воспринимающих существах» (tres sensibles). От этого грамматического наблюдения всего Н.Хомский, Картезианская лингвистика лишь один шаг до критики картезианской и эмпирист ской теории идей как основанной на ложной грамма тической аналогии. Спустя немного времени этот шаг сделал Томас Рид*.

Приводя многочисленные цитаты, Дю Марсэ ука зывает, что его теория синтаксиса и конструкции была предвосхищена в грамматических сочинениях схола стов и мыслителей эпохи Возрождения (см. прим. 64).

Однако он следует за грамматистами Пор-Рояля, ко гда рассматривает теорию глубинной и поверхностной структуры как по сути дела психологическую теорию, а не просто как средство толкования тех или иных форм или анализа текстов. Выше было указано, что эта теория играет определенную роль в гипотетических по строениях Дю Марсэ, призванных объяснить процесс восприятия и производства речи;

ведь и в «Грамма тике» Пор-Рояля говорится, что глубинная структура репрезентируется «в сознании» во время восприятия или производства высказывания.

Приведем еще один, последний, пример попыток обнаружить скрытые регулярности, лежащие в осно ве разнообразия поверхностных структур;

это анализ неопределенных артиклей в главе VII «Грамматики» Пор-Рояля. В этой главе, исходя из соображений сим метрии, авторы утверждают, что формы de и des играют роль форм множественного числа неопределенного ар тикля un, например: Un crime si horrible mrite la mort 'Столь ужасное преступление заслуживает смерти', Des *Рид Томас (Reid Т., 1710-1796) — шотландский философ, основатель школы «здравого смысла».

Глубинная и поверхностная структура crimes si horribles mritent la mort 'Столь ужасные пре ступления заслуживают смерти', De si horribles crimes mritent la mort (то же значение) и т. д. Чтобы объяс нить кажущееся исключение: il est coupable de crimes horribles (d'horribles crimes) 'Он виновен в ужасных пре ступлениях', они формулируют «правило какофонии», согласно которому последовательность de de заменяет ся на de. Авторы «Грамматики» также обращают вни мание на употребление формы des в функции опреде ленного артикля и на другие употребления названных форм [см.: Арно, Лансло 1990, 118;

1991, 43].

Надеюсь, приведенных примеров и комментариев к ним достаточно, чтобы получить общее представле ние о масштабности и основных особенностях грамма тических теорий «грамматистов-философов». Как мы отметили выше, их теория поверхностной и глубинной структуры имеет непосредственное отношение к про блеме творческого характера языкового употребления, рассмотренной нами в первой части книги.

В глазах современных лингвистов попытка обна ружить и описать глубинные структуры, а также вы явить трансформационные правила, которые связыва ют их с поверхностными формами, выглядит несколько абсурдной. По их мнению, она свидетельствует о не уважительном отношении к «реальному языку» (т.е.

к поверхностной форме) и об отсутствии интереса к «языковому факту». Столь критическая оценка обу словлена тем, что «языковые факты» сводятся к реаль но вычленимым частям произнесенного высказывания и к формально маркированным связям между ними.

В таком узком понимании лингвистика лишь мимо ходом изучает использование языка для выражения Н.Хомский. Картезианская лингвистика мысли, ограничивая себя случаями, когда глубинная и поверхностная структура совпадают;

в частности, она исследует «соотношения между звуком и значением» исключительно в той мере, в какой они представимы в терминах поверхностной структуры. Этой ограничен ностью и обусловлена общая пренебрежительная оцен ка попытки картезианской лингвистики и лингвистики более раннего периода91 дать исчерпывающее объяс нение глубинной структуры даже в случаях отсутствия строгой, одно-однозначной корреляции этой структу ры с наблюдаемыми в речи признаками. Предпринятые в XVII-XVIII вв. попытки одновременно анализиро вать организацию семантического содержания и орга низацию звуковой стороны высказывания во многих отношениях были неудачными, однако современные критики обычно не приемлют их скорее по причине тех целей, которые ставили перед собой языковеды прошлого, чем по причине постигших их неудач.

Описание и объяснение в лингвистике В рамках картезианской лингвистики описатель ная грамматика занимается как звуками, так и значе ниями. Используя современную терминологию, можно сказать, что она приписывает каждому предложению абстрактную глубинную структуру, которая определя ет его семантическое содержание, и поверхностную структуру, определяющую его фонетическую форму.

В этом случае полная грамматика должна состоять из конечной системы правил, порождающих бесконеч ный ряд подобного рода парных структур;

она по казывает, как говорящий — слушающий использует конечные средства бесконечно разнообразными спо собами, чтобы выразить свои «ментальные действия» и «ментальные состояния».

Однако в центре интересов картезианской линг вистики находилась не столько дескриптивная грам матика в указанном смысле слова, сколько «grammaire gnrale» — «общая грамматика», т.е. универсальные принципы языковой структуры. С самого начала в тру дах картезианцев проводилось различие между общей и частной грамматикой. Дю Марсэ следующим образом характеризует два вида грамматик.

Описание и объяснение в лингвистике «Некоторые грамматические наблюдения могут относиться ко всем языкам;

они образуют так называ емую общую грамматику. Таковы замечания по поводу артикулируемых звуков и букв, которые суть знаки этих звуков;

по поводу природы слов и различных спосо бов, какими их следует произносить, расставлять или снабжать окончаниями, чтобы выразить некий смысл.

Кроме подобных общих наблюдений, есть и такие, ко торые имеют отношение лишь к одному конкретному языку, именно они и образуют частную грамматику каждого языка».

Бозе указанное различие формулирует следующим об разом.

«Итак, ГРАММАТИКА, предметом которой яв ляется высказывание мысли средствами устной или письменной речи, может покоиться на двоякого рода принципах. Истинность одних неизменна, они универ сальны, обусловлены самой природой мысли и вытекают из ее анализа, представляя собой всего лишь резуль тат этого анализа. Истинность вторых гипотетична, она зависит от случайных, произвольных и изменчивых условностей, дающих жизнь разнообразным наречиям.

Первые принципы составляют общую грамматику, вто рые же являются предметом различных частных грам матик.

ОБЩАЯ ГРАММАТИКА является, таким образом, основанной на законах разума наукой об общих и не изменных принципах устной или письменной речи (lan gage) в любом языке.

ЧАСТНАЯ ГРАММАТИКА является искусством подведения произвольных и узуальных установлений H. Хсшскым. Картезианская лингвистика отдельных языков под общие и неизменные принципы устной и письменной речи.

Общая грамматика является наукой, ибо ее единственная цель заключается в рациональном истол ковании общих и неизменных принципов речи.

Частная грамматика является искусством, по скольку ее цель — практическое применение общих принципов речи к произвольным и узуальным установ лениям отдельных языков.

Грамматическая наука предшествует всем язы кам, поскольку из ее принципов следует лишь воз можность существования языков;

это те же самые принципы, которые направляют человеческий разум в его интеллектуальной деятельности;

одним словом, это принципы, истинность которых неизменна.

Грамматическое искусство, напротив, следует за языками, поскольку узус отдельных языков должен существовать до того, как мы искусственно соотнесем его с общими принципами речи, и поскольку аналогич ные системы, составляющие суть искусства, возникают только в результате наблюдений над предшествующим * узусом».

В «Похвале Дю Марсэ» Д'Аламбер** следующим об разом характеризует «философскую грамматику»:

«Итак, грамматика — это творение филосо фов. — Лишь философский разум в состоянии обна * Ср. сходный, но более краткий пассаж в рус. пер.: [Бозе, Душе 2001, 243-244].

** Д'Аламбер Жан Лерон (Alembert J. Le Rond d', 1717-1783) французский математик и философ-просветитель.

Описание и объяснение в лингвистике ружить принципы, на основе которых устанавливаются правила... Вначале разум усматривает в грамматике каждого языка общие принципы, присущие всем дру гим языкам;

они образуют общую грамматику. Затем он, рассматривая характерные для каждого языка упо требления, выделяет те из них, которые могут быть обоснованы рационально, и те, которые всего лишь де ло случая или результат небрежности. Он наблюдает, каким образом языки повлияли друг на друга и какие изменения произошли в них после такого смешения, ко торое, однако, не привело к потере языками их исконных свойств. Он взвешивает их сравнительные недостатки и преимущества, различия в их строении... разнообразие их гения... их богатство и свободу, их нищету и рабство.

Рассмотрение этих разнообразных предметов составля ет подлинную метафизику грамматики. — Ее предметом является... способ, каким человеческий разум порожда ет идеи и использует слова для сообщения своих мыслей другим людям».

После обнаружения всеобщих принципов появ ляется возможность дать частное объяснение фактам тех или иных языков, если только будет доказано, что последние являются не чем иным, как специфически ми проявлениями универсальных особенностей языко вой структуры, описываемых в «общей грамматике».

Кроме того, сами универсальные свойства можно объ яснить, исходя из общих предположений относитель но особенностей протекания умственной деятельности и относительно случайностей языкового употребле ния (например, исходя из предположения о полезно сти эллиптических трансформаций). Таким способом картезианская лингвистика попыталась построить тео Н.Хомский. Картезианская лингвистика рию грамматики, которая была бы не только «общей», но и «рациональной».

Лингвистические воззрения грамматистов Пор Рояля и их последователей отчасти явились реакцией на господствовавшие в их время методы;

представ ление о них дают, например, «Замечания о француз ском языке» Вожла* [Vaugelas 1647]. Цель Вожла — простое описание узуса, «который каждый человек признает мэтром и сувереном живых языков» (Пре дисловие). Свою книгу он назвал именно «Замеча ния», а не «Рекомендации» или «Законы», посколь ку он «выступает всего лишь свидетелем». У Вожла отсутствует всякое намерение дать объяснение фак там речи или обнаружить лежащие в их основе об щие принципы;

он не вносит никаких предложений по изменению или «очищению» узуса на рациональ ной или эстетической основе. Поэтому его грамматику нельзя назвать ни «рациональной», ни предписыва ющей. Вожла прекрасно осознает проблемы, свя занные с выявлением особенностей современного ему узуса и интересно описывает возможные «процедуры обнаружения» [Op. cit., 503 f.]. Среди прочего он отме чает неадекватность тестов на грамматичность, которые состоят из «прямых вопросов»;

в наше время некото рые лингвисты-структуралисты предлагали проводить и действительно проводили подобные тесты, но ре зультаты, как и следовало ожидать, оказались неубе дительными. Свои наблюдения и комментарии Вожла * Вожла Клод-Фавр de (Vaugelas Cl.-F. de, 1585-1650) - фран цузский грамматист.

Описание и объяснение в лингвистике не ограничивает поверхностной структурой. Напри мер, он указывает [Op. cit., 562-563], что по форме слова невозможно определить, обладает ли оно «ак тивным значением», «пассивным значением» или тем и другим, будучи двусмысленным. Так, в предложе нии Mon estime n'est pas une chose dont vous puissiez tirer grand avantage букв. 'Мое уважение не есть нечто, из чего вы могли бы извлечь большую выгоду' слово сочетание mon estime имеет смысл l'estime que je fais de vous 'уважение, которое я испытываю к вам', в то время как в предложении Mon estime ne dpend pas de vous 'Уважение ко мне не зависит от вас' это же сочетание значит l'estime que l'on fait или l'estime que l'on peut faire de moi 'уважение, которое испытывают или которое могут испытывать ко мне';

то же верно в отношении слова aide 'помощь', secours 'поддержка' и opinion 'мнение'. У Вожла можно найти и другие примеры заботы об адекватности описания, подтвер ждаемого множеством аргументов. В то же время в его сочинении предвосхищены многие недостатки совре менной лингвистической теории;

например, он оказал ся неспособным осознать творческий характер языко вого употребления. Так, он считает, что нормальное языковое употребление опирается на словосочетания и предложения, которые «освящены узусом», хотя это не исключает правильного образования новых слов по аналогии (например, brusquet 'внезапность', pleure ment 'слезливо' [Op. cit., 568 f.]. B этом отношении его представления о языковой структуре, надо полагать, не очень отличаются от представлений Соссюра, Ес персена, Блумфилда и многих других, кто считает, что Н.Хомский. Картезианская лингвистика инновации могут создаваться только «по аналогии», посредством замены лексических единиц единицами той же категории в жестко заданных рамках (ср. с. 38).

«Философская грамматика» реагировала, собст венно говоря, не на дескриптивизм Вожла и других о QO грамматистов как таковой, а на их ограничение чи стым дескриптивизмом. В «Грамматике» Пор-Рояля всем, кто занимается живым языком, дается следу ющее общее предписание: «выражения, одобренные всеобщим употреблением и никем не оспариваемые, надлежит расценивать как хорошие, хотя бы они и про тиворечили правилам и аналогиям языка» [Op. cit., 83;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 60;

ср.: Арно, Лансло 1990, 141]. Лами в своей «Риторике» вторит Вожла, называя узус «мэтром и суверенным арбитром языков»;

по его мнению, «никто не может оспорить у него эту власть, установленную в силу необходимости и поддержанную общим согласием народов» [Lamy 1676, 31]. Дю Марсэ отстаивал мысль, что «грамматист-философ, исследуя конкретный язык, должен рассматривать его таким, каков он есть сам по себе, а не в связи с другим языком». Таким образом, особенность философской грамматики состояла в том, что она не пыталась очи стить или улучшить язык, но стремилась объяснить конкретные, наблюдаемые феномены.

Примером, который более века использовался для иллюстрации различия между описательной и объ яснительной грамматикой, является правило Вожла [Vaugelas 1647, 385 f.], касающееся относительных при даточных, а именно правило, согласно которому прида точное относительное не может определять имя, упо требленное без артикля или с «неопределенным ар Описание и объяснение в лингвистике тиклем» de. Например, нельзя сказать // a fait cela par avarice qui est capable de tout 'Он сделал это из жадности, которая способна на все' или // a fait cela par avance, dont la soif ne se peut esteindre 'Он сделал это из жадности, ненасытность которой невоз можно утолить'. Также нельзя сказать // a t bless d'un coup de flche, qui estoit empoisonne букв. 'Он был ранен ударом стрелы, которая была отравлена'*, хотя можно сказать II a est bless de la flche, qui es toit empoisonne 'Он был ранен (той) стрелой, которая была отравлена' или // a est bless d'une flche qui estoit empoisonne 'Он был ранен (какой-то) стрелой, которая была отравлена'.

В гл. IX «Грамматики» Пор-Рояля вначале при водятся разнообразные исключения из этого правила, а затем формулируется общий объяснительный прин цип, охватывающий как примеры, подпадающие под правило Вожла, так и исключения из этого правила.

И в этом случае объяснение опирается на различие между значением и референтностью. В случае «на рицательного имени» (nom commun) его «значение» (signification) постоянно (исключая двусмысленности и метафоры), однако его «объем» (estendue) варьиру ется в зависимости от именного сочетания, в котором фигурирует существительное. Конкретное употребле ние существительного называется «неопределенным», «если ничто не указывает на то, как употреблено имя:

* В данном примере un coup de flche представляет собой опре делительное словосочетание, образующее единую номинацию;

ср.: un coup de pied 'пинок'.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика в общем или частном смысле, или же когда оно упо треблено в частном смысле, то в частном определенном или неопределенном» [Lancelot, Arnauld 1660, 77;

цит.

по: Арно, Лансло 1990, 135;

ср.: Арно, Лансло 1991, 57];

в противном случае оно «определенное». Теперь пра вило Вожла получает новую формулировку в терми нах «определенности»: «В современном французском языке мы не должны употреблять местоимения qui после имени нарицательного, если оно не определено артиклем или же каким-либо иным способом, кото рый позволяет определить имя нарицательное так же, как артикль» [Op. cit., 77;

цит. по: Арно, Лансло 1990, 135;

ср.: Арно, Лансло 1991, 57]. Затем следует по дробный анализ, призванный доказать, что в мнимых контрпримерах фигурируют существительные, «опре деляемые» каким-то иным способом помимо артикля.

В числе прочего анализ опирается на предположения относительно глубинной структуры;

такие предполо жения сами по себе не лишены интереса. Это же правило более или менее подробно рассматривает ся и в сочинениях Дю Марсэ, Бозе и других авто ров. Вряд ли стоит вдаваться в детали этого вопроса.

В контексте нашего исследования главное заключает ся в том, что данное правило было использовано как образцовое доказательство необходимости дополнять описание фактов рациональным объяснением в слу чае, если лингвистика обязана перейти от накопле ния фактов к подлинной «науке» или, говоря совре менными терминами, если грамматике суждено стать «философской».

Предлагаемые в универсальной грамматике объ яснения, по поводу правила Вожла и в некоторых иных Описание и объяснение в лингвистике случаях, не лишены определенного смысла и лингви стического содержания. Однако слишком часто они оказываются довольно бессодержательными, а пред положения относительно глубинной ментальной ре альности довольно механистичны и не дают ничего нового. Что же касается современной критики «фи лософской грамматики», то она представляется мне бьющей мимо цели. Обычно недостатками грамма тики объявляются чрезмерная рациональность, апри орность и небрежение языковыми фактами. Однако у нас гораздо больше оснований критиковать фило софскую грамматику за то, что она слишком ограни чивала себя простым описанием фактов, была недо статочно «рациональной»;

таким образом, я считаю, что недостатки (или ограничения), присущие фило софской грамматике, прямо противоположны тем, ко торые приписываются ей современными критиками.

Грамматисты-философы проанализировали множество конкретных примеров;

разбирая каждый пример, они постарались показать, что за поверхностной формой скрывается определенная глубинная структура, кото рая выражает отношения между элементами, опреде ляющими значение этой формы. В данных пределах их работу можно считать чисто описательной (столь же описательной является и современная лингвистика, когда преследует более ограниченную цель — отожде ствить единицы, образующие поверхностную структу ру конкретных высказываний, определить их порядок в предложении и выявить их формально маркиро ванные связи). При чтении сочинений грамматистов философов мы то и дело поражаемся тому, как они изобретают методы анализа ad hoc, даже если анализ Н.Хомский. Картезианская лингвистика кажется фактически верным. В каждом случае они предполагают существование некой глубинной струк туры, которая действительно передает семантическое содержание высказывания, однако основания выбора той или иной структуры (если отвлечься от факти ческой правильности выбора) обычно не приводятся.

Чувствуется нехватка общей теории языковой струк туры, достаточно четко разработанной и достаточно содержательной, чтобы с ее помощью можно было оправдать принимаемые решения. Хотя приводимые в изобилии примеры глубинных структур нередко кажутся вполне правдоподобными, они оказываются столь же недостаточными, что и описания современ ной лингвистики, в которых разложение конкретных высказываний на фонемы, морфемы, слова и соче тания слов также нередко вполне правдоподобно, тем не менее описание оказывается неудовлетворительным, и все по той же причине. И в первом, и во втором случае отсутствует исходная гипотеза относительно общей природы языка, гипотеза достаточно сильная, чтобы объяснить, почему усваивающий язык ребенок или описывающий язык лингвист, опираясь на до ступные им данные, выбирают именно эти, а не иные описания102.

Более того, в философской грамматике почти отсутствует представление о сложности механизмов, связывающих глубинную структуру с поверхностной, и, за исключением общих набросков, о которых го ворилось выше, отсутствует детальное исследование характера приводимых в грамматике правил и фор мальных условий, которым они удовлетворяют. Кро ме того, не проводится четкого различия между аб Описание и объяснение в лингвистике страктной структурой, лежащей в основе предложе ния, и самим предложением. Общая предпосылка за ключается в том, что глубинная структура состоит из реальных предложений с более простой и более естественной организацией и что правила инверсии, эллипсиса и т. д., в соответствии с которыми обра зуется весь наличный спектр предложений, приме няются к этим уже сформированным простым пред ложениям. Такова была позиция Дю Марсэ, нашед шая эксплицитное выражение в его теории синтак сиса и конструкции, и не приходится сомневаться в том, что таково же было и общее мнение103. Совер шенно необоснованное предположение, что глубин ная структура есть не что иное, как один из ти пов организации простых предложений, в конечном счете является следствием картезианского постулата о том, что в общем случае принципы, определяющие природу мышления и восприятия, должны быть до ступны интроспекции и могут быть вполне осознаны и тщательно сформулированы.

Несмотря на подобные неудачи, поражает та про ницательность, с какой в картезианской лингвисти ке анализировались грамматические структуры. Ес ли за тщательное изучение этих сочинений возьмется лингвист, свободный от предубеждений или предвзя тости по отношению к каким-либо априорным огра ничениям, определяющим сферу допустимого в линг вистическом анализе, он, без всякого сомнения, бу дет вознагражден за свои труды. Кроме указанных достижений, следует указать и на другой вклад в на уку, внесенный авторами универсальных грамматик XVII и XVIII вв., — вклад, не утративший своей H. Хомский. Картезианская лингвистика ценности и в наше время. Они со всей ясностью сформулировали задачу переориентации языкознания с «естественной истории» на естественную филосо фию (натурфилософию) и подчеркнули важность по исков универсальных принципов и рационального объ яснения языковых фактов на пути к достижению этой цели.

Усвоение и употребление языка Итак, мы выделили в «картезианской лингвисти ке» ряд характерных для нее принципиальных положе ний, касающихся природы языка и проследили в общих чертах их развитие от Декарта до Гумбольдта. В каче стве побочного продукта анализа языка (langue), про веденного на фоне рационалистической теории мысли тельной деятельности, в «картезианской лингвистике» получили развитие и некоторые положения, касающие ся усвоения и употребления языка. После длительного перерыва им вновь стали уделять должное внимание, хотя их новые формулировки (равно как и форму лирование основных идей трансформационной грам матики) возникли в значительной мере независимо от предшествующей традиции.

Суть учения картезианской лингвистики заклю чается в том, что основные черты грамматической структуры присущи всем языкам и отражают неко торые фундаментальные свойства мыслительной дея тельности. Именно это предположение заставило грам матистов-философов сконцентрировать свои усилия на общей грамматике (grammaire gnrale), a не на част ной грамматике (grammaire particulire);

из него же проистекает уверенность Гумбольдта в том, что ана Усвоение и употребление языка лиз глубинных структур поможет обнаружить общую «форму языка», лежащую в основе национального и индивидуального разнообразия. Должны суще ствовать некие языковые универсалии, которые ставят пределы разнообразию человеческой речи. Исследо вание универсальных условий, определяющих форму любого человеческого языка, и является задачей «об щей грамматики». Эти универсальные условия не усва иваются путем обучения, скорее они определяют те ор ганизационные принципы, которые делают возможным усвоение языка;

их существование необходимо, чтобы полученные человеком сведения превращались в зна ние. Если считать эти принципы врожденным свой ством мыслительной деятельности, тогда открывается возможность дать объяснение тому вполне очевидному факту, что говорящий на данном языке знает множе ство вещей, которые он вовсе не усваивал в процессе обучения.

В подобном подходе картезианской лингвистики к проблеме усвоения языка и к проблеме языковых универсалий нашел отражение интерес рационалисти ческой психологии XVIII в. к роли разума в позна вательной деятельности человека. Пожалуй, наиболее раннее изложение этой темы, ставшей основной на про тяжении большей части XVII в., можно найти в тракта те Херберта Черберийского* «Об истине» (De Veritate, *Херберт Черберийский (Herbert of Cherbury, 1583-1648) — английский философ, поэт и государственный деятель, основопо ложник английского деизма. В русской философской литературе его имя передается неточно как Херберт Чербери.

H. Хомский. Картезианская лингвистика 1624) ;

в нем он развивает мысль о том, что существу ют определенные «принципы или понятия, укоренен ные в разуме», которые «мы прилагаем к предметам, извлекая их из себя... как непосредственный дар при роды, предписание естественного инстинкта» [Herbert of Cherbury 1937,133]. Хотя эти общие понятия и «воз буждаются предметами», тем не менее «никто, сколь бы грубы ни были его воззрения, не станет думать, что они сообщаются самими предметами» [Op. cit, 126].

Скорее они играют важную роль при отождествлении предметов и уяснении их свойств и отношений. Хотя «истины разума» (intellectual truths), входящие в чис ло общих понятий, «как будто исчезают в отсутствие предметов, тем не менее они не могут оставаться цели ком пассивными и праздными, принимая во внимание что они имеют существенное значение для предметов, а предметы для них... Лишь с их помощью разум, имея дело со знакомыми или новыми видами вещей, может решить, дают ли наши субъективные способно сти точное знание фактов» [Op. cit., 105]. Применяя эти истины разума, «запечатленные в душе диктатом самой Природы», мы можем сравнивать и комбиниро вать индивидуальные ощущения и интерпретировать опыт в терминах предметов, их свойств, а также собы тий, в которых они фигурируют. Очевидным образом, принципы истолкования невозможно усвоить целиком из опыта, они могут быть даже полностью независи мыми от опыта. По мнению Херберта, «[они] ни в коей мере не могут быть извлечены из опы та или наблюдения, так что при отсутствии нескольких из них или даже одного мы вообще не смогли бы Усвоение и употребление языка приобрести никакого опыта и были бы неспособны к наблюдениям. Ибо, если бы в нашей душе не было записано, что мы обязаны исследовать природу вещей (ведь мы не можем считать, что это повеление исходит из самих предметов) и если бы мы не были наделены общими понятиями для достижения этой цели, нам ни когда бы не удалось провести различие между вещами или уяснить себе их общую природу. Порожние формы, разные чудеса и ужасные образы без всякого смысла и даже угрожая нам проходили бы перед нашим мыс ленным взором, если бы внутри нас не существовала в виде понятий, запечатленных в разуме, та аналоги ческая способность, посредством которой мы отличаем добро от зла. Откуда еще мы могли бы получить зна ние? Следовательно, любой, кто возьмется исследовать, в какой мере предметы в их внешних взаимосвязях спо собствуют их правильному восприятию;

кто попытается определить, какой вклад вносим в это дело мы сами, или же попробует выяснить, что должно быть отнесено за счет внешних или случайных источников, а что — за счет влияния врожденных свойств или факторов, обу словленных природой, окажется перед необходимостью опираться на эти принципы. Мы прислушиваемся к го лосу природы не только тогда, когда выбираем между добром и злом, полезным и вредным, но и при уста новлении внешних соответствий, с помощью которых мы отделяем истину от лжи;

мы обладаем скрытыми способностями, которые, получив стимул от предметов, быстро на них откликаются» [Op. ci/., 105-106].

Лишь благодаря этим «врожденным способностям или общим понятиям» разум в состоянии определить «хо Н.Хомский. Картезианская лингвистика рошо или плохо использовались наши субъективные способности при восприятии» [Op. cit., 87]. Таким образом, этот «естественный инстинкт доставляет нам сведения о природе, способе бытия и цели того, что мы слышим, на что надеемся, чего желаем» [Op. cit., 132].

Необходимо соблюдать осторожность при опре делении природы общих представлений, врожденных принципов организации и понятий, благодаря кото рым оказывается возможным приобретение опыта. Для Херберта Черберийского «главный критерий естест венного инстинкта» — это «всеобщее согласие» [Op. cit., 139]. Однако необходимо сделать две оговорки. Во-пер вых, речь идет о всеобщем согласии между «нормаль ными людьми» [Op. cit., 105]. Иначе говоря, следует исключить «людей, выживших из ума, или умствен но отсталых» [Op. cit., 139], а также тех, кто «упрям, безрассуден, слаб умом и опрометчив» [Op. cit., 125].

И хотя указанные выше способности «никогда не от сутствуют полностью» и «даже у сумасшедших, пья ниц и детей можно обнаружить необычайные внут ренние способности, которые помогают их самосохра нению» [Op. cit., 125], все же всеобщее согласие от носительно общих понятий можно обнаружить лишь среди нормальных, рассудительных и обладающих яс ным умом людей. Во-вторых, чтобы обнаружить или привести в действие врожденные принципы, необхо дим соответствующий опыт;

«законом или уделом об щих понятий, а в действительности и других форм знания, является их инертность, если только предметы не стимулируют их» [Op. cit., 120]. В этом отноше нии общие понятия похожи на способность видеть, слышать, любить, надеяться и т. д., с которыми мы Усвоение и употребление языка рождаемся и которые «остаются скрытыми, когда соот ветствующие предметы отсутствуют, и даже исчезают вовсе, не подавая никаких признаков своего суще ствования» [Op. cit., 132]. Однако это обстоятельство не должно препятствовать осознанию того, что «об щие понятия следует считать не столько результатом опыта, сколько принципами, без которых у нас вовсе не было бы никакого опыта»;

оно не должно помешать нам осознать абсурдность теории, согласно которой «наш разум — чистый лист бумаги, и мы получаем способность иметь дело с вещами якобы от самих вещей» [Op. cit., 132].

Все общие понятия «тесно связаны между собой» и могут быть организованы в систему [Op. cit., 120];

не смотря на то, что «в ответ на появление бесчисленного множества новых вещей может пробудиться бесчис ленное множество способностей, все общие понятия, которые охватывают этот вид фактов, могут быть за ключены в несколько суждений» [Op. cit., 106]. Систе му общих понятий не следует отождествлять с «рассуд ком» (reason);

она просто является «той частью знания, которой мы наделены в соответствии с первоначаль ным планом Природы». Важно также иметь в виду, что «природа естественного инстинкта такова, что он проявляется иррационально, т. е. непредумышленно».

Рассудок же — это «процесс применения общих поня тий, насколько это в его силах» [Op. cit., 120-121].

Херберт Черберийский особо подчеркивал, что наличие врожденных принципов истолкования состав ляет необходимое предварительное условие опытного знания;

они существуют в скрытом виде, поэтому, что бы привести их в действие или сделать их доступны H. Хомский. Картезианская лингвистика ми для интроспекции, необходимы внешние стимулы.

Эти положения составляют значительную часть той психологической теории, которая лежит в основе кар тезианской лингвистики. Особое внимание Херберт Черберийский уделил тем аспектам познания, которые затем были подробно рассмотрены Декартом, а позднее английскими платониками, Лейбницем и Кантом.

Подобного рода психологическая теория пред ставляет собой своего рода платонизм, но без пред существующих идей. Лейбниц неоднократно заявлял об этом открыто. Так, он полагал, что «мы ничего не можем узнать, о чем мы не имели бы в духе на шем идею» [цит. по: Лейбниц 1982, 151]. Он упомина ет также «эксперимент» Платона с мальчиком-рабом, описанный в диалоге «Менон»;

по его мнению, этот эксперимент является доказательством того, что «ду ша наша уже знает все эти вещи [в данном случае речь идет об усвоении истин геометрии] потенциально (virtuellement), ей нужно лишь обратить внимание, чтобы познать эти истины. Можно сказать даже, что она уже обладает и самыми этими истинами, если смот реть на них как на отношения между идеями» [Leibniz 1949, §26;

Там же, 152].

Разумеется, при таком понимании то, что пребы вает в нашем уме в латентном состоянии, часто требует соответствующих внешних стимулов для своей актива ции, и многие врожденные принципы, определяющие природу мышления и опыта, могут применяться совер шенно неосознанно. Эту мысль Лейбниц настойчиво повторяет в своих «Новых опытах».

Бессознательный характер принципов языка и ес тественной логики и то обстоятельство, что они Усвоение и употребление языка в значительной мере составляют предварительное условие усвоения языка, а не возникают как след ствие «образования» или «обучения», являются об „ щими предпосылками картезианской лингвистики ".

Так, Кордемуа рассматривая процесс усвоения язы ка [Cordemoy 1668, 40 ff.], уделяет внимание той роли, которую играет обучение и своего рода обусловлива ние, но он также отмечает, что многое из того, что знают дети, приобретается помимо всякого обучения, по этому он приходит к выводу, что усвоение языка пред полагает наличие «разума в его целостности, ибо в ко нечном счете этот способ овладения речью обусловлен такой мощной способностью к различению и таким совершенным разумом, что невозможно представить себе что-либо более поразительное» [Op. cit., 59].

Выводы, к которым пришли рационалисты, по вторяются и в сочинениях некоторых романтиков. Так, А. В. Шлегель в работе «Общие соображения об этимо логии» пишет, что «человеческий разум можно срав нить с чрезвычайно легко воспламеняемой матери ей, которая, однако, не загорается сама собою. Для этого нужно, чтобы в душу запала искра» [Schlegel 1846, 127]. Для пробуждения разума необходимо об щение с уже сформировавшимся интеллектом. Однако внешние стимулы нужны лишь для того, чтобы при вести в действие врожденные механизмы;

они вовсе не определяют форму усвояемого. В действительности «такое усвоение [языка] через общение уже предпола гает наличие способности к обретению языка» [Schlegel 1963, 234]. В определенном смысле человек наделен языком с момента рождения, а именно «в подлин ном философском смысле, когда все, что, по расхоже Н.Хомский. Картезианская лингвистика му мнению, представляется врожденным у человека, должно проявляться лишь через его собственную де ятельность» [Op. cit., 235]. Подобного рода замечаний у Шлегеля можно найти немало, но что он в действи тельности имел в виду, вопрос спорный;

напротив, Гум больдт трактует проблему усвоения языка совершенно в духе платонизма. Для него «процесс обучения... все гда сводится к процессу воспроизводства» [Humboldt 1960, 126;

цит. по: Гумбольдт 2000, 112]. Вопреки ви димости, «языку, по сути дела, нельзя обучить, а мож но только пробудить его в душе;

мы можем только подать ему нить, ухватившись за которую он будет развиваться уже самостоятельно» [Op. cit., 66];

таким образом, языки в некотором смысле являются «само стоятельными творениями индивидов» [Op. cit., 50;

ср.:

Там же, 66].

«Усвоение языка детьми — это не ознакомление со словами, не простая закладка их в памяти и не под ражательное лепечущее повторение их, а рост языковой способности с годами и упражнением» [Op. cit., 21;

Там же, 78].

«Что у детей происходит не механическое выучи вание языка, а развертывание языковой способности, доказывается еще и тем, что коль скоро для развития главнейших способностей человека отведен определен ный период жизни, то все дети при разных обстоятель ствах начинают говорить и понимать внутри примерно одинаковых возрастных пределов с очень небольшими колебаниями» [Op. cit., 72;

Там же, 78].

Усвоение и употребление языка Короче говоря, усвоение языка — это рост и вы зревание сравнительно неизменных способностей в подходящих для этого внешних условиях. Форма усва иваемого языка в значительной мере обусловлена внут ренними факторами. Ребенок способен выучить любой язык лишь потому, что имеется фундаментальное со ответствие между всеми человеческими языками, по тому что «человек повсюду одинаков» [Humboldt I960, ш 72-73;

Там же, 79]. Более того, функционирова ние языковой способности происходит оптимальным образом в определенный «критический период» ум ственного развития.

Важно подчеркнуть, что рационалисты XVII в.

подходили к проблеме обучения, в частности обуче ния языку, совершенно недогматично. Они подметили, что знание формируется на основе весьма отрывочных и неадекватных данных и что выученное обладает та ким единообразием, которое никак не может быть объ яснено одними лишь этими данными (см. прим. 111).

Поэтому они приписали разуму определенные свой ства, составляющие предварительные условия усвое ния опытного знания. По сути дела подобный способ рассуждения взял бы на вооружение и современный исследователь, заинтересованный в раскрытии неко его механизма в случае, когда в его распоряжении имеются лишь данные на входе и на выходе. На против, для спекуляций эмпиристов, особенно в их современной версии, характерно принятие некоторых априорных положений относительно природы обуче ния (оно должно основываться на создании сети ас социаций, на повторном стимулировании или пред ставлять собой элементарные индуктивные процеду Н.Хомский. Картезианская лингвистика ры, например, таксономические процедуры современ ного языкознания и т. п.);

при этом не учитывается необходимость проверки этих положений с учетом единообразия, наблюдаемого «на выходе», с учетом тех знаний и верований, которые приобретаются в ре зультате «обучения». Поэтому обвинение в априоризме или догматизме, часто выдвигаемое против рациона листической психологии и философии разума, явным образом оказывается не по адресу. Литературу по этому вопросу см. в прим. 111.

Смелая гипотеза о врожденном характере мен тальных структур, выдвинутая в рационалистической психологии и философии разума, устранила необходи мость проводить резкое различие между теорией вос приятия и теорией обучения. В обоих случаях имеют место по существу одни и те же процессы;

при интер претации данных, полученных от органов чувств, ис пользуется совокупность неких латентных принципов.

Разумеется, существует различие между начальной «активацией» латентной структуры и ее дальнейшим использованием после того, как она поступает в распо ряжение разума для истолкования (точнее, для детер минации) опытного знания. Иными словами, неясные идеи, которые всегда присутствуют в уме в латентном состоянии, могут стать отчетливыми (см. прим. 108), и в этот момент они способны обострить и усилить восприятие. Например, «опытный и знающий портретист заметит множество изящных и необычных приемов, свидетельствующих об искусности;

он с величайшим наслаждением будет рассматривать отдельные мазки и тени на картине там, Усвоение и употребление языка где глаз обычного человека вовсе ничего не заметит;

му зыкант же, слушая, как ансамбль опытных исполнителей играет превосходное сочинение, состоящее из многих ча стей, придет в необычайный восторг от многочисленных гармоничных мелодий и приемов, к которым неиску шенное ухо окажется совершенно глухим» [Cudworth 1838, 446].

Вся разница в «приобретенном мастерстве»;

«в голове любого художника есть множество внут ренних предвосхищений мастерства и искусства», ко торые позволяют ему истолковать чувственные дан ные так, что они не будут казаться «простым шумом, звоном и стуком», пассивно воспринимаемым органа ми чувств;

подобным же образом образованный ум способен истолковать «жизненный механизм вселен ной» в терминах «внутренней симметрии и гармо нии во взаимосвязях, пропорциях, предрасположениях и соответствиях вещей друг другу в великой систе ме мира» [Ibid.]. Также, когда мы смотрим на кар тину друга и «судим о ней», мы используем некую «инородную и случайную», но предсуществующую идею [Op. cit., 456-459]. Однако, отмечая различия между обучением и восприятием, рационалисты все же считают, что существенные сходства между этими ко гнитивными процессами перевешивают их сравнитель но поверхностные различия. По этой причине часто остается неясным, что же является объектом анализа:

то ли мыслительная деятельность в процессе восприя тия или усвоения, когда происходит выбор уже четко оформленной идеи в связи с конкретным чувствен Н.Хомский, Картезианская лингвистика ным восприятием, то ли придание четкости тому, что до этого было смутным и имплицитным.

Декарт ясно изложил свою теорию познания в «Замечаниях на некую программу» (1647) [Descartes 1955, 442-443]:

«Всякий человек, наблюдающий границу, до ко торой простираются наши чувства, и точное содержание того, что именно может быть передано ими нашей способности мышления, должен признать, что чувства не доставляют нам никаких идей о вещах в том ви де, как они формируются нашим мышлением, вплоть до того, что в наших идеях нет ничего, что не бы ло бы врожденным уму, или способности мыслить, за единственным исключением обстоятельств, сопро вождающих наш опыт: они заставляют нас выносить суждение о том, какие из тех идей, коими мы на дан ный момент располагаем в области нашего мышления, относятся к таким-то и таким-то вещам, находящимся вне нас;

но происходит это не потому, что упомянутые вещи посылают нашему уму именно эти идеи через посредство органов чувств, но в силу того, что они дей ствительно посылают нечто дающее ему повод именно в данный момент, а не в иной сформировать эти идеи благодаря его врожденной способности. Несомненно, в наш ум не поступает от внешних объектов через по средство органов чувств ничего, кроме неких телесных движений... однако ни сами эти движения, ни возни кающие из них фигуры не воспринимаются нами в том виде, в каком они осуществляются в наших органах чувств... Отсюда следует, что сами идеи движений и фигур у нас врожденны. При этом идеи боли, красок, звуков и т. д. должны быть у нас врожденными тем более, что наш ум способен создавать их себе по поводу Усвоение и употребление языка неких телесных движений. И что можно вообразить себе более нелепого, чем фантазия, будто все общие по нятия, присущие нашему уму, ведут свое происхождение от этих движений и без них не могут существовать?

Я хотел бы, чтобы наш автор мне указал, какое именно телесное движение может образовать в нашем уме некое общее понятие, например, что две вещи, подобные од ной и той же третьей, подобны также между собой, или любое другое? Ведь все телесные движения носят частный характер, указанные же понятия универсальны и не имеют ничего сродного с движениями, никакого к ним отношения» [цит. по: Декарт 1989, 472-473].

Вполне сходные мысли развивал и Р. Кедворт113.

Он проводил различие между по сути дела пассивной способностью к ощущению и активными врожденными «познавательными силами», благодаря которым люди (и только они) «способны понимать или оценивать то, что воспринимается чувствами извне». Эта позна вательная сила не просто склад идей, а «способность извлекать интеллигибельные идеи и понятия о вещах из самой себя» [Cudworth 1838, 425]. Функция ор ганов чувств заключается в том, чтобы «предложить или предъявить некий предмет уму, дать ему воз можность осуществлять на нем свою деятельность».

Например, когда мы смотрим на улицу и видим про хожих, мы полагаемся не столько на наши ощущения (самое большее, что они показывают нам, — это по верхности, то есть головные уборы и платье, а не самих людей), сколько на работу разума с чувственными дан ными [Op. cit., 409-410] ш. «Интеллигибельные фор l Н.Хомский. Картезианская лингвистика мы, посредством которых понимаются или познаются вещи, это не штампы или отпечатки, которые душа пассивно воспринимает извне, а идеи, энергично вы двигаемые или активно извлекаемые из себя». Таким образом, предшествующее знание и настроенность иг рают важную роль в определении того, что мы видим (например, знакомое лицо в толпе) [Op. cit., 423-424].

Как заметил еще Аристотель, именно благодаря ис пользованию нами при восприятии интеллектуальных идей «то знание, которое более абстрактное и далекое от материи, оказывается более точным, интеллигибель ным и доказуемым, чем то, которое имеет дело с кон кретными и материальными вещами» [Ор. dt, 427]115.

Свое утверждение Кедворт поясняет на примере вос приятия нами геометрических фигур [Op. cit., 455 f.].

Совершенно очевидно, что все воспринимаемые нами треугольники неправильные;

если и нашелся бы совер шенный в физическом отношении треугольник, мы бы не смогли его обнаружить с помощью наших органов чувств: «И любой неправильный и несовершенный треугольник в столь же полной мере треугольник, как и самый совершенный треугольник». Поэтому наши суждения по поводу предметов внешнего мира, кото рые мы формулируем в терминах правильных фигур, само наше понятие «правильной фигуры» проистекает из «правила, образца и примера», которые порождают ся нашим разумом как своего рода «предвосхищение».

Понятие треугольника или понятие «правильной про порциональной и симметричной фигуры» возникает в нас не в результате обучения, оно «проистекает от са мой природы», равно как и более общее человеческое понятие «красоты и уродства материальных объек Усвоение и употребление языка тов»;

также и априорные истины геометрии не могут быть выведены из показаний органов чувств. Только при помощи этих «внутренних идей», производимых «внутренней познавательной силой» разума, послед ний способен «познавать и понимать все внешние ин дивидуальные вещи» [Op. cit., 482].

В весьма сходных терминах обсуждает эту тему Декарт в своем «Ответе на пятые возражения»:

«Поэтому, когда впервые в детстве мы видим на рисованную на бумаге треугольную фигуру, мы не можем судить по ней, как следует представлять себе подлинный треугольник в том виде, в каком представляют его себе геометры, поскольку истинный треугольник содержится в этой фигуре точно так, как статуя Меркурия содер жится в необработанном куске дерева. Однако в нас уже имеется истинная идея треугольника, и нашему уму представить ее легче, чем более сложную фигуру, на рисованную на бумаге, поэтому, когда мы видим эту сложную фигуру, мы воспринимаем не ее как таковую, а скорее истинный треугольник» [Descartes 1955, II, 227-228]*.

Кедворт также считает, что истолкование чув ственных данных в терминах предметов и отношений между ними, в терминах причин и следствий, отноше * Имеются в виду «Ответы автора на пятые возражения [на „Размышления" Декарта], сделанные господином Гассенди». Цитата приводится в переводе с английского, поскольку в доступном пере водчику оригинале текст звучит несколько иначе, хотя мысль автора остается неизменной.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика ний между целым и частью, симметрии, пропорции, в терминах функций, выполняемых предметами, и ха рактерных для них видов использования (в случае любых «искусственных вещей» или «сложных есте ственных вещей»), в терминах моральных суждений и т. п. является результатом организующей деятельно сти ума [Cudworth 1838, 433 f.]. То же можно сказать и по поводу единства предметов (или, например, мело дии);

органы чувств подобны «узкой трубе телескопа», благодаря которой мы получаем лишь последователь ный ряд отдельных картинок, и только разум способен дать нам «одну всеобъемлющую идею целого» со всеми его частями, соотношениями, пропорциями и гештальт ными качествами. Именно в таком смысле мы говорим об интеллигибельной идее предмета;

она не «наносится извне на душу в виде отпечатка или оттиска, а возника ет в связи с чувственной идеей, которая возбуждается и порождается внутренней активной и всеобъемлющей ш силой самого интеллекта» [Op. cit., 439].

Подобного рода взгляды на процесс восприятия были обычны для XVII в., затем они были отброшены сторонниками эмпиризма и вновь получили развитие у Канта и романтиков. Ср. следующие рассуждения Колриджа по поводу активного характера процесса восприятия:

«Вряд ли даже самый рядовой наблюдатель не сталкивался со случаями, когда знание, данное разу му, возбуждает и усиливает способности, посредством которых это знание может быть получено независимо;

это в равной степени верно и в отношении способ ностей разума, и в отношении способностей органов Усвоение и употребление языка чувств... Просто удивительно, насколько малым мо жет быть подобие, достаточное для полного восприятия звука или видимого предмета, если соответствующий звук или предмет известен заранее и предвосхищается в нашем воображении, и насколько малым может быть отклонение или изъян, чтобы восприятие целого ока залось путаным, неотчетливым или ошибочным, если заранее не было получено никаких даже самых скупых сведений. Вот почему иностранцу всегда кажется, что туземцы говорят на неизвестном ему языке невероятно быстро, а тем, кто только начинает разбираться в нем, кажется, что они говорят ужасно неразборчиво» [цит. по: Snyder 1929, 133-134].

«Можно ли сказать, что природа предъявляет нам вещи, не подталкивая нас при этом ни на какие действия, можно ли сказать, что она предъявляет их при любых условиях в совершенном виде, словно их только что изготовили? Так могут представлять себе дело край не легкомысленные люди... недостаточно иметь некую схему или общее очертание предмета, на который мы захотим обратить внимание, даже если речь идет всего лишь о способности узнавать его...» [Op. cit., 116].

Наиболее четкую формулировку сходных идей, касающихся восприятия и истолкования речи, мы сно ва находим опять же у Гумбольдта. В работе [Hum boldt 1960, 70-71] он подчеркивает фундаментальное различие между восприятием речи и восприятием не артикулированных звуков (ср. прим. 37). Во втором случае достаточна «животная способность восприя Н.Хомский. Картезианская лингвистика тия» [цит. по: Гумбольдт 2000, 78]. Однако восприятие человеческой речи не сводится к «простому обоюдному вызыванию друг в друге [образов] звуков и [образов] обозначенных предметов» [Там же, 78;

цит. с неболыы.

изм.]. Во-первых, слово «есть отпечаток не предме та самого по себе, но его образа, созданного этим предметом в нашей душе» [Op. cit., 74;

Там же, 80].

Во-вторых, для точного восприятия речи требуется анализ поступающего сигнала в терминах глубинных элементов, которые функционируют в акте производ ства речи, носящем по существу творческий харак тер;

поэтому необходима активизация порождающей системы, которая играет определенную роль также и при производстве речи, ибо элементы и отноше ния между ними определяются только в терминах неизменных правил. Таким образом, при восприятии речи должны действовать глубинные «законы произ водства». Если бы разум не владел этими законами, если бы он не был в состоянии «превращать эту воз можность в действительность», то он был бы способен справляться с механизмами артикулированной речи не больше, чем слепой человек способен восприни мать цвета. Из этого следует, что как в механизмах восприятия, так и в механизмах производства речи должна использоваться глубинная система порожда ющих правил. Коммуникация становится возможной лишь потому, что глубинная система оказывается оди наковой у говорящего и слушающего;

в конечном счете общность глубинных порождающих систем объясняет ся единообразием человеческой природы (ср. выше, с. 131 и прим. 112).

Усвоение и употребление языка «Все, что есть в душе, возникает в ней благодаря деятельности, и в соответствии с этим речь и понима ние есть различные действия одной и той же языковой силы. Процесс речевого общения нельзя сравнивать с простой передачей материала. Слушающий так же, как и говорящий, должен воссоздать его посредством своей внутренней силы, и все, что он воспринимает, сводится лишь к побуждению настроиться на соответ ствующий лад... Таким образом, в каждом человеке заложен язык в его полном объеме, а это означает, что в каждом человеке живет стремление (стимулируемое, регулируемое и ограничиваемое определенной силой) под действием внешних и внутренних побуждений по следовательно порождать язык в целом, и притом так, чтобы каждый человек был понят другими людьми.

Понимание, однако, не могло бы опираться на внутреннюю самостоятельную деятельность, и речевое общение должно было быть чем-то другим, а не только ответным побуждением языковой способности слушаю щего, если бы за различиями отдельных людей не стояло бы, лишь расщепляясь на отдельные индивидуальности, единство человеческой природы» [Там же, 77—78;

цит. с изм.].

Глубинная структура порождающих правил должна активизироваться даже при восприятии одного-един ственного слова. Неверно представлять себе дело так, продолжает Гумбольдт, что в уме и говорящего, и слу шающего хранится общий запас четких и целиком сформированных понятий. Скорее воспринимаемые звуки побуждают ум порождать соответствующие по нятия своими собственными силами:

t.* Н.Хомский. Картезианская лингвистика «Люди понимают друг друга не потому, что пере дают собеседнику знаки предметов, и даже не потому, что взаимно настраивают друг друга на точное и пол ное воспроизведение идентичного понятия, а потому что взаимно затрагивают друг в друге одно и то же звено цепи чувственных представлений и стимулируют внутреннее производство понятий, прикасаются к од ним и тем же клавишам инструмента своего духа, бла годаря чему у каждого образуются соответствующие, но не тождественные понятия» [Op. cit., 213;

Там же, 165—166;

цит. с изм.].

Короче говоря, при восприятии речи должно иметь ме сто внутреннее порождение как представления о сиг нале, так и представления о связанном с ним семанти ческим содержании.

В настоящее время при исследовании процес сов восприятия вновь стали уделять внимание роли внутренних схем и моделей ;

все более глубоким становится понимание того, что при восприятии ис пользуется не просто совокупность неких схем, а ско 11Q рее система неизменных правил их порождения.

И в этом отношении вполне корректно говорить о те кущих исследованиях как о продолжении традиций картезианской лингвистики вместе с лежащей в ее основе психологической теорией.

Выводы Обратимся еще раз к высказыванию Уайтхеда, с которого я начал свое изложение. Складывается впечатление, что после долгого перерыва лингвистика и когнитивная психология вновь обратились к тем ме тодам изучения языковых структур и мыслительных процессов, которые впервые были отчасти разработа ны, а отчасти обновлены в «век гениев», а затем успеш но развивались вплоть до начала XIX в. В центре инте ресов языкознания вновь оказался творческий аспект языкового употребления, поэтому теории универсаль ной грамматики, сформулированные в XVII-XVIII вв., были возрождены и детально разработаны в теории трансформационной порождающей грамматики. Воз обновление исследования универсальных формальных ограничений, накладываемых на систему языковых правил, дает возможность вновь приняться за поис ки более основательных объяснений тех феноменов, которые обнаруживаются в конкретных языках и на блюдаются в реальных речевых актах. Наконец-то со временные исследователи стали обращать внимание на некоторые простейшие языковые явления, кото рыми пренебрегали в течение длительного времени.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика В пример можно привести то обстоятельство, что но ситель языка знает множество вещей, которым он вовсе не обучался, а его обычное языковое поведение, по-ви димому, невозможно объяснить в терминах «регуляции поведения стимулами», «обусловливания», «обобще ния и аналогии», «моделей» и «привычных структур» или «предрасположений к реакции» в любом приемле мом и вразумительном смысле этих терминов, которы ми слишком долго злоупотребляли. В результате мы смогли по-новому взглянуть не только на структуру языка, но и на предварительные условия овладения языком и на функции абстрактных систем интерио ризированных правил в процессе восприятия. В своем обобщающем очерке картезианской лингвистики и по строенной на ее основе теории мышления я постарался показать, что многое из того, что оказалось на первом плане у современных лингвистов, было предвосхищено и даже эксплицитно сформулировано в более ранних и в значительной мере позабытых к настоящему вре мени исследованиях.

Следует иметь в виду, что наш обзор доволь но фрагментарен, а потому иногда он может вводить в заблуждение. Некоторые известные философы (Кант, например) не были упомянуты, или же их труды не по лучили должного освещения. Сама структура нашего обзора вносит некоторое искажение в историческую перспективу, поскольку он представляет собой проек цию в прошлое ряда идей современной науки, а не си стематическое описание тех условий, в которых эти идеи возникли и заняли подобающее им место. По этому получилось так, что упор был сделан на сход ствах различных теорий, а расхождения и противо I Выводы речия остались в тени. Все же я надеюсь, что даже столь фрагментарный обзор поможет внушить мысль, что отсутствие непрерывности в развитии теоретиче ского языкознания значительно повредило ему и что тщательный анализ классической теории языка вместе с сопутствующей ей теорией мыслительных процессов может дать весьма ценные результаты.

Примечания [Grammont 1920, 439]. Цитируется по [Harnois 1929]. Арнуа в целом согласен с таким мнением и считает, что языкознание раннего периода ед ва ли заслуживает наименования «науки»;

сам же он, по собственному признанию, занимается «исто рией лингвистики до появления лингвистики как таковой». Подобные взгляды были в свое время широко распространены.

Под «генеративной грамматикой» я понимаю опи сание скрытой (tacit) компетенции говорящего слушающего, которая лежит в основе его конкрет ного исполнения (performance) в процессе произ водства и восприятия (понимания) речи. Рассуж дая в теоретическом плане, можно сказать, что задачей генеративной грамматики является точ ное определение способов совмещения звуковых и смысловых репрезентаций, диапазон которых бесконечен. Таким образом, генеративная грамма тика — это гипотеза о том, как говорящий-слуша ющий истолковывает высказывания;

при этом она абстрагируется от многочисленных факторов, ко торые взаимодействуют со скрытой компетенцией Примечания и определяют конкретный вид исполнения. Из по следних работ на эту тему см. [Katz, Postal 1964;

Chomsky 1964;

1965].

Не следует также полагать, что те или иные ис следователи, относимые мною к тому, что я назы ваю «картезианской лингвистикой», считали се бя частью единой «традиции». Разумеется, это не так. Используя конструкт «картезианская линг вистика», я собираюсь описать ту совокупность идей и тот круг интересов, которые характеризуют:

а) традицию «универсальной» или «философской грамматики», идущей от «Общей и рациональной грамматики» Пор-Рояля (1660);

б) общее языко знание периода романтизма, равно как и пери ода, непосредственно за ним последовавшего;

в) рационалистическую философию мышления, кото рая отчасти служит общим фоном как для фило софской грамматики, так и для общего языкозна ния. Картезианские корни универсальной грамма тики общепризнаны;

например, Сент-Бев говорит о грамматической теории Пор-Рояля как об «от ветвлении картезианства, развитию которого сам Декарт вовсе не способствовал» [Sainte-Beuve 1888, 539]. Связь общего языкознания периода роман тизма с указанным комплексом идей не так оче видна, но все же я попытаюсь показать, что неко торые из его основных особенностей (более того, те из них, которые, по моему мнению, предостав ляют наибольшую ценность для лингвистической теории) можно связать с картезианскими идеями предшествующего периода.

H. Хсшсюш. Картезианская лингвистика При обсуждении романтических теорий язы ка и мышления в очерченных мною рамках мне придется исключить из рассмотрения другие важ ные и характерные их аспекты, в частности органи цизм, который (верно или неверно) был истолкован как реакция на картезианский механицизм. В це лом необходимо подчеркнуть, что в данном случае меня интересует не история передачи определен ных идей и учений, а их содержание и в конечном счете их значение для современной науки.

Подобного рода исследование полезно бы ло бы продолжить как часть более общих разыска ний на тему картезианской лингвистики в ее проти вопоставлении той совокупности теорий и гипотез, которую можно назвать «эмпирической лингви стикой»;

примером последней являются современ ная структурная и таксономическая лингвистика, а также параллельные исследования в современной психологии и философии. Однако в данной книге у меня нет возможности развить это противопо ставление со всей полнотой и ясностью.

Следует учесть, что мы рассматриваем период, предшествовавший раздельному существованию лингвистики, философии и психологии. Стрем ление каждой из этих дисциплин «эмансипиро ваться» от других, избежать всякой контаминации с ними типично именно для современного периода.

И в этом случае исследования, ведущиеся в рам ках генеративной грамматики, также заставляют нас обратиться к более ранним взглядам на место языкознания среди прочих наук.

Примечания Декарт оставляет открытым вопрос, решение кото рого выходит за пределы возможностей человече ского разума;

это вопрос о том, являются ли выдви гаемые им объяснительные гипотезы «верными» в любом абсолютном смысле. Он ограничивается заявлением об их адекватности, хотя, очевидным образом, это не единственное их качество. См. его «Принципы философии», принцип CCIV.

Следует четко представлять себе, в каком контексте велся спор по поводу границ механи стического объяснения. Предметом спора являет ся не существование разума как некой субстан ции, сущность которой заключается в мышлении.

Для Декарта это очевидная данность, подтверждае мая интропекцией;

доказать существование разума в действительности легче, чем доказать существо вание тела. Истинная проблема заключается в том, обладают ли разумом также и другие люди. Су ществование у них разума можно доказать, исходя лишь из косвенных свидетельств наподобие тех, что приводятся Декартом и его последователями. Их попытки доказать существование разума у других людей в глазах современников выглядели не очень убедительными. Так, Пьер Бейль* характеризует предположительную неспособность картезианцев доказать существование разума у других людей «как, пожалуй, наиболее слабую сторону картези анства» (статья «Rorarius» в [Bayle 1965, 231]).

* Бейль Пьер (Bayle P., 1647-1706) — французский философ и публицист, критик философии Декарта.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика «Рассуждение о методе», часть V. См. [Descartes 1955, 116]. Приводимые ниже цитаты даются по этому изданию [Op. cit., 116-117].

В общем случае я использую английские пе реводы, если они, равно как и оригиналы, одина ково мне доступны;

в иных случаях я цитирую оригинал, если он имеется в моем распоряжении.

При цитировании первоисточников я иногда слегка упорядочиваю правописание и пунктуацию.

О современных подходах к этой проблеме и о не которых новых данных см. [Lenneberg 1964].

Очевидным образом свойство неограниченности и свойство независимости от стимулов не связа ны друг с другом. Автомат может выдавать толь ко два ответа, распределяя их случайным обра зом. Магнитофон или человек, чье знание языка ограничивается одной лишь способностью писать под диктовку, дают на выходе ничем не ограни ченный результат, который не является, однако, независимым от стимулов в указанном выше смыс ле. Поведение животных всегда рассматривается картезианцами как неограниченное, но не свобод ное от стимулов, а значит, не «творческое» в том смысле, в каком считается творческой человеческая речь. Ср., например, высказывание Франсуа Бейля:

«А поскольку разнообразие впечатлений, произво димых предметами на органы чувств, безгранично, то и побуждения духов перемещаться в мускулы также могут быть бесконечно разнообразными;

сле довательно, бесконечно разнообразными будут те лодвижения животных;

их тем больше, чем большее Примечания разнообразие частей тела и больше изобретатель ности и искусства в их строении» [Bayle 1670, 63].

Неограниченность же человеческой речи как вы ражение безграничности мысли носит совсем иной характер, ибо она обусловлена свободой от контро ля посредством стимулов и возможностью приспо собления к вновь возникающим ситуациям.

Важно различать «соответствие поведения си туации» и «контроль над поведением посредством стимулов». Последний характерен и для автоматов, первое же, во всем его человеческом разнообразии, считается не поддающимся механистическому объ яснению.

Исследования по коммуникации животных, проводимые в настоящее время, до сих пор не поз волили обнаружить какие-либо факты, противоре чащие предположению Декарта о том, что чело веческий язык в основе своей имеет совершенно иной принцип. Любая известная нам система ком муникации животных либо состоит из неизмен ного числа сигналов, каждый из которых связан со специфическим набором внешних условий или внутренних состояний, стимулирующих производ ство этого сигнала, либо из постоянного числа «языковых параметров», каждый из которых свя зан с неязыковым параметром таким образом, что выбор некой точки в одном измерении однознач но указывает на соответствующую точку в другом измерении. Ни в том, ни в другом случае не обнару живается существенного сходства с человеческим языком. Коммуникация людей и коммуникация животных обнаруживают общность лишь на очень Н.Хомский. Картезианская лингвистика высоком уровне абстракции, когда рассматривают ся вместе также и почти все иные типы поведения.

Таким образом, в общем случае «хотя такая ма шина многое могла бы сделать так же хорошо и, возможно, лучше, чем мы, в другом она непременно оказалась бы несостоятельной, и обнаружилось бы, что она действует не сознательно, а лишь благода ря расположению своих органов» [цит. по: Декарт 1989, 283;

ср.: Декарт 1950, 301]. Поэтому суще ствуют два «верных средства» [цит. по: Декарт 1989, 283] определения того, является ли данное устройство действительно человеком;

одно дока зательство доставляет нам творческий характер языкового употребления, другое — разнообразие человеческих действий. «Поэтому совершенно не возможно (Холдейн и Росс переводят „морально невозможно") представить себе машину с таким разнообразием органов, которое заставляло бы ее действовать во всех случаях жизни так, как нас за ставляет действовать наш разум»*. Исходя из этого положения, Декарт подробно излагает свою кон цепцию «познающей силы» как способности, кото рая не является целиком пассивной;

«строго говоря, она именуется умом, когда она то создает в фанта зии новые идеи, то имеет дело с уже созданными» * В данном случае переводчик вынужден предложить свою версию перевода ввиду неточности опубликованных переводов [ср.:

Декарт 1950, 301;

1989, 283]. Выражение «морально невозможно» в английском переводе и в {Декарт 1950] безусловно является буквализмом.

Примечания [цит. по: Декарт, 1989, 117, 118], причем она дей ствует таким образом, что не поддается полному контролю со стороны органов чувств, воображения или памяти («Правила для руководства ума», 1628;

[цит. по: Descartes 1955, 39]). Ранее Декарт отме чал, что «само совершенство действий животных наводит на мысль, что у них отсутствует свобода воли» (ок. 1620 г.;

цит. в [Rosenfield 1941, 3] как первое упоминание Декартом проблемы наличия у животных души).

Мысль о том, что «познавательную силу» можно назвать «умом», только когда она имеет в некотором смысле творческий характер, возник ла еще до Декарта. Одним из источников, который, надо полагать, был хорошо ему знаком, является книга Хуана Уарте* «Исследование способностей к наукам» (1575), которая неоднократно перево дилась на другие языки и была широко известна (цитаты я привожу по английскому переводу Бел лами [Huarte 1698]). В истолковании Уарте корень испанского слова ingenio означает «порождать», «генерировать»;

Уарте связывает его с лат. gigno «рождаю», genero «порождаю», ingenero «создаю, порождаю» [Op. cit., 2].** Так, «в человеке име ются две порождающие способности, одна общая * Уарте Хуан (HuarteJ., ок. 1530 - ок. 1592) — испанский врач и философ.

**Х. Уарте ошибочно производит исп. ingenio непосредственно от последнего глагола ingenero, «который обозначает порождение внутри себя цельной и истинной фигуры, представляющей в жи вом виде природу данного предмета, изучаемого наукой» [Уарте 1960, 38].

Н,Хомский. Картезианская лингвистика с неразумными животными и растениями, другая же, присущая также духовным субстанциям, Богу и ангелам» [Op. cit., 3]. «Разум [англ, wit, йен. ш genio] есть порождающая способность» [Op. cit., 3;

Уарте 1960, 36]. Будучи отличной от «гения» (Ge nius) Бога, «разумная душа» и «духовные субстан ции» человека не имеют «достаточной порождаю щей способности и силы, чтобы наделить [понятия] реальным бытием и субстанциальностью во внеш нем мире»;

«их плодородие способно только про изводить внутри памяти акциденцию», «фигуру и образ того, что мы желаем знать и понимать»;

действительное же существование они могут об рести благодаря труду и искусству [Там же, 4-5].

Искусства и науки характеризуются как «своего рода образы и фигуры, порождаемые разумом [лю дей] в их памяти;

эти фигуры дают живое изоб ражение естественного состояния предмета, науку о котором желает изучить человек» [Op. cit., 6;

Там же, 37;

цит. с изм.]. Тот, кто познает некий предмет, должен «порождать внутри себя цельную и истинную фигуру», отражающую его принци пы и структуру [Там же, 6]. Истинно деятельный ум «таков, что, исходя из одного только предмета и собственного понимания, без помощи чего-либо другого, он может породить тысячи понятий, нико гда не виденных и не слышанных ранее» [Op. cit., 7;

Там же, 38;

цит. с изм.]. Приписываемый Аристо телю принцип эмпиризма — «нет ничего в разуме, чего прежде не было бы в чувствах» — применим только к «покорным умам», лишенным означен ной способности. Хотя «совершенный ум» — это Примечания лишь идеальный случай, «однако родилось множе ство людей, приблизившихся к нему;

они изобрели и говорили то, чего они никогда раньше не слы шали ни от своих учителей и ни от кого-либо другого...» [Op. cit., 16;

Там же, 43]. Есть еще и тре тий вид ума, «благодаря которому обладающие им люди, без всякого искусства и обучения, рассужда ют о столь тонких и удивительных и в то же время истинных вещах, которых раньше никто не видел, не слышал и не описывал и даже не мог помыслить» [Там же, 43;

цит. с изм.];

в таких умах есть «примесь сумасшествия» [Там же, 17]. Эти три типа разума опираются соответственно на память, разум и вооб ражение. В целом «все благородство и величие [че ловека], как говорит Цицерон, состоит в том, что он наделен умом и красноречием. „Как украшение че ловека есть ум, так свет и красота ума есть красно речие". Одним этим человек отличается от неразум ных животных и уподобляется Богу;

для него это высшая степень величия, которой он может достичь в соответствии со своей природой» [Op. cit., 22;

Там же, 46;

цит. с изм.]. Самая опасная «неспо собность ума», из-за которой люди «очень мало отличаются от неразумных животных», — это та неспособность, которая «очень напоминает неспо собность евнухов... к деторождению»;

она не поз воляет рациональной способности этих людей по стичь «первейшие принципы всех искусств, нали чие которых предполагается в уме приступающего к обучению человека, прежде чем он начнет учить ся;

их существование может быть доказано только тем, что ум воспринимает их как уже известные Н.Хомский. Картезианская лингвистика вещи;

если же подобные люди окажутся не в состо янии сформировать представление о них в своем уме, то мы имеем дело с полной неспособностью к наукам» [Там же, 49]. В таком случае «ни уда ры, ни наказания, ни крики, ни искусство учителя, ни строгая дисциплина, ни какие-либо примеры, ни время, ни опыт, ни другие средства пробужде ния ума не смогут вразумить их и заставить что либо порождать» [Op. cit., 27-28;

Там же, 49].

См. также [Gunderson 1964];

в этой работе содержится интересный анализ аргументации Де карта в связи с нынешними дискуссиями по пово ду «искусственного интеллекта». Общее описание развития взглядов Декарта на возможности и пре делы механистического объяснения и их критику см. в [Rosenfield 1941] и [Kirkinen 1961].

Перевод отрывков из этого письма см. в [Тоггеу 1892, 281-284].

То есть посредством обусловливания. Когда живот ных обучают «с помощью искусства», то они совер шают свои действия в соответствии со страстями в том смысле, что их поведение связано с «воз буждением ожидания еды» либо с «движениями страха, надежды или радости», которые составляют первоначальное условие обучения. Поэтому Декарт делает вывод: поскольку при обычном пользовании речью «словесное поведение» независимо от лег ко выделяемых внешних стимулов или внутренних состояний, то, очевидным образом, оно не явля ется результатом обучения индивида. Он не стал развивать далее эту мысль, поскольку, вероятно, Примечания полагал, что столь очевидный факт не заслужива ет отдельного обсуждения. Следует отметить, что в современных спекуляциях бихевиористов по по воду обучения человека эти трюизмы отрицаются.

Данная тематика обсуждается в работах [Chomsky 1959;

1965, chap.I, §8;

Katz 1966;

Fodor 1965].

[Torrey 1892, 284-287]. Полный перевод переписки Декарта с Мором в части, касающейся автоматизма животных, был выполнен Л. К. Розенфилд (Л. Ко эн);

см. [Descartes 1936].

Далее Декарт поясняет, что он не отрицает наличия у животных жизнедеятельности, ощущений и даже чувств в той мере, в какой они зависят от телесных органов.

Имеется в виду его «Физическое рассуждение о ре чи» (1666). Цитаты приводятся по второму изда нию [Cordemoy 1677]. Имеется английский перевод, опубликованный в 1668 г. Как отмечает Розен филд, Кордемуа с такой полнотой развил аргумен тацию Декарта по поводу отсутствия подлинной речи у животных, что после него «этому вопросу уделяли совсем мало внимания, поэтому возникает впечатление, что более поздние авторы рассмат ривали сочинение Кордемуа как последнее слово на эту тему» [Rosenfield 1941, 40].

Для Кордемуа (как и для Декарта) не возникает вопроса, есть ли душа у него самого;

основыва ясь на самонаблюдении, он заявляет: «большин ство движений моих органов всегда сопровожда H. Хомский. Картезианская лингвистика лось во мне определенными мыслями» [Cordemoy 1677, 3].

Ламетри. «Человек-машина» (1747). Критиче ское издание с примечаниями и сопутствующими материалами было опубликовано Э. Вартаняном в 1960 г. Цитаты приводятся по английскому пе реводу 1912 г. [La Mettrie 1912], однако страницы указываются по изданию 1960 г., в котором дается французский текст с английским переводом.

Отец Ж. А. Бужан. «Философские забавы по пово ду языка животных» (1739) [Bougeant 1739].

Сказанное не означает, что метод объяснения, пред ложенный Ламетри, в принципе не может быть верным. В данном случае меня интересует не аде кватность объяснений Декарта и других филосо фов, а их наблюдения над человеческим языком, которые побудили их предложить именно такие объяснения.

[Ryle 1949]. См. также [Fodor 1968];

в первой главе этой книги, озаглавленной «Возможна ли психоло гия?», содержится критика взглядов Райла и дру гих исследователей по поводу возможности психо логического объяснения.

Эти свойства описываются в терминах «сил», «склонностей» и «предрасположений», иллюстри руемых лишь отдельными примерами. Вместе они составляют еще один «миф», такой же таинствен ный и неверно понятый, как и «мыслящая субстан ция» Декарта.

Примечания [Bloomfield 1933,275]. Когда говорящий производит речевые формы, которых он ранее не слышал, «мы говорим, что он произносит их по аналогии со сход ными формами, которые уже встречал» [цит. по:

Блумфилд 2002, 303-304]. По мнению Блумфилда, между человеческим языком и системами комму никации животных нет коренных различий;

первый отличается от вторых лишь «огромным разнообра зием звуков» [Там же, 41], в то время как их функции схожи. «Человек произносит множество различных звуков и использует это разнообразие:

под влиянием стимулов определенного рода он про изводит определенные голосовые движения, а его товарищи, слыша те же самые звуки, соответству ющим образом на них реагируют» [Op. cit., 27;

Там же, 41-42]. Он считает, что «язык — дело воспитания и навыка» [Op. cit., 34;

Там же, 49];

произведя тщательные статистические подсчеты, «мы, несомненно, смогли бы определить заранее, сколько раз данное высказывание... будет сказа но за определенное количество дней» [Op. cit., 37;

Там же, 52] (этот вывод, разумеется, верен, ибо для почти всех нормальных высказываний предсказан ное число будет равно нулю).

[Hockett 1958, § 36, 50]. Ср. следующее его замеча ние: «Утверждают, что всякий раз, когда человек говорит, он или подражает, или прибегает к ана логии». Хоккет согласен с этим мнением и по лагает, что «когда мы слышим довольно длинное и сложное высказывание, мы можем быть доста точно уверены, что в действие вступила анало H. Хомский. Картезианская лингвистика гия» [Op. cit., 425]. От других современных линг вистов Хоккет отличается тем, что хотя бы замечает существование проблемы.

При анализе инноваций Хоккет, по-видимо му, исходит из того, что новые выражения мо гут быть поняты только в соотнесении с контек стом [Op. cit., 303]. В действительности для совре менного языкознания типично невнимание к язы ковым механизмам, определяющим значение не сложных, но достаточно новых предложений, про износимых в ситуациях обыденного общения.

94 т-> « *" В современных дискуссиях по поводу различии между человеческим языком и системами комму никации животных иногда случайно воспроизво дятся некоторые положения, выдвинутые картези анцами. См., например, [Carmichael 1964].

И. Г. Гердер. «Трактат о происхождении языка» (1772). Частично перепечатан в [Heintel 1960].

При цитировании указываются страницы этого издания.

То же самое верно относительно развития языка у индивида. В рассматриваемый нами период ис следование «происхождения языка» по сути дела равнялось выяснению «сущности языка», и разви тие языка индивида и языка нации часто считались параллельными в отношении их общих особенно стей процессами. Ср. с тем, что пишет А. В. Шле гель в «Поэтике» (1801) об усвоении языка детьми:

«У них повторяется в ослабленном виде то же самое, что происходило при обретении языка че Примечания ловеческим родом в целом» [Schlegel 1963, 234];

в общем «для изучения языка требуется... та же способность, которая в еще большей степени про является при его изобретении» [Op. cit., 235].

X. Штейнталь под влиянием идей Гумбольдта по шел еще дальше: «Различия между первоначаль ным творением и творением, ежедневно повторя ющимся... в отношении языка вовсе не существу ет» [Steinthal 1855, 116].

Декарт не ограничивает язык чисто интеллектуаль ной функцией в узком смысле слова. См., например, «Первоначала философии», принцип CXCVII:

«Так, прежде всего мы видим, что слова, воспринятые на слух либо только написанные, вы зывают в нашей душе представления обо всех тех вещах, которые они обозначают, и затем различ ные страсти. Если... выводить [пером] те или иные знаки, они вызывают в душе читателя представле ния о битвах, бурях, фуриях и возбуждают у него страсти негодования и печали;

если же иным, но по чти сходным образом водить пером... то небольшая разница в движении вызовет совершенно обратные представления — о тишине, мире, удовольствии — и возбудит страсти любви и радости» [Decartes 1955, 294;

цит. по: Декарт 1989, 413;

ср.: Декарт 1950, 431].

«Третий трактат: Диалог о счастье» (1741) [Harris 1801, I, 94].

H. Хомский. Картезианская лингвистика В ходе своих рассуждений Хэррис, по-видимо му, выдвигает одно необоснованное предположе ние, типичное для современных вариантов этого учения: поскольку человеку присуще «бесконеч ное число направлений», он предстает как суще ство чрезвычайно пластичное, отсюда предполо жение, что врожденные факторы определяют его умственное развитие лишь в малой степени, если определяют вообще. Очевидным образом, это вто рое предположение не имеет никакого отношения к его замечанию по поводу свободы от контроля со стороны инстинкта и внутренних побуждений, а также по поводу безграничности потенциальных навыков и знаний. Сделав такое предположение, не связанное с другими положениями его учения, Хэррис, разумеется, полностью выходит за рамки картезианства.

В другом месте Хэррис высказывается по дан ному поводу так, что его слова можно истолковать в совсем ином смысле. Рассматривая взаимоотно шения между творческим гением и правила ми («Филологические разыскания» (1780) [Har ris 1801, II]), он отвергает мнение, будто «гении, хо тя и предшествовали системам, также предшество вали и правилам [например, единство времени и ме ста в теории драмы], потому что ПРАВИЛА изначаль но существовали в их собственном уме и были ча стью неизменной и вечной истины» [Op. cit., II, 409].

Гений и правила «столь взаимосвязаны, что именно ГЕНИЙ обнаруживает правила [имплицитно присут ствующие в его уме], а ПРАВИЛА управляют гением».

Примечания Какой-либо акт нельзя назвать «творческим» лишь по причине его новизны и независимости от под дающихся точному определению внутренних по буждений или внешних стимулов. Поэтому тер мин «творческий аспект языкового употребления» без дальнейшего уточнения не совсем подходит для обозначения того свойства обыденного языка, на которое обратили внимание Декарт и Кордемуа.

В связи с этим интересно отметить, что Гали лей, говоря об изобретении способа передачи «са мых сокровенных мыслей любому другому челове ку... не с большей трудностью, чем при расстанов ке в различном порядке двадцати четырех значков на бумаге»*, назвал его величайшим из всех челове ческих изобретений;

его можно сравнить с творени ями Микеланджело, Рафаэля или Тициана [Galileo 1953,116-117]. Благодарю Э. X. Гомбрича за то, что он обратил мое внимание на эту мысль Галилея.

Сравним сказанное с тем, что говорится по данному поводу в «Общей и рациональной грамматике»: «Благодаря этому чудесному изоб ретению человеческого разума мы можем из или 30 звуков составить бесконечное множество слов, которые, не имея сами по себе ничего общего с тем, что происходит в нашем рассудке, позволяют открыть эту тайну другим. И не проникая в наше сознание, дух других людей благодаря способности к слову может постичь все наши помыслы и все разнообразные движения нашей души» [Lancelot, * Цит. в пер. с англ. Галилей имеет в виду изобретение письма.

См. [Галилей 1964, 203].

Н.Хомский. Картезианская лингвистика Arnauld 1660, 27;

цит. по: Арно, Лансло 1990, 89-90;

ср.: Арно, Лансло 1991, 29].

См. прим. 25. [цит. по: Schlegel 1963, 233-234].

«Письма о поэзии, просодии и языке» (1795). [цит.

по: Schlegel 1962, 152].

«Естественные средства искусства — это действия, посредством которых человек проявляет вовне свое внутреннее бытие» [Schlegel 1963, 230] (единствен ные средства такого рода — это «слова, тоны и жесты»);

поэтому для Шлегеля естествен вы вод о том, что сам язык есть наипервейшая форма искусства, более того, «с самого своего возникно вения» он является «первичным материалом поэ зии» [Op. cit., 232].

Для Шлегеля «искусство» — это «безграничная мысль» и как таковое оно не поддается определе нию: «его цель, то есть направление его устремле ний, возможно наметить в общих чертах, однако то, что оно с течением времени должно и может осуще ствить, этого разум не способен вместить ни в од но понятие, поскольку оно бесконечно» [Schlegel 1963, 225]. И далее Шлегель продолжает:

«В поэзии это наблюдается в еще большей степени» ибо остальные искусства, в соответствии со своими ограниченными средствами и приемами изображения, обладают определенной сферой, кото рую можно в той или иной степени очертить. Однако поэзия использует то же средство, с помощью кото рого человеческий дух вообще осознает себя и полу шмечания чает возможность произвольным образом соединять и выражать свои представления;

это средство — язык. Поэтому поэзия не привязана к имеющимся в наличии предметам, а сама творит свои собствен ные;

она — самое всеобъемлющее из всех искусств и одновременно она есть универсальный дух, при сутствующий во всех них. То в творениях других ви дов искусств, что возвышает нас над повседневной реальностью и уносит в мир фантазии, мы называ ем их поэтичностью;

поэтому понимаемая в таком смысле поэзия означает художественный вымысел вообще, тот чудесный акт, посредством которого она обогащает природу;

как говорит о том само ее имя*, поэзия — это истинное творчество и созидание.

Каждому внешнему материальному изображению в душе художника предшествует внутреннее, при этом язык всегда выступает как посредник созна ния, следовательно, можно сказать, что он постоян но выходит из лона поэзии. Язык вовсе не продукт природы, а отпечаток человеческого духа, который запечатлевает в нем возникновение и взаимосвязи своих представлений и весь механизм собственных действий. Таким образом, в поэзии уже создан ное воссоздается вновь, и пластичность ее орудия столь же безгранична, что и способность духа к об ращению на самого себя посредством все более высокой, более потенцированной рефлексии».

Об особенностях, источниках и общей эволю ции развития эстетических воззрений романтиков * Ср. греч. TTOieiv 'творить'.

H.XoAtcKuu. Картезианская лингвистика см. [Abrams 1953]. Некоторые проблемы филосо фии языка романтиков рассматриваются в первом томе «Философии символических форм» Э. Касси рера (1923);

см. англ, пер.: [Cassierer 1953]. См. так же [Fiesel 1927].

В частности, в сочинении «О различии строения человеческих языков», опубликованном уже после его смерти, в 1836 г. Факсимильное издание вышло в свет в 1960 г. [Humboldt 1960]. Ссылки даются на это издание. Неполный перевод на английский язык можно найти в книге [Cowan 1963]. В насто ящее время Дж. Виртель подготавливает полный перевод с комментариями. Предпосылки языко вых теорий Гумбольдта рассматриваются в неопуб ликованной докторской диссертации, защищенной в Иллинойском университете [Brown 1964].

Блумфилд назвал трактат Гумбольдта «пер вой значительной книгой по общему языкозна нию» [Bloomfield 1933, 18;

цит. по: Блумфилд 2002, 32]. Если этот трактат рассматривать на фоне анализируемых нами идей, то его можно считать скорее конечным этапом развития картезианской лингвистики, чем началом новой эры языковед ческой мысли. См. [Chomsky 1964], где рассматри ваются некоторые проблемы общелингвистической теории Гумбольдта, ее связь с исследованиями, про водившимися в XX в., и новое обращение к ней в современных трудах по языкознанию и теории познания.

Перевод греческих слов на немецкий язык принад лежит Гумбольдту. Эти понятия его теории не со Примечания всем для меня ясны, и я сосредоточу здесь свое внимание на одном только их аспекте. Если исхо дить только из самого текста, то отнюдь не оче видна возможность одного-единственного последо вательного и недвусмысленного толкования этих понятий. Несмотря на такую мою оценку, можно с уверенностью утверждать, что то, о чем я буду говорить далее, имеет отношение по крайней мере к одному из главных направлений гумбольдтовской мысли. Я благодарю Дж. Виртела за многочислен ные замечания и советы по поводу истолкования текста Гумбольдта.

Когда Гумбольдт называет слово языка «членораз дельным», то он соотносит его с системой глу бинных элементов, из которых оно построено;

эти элементы могут быть использованы для образова ния бесчисленного множества иных слов в соот ветствии с определенными интуитивными знани ями и правилами. Именно в этом смысле слово является «членораздельным объектом», который постигается в восприятии благодаря действию «че ловеческого дара речи» (menschliche Sprachkraft), а не в результате некоего процесса, аналогично го простой «животной способности восприятия» (das thierische Empfindungsvermgen) [цит. по: Гум больдт 2000, 78]:

«В силу членораздельности слово не про сто вызывает в слушателе соответствующее зна чение [то есть значение воспринимаемого сло ва]... но непосредственно предстает перед слушате лем в своей форме как часть бесконечного целого, Н.Хомский. Картезианская лингвистика языка. В самом деле, членораздельность позволя ет, следуя определяющим интуициям и правилам, формировать из элементов отдельных слов, по сути дела, неограниченное число других слов, устанавли вая тем самым между всеми этими производными словами определенное родство, отвечающее родству понятий» [Humboldt 1960, 71;

Там же, 78].

Далее он поясняет свою мысль и уточняет, что разумом можно постичь одни только процессы по рождения и что «в языке следует видеть не какой-то материал, который можно обозреть в его совокупности или передать часть за частью, а вечно порождающий себя организм, в котором законы порождения опре деленны, но объем и в известной мере также способ порождения остаются совершенно произвольными» [Там же, 78].

Ср. определение «членораздельности», дан ное А. В. Шлегелем:

«Артикулирование (т. е. членение речи) за ключается в произвольных и намеренных движениях органов, и тем самым оно соответствует подоб ным же действиям духа» [Schlegel 1963, 239].

Шлегель подчеркивает, что членораздельный язык отличен от криков животных или от выражений чувств: его нельзя считать рядом «грубых ими Примечания таций», ибо в его основе лежит иной принцип.

См. также прим. 29.

Ср.: «Постоянное и единообразное в этой деятель ности духа, возвышающей членораздельный звук до выражения мысли, взятое во всей совокупно сти своих связей и систематичности, и составляет форму языка» [Humboldt 1960, 58;

Гумбольдт 2000].

Представляется, что гумбольдтовская «форма язы ка», если воспользоваться современной термино логией, по сути дела, есть не что иное, как «генера тивная грамматика» языка в ее наиболее широком понимании. См. прим. 2 и с. 83.

В пример можно привести lingua franca Средизем номорья, сюда же относятся системы коммуника ции животных, а также «языковые игры» вроде тех, о которых Бужан, Блумфилд, Витгенштейн и мно гие другие говорили как о типичных и образцовых формах языка, как о его «изначальных формах».

Выделяя конкретные состояния языка в качестве предмета описания, обладающего «психической ре альностью», мы отходим от Гумбольдта, который по поводу соотношения синхронного и диахронно го описания выражался чрезвычайно неясно.

Хэррис, пожалуй, ближе всего подходит к гум больдтовской концепции «формы», когда цитирует в «Гермесе» Аммония* по поводу соотношения между движением и танцем, древесиной и дверью * Аммоний Саккос (ок 175 - ок 242) — древнегреческий фило соф-неоплатоник, учитель Плотина H. XoAtcKuu. Картезианская лингвистика и между «способностью производить звуки голоса» (как материальной основой языка) и «способно стью изъясняться посредством имен и глаголов» (как формой языка, которая проистекает из уни кальных способностей человеческой души подобно тому, как материальная основа задается природой).

См. [Harris 1801,1, 393, п.].

Однако в другом сочинении Хэррис предлага ет гораздо более содержательное понятие «формы».

В своих «Философских классификациях» (1775) он развивает понятие «формы» как «воодушевля ющего принципа»: «воодушевляющая форма при родного тела не есть ни его организация, ни его облик, ни какая-либо иная из этих низших форм, которые образуют систему его видимых качеств;

это такая сила, которая, не будучи ни такой орга низацией, ни таким обликом, ни такими видимыми качествами, тем не менее способна создавать, со хранять и использовать их» [Op. cit., II, 59].

«Лекции о драматическом искусств и лите ратуре» (1808) в английском переводе Джона Блэка [Schlegel 1892, 340].

«Лекции и заметки 1818 г.» [Coleridge 1893, 229].

Некоторые из размышлений Колриджа о природе человеческого разума, в частности когда он под черкивает разнообразие творческого потенциала, используемого в пределах конечного числа правил, предвосхищают высказывания Гумбольдта о языке.

В той же лекции он отрицает, что гений следует противопоставлять правилам (здесь он снова пара фразирует Шлегеля;

ср. также прим. 28) и доказы шмечания вает, что «никакое произведение истинного гения не осмеливается желать собственной [органиче ской] формы». «Поскольку оно не должно этого делать, то гений не может обойтись без законов, ибо именно это и составляет суть его гениально сти — способность действовать творчески, соблю дая законы своего собственного порождения».

В другом месте он утверждает, что «разум не похож на эолову арфу или даже на органчик, приводимый в действие струей воды, независимо от того, сколько мелодий он может механически воспроизвести;

если уж сравнивать его с предмета ми, то он скорее напоминает скрипку или другой инструмент с малым числом струн, но с широ ким диапазоном, на котором играет гениальный музыкант». (Цит. в [Wellek 1931, 82];

много до полнительных сведений по этому вопросу можно найти в [Abrams 1953]).

Следует заметить, что эта тема, по-видимому, не за трагивалась в явном виде в переписке Шлегеля с Гумбольдтом;

см. [Leitzmann 1908]. В этой пе реписке можно найти множество высказываний по поводу «органической» и «механической» фор мы, но в другой связи, а именно в связи с соотноше нием между флексией и агглютинацией как типами языковых процессов;

этот вопрос подробно обсуж дается также в трактате Гумбольдта «О различии строения человеческих языков».

В рассматриваемый период вопрос о том, ка ким образом форма языка возникает в индивиду альных «творческих» актах и в свою очередь опре H. Хомский. Картезианская лингвистика деляет их, обсуждается довольно часто. См., напри мер, высказывание Колриджа: «Какую великолеп ную историю актов, совершаемых индивидуальны ми разумами и санкционированных коллективным разумом страны, представляет собой язык... хаос, который сдавливает себя тисками совместимости».

Цит. по [Snyder 1929, 138].

Возникновение и значимость этого понятия описа ны в [Berthelot 1932], а также в [Magnus 1906];

вто рая книга имеется в английском переводе [Magnus 1949]. Как хорошо известно, в рассматриваемый на ми период понятие органической формы получило развитие в биологии, а также в философии и лите ратурной критике. Например, шлегелевское поня тие органической формы можно сравнить с поня тием «формативного стремления» (Bildungstrieb), которое развивал в биологии И. Ф. Блуменбах*;

это понятие жизненного, порождающего, формиру ющего принципа, который внутренне присущ орга низму, лежит в основе его онтогенеза и определяет его развитие от зародыша до взрослого организма (см. [Berthelot 1932,42];

автор полагает, что сходные формулировки Канта в его «Критике способности суждения» навеяны этим понятием). По мнению Вертело, в натурфилософии Шеллинга природа предстает «как качественная динамическая транс формация, обусловленная развертыванием внут * Блуменбах Иоганн Фридрих (Blumenbach J. F., 1752-1840) — немецкий естествоиспытатель, один из основателей современной антропологии.

Примечания ренней, спонтанной и изначально неосознаваемой деятельности, в результате чего возникают новые формы, не сводимые к предшествующим» [Ор.

cit., 40]. Для иллюстрации параллелей и взаимовли яний мы могли бы привести много других цитат.

Эта тематика обсуждается в ряде работ, например, в [Lovejoy 1936;

Abrams 1952]. Дополнительные сведения и обширную библиографию можно найти в [Mendelsohn 1964].

Цит. в [Magnus 1949, 59]. Лавджой [Lovejoy 1936] прослеживает истоки логического понятия «праоб раза» (Urbild) в сочинении Ж. Б. Робине* «О при роде» [Robinet 1761-1768]. Он цитирует определе ние, данное Робине понятию прототипа: «прото тип — это принцип разума, который изменяется, лишь реализуясь в материи» [Lovejoy 1936, 279].

Робине разработал данное понятие применительно ко всей живой и даже неживой природе.

Название основного труда Гумбольдта не должно давать повода думать, будто он разделял мнение о том, что каждый язык — уникальный продукт ис тории и в принципе может обладать любой струк турой, которую только возможно себе представить.

Подобный взгляд в той или иной форме высказыва ли многие лингвисты после Гумбольдта. В качестве примера можно привести мнения двух лингвистов, принадлежащих разным эпохам. Так, У. Д. Уитни * Робине Жан Батист Рене (Robinet J. В. R., 1735-1820) французский философ-материалист, близкий к философии XVII в.

H. XojvtCKuu. Картезианская лингвистика в свое время подверг критическому анализу теоре тические изыскания Гумбольдта в работе «Штейн таль и психологическая теория языка», опублико ванной в 1872 г. в журнале «North American Re view» и перепечатанной в [Whitney 1874]. В ней он делает следующий вывод: «одно только бесконеч ное разнообразие человеческой речи не позволяет утверждать, что для понимания способностей души необходимо объяснить природу речи» [Op. cit., 360].

Он также считает, что язык — исключительно «про дукт истории», не что иное, как «сумма слов и фраз, посредством которых любой человек может выра зить свою мысль» [Op. cit., 372]. В наше время М. Джус, подводя итоги того, что он назвал «бо асовской» традицией американской лингвистики, выразил мнение, что «языки могут отличаться друг от друга бесконечным и непредсказуемым обра зом» [/005 1957, 96]. Напротив, Гумбольдт неодно кратно высказывал мнение, что общие структурные особенности языков позволяют считать их отлиты ми в одной и тон же форме. Как мне кажется, он последовательно придерживается той же позиции и в письме к А. В. Шлегелю (1822), когда пишет:

«Невозможно отрицать, что все языки выглядят весьма сходно в отношении грамматики, если толь ко исследовать их не поверхностно, а во всей их глубинной сути» [Leitzmann 1908, 54]. Более то го, совершенно очевидно, что только такой взгляд на языки совместим с платоновской по духу теори ей Гумбольдта овладения языком (см. ниже, с. 130).

См. также [Chomsky 1964], где рассматрива ется значимость критического анализа Уитни для Примечания истории лингвистики;

его критика оказала большое влияние, но, по моему мнению, она была совершен но неверной и поверхностной.

На это указывает и X. Штейнталь [Steinthal 1867].

[Rocker 1937]. Это суждение в значительной сте пени основано на более раннем очерке Гумбольдта «Идеи к опыту, определяющему границы деятель ности государства» (1792). Его частичный перевод дается в [Cowan 1963, 37-64].

SO /~v u Определение политической значимости учения Гумбольдта о «естественных правах» должно в зна чительной мере опираться на анализ формы изло жения и соответствующего социального контекста;

выяснение этих вопросов в данном случае натал кивается на многочисленные проблемы. Термины, в которых Гумбольдт излагает свое учение, застав ляют обратиться для сравнения к «Экономическо философским рукописям 1844 г.» К. Маркса (англ, пер. Т. Б. Боттомора см. в [Marx 1961]). В них речь идет об «отчуждении труда», которое заключает ся в том, что «труд является для рабочего чем то внешним, не принадлежащим к его сущности;

в том, что он в своем труде не утверждает себя, а отрицает... изнуряет свою физическую природу и разрушает свои духовные силы» [Op. cit., 98;

цит. по: Маркс 1974, 90]. Маркс также указыва ет на такие признаки «родового характера» че ловеческих существ, как «свободная сознатель ная деятельность» и «производственная жизнь» [Op. cit., 101;

Там же, 93]. Этой жизни человека f/. Хомскмы. Картезианская лингвистика лишает отчужденный труд, который «отбрасывает часть рабочих назад к варварскому труду, а другую часть рабочих превращает в машину» [Op. cit, 97;

Там же, 90]. Столь хорошо известно высказывание Маркса в «Критике готской программы» о более развитой форме общества, в котором «труд пере станет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни» [Marx 1875;

цит.

по: Маркс 1961, 20].

Высказывания Гумбольдта можно сравнить и с критикой Руссо социальных институтов совре менного ему общества в «Рассуждении о проис хождении и основаниях неравенства между людь ми» (1755);

англ. пер. см. в [Rousseau 1964]. Цель Руссо «показать происхождение и развитие нера венства, установление политических обществ и то дурное применение, которое они нашли, насколько все это может быть выведено из природы человека, с помощью одного лишь светоча разума и незави симо от священных догматов, дающих верховной власти санкцию божественного права» [Op. cit., 180;

цит. по: Руссо 1969, 97]. Строго в соответствии с картезианской доктриной он следующим обра зом характеризует животное: «Во всяком животном я вижу лишь хитроумную машину, которую приро да наделила чувствами, чтобы она могла сама себя заводить и ограждать себя, до некоторой степени, от всего, что могло бы ее уничтожить или привести в расстройство». «У всякого животного есть свои представления, потому что у него есть чувства;

оно даже до некоторой степени комбинирует свои Примечания представления, и человек отличается в этом отно шении от животного лишь как большее от мень шего» [Там же, 54] (ср. прим. 13). В абсолютном смысле человек отличается от животного тем, что он «свободно действующее лицо» и ему присуще «осознание этой свободы» (другое специфическое отличие человека, по-видимому, можно объяснить все той же его свободой;

речь идет о «способности к самосовершенствованию», которой наделен как каждый индивид, так и вид в целом). Хотя многое в природе человека можно объяснить свойствами «человеческой машины», тем не менее человече ское поведение уникально и выходит за рамки чисто физического объяснения. «Ибо физика не которым образом объясняет нам механизм чувств и образование понятий, но в способности желать, или точнее — выбирать и в ощущении этой способ ности можно видеть лишь акты чисто духовные, которые ни в коей мере нельзя объяснить, исходя из законов механики» [Op. cit., 113 f.;

Там же, 54].

Исходя из этой по существу картезианской картины человеческой природы, Руссо развива ет свою теорию современного общества и дает ему оценку. Поскольку свобода — «благородней шая из способностей человека», то «не унижает ли он свое естество, не низводит ли он себя до уровня животных — рабов инстинкта — и не оскорбляет ли он своего создателя, если отказывается безогово рочно от этого драгоценнейшего из всех его даров», дабы «угодить свирепому или безумному господи ну» [Op. cit., 167;

Там же, 88]. Национальное госу дарство, современная организация общества и но Н.Хомский. Картезианская лингвистика сящее условный характер право, вместе взятые, оказываются своего рода заговором, который иму щие и наделенные властью люди организуют для сохранения и возведения в институт своей власти и собственности;

общество и законы «наложили новые путы на слабого и придали новые силы богатому, безвозвратно уничтожили естественную свободу, навсегда установили закон собственно сти и неравенства, превратили ловкую узурпацию в незыблемое право и ради выгоды нескольких че столюбцев обрекли с тех пор весь человеческий род на труд, рабство и нищету» [Там же, 84].

Наконец, вместе с установлением национального государства «самые почтенные мужи научились считать одной из своих обязанностей — уничто жать себе подобных;

в конце концов, люди ста ли убивать друг друга тысячами, сами не ведая из-за чего» [Op. cit., 160-161;

Там же, 85]. По скольку общество возводит в институт право соб ственности, судебную власть и произвол власти, оно нарушает естественный закон [Op. cit., 168 f.].

Противно естественному праву и законам приро ды, если «горстка людей утопает в излишествах, тогда как голодная масса лишена необходимого» [Op. cit., 181;

Там же, 98;

цит. с небольш. изм.] или если «каждый видит свою выгоду в несчастии дру гого» [Op. cit., 194;

Там же, 100], а «юрисконсуль ты... с важностью провозгласили, что дитя рабыни рождается рабом, постановили, иными словами, что человек не рождается человеком» [Op. cit., 168;

Там же, 89-90]. Человек превратился всего лишь в «общительного человека», живущего «вне само Примечания го себя»;

он существует «только во мнении дру гих», из чьих суждений он единственно и «полу чает ощущение собственного своего существова ния» [Op. cit., 179;

Там же, 97]. Истинную человеч ность он может вернуть себе, лишь уничтожив раз личия между богатыми и бедными, сильными и сла быми, хозяевами и рабами путем совершения «но вых переворотов», пока они «не уничтожат Власть совершенно или же не приблизят ее к законному становлению» [Op. cit., 172;

Там же, 92]. «Восста ние, которое приводит к убийству или к свержению с престола какого-нибудь султана, это акт столь же закономерный, как и те акты, посредством которых он только что распоряжался жизнью и имуществом своих подданных» [Op. cit., ill;

Там же, 96].

Данное понятие, по-видимому, возникло в связи с контроверзой по поводу возможного использо вания родного языка в тех функциях, в которых до этого использовалась латынь. См. [Brunot 1924, 1104 f.;

Sahlin 1928, 88-89], где даются ссылки на труды более раннего времени, Так, в одной книге, опубликованной в 1669 г., стремление обос новать естественность французского языка заходит столь далеко, что автор заявляет: «римляне думали по-французски, прежде чем говорить по-латыни».

Дидро был столь убежден в «естественности» фран цузского языка, что считал его более пригодным для науки, чем для литературы;

другие же евро пейские языки, придерживающиеся «неестествен ного» порядка слов, якобы более пригодны для литературных целей [Diderot 1751]. У англичан Н.Хомский. Картезианская лингвистика был несколько иной взгляд на вещи. Например, Бентам* считал, что «из всех известных языков английский... это тот язык, в котором в высшей степени присутствуют во всей своей совокупности наиболее важные свойства, желательные в любом языке» [Bentham 1962, 342]. Уарте, писавший свои труды в конце XVI в., считал само собой разуме ющимся «соответствие которое существует между латинским языком и разумной душой»: «латин ские слова и способ их произношения обладают столь разумным характером, они звучат столь гар монично, что когда разумная душа объединяется с темпераментом, необходимым для изобретения особенно изящного языка, она тотчас же наталки вается на него [латинский язык]» [Huarte 1698,122;

цит. по: Уарте 1960, 107 с небольш. изм.].

Начиная с XVII в. живо обсуждалась воз можность изобретения «философского языка», ко торый отражал бы «истинную философию» (la vraie philosophie) и принципы мышления лучше, чем лю бой реальный человеческий язык. Интерес к этой проблеме, очевидным образом, объясняет и инте рес Лейбница к сравнительной грамматике, которая может помочь обнаружить «выдающиеся качества языка». Обсуждение этой проблемы см. в [Couturat, Lean 1903;

Mclntosh 1956;

Cassirer 1953].

Б. Лами, «Об искусстве речи» (1676). Существуют, однако, соображения стиля, по которым во многих * Бентам Иеремия (Bentham J., 1748-1832) — английский фи лософ и юрист, основоположник философии утилитаризма.

Примечания языках «естественный порядок» может быть заме нен на обратный, но такого не бывает во француз ском языке. В нем, по мнению Лами, не имеют хо ждения подобные «фигуры грамматики», посколь ку французский язык «любит чистоту и наивность;

вот почему он старается выразить вещи в наиболее естественном и наиболее простом порядке» \Lamy 1676, 23]. См. также с. 63-64.

Тем не менее допущение существования «есте ственного порядка» имеет то преимущество, что оно не расходится с фактами столь очевидным образом, как вера в то, что язык можно описать в терминах «навыков» или «предрасположений к ответу» или что синтаксическая структура языка представляет собой нечто вроде списка моделей.

Поэтому не исключено, что понятие «естественно го порядка» может получить дальнейшее развитие и уточнение в качестве гипотезы, позволяющей в какой-то мере объяснить особенности языковой структуры.

Лейбниц, «Новые опыты о человеческом разу мении», книга III, глава VII;

цит. по англ, пер.:

[Leibniz 1949]. Далее он высказывает мнение, что «путем тщательного анализа значения слов мы лучше всего могли бы понять деятельность ра зума» [Op. cit., 1949, 368;

цит. по: Лейбниц 1983, 338]. О взглядах Лейбница на язык см. также [Aarslef 1964].

Ф. Шлегель, «История древней и новой литерату ры» (1812);

цит. в [Fiesel 1927, 8]. См. также работу H. Хсшскиы. Картезианская лингвистика l А. В. Шлегеля «Общие соображения об этимоло гии»: «Часто утверждают, что грамматика — это ло гика в действии;

более того, это глубинный анализ, тончайшая метафизика мысли» [Schlegel 1846,133].

Иногда эта поддержка приходила с совсем неожи данной стороны. Например, в прошении Прудона, поданном в 1837 г. в Безансонскую академию для получения стипендии, говорится о его намерении развивать теорию общей грамматики;

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.