WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

Ноам ХОМСКИЙ Профессор отделения лингвистики и философии Массачусетского технологического института Фотография из книги:

Chomsky N. On Nature and Language.

Cambridge University Press, 2002 История лингвофилософской мысли Noam Chomsky Institute Professor at the Department of Linguistics and Philosophy, Massachusetts Institute of Technology CARTESIAN LINGUISTICS A CHAPTER IN THE HISTORY OF RATIONALIST THOUGHT Harper & Row, Publishers New York and London 1966 H. Хомский КАРТЕЗИАНСКАЯ ЛИНГВИСТИКА Глава из истории рационалистической мысли Перевод с английского и предисловие Б. П. Нарумова ББК 81.2я44 Хомский Ноам Картезианская лингвистика. Глава из истории рационалистической мысли:

Пер. с англ. / Предисл. Б. П. Нарумова. — М.: КомКнига, 2005. — 232 с.

(История лингвофилософской мысли.) ISBN 5-484-00181-1 В настоящей книге выдающийся американский лингвист Ноам Хом ский попытался проследить в трудах языковедов и философов прошлого идеи, сходные с положениями разработанной им теории трансформационной порождающей грамматики. С этой целью он обратился к лингвофилософ ской рационалистической традиции XVII-XVIII вв., незаслуженно, по его мнению, забытой. Обильно цитируя сочинения Р.Декарта и Ж.деКордемуа, Дж. Хэрриса и Р. Кедворта, братьев Шлегелей и В. фон Гумбольдта, а также других мыслителей Франции, Германии и Англии, Хомский создает целостное представление о главных особенностях рационалистического подхода к языку, основы которого были заложены еще в античности.

Знаменитый труд Хомского был переведен на многие языки и вызвал в свое время бурную полемику в научной печати;

его русский перевод, несо мненно, будет воспринят с интересом лингвистами, психологами, философами, культурологами, историками науки и представителями других гуманитарных профессий.

Ответственный редактор В. Д. Мазо Издательство «КомКнига». 117312, г. Москва, пр-т 60-летия Октября, 9.

Подписано к печати 11.07.2005 г. Формат 60x88/16. Печ. л. 14,5. Зак. № 146.

Отпечатано в ООО «ЛЕНАНД». 117312, г.Москва, пр-т 60-летия Октября, д. ПА, стр.

ISBN 5-484-00181-1 1966 by Noam Chomsky КомКнига, НАУЧНАЯ И УЧЕБНАЯ ЛИТЕРАТУРА E-mail: URSS@URSS.ru 3105 ID Каталог изданий в Интернете:

http://URSS.ru § Тел./факс: 7 (095) 135-42- URSS Тел./факс: 7 (095) 135-42- Все права защищены. Никакая часть настоящей книги не может быть воспроизведена или передана в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, будь то электронные или механические, включая фотокопирование и запись на магнитный носитель, а также размещение в Интернете, если на то нет письменного разрешения владельцев.

Содержание Предисловие переводчика Слова благодарности Введение Творческий аспект языкового употребления Глубинная и поверхностная структура Описание и объяснение в лингвистике Усвоение и употребление языка Выводы Примечания Литература Предисловие переводчика В свое время на русский язык был переведен ряд трудов Н. Хомского, написанных им в 50-60 гг. XX в., в которых изложены основные положения трансфор мационной порождающей грамматики, в значительной степени определившей облик мирового языкознания второй половины XX в. В числе прочих была пе реведена книга «Язык и мышление» [Chomsky 1968;

Хомский 1972 б], содержание которой отчасти пере кликается с содержанием «Картезианской лингвисти ки». Однако этот труд остался непереведенным, хо тя он занимает особое место в творчестве Хомского, ибо в нем подробнейшим образом рассматриваются лингвофилософские концепции прошлого, которые ав тор считает созвучными своей собственной общеязыко вой теории. Философские и психологические предпо сылки последней, пожалуй, наиболее последователь но изложены в расширенном издании книги «Язык и мышление» [Chomsky 1972], в дополнительных гла вах, которые, к сожалению, остались непереведенными на русский язык. В них мы находим четкое объяснение Предисловие переводчика причин обращения Хомского к рационалистическим построениям мыслителей XVII и XVIII вв., а также к концепциям романтиков первой трети XIX в.

Центральной проблемой лингвистической теории Хомский считает удивительный факт несоответствия между языковыми знаниями, имеющимися в уме рядо вого говорящего, и теми скудными данными, которые были в его распоряжении, когда он усваивал родной язык. Хомский неоднократно повторяет мысль о том, что ребенку приходится овладевать языком, опираясь на весьма немногочисленные и некачественные дан ные, а именно на речь окружающих его людей, которая характеризуется всевозможными оговорками, отклоне ниями, начатыми и незаконченными фразами. И тем не менее, воспринимая сплошные аномалии, ребенок в конце концов становится обладателем в высшей сте пени сложной и специфической грамматики языка, мо делью которой является трансформационная порожда ющая грамматика (Хомский, правда, ничего не говорит о том, как ребенок, усвоив «правильную» грамматику, сам начинает, подобно взрослым, производить «не правильные» высказывания). Объяснение этому фак ту Хомский находит только одно: в голове ребенка имеется некий врожденный механизм, «внутренний схематизм», который и позволяет ему за разнородны ми речевыми данными разглядеть некую универсаль ную грамматику, способствующую усвоению родного, и не только родного языка [Там же, 158, 160, 174].

В теории универсальной грамматики должны быть сформулированы принципы организации языка, которые в рационалистической концепции считают ся обусловленными универсальными свойствами разу Н.Хомский, Картезианская лингвистика ма [Там же, 107]. Хомский исходит из того, что мыс лительные процессы одинаковы у всех «нормальных» людей (см. с. 185 наст, издания), а это означает, что на универсальную грамматику накладываются очень сильные ограничения, обусловленные конститутивны ми особенностями человеческого мышления как врож денной способности, поэтому варьирование языковых структур оказывается отнюдь не беспредельным. Таким образом, универсальная грамматика и «врожденные идеи», если воспользоваться традиционным философ ским термином, в концепции Хомского оказываются взаимосвязанными, и эта связь обусловлена зависимо стью языковой деятельности от мыслительной, опре деляемой в свою очередь принципами нервной органи зации человека, сложившейся в ходе длительной эво люции [Хомский 1972 а, 56]. В рецензии на «Картези анскую лингвистику» X. Орслефа [Aarsleff 1970, 581] в принципе верно отмечается отсутствие обязательной связи между врожденными идеями и универсальной грамматикой;

последняя может строиться и на отлич ной от картезианской философии основе, например, на основе философии Локка. Как бы то ни было, у Хомского по указанной причине одно оказалось тес но связанным с другим, однако следует отметить, что в его обзоре лингвофилософских концепций прошлых эпох эту связь нелегко проследить, поскольку прежде всего его интересовал иной аспект языковой деятель ности, а именно ее «творческий аспект».

Теорию Хомского с традицией рационалистиче ской лингвофилософии объединяет один очень суще ственный момент — это мысль о том, что первейшая функция языка заключается в выражении мысли, в то Предисловие переводчика время как коммуникативная функция, функция доне сения мысли до «другого», отнюдь не отрицаясь, оста ется в тени, считается чем-то второстепенным. Для грамматистов Пор-Рояля «говорить — значит выра жать свои мысли знаками, которые люди изобрели для этой цели» [Арно, Лансло 1991, 19], и не более того. В «картезианской школе» если и учитывается коммуникативная функция языка, то она сводится к «передаче мыслей», а единственным назначением речи считается достижение понимания собеседником мыслей говорящего [Бозе 2001, 353, 354, 357];

по этому основной задачей общей грамматики объявля ется изучение способов точного выражения мыслей согласно универсальным законам логики [Бозе, Душе 2001, 242, 253]. Сходные воззрения можно обнаружить и у немецких романтиков, в частности у Гумбольдта, который полагал, что «надо абстрагироваться от того, что язык функционирует для обозначения предметов и как средство общения, и вместе с тем с большим вниманием отнестись к его тесной связи с внутрен ней духовной деятельностью и к факту взаимовли яния этих двух явлений»;

все в языке «направлено на выполнение определенной цели, а именно на вы ражение мысли» [Гумбольдт 1984, 69, 72-73]. Также и Хомский считает центральным положением картези анской лингвистики идею о том, что функция языка не сводится к одной коммуникативной, ибо язык — это прежде всего основное орудие мышления и самовы ражения (см. с. 66 наст, издания). С этим связана идея, которую можно рассматривать как централь ную в лингвофилософской концепции Хомского, — идея о творческом характере языковой деятельности Н.Хомский. Картезианская лингвистика не только в сфере высокой поэзии, но и в области обыденного общения. Говорящий, используя конечные средства, способен порождать бесконечное количество новых высказываний, которые он ранее никогда не про износил и не воспринимал. Более того, говорящий способен мыслить и оформлять в языке свои мысли спонтанно, независимо от внешних и даже внутренних стимулов. По этому пункту Хомский постоянно по лемизирует с воззрениями своих предшественников бихевиористов и в свете этой полемики он прежде всего и рассматривает рационалистические концепции XVII - первой трети XIX вв. В то же время свободное мышление и свободная речь человека, не обременен ного ограничениями конкретного процесса коммуни кации (который в теории Хомского принципиально не рассматривается), взаимосвязаны с самостоятель ностью человека в общественно-политическом плане, о чем свидетельствуют пространные выдержки из со чинений Руссо и Гумбольдта. Удивительным образом философия и лингвистическая теория Хомского гармо нично сочетаются с его политическими убеждениями, подобно тому как в его личности оказались нераздель но слитыми ученый, философ и общественный деятель левых убеждений.

Сосредоточившись на выразительной функции языка и оттеснив на второй план его коммуникатив ную функцию, философы прошлого и Хомский тут же убедились, что язык оказался весьма несовершенным «зеркалом мысли», ибо структура высказывания не яв ляется простым отражением структуры мысли, како вой для лингвиста-философа является прежде всего Предисловие переводчика суждение. И это понятно, поскольку построение вы сказывания зависит не только от передаваемой мысли, но и от его коммуникативной цели, а также от об щих особенностей человеческой коммуникации, обу словленных возможностями психики человека, кото рая накладывает определенные ограничения на семио тические процессы. Отсюда следует неизбежность по стулирования поверхностной и глубинной структуры, причем глубинная структура оказывается приравнен ной к структуре мысли и выступает в виде «пропо зиций», т. е. логических суждений, не прошедших еще стадию «утверждения». Нечто аналогичное Хомский обнаружил в «Грамматике Пор-Рояля», в которой гово рится о «привходящих» предложениях, «иногда лишь скрыто присутствующих в нашем уме, но не высту пающих явно как предложение в речи» [Маслов 1991, 6]. Поскольку логические формы мышления универ сальны, универсальными оказываются и глубинные структуры, а языки различаются лишь поверхностны ми структурами (правда, позднее Хомский признал вклад поверхностных структур в формирование значе ния предложения). Этим же обусловлен и преслову тый «англоцентризм» Хомского, который заключается всего лишь в том, что Хомский считает возможным познавать универсальные законы грамматики, анали зируя материал одного-единственного языка, в его случае английского.

Какова бы ни была общая оценка лингвофило софской концепции Хомского (литература по этому вопросу едва ли обозрима), следует признать высо кую степень ее внутренней когерентности и самосто ятельности. Хомский начал выстраивать свою линг Н.Хомский. Картезианская лингвистика вистическую теорию, отталкиваясь от американской языковедческой традиции, и лишь позже обратил ся к лингвофилософским построениям «века гениев» (XVII в.) и последующих веков. Как подчеркивает сам Хомский, он сделал это вовсе не для более солид ного обоснования своей теории;

он отнюдь не искал в трудах прошлого «поддержки» собственных воззре ний [Chomsky 1972, 188]. Им двигало убеждение, что рационалистическая психология и языкознание, пре данные забвению лингвистами XIX в., интересны сами по себе, и в них можно почерпнуть много ценного для современных исследований. По этой причине кни гу Хомского следует рассматривать прежде всего как самоценный очерк истории тех философских и лингви стических идей, которые оказались сходными с его соб ственными. Он произвел определенный выбор, и как всякий выбор талантливого и оригинального мыслите ля, он оказался в той или степени субъективным. Мы не найдем в «Картезианской лингвистике» подробного описания философских и лингвистических взглядов в целом каждого цитируемого им автора, поэтому от дельные идеи оказываются вырванными из контекста соответствующей теории. Однако Хомский и в пре дисловии, и в примечаниях неоднократно делает ого ворки о фрагментарном и предварительном характере своего очерка, говорит он и о высокой степени услов ности концепта «картезианская лингвистика», объеди няющего в себе ряд идей, которые в совокупности нельзя обнаружить ни у одного автора, включая Де карта. Несмотря на это после выхода книги в свет вспыхнула полемика именно по поводу концепта «кар тезианская лингвистика», однако в конце концов она Предисловие переводчика утратила всякий смысл, как и любые дискуссии, веду щиеся по поводу слов, а не сути дела [Звегинцев 1972, 5]. Больше смысла имеет дискуссия по поводу пря мого или косвенного влияния картезианства в целом на те или иные грамматические концепции, в частно сти на «Грамматику» Пор-Рояля. Но и в данном случае Хомский отнюдь не сводит истоки этой грамматики к одному лишь картезианству, указывая на предше ствующую традицию рационалистических построений (средневековые спекулятивные грамматики, Санкци ус;

в литературе указывается также на влияние идей Б. Паскаля [Маслов 1991, 7]). В любом случае кни гу Хомского нельзя рассматривать как обычную ис торию лингвофилософских учений, в которой четко прослеживается филиация идей и выдвигаются гипо тезы относительно возможного влияния одних авторов на других. У Хомского совсем иные задачи, но следу ет признать, что он поступил неосторожно, выбрав для своей книги достаточно неопределенное по со держанию название «Картезианская лингвистика» да еще с подзаголовком, в котором фигурирует слово «история», что дало повод ревнителям историко-фи лологической чистоты подвергнуть его книгу суро вой критике. Тем не менее квазитермин «картезиан ская лингвистика» стал достаточно употребительным в лингвофилософском обиходе, как это и случается с броскими наименованиями, которые легко образуют «акциденцию в памяти».

Как это часто бывает, критикуемое сочинение оказалось гораздо интереснее критики. Книга Хомско го написана ярко и увлекательно, она представляет со бой сложную мозаику из цитат на нескольких языках, Н. Хомский. Картезианская лингвистика являясь своеобразной антологией лингвофилософской мысли XVII, XVIII и первой трети XIX вв. Это обстоя тельство делает ее нелегкой для перевода. В последние десятилетия многие из цитируемых сочинений были переведены на русский язык, в том числе было издано два перевода «Грамматики Пор-Рояля», что значитель но облегчило переводчику его работу и позволило ему ввести «Картезианскую лингвистику» в лингвистиче ский и философский интертекст на русском языке. Все опубликованные переводы были использованы в мак симальной степени, при этом в большинстве случаев текст цитат, приводимых Хомским в переводе с иных языков на английский, был сверен с оригиналом;

ино гда в существующие переводы вносились изменения, обусловленные как введением цитат в контекст кни ги Хомского, так и необходимостью уточнения этих переводов. При наличии более, чем одного перевода, использовался тот, который представлялся более при емлемым. Все детали использования цитат оговорены либо в тексте, либо в постраничных примечаниях пе реводчика и редактора, помеченных звездочками, в то время как обширные примечания автора, как и в ори гинале, помещены после основного текста, в котором на эти примечания указывают цифры отсылок к этим примечаниям*.

Б. П. Нарумов * Ввиду обилия цитат, часто даваемых в уже публиковавшихся русских переводах, в этой книге приняты двойные отсылки к цити руемому: Op. cit. — для работ в иностранном оригинале и Там же — для русских ранее публиковавшихся переводов. — Прим. ред.

Предисловие переводчика Литература Арно, Лансло 1991 — Арно А., Лансло К. Всеобщая рациональ ная грамматика (Грамматика Пор-Рояля). Л.: Изд-во ЛГУ, 1991.

Бозе 2001 — Бозе Н. Язык // Французские общие, или философские, грамматики XVIII - начала XIX века:

Старинные тексты. М.: ИГ «Прогресс», 2001.

Бозе, Душе 2001 — Бозе Н., Душе. Грамматика // Французские общие, или философские, грамматики XVIII - начала XIX века.

Гумбольдт 1984 — Гумбольдт В. фон. Избранные труды по языкознанию. М.: Прогресс, 1984.

Звегинцев 1972 — Звегинцев В. А. Предисловие // Хомский Н.

Язык и мышление. М.: Изд-во МГУ, 1972.

Маслов 1991 — Маслов Ю. С. О «Грамматике Пор-Рояля» и ее месте в истории языкознания // Арно А., Лансло К.

Всеобщая рациональная грамматика. 1991.

Хомский 1972 а — Хомский Н. Аспекты теории синтаксиса.

М.: Изд-во МГУ, 1972.

Хомский 19726 — Хомский Н. Язык и мышление. М.: Изд-во МГУ, 1972.

Aarsleff 1970 — Aarsleff H. The history of linguistics and professor Chomsky // Language, 1970. Vol.46. №3.

Chomsky 1968 — Chomsky N. Language and mind. N. Y.: Harcourt, Brace & World, 1968.

Chomsky 1972 — Chomsky N. Language and mind. Enlarged Edition. N. Y.;

Chicago;

San Francisco;

Atlanta: Harcourt, Brace, Jovanovich, Inc., 1972.

Слова благодарности Настоящее исследование было завершено в то время, когда я был стипендиатом Американского сове та ученых обществ. Частично оно проводилось на сред ства гранта, предоставленного Национальным инсти тутом здоровья при Центре когнитивных исследова ний Гарвардского университета (грант № МН-05120- и грант № МН-05120-05). Сбор материала был в не малой степени облегчен благодаря гранту, предостав ленному Советом по исследованиям в области соци альных наук.

Значительная часть материала, содержащаяся в данном исследовании, была представлена в 1965 г.

на семинарах, проводимых Кристианом Госсом в Прин стонском университете. Участникам семинара я благо дарен за многочисленные полезные замечания. Так же я хочу выразить благодарность Уильяму Ботти лье, Моррису Халле, Роману Якобсону, Луису Кампфу, Джерольду Кацу и Джону Виртелю за очень ценные советы и критику.

Ноам Хомский Краткое и достаточно точное описание интеллектуальной жизни европейских народов на протяжении последних двух с четвертью ве ков, вплоть до настоящего времени, заключа ется в том, что они жили за счет накопленного капитала, оставленного им гением семнадца того века.

А.Н. Уайтхед.

Наука и современный мир Введение Неоднократно цитированное высказывание Уайт хеда, которое я избрал в качестве эпиграфа, с успехом может послужить фоном для дискуссий по истории языкознания современного периода. Применительно к теории языковой структуры его суждение впол не справедливо, если речь идет о XVIII и о начале XIX вв. Однако современное языкознание сознатель но отошло от традиционных лингвистических теорий и попыталось построить совершенно новую, независи мую от предшественников теорию языка. Обычно про фессиональных лингвистов мало занимает тот вклад, который внесла в лингвистическую теорию европей ская традиция более раннего времени;

они увлечены совсем иной тематикой и работают в интеллектуальной атмосфере, невосприимчивой как к проблемам, стиму лировавшим языковедческие исследования в прошлом, так и к добытым ранее результатам. Указанный вклад по большей части неизвестен современным лингви стам, а если они и знакомы с ним, то смотрят на него с нескрываемым презрением. Для немногочисленных современных трудов по истории языкознания типична следующая позиция: «все, что предшествует XIX в., Введение еще не лингвистика и может быть описано в несколь ких строках». Однако в последние годы наблюдается заметное оживление интереса к проблемам, которые на самом деле серьезно и плодотворно исследовались еще в XVII, XVIII и в начале XIX вв., хотя впослед ствии к ним обращались редко. Более того, возврат к классической проблематике привел к повторному открытию многого из того, что было прекрасно поня то в указанный период. Этот период я буду называть «картезианской лингвистикой»;

ниже я постараюсь об основать свое решение.

Тщательный анализ параллелей между картези анской лингвистикой и некоторыми современными разысканиями может быть плодотворен во многих от ношениях. Перечисление всех выгод выходит за рамки настоящей работы, более того, любую попытку подоб ного перечисления можно считать совершенно преж девременной, если учесть плачевное состояние иссле дований по истории языкознания (отчасти оно являет ся следствием характерной для современного периода недооценки трудов предшественников). В своей кни ге я ставлю менее амбициозную задачу, а именно:

дать предварительный и фрагментарный очерк некото рых ведущих идей картезианской лингвистики, оставив в стороне эксплицитный анализ ее связей с нынешни ми исследованиями, в которых делается попытка про яснить и развить эти идеи. Читатель, осведомленный о текущей работе в области так называемой «генера тивной грамматики», сам сможет без особого труда проследить эти связи. Тем не менее общее постро ение моего очерка определяется той проблематикой, I Н.Хомский. Картезианская лингвистика которая оказалась в центре внимания в настоящее вре мя. Это означает, что я не собираюсь характеризовать картезианскую лингвистику в том виде, в каком она представала в глазах своих сторонников3;

свое внима ние я сосредоточу на развитии идей, которые вновь стали обсуждаться в современных работах без всякой связи с предыдущими исследованиями. Моя первооче редная задача заключается всего лишь в том, чтобы обратить внимание лингвистов, занимающихся генера тивной грамматикой и ее импликациями, на некоторые малоизвестные труды, имеющие отношение к разра батываемым ими темам и проблемам;

нередко в них предвосхищаются их собственные конкретные выводы.

Эта книга представляет собой подобие коллек тивного портрета. Невозможно привести в пример ни одного ученого, про которого можно было бы ска зать, опираясь на тексты его сочинений, что он придер живался всех описываемых мною воззрений. Пожалуй, ближе всего к этому идеалу Гумбольдт, стоявший на пе ресечении традиций рационалистического и романти ческого мышления;

его труды во многих отношениях знаменуют собой кульминационный и одновременно конечный пункт в их развитии. Более того, по ряду причин применимость термина «картезианская линг вистика» к анализируемым в книге направлениям тео ретической лингвистики может быть поставлена под сомнение. Во-первых, эти течения возникли на осно ве языковедческих исследований, проведенных ранее;

во-вторых, некоторые из наиболее активных их пред ставителей наверняка посчитали бы свои труды чем-то совершенно противоположным картезианской доктри не (см. прим. 3);

в-третьих, сам Декарт уделял языку Введение мало внимания, а его немногочисленные высказыва ния по этому поводу можно истолковать по-разному.

Каждое из перечисленных возражений в какой-то мере оправдано. И все же мне кажется, что в рассматривае мый период можно выделить некоторую совокупность идей и умозаключений относительно природы языка, которая получила последовательное и плодотворное развитие, будучи соотнесенной с определенной теорией мышления ;

это развитие можно считать одним из по следствий картезианской революции. В любом случае уместность самого термина «картезианская лингвисти ка» не представляет особой важности. Главная задача — определить истинную природу «капитала идей», на копленного в период, предшествоваший современному, оценить его значимость для нынешних исследований и изыскать пути его использования во имя прогресса лингвистической науки.

Творческий аспект языкового употребления Декарт в своих сочинениях лишь изредка обраща ется к языку, однако некоторые из его замечаний о при роде языка играют важную роль в его учении в целом.

В ходе своих кропотливых и напряженных исследова ний, направленных на выяснение границ возможностей механистического объяснения, ему пришлось выйти за пределы физики и обратиться к физиологии и пси хологии;

в результате он пришел к убеждению, что все аспекты поведения животных можно объяснить, ис ходя из предположения, что животное есть автомат5.

В ходе своих исследований Декарт разработал внуши тельную систему спекулятивной физиологии. Вместе с тем он пришел к выводу, что человеку присущи уни кальные способности, которым невозможно дать чисто механистическое объяснение, хотя подобным образом можно в значительной мере объяснить поведение чело века и функционирование его тела. Основное различие между человеком и животным яснее всего проявляется в языке человека, в частности, в способности человека формулировать новые утверждения, выражающие но вые мысли применительно к новым обстоятельствам.

По его мнению, Н.Хомский. Картезианская лингвистика «можно, конечно, представить себе, что машина сдела на так, что способна произносить слова, и некоторые из них — даже в связи с телесными воздействиями, вызывающими то или иное изменение в ее органах;

на пример, если тронуть ее в одном месте, она спросит, что ей хотят сказать, а если тронуть в другом, то закричит, что ей больно и т. п.;

но она не сможет расположить слова различным образом, чтобы дать ответ в соответ ствии со смыслом всего сказанного в ее присутствии, как это могут делать даже самые тупые люди» [ср.: Декарт 1950, 301;

1989, 283]6.

Эту способность пользоваться языком не следует сме шивать с «естественными движениями, которые сви детельствуют о наличии страстей и которым могут подражать как машины, так и животные» [ср.: Декарт 1950, 302;

1989, 284]. Главное различие заключает ся в том, что «такая машина никогда не могла бы пользоваться словами или другими знаками, сочетая их так, как это делаем мы, чтобы сообщать другим свои мысли» [цит. по: Декарт 1989, 283;

ср.: Декарт 1950, 300-301]. Это специфическая способность че ловека, независимая от его умственных способностей.

В самом деле, «замечательно, что нет людей настолько тупых и глупых, не исключая и полоумных, которые не смогли бы связать несколько слов и составить из них речь, чтобы передать свою мысль. И напротив, нет другого животного, как бы совершенно и одарено от рождения оно ни было, которое сделало бы нечто подобное» [ср.: Декарт 1950, 301;

1989, 283].

Творческий аспект языкового употребления Эту разницу между человеком и животным невозмож но объяснить физиологическими различиями перифе рийных органов. Поэтому Декарт поясняет, что «это происходит не от отсутствия органов, ибо сороки и попугаи могут произносить слова, как и мы, но не мо гут, однако, говорить, как мы, т. е. показывая, что они мыслят то, что говорят, тогда как люди, родившиеся глухонемыми и в той же мере или в большей, чем животные, лишенные органов, служащих другим лю дям для речи, обыкновенно сами изобретают некоторые знаки, которыми они объясняются с людьми...» [цит. с небольш. изм. по: Декарт 1989, 283—284;

ср.: Декарт 1950, 302].

Короче говоря, человек как вид наделен совершенно специфической особенностью, он обладает уникаль ным типом умственной организации, которую нельзя объяснить строением периферийных органов или свя зать с общими особенностями его интеллекта ;

она на ходит свое проявление в том, что можно назвать «твор ческим аспектом» повседневного пользования языком, когда обнаруживаются такие его свойства, как безгра ничная множественность целей и свобода от контроля посредством внешней стимуляции*. Таким образом, "Под контролем языкового поведения человека посредством внешней стимуляции Н. Хомский подразумевает разрабатывавши еся в рамках бихевиористской теории методы «обусловливания», или «научения» (conditioning), т. е. выработки условных рефлексов, создания сети ассоциаций и их последовательного «усиления» (rein forcement);

см. [Skinner 1957]. (Везде далее в не оговоренных случаях примечания переводчика.) Н. Хомский. Картезианская лингвистика Декарт утверждает, что язык служит как свободному выражению мысли, так и надлежащему реагированию в любом новом контексте;

он не сводится к устойчи вой ассоциации высказываний с внешними стимула ми или внутренними физиологическими состояниями (доступными обнаружению любым путем, не ведущим к порочному кругу).

Исходя из невозможности механистического объ яснения творческого аспекта нормального употребле ния языка, Декарт делает вывод, что кроме тела не обходимо считать атрибутом других человеческих су ществ [помимо него самого] также и разум — субстан цию, сущность которой составляет мышление. Приво димые им аргументы в пользу наличия разума у тел, «имеющих сходство» с его собственным, ясно свиде тельствует о том, что постулируемая субстанция играет роль «творческого принципа», существующего наряду с «механическим принципом», на основе которого по лучают объяснение телесные функции. В самом деле, человеческий разум — это «универсальное орудие, ко торое можно использовать в любых обстоятельствах» [ср.: Декарт 1950, 301;

1989, 283], в то время как органы животного или машины «нуждаются в неко тором особом расположении для выполнения каждого особого действия» [цит. по: Декарт 1950, 301;

ср.: Де карт 1989, 283].

Центральная роль, отводимая Декартом языку при обосновании наличия разума у других человече ских существ, еще более четко обозначена в его пись мах. В письме к маркизу Ньюкасльскому (1646) он утверждает, что «среди наших внешних действий нет ни одного, которое могло бы убедить наблюдающего Творческий, аспект языкового употребления их человека в том, что наше тело не просто машина, ко торая двигается сама по себе, а машина, заключающая в себе мыслящую душу;

исключением являются сло ва или другие знаки, производимые по поводу любых являющихся нам предметов вне связи с какой-либо страстью». Оговорка относительно страстей добав лена для того, чтобы исключить «крики радости, отча яния и тому подобное»;

также исключается «все, чему п можно обучить животных с помощью искусства».

Далее Декарт повторяет аргументацию, изложенную в «Рассуждении о методе» и еще раз подчеркивает, что не бывает столь несовершенных людей, которые были бы не в состоянии использовать язык для вы ражения своих мыслей, и не существует «столь совер шенного животного, которое использовало бы знаки, чтобы сообщить другим животным нечто, не имею щее никакого отношения к своим страстям». Еще раз Декарт повторяет, что само совершенство инстинкта животных свидетельствует об отсутствии у них мыш ления и доказывает, что они всего лишь автоматы.

В письме к Генри Мору (1649)* он выражает свои мысли следующим образом:

«Однако, по моему мнению, основной довод, ко торый может убедить нас, что животные лишены разума, заключается в следующем. Верно, что среди животных одного и того же вида некоторые более совершенны, чем другие, как это бывает и среди людей;

особенно это заметно на примере лошадей и собак, ибо одни из них более способны, чем другие, усваивать то, чему их * В оригинале письмо ошибочно датировано 1647 годом.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика учат. Также верно, что все животные без всякого труда могут изъявлять нам, посредством голоса или других телодвижений, свои естественные порывы, как-то: гнев, страх, голод и тому подобное. Тем не менее ни разу не было замечено, чтобы какое-либо животное достиг ло столь высокой степени совершенства, что оказалось в состоянии пользоваться настоящей речью, то есть указывать нам, посредством голоса или других знаков, на нечто, соотносимое лишь с мыслью, а не с есте ственным порывом. Ибо речь — единственный верный признак наличия в теле скрывающейся там мысли;

ведь ею пользуются все люди, даже самые глупые и са мые слабоумные, но ни одно животное этого не делает.

Именно речь можно считать тем, что воистину отличает 12 человека от животного» '.

В общем можно сказать, что разнообразие че ловеческого поведения, его изменчивость в соответ ствии с новыми ситуациями и способность человека к инновациям (главным свидетельством чему явля ется творческий аспект языкового употребления) по буждают Декарта приписывать наличие разума и дру гим человеческим существам, отличным от него са мого, ибо для него подобного рода способность на ходится за пределами возможностей любого мысли мого механизма. Таким образом, для создания аде кватной психологической теории, наряду с «механиче ским принципом», достаточным для объяснения всех иных аспектов живого и неживого мира, включая ши рокий круг человеческих действий и «страстей», не обходимо также постулировать наличие «творческого принципа».

Творческий аспект языкового употребления Рассуждения Декарта о языке в связи с возмож ностями механистического объяснения были развиты в интересном исследовании Кордемуа*. В своем со чинении Кордемуа задался целью выяснить, следует ли предполагать существование разума у других людей, отличных от него самого. Многие сложные виды человеческого поведения не имеют отношения к дока зательству того, что другие люди отнюдь не автома ты, поскольку эти виды поведения предположительно можно объяснить в терминах рефлексов и тропизмов.

На ограниченность подобных объяснений указывает тот факт, что люди «смело покушаются на то, что может их погубить, и отказываются от того, что мог ло бы их уберечь» [Cordemoy 1677, 7]. А это значит, что действиями людей руководит их воля, сходная с во лей самого Кордемуа. Однако самым убедительным доказательством является их речь, «обнаруживаемая мною связность их речей, которые я слышу от них в любой момент» [Op. cit., 8].

«Ибо, хотя я прекрасно могу себе представить не кий механизм, произносящий несколько слов, я в то же время понимаю, что, если пружины, с помощью ко торых распределяется воздух или открываются трубы, откуда доносятся эти звуки, будут расположены в опре деленном порядке, они никогда не смогут сами его из менить;

поэтому, как только послышится первый звук, * Кордемуа Жеро де (Cordemoy G. de, 1628-1684) — француз ский философ и историк.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика другие звуки, долженствующие за ним последовать, обязательно зазвучат тоже при условии, что в машине будет достаточно воздуха;

напротив, когда я слышу, как другие тела, устроенные подобно моему, произно сят слова, эти слова почти никогда не выстраиваются в одном и том же порядке. Вдобавок я замечаю, что эти слова те же самые, которыми воспользовался бы и я, если бы захотел изъяснить свои мысли другим людям, способным их воспринять. И наконец, чем больше я забочусь о воздействии, производимом мо ими словами, когда я произношу их в присутствии этих тел, тем больше я уверен, что они будут восприняты;

слова же, которые произносят они, столь совершен ным образом соответствуют смыслу моих, что у меня не остается никаких сомнений по поводу того, что и они обладают душой, совершающей в них то же самое, что моя душа во мне» [Op. cit., 8-10].

Короче говоря, Кордемуа стремится доказать, что невозможно дать механистическое объяснение новиз не, связности и уместности обычной речи. Однако он подчеркивает, что необходимо проявлять осторож ность, когда речевая способность используется как доказательство непригодности механистического объ яснения. Факт произнесения членораздельных зву ков или повторения произнесенных высказываний сам по себе ничего не доказывает, поскольку его возможно объяснить и в механистических терминах. Не имеет отношения к сути спора и возможность произнесения «естественных знаков», выражающих внутренние со стояния, равно как и производство знаков, обусловлен Творческий аспект языкового употребления ных воздействием внешних стимулов. Главным дока зательством является способность порождать связную речь, содержащую инновации, которые соответствуют новизне ситуаций.

«Говорить — не значит повторять те же самые слова, которые только что воздействовали на слух, но... произносить другие слова по поводу первых» [Op. cit., 19].

Чтобы показать, что другие люди — не автоматы, не обходимо привести доказательства присутствия в их речи творческого аспекта;

их речь должна соответ ствовать всему, что может только произнести «экс периментатор»;

«...если в результате любых опытов, которые я только смогу провести, окажется, что они, как и я, используют речь, тогда я с полным основа нием буду считать, что у них есть душа, как и у ме ня» [Op. cit, 21]. Далее приводятся возможные виды опытов. Например, можно создать новые «институци ональные знаки»:

«я замечаю, что с некоторыми из них я могу догово риться о следующем: то, что обозначает обычно одну вещь, теперь будет обозначать другую, и тогда получит ся, что только те, с кем я договорился, смогут понять мои мысли» [Op. c«. 22-23].

f Сходные доказательства обнаруживаются и в тех случаях, Н. Хомский. Картезианская лингвистика «когда я вижу, что эти тела производят знаки, не име ющие никакой связи ни с состоянием, в котором они находятся, ни с их стремлением к самосохранению;

когда я вижу, что эти знаки соответствуют тем, которые ранее произвел я, чтобы высказать собственные мысли;

когда я вижу, что они сообщают мне идеи, которых у меня не было ранее и которые соотносятся с предметом, уже имеющимся в моем уме;

наконец, когда я вижу вели чайшую согласованность между их знаками и моими» [Op. at., 28-29].

Столь же доказательно поведение других людей, ко гда оно свидетельствует об «их намерении обмануть меня» [Op. cit., 30-31]. Если многочисленные опыты такого рода приводят к успеху, то «было бы неразумно с моей стороны сомневаться, что они [люди] подобны мне»[Op. cit., 29].

Кордемуа постоянно подчеркивает новаторский характер разумных действий:

«...новые мысли, приходящие нам в голову при разго воре с людьми, для любого из нас являются надежным свидетельством того, что они обладают таким же разу мом, как и мы» [Op. cit., 185];

«...мы с полным правом можем считать, что тела го ворящих с нами людей соединены с разумом, ибо они часто сообщают нам новые мысли, которых у нас не бы ло, или же они вынуждают нас произвести перемену в имевшихся у нас мыслях...» [Op. cit., 187].

Творческий аспект языкового употребления Кордемуа настойчиво повторяет мысль о том, что «опыты», свидетельствующие об ограниченности меха нистического объяснения, — это те опыты, которые свя заны с использованием языка, в частности, с тем, что мы назвали его творческим аспектом. В этом отноше нии, равно как и при рассмотрении акустической и ар тикуляторной основы языкового употребления и мето дов научения (обусловливания), создания ассоциаций и их усиления*, которые могут облегчить усвоение ис тинного языка людьми, а также неязыковых функцио нальных систем коммуникации животными, Кордемуа всецело основывается на положениях учения Декарта.

В рассуждениях Кордемуа главным для нас яв ляется акцент на творческом аспекте языкового упо требления и проведение основополагающего различия между человеческим языком и чисто функциональны ми коммуникативными системами животных, завися щими от стимулов. Попытка же объяснить человече ские способности в картезианском духе имеют меньшее значение.

Следует отметить, что в последующих исследо ваниях редко делались попытки опровергнуть кар тезианские аргументы, приводимые в доказательство ограниченности механистического объяснения. Декарт полагал, что для объяснения приводимых им фактов следует постулировать наличие «мыслящей субстан ции». На это обычно возражали, что способности че ловека вполне объяснимы более сложным строением его тела, однако серьезных попыток выяснить, как это * См. примечание на с. 25.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика может быть в действительности, предпринято не было (подобно Декарту, Кордемуа и другие философы пы тались показать, каким образом поведение животных и разнообразные функции человеческого тела можно объяснить, исходя из предположений об их материаль ной организации). Так, Ламетри* считал, что человек — просто самая сложная из машин. «Он относится к обе зьяне и к другим умственно развитым животным, как планетные часы Гюйгенса к часам императора Юлиа на» [La Mettrie 1912, 140]**. По его мнению, мышле ние можно без труда объяснить на основе принципов механики. «Я считаю мысль столь мало противореча щей организованной материи, что она мне представля ется основным ее свойством, подобным электричеству, способности к движению, непроницаемости, протяжен ности и т. п.» [Op. tit, 143-144;

Ламетри 1983, 221]. Бо лее того, не существует принципиальных препятствий к обучению обезьяны говорению. Мешает лишь «некий дефект их органов речи», но от него можно избавить ся посредством надлежащих упражнений [Op. cit., 100;

Там же, 188]. «Я почти не сомневаюсь, что при надле жащих опытах с этими животными мы в конце концов сможем достигнуть того, что научим его [животное] произносить слова, т. е. говорить. Тогда перед нами будет уже не дикий и дефективный, а настоящий чело век, маленький парижанин» [Op. cit., 103;

Там же, 190].

* Ламетри Жюльен Офре де (La Mettrie J. О. de, 1709-1751) французский врач и философ.

** [Цит. по: Ламетри 1983,219]. Имеется в виду различие между маятниковыми и солнечными или песочными часами.

Творческий аспект языкового употребления Поэтому и говорящая машина вовсе не такая уж фан тазия. Если «Вокансону* потребовалось больше искус ства для создания своего „флейтиста", чем для своей „утки", то его потребовалось бы еще больше для со здания „говорящей машины";

теперь уже нельзя более считать эту идею невыполнимой...» [Op. cit, 140-141;

Там же, 219].

За несколько лет до выхода в свет книги «Че ловек-машина» Ж. А. Бужан** в своем поверхностном и, надо полагать, не слишком серьезном сочинении предпринял одну из весьма немногих попыток откры то опровергнуть положение Декарта о том, что язык человека и язык животных различаются между собой самым решительным образом17, однако его контрар гументы лишь подтвердили верность взглядов Декар та на язык людей и язык животных. Он заявляет, что «животные умеют разговаривать и понимают друг друга столь же хорошо, что и мы, а иногда и луч ше» [Bougeant 1739, 4]. Свое мнение он обосновывает тем, что они проявляют «разнообразные чувства» по средством внешних знаков, что они способны к сов местному труду (в пример он приводит бобров, при писывая им наличие языка, имеющего много общего с теми «языковыми играми»***, которые Витгенштейн * Вокансон Жак де (Vaucanson J. de, 1709-1782) — французский механик, изобретатель автоматов с часовым механизмом.

** Бужан Гийом Гиацинт (Bougeant G. Н., 1690-1743) — фран цузский писатель-иезуит.

*** Имеется в виду уподобление языка игре, в основе которой лежит определенный комплекс правил.

H. XOvCKUU. Картезианская лингвистика рассматривал в качестве «примитивных форм» чело веческого языка). Все же он признает, что «всякий язык животных сводится к выражению их чувств, по рождаемых страстями, а все их страсти можно свести к небольшому числу» [Op. cit., 152]. «По необходи мости им приходится повторять всегда одно и то же выражение, и это повторение длится все то время, пока предмет их занимает» [Op. cit, 123]. У животных нет «абстрактных и метафизических идей».

«Они обладают лишь непосредственными и край не ограниченными знаниями о том наличном матери альном предмете, который воздействует на их чувства.

Человек, далеко превосходя животных своим языком, равно как и своими идеями, не может их выразить иначе, как составляя свою речь из личностных и связу ющих элементов, которые определяют смысл речи и ее направленность» [Op. cit., 154].

У животных в сущности имеются лишь наименования различных «испытываемых ими страстей» [Op. cit., 155]. Они не в состоянии произнести «фразу лич ностного характера и составленную подобно нашей» [Op. cit, 156].

«Зачем природа наделила животных способно стью говорить? Исключительно для того, чтобы они могли, общаясь между собой, выражать свои желания и чувства и таким образом имели возможность удовле творять свои потребности и делать все, что необходимо для сохранения своей жизни. Я знаю, что вообще-то Творческий аспект языкового употребления у языка есть и иная цель: выражать идеи, знания, размышления, рассуждения. Однако какой бы системе изучения животных ни следовать... всегда окажется, что природа наделила их лишь знанием того, что им полезно или необходимо для сохранения вида и каждой особи. Поэтому у них нет никаких абстрактных понятий, никаких метафизических рассуждений, они не исследу ют с любопытством любые окружающие их предметы, у них нет иной науки, кроме знания о том, как правиль но себя вести, как надежно охранять себя, как избегать всего того, что причиняет им вред, и как добывать то, что полезно. Вот почему никто никогда не видел, чтобы они произносили речи на публике или обсужда ли причины и их следствия. Им известна одна лишь животная жизнь» [Ор. cif., 90-100].

Короче говоря, «язык» животных всецело поддается механистическому объяснению, как это себе представ ляли Декарт и Кордемуа.

Очевидным образом, ни Ламетри, ни Бужана не посредственно не занимала проблема, поставленная Декартом, — проблема творческого аспекта языкового употребления. Речь идет о том, что человеческий язык, будучи свободен от контроля посредством легко иден тифицируемых внешних стимулов или внутренних фи зиологических состояний, может служить основным орудием мышления и самовыражения, а не только средством коммуникации, используемым для сообще ния, просьбы или приказа18. Предпринимаемые в на ше время попытки решить проблему разумного по ведения едва ли дали более удовлетворительные ре Н.Хомский. Картезианская лингвистика зультаты. Райл*, например, критикуя «декартовский миф», просто обходит молчанием эту тему. Он пола гает, что картезианцам следовало бы «задаться вопро сом, на основе какого критерия разумное поведение можно действительно отличить от неразумного» [Ryle 1949, 21], а не искать объяснения для первого типа поведения. Однако эти требования в их правильном понимании вовсе не являются взаимно исключающи ми альтернативами. Критерии Райла в принципе мало чем отличаются от «опытов» Кордемуа, однако в то время как Райл довольствуется одним лишь заявле нием, что «разумное поведение» обладает определен ными свойствами, картезианцев волновала пробле ма объяснения этого типа поведения, поскольку они убедились в невозможности объяснить его в механи стических терминах. Вряд ли мы вправе считать, что значительно продвинулись, по сравнению с XVII в., в деле выяснения особенностей разумного поведения, тех способов, которыми оно усваивается, принципов, которым оно подчиняется, или природы лежащих в его основе структур. Конечно, можно проигнорировать эти проблемы, однако до сих пор не было предложено по следовательной аргументации для доказательства того, что они не имеют отношения к реальности или же на ходятся за пределами возможностей научного анализа.

Современные лингвисты также не смогли серьез но осмыслить наблюдения Декарта над человеческим языком. Блумфилд, например, замечает, что в есте * Райл Гилберт (Ryle G., 1900-1976) — английский философ неопозитивист, представитель лингвистической философии.

Творческий аспект языкового употребления ственном языке «возможности сочетания практически бесконечны» [цит. по: Блумфилд 2002, 303], поэтому нечего и надеяться на объяснение языкового употреб ления в терминах повторения или задания списком, однако ему более нечего сказать по поводу этой про блемы, и он ограничивается замечанием о том, что говорящий производит новые формы «по аналогии со сходными формами, которые уже встречал» [Там же, 304]21. Хоккет также объясняет инновации исключи тельно действием «аналогии»22. Подобного рода вы сказывания можно найти у Пауля, Соссюра, Есперсена и многих других. Когда творческий аспект языкового употребления объясняют «аналогией» или «грамма тическими моделями», то эти термины используются целиком метафорически, их смысл остается неясным, и они никак не связаны с техническим применени ем лингвистической теории. Такой способ выраже ния не менее бессодержателен, чем толкование Рай лом разумного поведения как использования неких мистических «сил» и «предрасположений», или чем попытка объяснить нормальное, творческое исполь зование языка в терминах «генерализации», «навы ка» или «обусловливания». Описание в таких терми нах неверно, если эти термины имеют хоть какое то техническое значение;

в других отношениях оно просто вводит в заблуждение, ибо заставляет пред положить, что рассматриваемые способности каким то образом могут быть объяснены как всего лишь «более сложный случай» чего-то иного, достаточно хорошо понятого.

Итак, мы убедились, что позиция картезианцев, нашедшая выражение в сочинениях Декарта и Кор Н.Хомский. Картезианская лингвистика демуа, а также такого открытого противника карте зианства, как Бужан, заключается в том, что в своем нормальном употреблении человеческий язык свобо ден от контроля внешними стимулами, а его функция не сводится к одной только коммуникативной;

язык является орудием свободного выражения мыслей и аде кватного реагирования на новые ситуации23. Как мы вскоре убедимся, размышления над тем, что мы назва ли творческим аспектом языка, получили различное продолжение в XVIII и начале XIX в. Одновременно и второй тест Декарта, предназначенный для опре деления того, являются ли автоматы «подлинными людьми», также получил новую интерпретацию в кон тексте «великой цепи бытия»*. Декарт провел резкое различие между человеком и животным, аргументируя это тем, что поведение животных — дело инстинкта и что само совершенство и специфичность живот ного инстинкта позволяют дать ему механистическое объяснение. Из этого следует примечательный вывод о наличии степеней разумности и о наличии обратной зависимости между степенью совершенства инстинкта и развитием интеллектуальных способностей. Так, Ла метри формулирует следующий универсальный закон природы: «чем больше животные выигрывают в от ношении разумности (du cote de 1'esprit), тем боль ше теряют они в отношении инстинкта» [La Met trie 1912, 99;

цит. с изм. по: Ламетри 1983, 187].

См. прим. 7 и 28.

* Имеется в виду идущая из античности идея scala naturae 'лестницы природы' — иерархии живых существ соответственно степени их совершенства;

см. [Lovejoy 1936, 58-59].

Творческий аспект языкового употребления Гердер в своем знаменитом, отмеченном премией очерке о происхождении языка* оригинальным обра зом соединил два критерия Декарта (обладание языком и разнообразие человеческих действий)24. Как и Де карт, Гердер доказывает, что человеческий язык есть нечто отличное от выражения эмоций и его наличие невозможно объяснить развитостью органов артикуля ции;

очевидным образом, возникновение языка не сле дует объяснять подражанием природе или «договорен ностью» о его создании25. Язык следует считать скорее естественным свойством человеческого разума. Однако природа не наделяет человека инстинктивным языком, инстинктивной языковой способностью или способно стью к размышлению, «отражением» которой является язык. Скорее, наоборот, основным свойством человека является слабость инстинкта, и он безусловно уступает животным в силе и безошибочности своего инстинкта.

Однако инстинкт и изощренность чувств и навыков связаны с ограниченностью жизненного пространства и опыта;

вся чувствительность и вся сила воображе ния оказываются сосредоточенными в пределах узкой и неизменной области [Herder I960,15-16]. В качестве общего принципа можно принять следующий: «Си ла и интенсивность чувствительности, способностей и инстинктивных навыков животных увеличиваются обратно пропорционально величине и разнообразию их круга действий» [Op. cit., 16-17]**. Способности же * Очерк получил премию Берлинской академии наук в 1770 г.

** Здесь и далее цит. приводятся в пер. с нем. См. старый перевод [Гердер 1906] и частичный перевод [Гердер 1959].

Н. Хомский. Картезианская лингвистика человека менее изощрены, более разнообразны и более диффузны. «Человеку не присущ такой единообраз ный и тесный круг, в котором его ожидал бы лишь один род занятий...» [Op. cit., 17]. Иными словами, он свободен от контроля со стороны внешних стиму лов и внутренних побуждений, и у него нет нужды каждый раз реагировать на них безупречным и специ фическим образом. Эта свобода от инстинкта и от кон троля со стороны внешних стимулов лежит в основе того, что мы называем «человеческим разумом»;

«...ес ли бы человек был во власти животных побуждений, он был бы лишен того, что мы называем ныне его разу мом;

ведь именно эти побуждения неведомым образом направили бы его силы в одну точку, так что у него не осталось бы никакого пространства для свободного размышления» [Op. cit, 22]. Сама слабость инстинк та составляет естественное преимущество человека, именно она делает его разумным существом. «...Раз че ловек не стал инстинктивно действующим животным, то по необходимости он должен был стать разумным существом благодаря наличию у него свободно дей ствующей позитивной силы его души» [Op. cit, 22].

В качестве компенсации за слабость инстинкта и ор ганов чувств человек получает «преимущество свобо ды» [Op. cit., 20]. «Он уже не бесчувственная машина в руках природы, он становится собственной целью своего совершенствования» [Op. cit., 20].

Свободно размышляя и созерцая, человек спо собен наблюдать, сравнивать, выделять существенные свойства, отождествлять и именовать [Op. cit, 23 f.].

Именно в таком смысле язык (и обретение язы Творческий аспект языкового употребления ка) является естественной способностью человека [Op. cit., 23];

именно в этом смысле «человек преобразо вался в существо, наделенное языком» [Op. cit., 43;

Гер дер 1959,140]. С одной стороны, Гердер отмечает отсут ствие у человека врожденного языка — человек не го ворит от природы. С другой стороны, язык представля ется ему столь специфическим продуктом особой ум ственной организации человека, что он считает вправе заявить: «Теперь я могу связать вместе все концы и сра зу сделать видимым тот процесс плетения, что имену ется природой человека: это плетение сети языка». Ре шить этот кажущийся парадокс он пытается путем тол кования человеческого языка как следствия слабости человеческого инстинкта.

Декарт характеризовал человеческий разум как «универсальное орудие, могущее служить при самых разных обстоятельствах» [Descartes 1955, 11G;

цит. по:

Декарт 1989, 283], поэтому он обеспечивает безгра ничное разнообразие свободной мысли и действия26.

Гердер вовсе не считает разум «умственной способно стью», для него он скорее означает свободу от контроля посредством внешней стимуляции, и он пытается по казать, как это «естественное преимущество» делает возможным и даже необходимым развитие языка у че ловека [Op. cit., 25].

Незадолго до Гердера в довольно сходных терми нах охарактеризовал «рациональность» Джеймс Хэр рис*: она скорее есть свобода от инстинкта, чем не * Хэррис Джеймс (Harris J., 1709-1786) — английский философ и лексикограф.

H.Хомский. Картезианская лингвистика кая способность с неизменными свойствами Хэррис проводит различие между «человеческим принципом», который он называет «разумом» (reason), и «живот ным принципом», который он называет «инстинктом» Ср. следующий пассаж «ОБРАТИМ ТЕПЕРЬ ВНИМАНИЕ... на различие между человеческими и животными спо собностями — Ведущим принципом ЖИВОТНЫХ оказывается свойственное каждому виду влечение к од ной-единственной цели — каковой он обычно и до стигает единообразным способом;

и этим он обыч но столь же единообразно и ограничивается — он не нуждается ни в каких наставлениях или дисци плине, чтобы обучаться;

его также нелегко изменить или дать ему иное направление. Напротив, ведущий принцип ЧЕЛОВЕКА заключается в его способности иметь бесконечное число направлений — его можно обратить к любого рода целям — равным образом к любым предметам — если им не занимаются, он остается невежественным и лишенным всякого совер шенства — развиваясь, он украшается науками и ис кусствами — он может подвигнуть нас на то, чтобы мы превзошли не только животных, но и наш соб ственный род — что же касается наших иных сил и способностей, он может научить нас, как ими поль зоваться, равно как и пользоваться телш [силами] разнообразного характера, которые мы обнаруживаем вокруг себя. Одним словом, противопоставляются два принципа — ведущий принцип человека есть много образие, изначальная необученность, податливость и послушание — ведущий принцип животных есть однообразие, изначальная обученность, однако впо Творческий аспект языкового употребления следствии в большинстве случаев негибкость и непо слушание».

Итак, можно утверждать, что «ЧЕЛОВЕК по своей природе есть РАЦИОНАЛЬНОЕ ЖИВОТНОЕ», под разумевая под этим лишь то, что он свободен от власти инстинкта28.

Интерес к творческому аспекту языкового упо требления сохраняется и на протяжении всего периода романтизма в связи с обсуждением общей пробле мы истинной сути творчества в полном смысле этого слова29. Характерны в этом отношении высказывания о языке А. В. Шлегеля, которые можно найти в его «По этике» («Kunstlehre»)30. Рассматривая природу языка, он прежде всего отмечает, что речь не зависит от од них только внешних стимулов или целей. Слова языка могут, например, возбудить в говорящем и слушаю щем представления (Vorstellungen) о вещах, которые люди ранее не воспринимали непосредственно и зна ют о них лишь по словесным описаниям;

есть такие вещи, которые люди «вовсе не могут воспринимать чувственно, поскольку они [эти вещи] существуют в духовном мире». Слова могут также обозначать аб страктные свойства, отношение говорящего к слуша ющему и к теме речи и связи между элементами по следней. Комбинируя наши «мысли и представления» (Gedanken und Vorstellungen), мы используем «слова со столь тонкими оттенками значений, что философ может прийти в замешательство, пытаясь объяснить их». И тем не менее ими свободно пользуются даже необразованные и неумные люди.

Н. Хомский. Картезианская лингвистика «Из всего этого мы составляем речи, которые не просто сообщают другому о внешних целях, а поз воляют ему заглянуть в самую глубину нашей души;

с их помощью мы возбуждаем самые разнообразные страсти, подкрепляем или упраздняем решения от носительно морали и побуждаем собравшуюся толпу к совместным действиям. Все самое великое и самое ничтожное, самое чудесное, неслыханное и даже невоз можное и немыслимое с одинаковой легкостью слетает у нас с языка».

Шлегель считает свободу от внешнего контроля или практических целей столь характерной для языка, что в другом месте31 он считает возможным заявить:

«Все, посредством чего внутреннее находит проявле ние во внешнем, может по праву называться языком».

От подобных представлений о языке всего один шаг до установления связи между творческим аспектом языкового употребления и подлинным художествен ным творчеством32. Вторя Руссо и Гердеру, Шлегель называет язык «самым чудесным произведением поэ тической способности человека» [Schlegel 1962, 145].

В его «Поэтике» язык предстает как «постоянно пи шущаяся, меняющаяся и никогда не завершающаяся поэма всего человеческого рода» [Schlegel 1963, 226].

Поэтичность присуща обыденному употреблению язы ка;

его «невозможно депоэтизировать полностью, так что совсем невозможно будет обнаружить в нем хоть какое-то количество рассеянных повсюду поэтических элементов;

они присутствуют даже в самом произволь ном и холодно-рассудочном использовании языковых знаков, тем больше их можно обнаружить в повседнев Творческий аспект языкового употребления ной жизни, в торопливой, непосредственной и часто страстной речи при обыденном общении» [Op. cit, 228].

Поэтому, считает Шлегель, было бы совсем нетрудно убедить мольеровского Журдена, что он говорит и сти хами, и прозой.

«Поэтичность» обыденной речи обусловлена ее независимостью от непосредственно воздействующих на нас стимулов (от «телесно воспринимаемого уни версума»), свободой от практических целей. Эти ка чества языка, а также безграничность его возможно стей как инструмента свободного самовыражения — как раз те его свойства, которые особо выделял Де карт и его последователи. Однако было бы интересно подробнее рассмотреть аргументацию Шлегеля, когда он устанавливает связь между тем, что мы назвали творческим аспектом языкового употребления, и под линным творчеством. Выразительный потенциал ис кусства, как и языка, безграничен33. Однако Шле гель полагает, что поэзия в этом отношении зани мает особое место среди прочих искусств;

в неко тором смысле она лежит в основе всех иных видов искусства и представляет собой главную и наиболее типическую его форму. Когда мы используем слово «поэтичность», говоря о достоинствах подлинно ху дожественного произведения, принадлежащего любой области искусства, мы тем самым признаем уникаль ный статус поэзии. Центральное место, занимаемое поэзией, объясняется ее связью с языком. Поэзия уни кальна в том отношении, что само ее средство без гранично и свободно;

иными словами, ее средство — язык — представляет собой систему с неограниченным потенциалом инноваций, используемых для формиро Н. Хамский. Картезианская лингвистика вания и выражения мысли. Созданию любого произ ведения искусства предшествует творческий мысли тельный процесс, и средства для его осуществления доставляет язык. Таким образом, творческое использо вание языка, в результате которого при определенных формах организации возникают поэтические произве дения ([ср.: Op. cit, 231]), сопровождает и опреде ляет любой акт творческого воображения независи мо от того, с помощью какого средства оно находит выражение. Поэтому поэзия наделяется уникальным статусом среди остальных видов искусства, а художе ственное творчество оказывается соотнесенным с твор ческим аспектом языкового употребления. Сравните с этим третью разновидность разума, выделенную Уар те (см. прим. 9).

Различие между языком человека и языком жи вотных Шлегель проводит в типично картезианском духе. Так, он отмечает, что языковые способности чело века невозможно объяснить «предрасположением его органов».

«Различные виды животных в определенной сте пени разделяют это свойство с ним [человеком] и спо собны, хотя и совершенно механически, научиться гово рить. Посредством принуждения и частого повторения их органы побуждаются к определенным движениям;

однако они никогда не употребляют выученные слова самостоятельно (даже если кажется, что они поступают именно так), чтобы обозначить ими что-либо, поэто му их речь столь же мало походит на настоящую, как и речь, порождаемая говорящей машиной» [Op. cit., 236].

Творческий аспект языкового употребления Между умственными функциями человека и живот ных невозможны никакие аналогии. Животные живут в мире «обстоятельств» (Zustande), а не «предметов» (Gegenstande) в человеческом смысле этих слов (то же отчасти верно и в отношении маленьких детей, чем объясняется сбивчивость и непоследовательность да же самых живых воспоминаний детства). У Шлегеля «животная зависимость» (tierische Abhangigkeit) рез ко противопоставлена «принципу самодеятельности» (selbsttatige Prinzip), принципу «разумного произво ла» (verstandige Willkur), характерного для умствен ной жизни человека. Именно этот принцип лежит в основе человеческого языка. Он заставляет искать последовательность и единство в опытных данных, сравнивать чувственные впечатления (а это требует наличия тех или иных ментальных знаков), он также обусловливает уникальную человеческую способность и потребность «обозначать посредством языка также и то, что никак не может быть дано в чувственной наглядности». В результате мы имеем человеческий язык, который служит прежде всего «органом мысли, средством осознания самого себя» и только во вторую очередь «взаимообщению» [Op. at, 237-241].

Творческий аспект языкового употребления как основополагающее свойство человеческого языка, ко торому уделялось столь большое внимание в кар тезианской лингвистике, с особой силой проявил ся в попытке создания всеобъемлющей теории об щего языкознания, предпринятой Гумбольдтом. Ко гда Гумбольдт характеризует язык скорее как energeia (Thatigkeit 'деятельность'), а не как ergon (Werk 'про дукт деятельности'), как «созидающий процесс» (eine Н.Хомский. Картезианская лингвистика Erzeugung), а не как «мертвый продукт» (ein todtes Erzeugtes) [цит. по: Гумбольдт 2000, 69-70], он расши ряет и развивает, часто используя почти те же самые слова, формулировки, типичные как для картезианской лингвистики, так и для философии языка и эстетиче ской теории романтиков. Для Гумбольдта единственно верное определение языка может быть только «генети ческим» (eine genetische): «Язык представляет собой постоянно возобновляющуюся работу духа, направ ленную на то, чтобы сделать членораздельный звук пригодным для выражения мысли» [Humboldt 1960, 57;

Гумбольдт 2000, 70;

цит. с изм.]. «Работу духа» опре деляет постоянный и единообразный фактор, который Гумбольдт назвал «формой» (Form) языка. В язы ке неизменны лишь глубинные законы порождения, в то время как цели и способы осуществления по рождающих процессов при актуальном производстве речи (или при ее восприятии, которое Гумбольдт рас сматривал как деятельность, частично сходную с про изводством речи;

см. ниже, с. 139-142) совершенно не детерминированы (см. прим. 37).

Понятие формы включает в себя «правила слово сочетания» (Regeln der Redefgung), а также «правила словообразования» (Wortbildung) и правила образова ния понятий, определяющих класс «основ» (Grund wrter) [Op. cit., 61;

Там же, 72]. В противоположность этому «материя» (Stoff) языка представляет собой не членораздельные звуки и «совокупность чувственных впечатлений и непроизвольных движений духа, пред шествующих образованию понятия, которое соверша ется с помощью языка» [Op. cit., 61;

Там же, 72-73].

Форма языка — это систематическая структура. В ней Творческий аспект языкового употребления нет индивидуальных элементов, выступающих изоли рованно;

они входят в структуру лишь в той мере, в какой в них может быть обнаружен «единый способ образования языка» [Op. cit., 62;

Там же, 73].

Неизменные механизмы, которые в своей систе матической и единой репрезентации образуют форму языка, должны наделять ее способностью порождать бесконечный репертуар речевых событий, соответству ющих условиям, налагаемым мыслительными процес сами. Языковая сфера бесконечна и беспредельна, она составляет «совокупность всего мыслимого» (Inbegriff alles Denkbaren) [Op. cit., 122;

Там же, 110]. Следо вательно, основополагающее свойство языка должно заключаться в возможности употребления конечного числа определенных механизмов в неограниченном ко личестве ситуаций, которые нельзя предусмотреть за ранее. «Поэтому она [языковая практика] должна бес конечно использовать конечный набор средств, и она добивается этого благодаря идентичности сил, порож дающих мысль и язык» [Op. cit., 122;

Там же, ПО].

По мнению Гумбольдта, лексику языка также нельзя рассматривать как «готовую, застывшую мас су» [Там же, 112]. Даже если отвлечься от обра зования новых слов, использование лексики говоря щим или слушающим предполагает «развивающийся и вновь воспроизводящийся продукт словообразова тельной потенции» [Op. cit., 125-126;

Там же, 112]. Это верно как в отношении эпохи возникновения языка, так и в отношении процесса овладения языком детьми;

то же самое можно сказать и по поводу повседневно го пользования речью (см. прим. 25). Таким образом, для Гумбольдта лексикон — это не хранящийся в па Н.Хомский. Картезианская лингвистика мяти список, из которого просто извлекаются слова при пользовании языком («Никакая человеческая па мять не смогла бы обеспечить этого [безошибочного использования в речи необходимого в каждый данный момент слова], если бы душа одновременно не содер жала бы в себе некий инстинкт, предоставляющий ей ключ к образованию слов» [Там же, 112;

цит. с изм.]), а как нечто, основанное на определенных организаци онных принципах порождения, в соответствии с ко торыми производятся подходящие для данного случая языковые единицы. Исходя из этого положения, он развивает свою хорошо известную теорию, согласно которой (говоря современными терминами) понятия организованы в виде «семантических полей», и свою «значимость» (value) они получают в соответствии с принципами, лежащими в основе данной системы.

Речь — орудие мысли и самовыражения. Она иг рает «имманентную» и «конструктивную» роль, опре деляя природу когнитивных процессов в человеке, его «мыслящую и в мышлении творящую силу» [Op. cit., 36;

Там же, 58], его «миросозерцание» (Weltanschau ung) и процессы «сцепления мыслей» (Gedankenverk npfung) [Op. cit, 50;

Там же, 67]. В целом можно сказать, что человеческий язык есть организованная целостность, которая помещается между человеком и «природой, воздействующей на него изнутри и из вне» [Op. cit, 74;

Там же, 80]. Хотя языки обладают универсальными свойствами, обусловленными особен ностями человеческого интеллекта как такового, тем не менее в каждом языке содержится особый «мысли мый мир», свой особый взгляд на вещи. Разумеется, наделяя отдельные языки подобной ролью в детерми Творческий аспект языкового употребления нировании мыслительных процессов, Гумбольдт ради кальным образом отходит от положений картезианской лингвистики и занимает позицию, гораздо более харак терную для романтиков.

Однако, когда Гумбольдт заявляет, например, что человек «окружает себя миром звуков, чтобы воспри нять в себя и переработать мир вещей» [Op. cit, 70;

Там же, 80], он остается в рамках картезианской линг вистики, поскольку рассматривает язык прежде всего как орудие мышления и самовыражения, а не как функ циональную коммуникативную систему вроде той, что имеется у животных. Уже в своих истоках язык «рас пространяется на все предметы, с какими сталкивается чувственное восприятие и внутренняя обработка по следнего» [Ор. dt., 75;

Там же, 75]. Гумбольдт считает ошибочным мнение, будто язык возникает в первую очередь из потребности во взаимопомощи. «Человек не так уж беззащитен, и для организации взаимопомо щи хватило бы нечленораздельных звуков» [Ор. dt, 75;

Там же, 81]. Разумеется, язык может использоваться в чисто практических целях, когда, например, кто то приказывает спилить дерево и «при произнесении слова не думает ни о чем ином, кроме как о ство ле» [Ор. dt, 220]*. Однако те же самые слова могут иметь и «возросшую значимость» [Там же, 170], когда они используются, например, для описания природы или в поэзии;

тогда словами пользуются не просто как орудиями или в чисто референциальнои функции, * В цитируемом русском переводе соответствующий пассаж передан несколько по-иному;

см. [Там же, 170].

Н.Хомский. Картезианская лингвистика они не употребляются «односторонне... в обособлен ной сфере деятельности для ограниченных целей»*, но соотносятся с «внутренней совокупностью мыс лительных связей и чувств» [Op. cit., 221;

Там же, 170]. Только в последнем случае, когда привлекают ся все языковые ресурсы для порождения или ис толкования речи, все аспекты лексической и грам матической структуры высказывания в полной ме ре способствуют его интерпретации. Чисто практиче ское использование характерно не для реально суще ствующих человеческих языков, а для искусственных паразитарных систем.

Оригинальная разработка понятия «формы язы ка» как некоего устойчивого и неизменного принципа порождения, определяющего способы осуществления безграничного спектра индивидуальных «творческих» актов, которые составляют суть нормального языко вого употребления, является значительным вкладом Гумбольдта в лингвистическую теорию. К сожалению, этот вклад не был оценен по достоинству и до недав него времени никак не использовался. Значимость теории Гумбольдта можно оценить, если, например, сравнить его понятие «формы» с тем же понятием у Хэрриса в его трактате «Гермес» (1751). Для Хэрри са язык — это прежде всего система слов. Их значения (символизируемые ими понятия) образуют форму язы ка, а их звучание — материю (субстанцию). Понятие формы у Хэрриса следует классическому образцу, в его основе лежит представление о внешнем виде, упоря * Выделено Н. Хомским.

Творческий аспект языкового употребления доченности. Однако в сочинении Хэрриса о языке нет и намека на то, что описание языковых форм долж но быть чем-то большим, чем выделение элементов, категорий и установление связей между «элемента ми содержания» и «элементами выражения». Иными словами, мы не обнаруживаем у него того гораздо более глубокого проникновения в сущность языка, ко торое характерно для Гумбольдта;

последний смотрел на язык не просто как на «шаблонную организацию» различного рода элементов;

адекватное описание язы ка, по Гумбольдту, заключается в соотнесении этих элементов с системой порождающих принципов, чис ло которых ограничено;

эти принципы определяют вид конкретных языковых элементов и их взаимо связи, они лежат в основе бесконечного разнообразия осмысленных языковых актов, какие только могут быть осуществлены.

Разработку Гумбольдтом понятия «формы язы ка» следует рассматривать на фоне той оживленной дискуссии по поводу различия между «механической формой» и «органической формой», которая велась в период романтизма. А. В. Шлегель различал их сле дующим образом:

«Форма является механической, когда под воз действием внешней силы она запечатлевается на любом материале исключительно как случайное добавление без всякой связи с его качеством;

например, когда мы при даем определенные очертания мягкой массе, которые она может сохранять в неизменности после отвердения.

Органическая же форма врожденная;

она развертывает Н.Хомский. Картезианская лингвистика ся изнутри, приобретает определенность одновременно с полным развитием зародыша».

В пересказе Колриджа* это звучит так:

«Форма является механической, когда на дан ном материале мы запечатлеваем заранее определенную форму, которая не обязательно проистекает из свойств материала;

например, когда массе сырой глины мы придаем любую форму и хотим, чтобы она сохрани лась после ее отвердения. Органическая же форма — врожденная;

по мере своего развития она формируется изнутри, и полнота ее развития совпадает с совер шенством ее внешней формы. Какова жизнь, тако ва и форма. Природа, этот наипервейший гениальный художник, обладающий неисчерпаемым разнообразием способностей, столь же неисчерпаема и в своих фор мах;

любая внешность — это облик того, что внут ри, его верный образ, отражаемый и отбрасываемый от вогнутого зеркала...».

В обоих случаях контекстом этих высказываний слу жит исследование, направленное на то, чтобы выяс нить, каким образом индивидуальные творения гения ограничиваются неким правилом и законом. Гумбольд товское понимание «органической формы» языка и ее роли в определении облика индивидуальных речевых порождений является естественным побочным продук * Колъридж или Колридж Самюэл Тейлор (Coleridge S. N., 1772-1834) — английский поэт-романтик, философ и литератур ный критик.

Творческий аспект языкового употребления том дискуссии по поводу различий между органиче ской и механической формой, в частности, в аспек те ранее обнаруженной связи между художественным творчеством и творческим аспектом языкового упо требления (ср. выше, с. 46-48).

Столь же примечательны схождения между гум больдтовским понятием «органической формы» в язы ке и разработанной намного раньше биологической теорией «праформы» (Urform) Гёте. Понятие «пра формы» было введено в качестве нового аспекта поня тия формы, наряду со «статической» ее концепцией, представленной, например, в трудах Линнея и Кювье (имеется в виду понятие формы как структуры и орга низации). Однако, по крайней мере на одном из этапов развития своих идей, Гёте стал рассматривать прафор му как явление скорее логического, чем временного порядка. В письме к Гердеру (1787) Гёте писал:

«Прарастение станет самым чудесным творением мира, и сама природа должна мне завидовать по этому поводу. С этой моделью и с ключом к ней можно затем без конца придумывать новые растения, обязательно сохраняя последовательность;

иными словами, даже ес ли эти растения не существуют, то все же могли бы существовать, являя собой не призраки и иллюзии жи вописи или поэзии, а нечто, обладающее внутренней истинностью и необходимостью. Тот же закон можно распространить на все остальные живые существа» 46.

Таким образом, праформа — это нечто вроде порожда ющего принципа, который определяет класс физиче ски возможных организмов. Разрабатывая это понятие, Н.Хомский. Картезианская лингвистика Гёте постарался сформулировать принципы внутрен ней упорядоченности и единства, которые характери зуют данный класс и которые можно определить как неизменный фактор, постоянно действующий помимо всех поверхностных модификаций, обусловленных раз нообразием внешних условий среды (см. [Magnus 1949, chap. 7], где содержатся соответствующие сведения).

Подобным же образом «языковая форма» Гумбольдта накладывает ограничения на все индивидуальные акты производства и восприятия речи на данном языке;

в бо лее общем плане универсальные свойства грамматиче ской формы определяют класс возможных языков.

Наконец, следует указать на необходимость рас сматривать гумбольдтовскую концепцию языка на фо социально-политическую теорию, а также учитывать его понимание природы человека, лежащее в основе этой теории. Гумбольдта называют «самым известным в Германии сторонником» доктрины естественных прав Высказываясь против чрезмерности государственной власти (и против любого рода догматизма в вопросах веры), он выступает защитником основополагающего права человека на развитие своей индивидуальности посредством осмысленного творческого труда и ничем не ограниченной мыслительной деятельности:

«Необходимым условием всего этого является свобода, без нее даже самое одухотворенное занятие не может оказать благотворного действия. То, что че ловек не выбрал сам, в чем он ограничен и только руководим, не переходит в его существо, остается для Творческий, аспект языкового употребления него вечно чужим;

он совершает свое дело, основываясь не на человеческой силе, а на механическом умении» [цит. по: Cowan 1963, 46—47;

цит. по: Гумбольдт 1985, 40].

«[При условии независимости от внешнего кон троля] можно было бы, пожалуй, сделать всех кре стьян и ремесленников художниками, то есть лю дьми, которые любят свои занятия ради них самих, совершенствуют их собственными силами и собственной изобретательностью и тем самым культивируют свои интеллектуальные силы, облагораживают свой характер и увеличивают свои наслаждения. Тогда человечество облагораживалось бы теми самыми занятиями, которые теперь, как бы хороши они ни были сами по себе, часто служат средством унизить его» [Op. cit., 45;

Там же, 39].

Стремление к самореализации — основная чело веческая потребность (противоположная его чисто жи вотным потребностям). Кто же отказывается признать это, «вызывает, и не без основания, подозрение в том, что он не ценит людей и хочет превратить их в маши ны» [Op. cit., 42;

Там же, 42]. Однако государственный контроль несовместим с этой потребностью человека.

По необходимости он носит принудительный характер, а потому «он создает однообразие и чуждый нации об раз действий (so bringt er Einfrmigkeit und eine fremde Handlungsweise)» [Op. cit., 41;

Там же, 36]. Вот почему «истинный разум не может желать человеку никакого другого состояния, кроме того, при котором... каждый отдельный человек пользуется самой полной свобо Н.Хомский. Картезианская лингвистика дои, развивая изнутри все свои своеобразные особен ности» [Op. cit., 39;

Там же, 34]. Исходя из тех же сооб ражений, он указывает на то, «насколько многообразен вред, возникающий из ограничения свободы мысли» [Там же, 73], и говорит «о вреде любого положитель ного содействия распространению религии со стороны государства» [Op. cit., 30-31;

Там же, 73]. Столь же от рицательно он оценивает вмешательство государства в сферу высшего образования [Op. cit., 133 f.], его по пытки регулировать любого рода личные отношения (например, брачные [Op. cit., 50]) и т.д. Более того, права, о которых идет речь, — это подлинно челове ческие права, и они не могут быть принадлежностью «немногих избранных» [Там же, 25]. «В самой мысли — отказать какому бы то ни было человеку в праве быть человеком — заключено нечто удивительное для чело веческого достоинства в целом» [Op. cit., 33;

Там же, 75]. Чтобы выяснить, соблюдаются ли основополагаю щие права, мы должны обращать внимание не на то, что человек делает, а на те условия, в которых он это делает: контролируются ли его поступки извне или же они спонтанны и преследуют удовлетворение некой внутренней потребности. Если же человек совершает свои действия абсолютно механически, то «мы можем восхищаться тем, что он делает, но мы презираем его как такового» [Op. cit., 37].

Теперь понятно, почему Гумбольдт ставит акцент на спонтанном и творческом аспекте языковой дея тельности. Поступая так, он исходит из гораздо более общего понятия «человеческой природы»;

не он пер вый ввел это понятие, но он значительно развил его, дав ему оригинальную трактовку.

Творческий аспект языкового употребления Как мы отметили выше, попытка Гумбольдта вы явить органическую форму языка — порождающую систему правил и принципов, определяющих каждый ее отдельный элемент — оказала незначительное вли яние на современное языкознание за одним примеча тельным исключением. Типичный для структурализма подход к языку как к «системе, в которой все взаи мосвязано» (un systme o tout se tient), по крайней мере в концептуальном плане является непосредствен ным следствием интереса Гумбольдта к органической форме. Для Гумбольдта язык не масса изолированных феноменов — слов, звуков, индивидуальных продук тов речи и т.д., а «организм»;

в нем все части взаи мосвязаны, и роль каждого элемента определяется его отношением к процессам порождения, которые состав ляют глубинную форму. В современном языкознании с его почти исключительным вниманием к инвентарю элементов и к неизменным «моделям» сфера действия «органической формы» гораздо уже, чем в концепции Гумбольдта. Однако и в этих более узких рамках поня тие «органической взаимосвязи» было развито и при менено к языковому материалу таким образом, что результаты далеко превосходят все, что можно найти у Гумбольдта. Главная посылка современного струк турализма заключается в том, что «фонологическая система [в частности] — это не механическая сумма изолированных фонем, а органическое целое, по отно шению к которому фонемы являются его членами, а его структура подчинена определенным законам» [Troubet zkoy 1933, 245]. Подобного рода разработки старых идей достаточно хорошо известны, и я не стану боль ше говорить о них.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика Мы уже говорили выше, что у Гумбольдта форма языка включает в себя правила синтаксиса и слово образования, а также систему звуков и правила, опре деляющие систему понятий, которые образуют лекси кон языка. Кроме того, он проводит различие между формой языка и тем, что он называет его «характе ром». Судя по тому, как он употребляет этот термин, характер языка, по-видимому, определяется способом использования языка, в частности, в поэзии и фи лософии;

поэтому «внутренний характер» [Humboldt 1960, 208] языка следует отличать от его синтакси ческой и семантической структуры, которые имеют отношение к форме языка, а не к его употреблению.

«Без всякого изменения языка в его звуковом соста ве, а также в его формах и законах, время благодаря ускоренному развитию идей, нарастанию мыслитель ной силы и углублению и утончению чувственности часто придает ему черты, которыми он раньше не об ладал» [Op. cit., 116;

цит. по: Гумбольдт 2000, 106].

Поэтому выдающийся писатель или мыслитель мо жет изменить характер языка и обогатить его вырази тельные возможности, не затрагивая грамматической структуры. Характер языка тесно связан с другими компонентами национального характера и представля ет собой в высшей степени индивидуализированное явление. Для Гумбольдта, равно как и для его пред шественников-картезианцев и романтиков, нормальное употребление языка в типичном случае предполагает творческую мыслительную деятельность, однако имен но характер языка, а не его форма отражает подлинную «созидательность» в высоком смысле этого слова, то есть создание новых ценностей.

Творческий аспект языкового употребления При всем своем интересе к творческому аспек ту языкового употребления и к форме как процессу порождения Гумбольдт так и не попытался ответить на самый главный вопрос: что же представляет со бой в действительности «органическая форма» языка?

Насколько можно судить, у него не было намерений по строить частные порождающие грамматики или опре делить общий характер той или иной языковой систе мы;

не пытался он и определить универсальную схему, по которой строится любая частная грамматика. В этом отношении его труды по общему языкознанию не дохо дят до уровня, достигнутого некоторыми из его пред шественников, в чем мы скоро убедимся. Недостатком его трудов является также неясность в решении не которых фундаментальных проблем;

в частности, это касается различия между созидательной работой, ко торая подчиняется правилам и составляет нормальное употребление языка, никоим образом не изменяющее его форму, и такими инновациями, которые приво дят к модификации грамматической структуры языка.

Эти недостатки были замечены и частично преодолены в позднейших исследованиях. Более того, когда Гум больдт обращается к порождающим процессам в языке, часто остается неясным, что он имеет в виду: глубин ную компетенцию или исполнение — первую или вто рую степени действительности формы у Аристотеля («О душе», кн. II, гл. 1)*. Это классическое различе ние было вновь взято на вооружение в современных * Имеется в виду различие между обладанием знанием и его действительным осуществлением. См. [Аристотель 1975, 394].

H. Xомский. Картезианская лингвистика исследованиях (см. прим. 2 и данные там ссылки на ли тературу). Понятие генеративной грамматики в совре менном смысле этого термина можно считать разви тием гумбольдтовского понятия «формы языка», если только понимать последнюю как форму в смысле «об ладания знанием», а не в смысле «действительного осуществления знания», выражаясь аристотелевскими терминами (см. прим. 38).

Между прочим, следует отметить, что отсутствие точных формулировок правил построения предложе ний не просто недосмотр картезианской лингвисти ки. В определенной мере это было следствием явно выраженной исходной посылки, согласно которой по рядок слов в предложении прямо соответствует ходу мысли, по крайней мере в «хорошо сконструирован ном» (well-designed) языке, а потому он не может изучаться как часть собственно грамматики. В «Об щей и рациональной грамматике» утверждается, что, исключая образное употребление языка, грамматист мало что может сказать по поводу правил построения предложений [Lancelot, Arnauld 1660, 145]. В опубли кованной немного позже «Риторике» Б.Лами* отсут ствие рассмотрения «порядка слов и правил, которых следует придерживаться при построении речи» оправ дывается тем, что «естественный свет [разума] столь живо показывает, что надо делать», что не требует ся никаких дальнейших уточнений \Lamy 1676, 25].

*Ломи Бернар (Lamy В., 1640-1715) — французский фило соф-картезианец. О «Риторике» Б.Лами см. книгу: Е.Л.Пастернак.

«Риторика» Лами в истории французской филологии. М.: Языки славянской культуры, 2000. — Прим. ред.

Творческий аспект языкового употребления Примерно в то же время епископ Вилкинс* провел раз личие между теми конструкциями, которые стали про сто «привычными» (customary), например, take one's heels and fly away 'пуститься наутек', hedge a debt 'уви ливать от уплаты долга', be brought to heel 'покорить ся' и т. п.), и теми, которые следуют «естественному направлению и порядку слов» и, стало быть, не тре буют специального рассмотрения [Wilkins 1668, 354];

в пример приводится порядок расстановки субъекта, предиката и объекта или субъекта, связки и прилага тельного или же место «грамматических» и «трансцен дентальных» частиц по отношению к управляющим ими единицам [Op. cit., 354].

Вере в «естественный порядок слов» противосто ит мнение, что любой язык состоит из произвольного набора «моделей» (patterns), которые заучиваются по средством постоянного повторения (и «обобщения»), и таким образом возникает набор «речевых навыков» или «предрасположений». Многие современные иссле дователи языка и языкового поведения верят в то, что языковую структуру и языковое употребление мож но каким-то образом описать именно в таких терми нах;

этой вере часто сопутствует отрицание возможно сти полезных межъязыковых обобщений в синтакси се (см. выше, с. 38). Подобные взгляды, как и пред положение о существовании естественного порядка слов, привели к игнорированию проблемы определе ния «грамматической формы» конкретных языков или * Вилкинс Джон (Wilkins J., 1609 или 1614-1672) — английский епископ, один из основателей Лондонского королевского общества.

Н.Хомский. Картезианская лингвистика построения общей абстрактной схемы, которой должен соответствовать каждый язык.

Подводя итоги, можно сказать, что одним из ос новных достижений лингвистики, названной нами «картезианской», является осознание того, что чело веческий язык в его нормальном употреблении сво боден от контроля со стороны выделяемых независи мо друг от друга внешних стимулов или внутренних состояний и не ограничен какой-либо практической коммуникативной функцией в противоположность, на пример, псевдоязыку животных. Таким образом, язык можно свободно использовать в качестве орудия ни чем не ограниченного мышления и самовыражения.

Безграничные возможности мышления и воображения находят отражение в творческом аспекте языкового употребления. Язык предоставляет конечные средства, но бесконечные возможности выражения, ограничен ные лишь правилами формирования понятий и предло жений;

одни из этих правил носят частный и идиосин кразический характер, другие же универсальны и явля ются общим достоянием человечества. Форма каждого языка, определяемая конечным числом процедур (в со временных терминах — его генеративная грамматика;

см. прим. 38), представляет собой «органическое един ство», в котором все базовые элементы языка оказы ваются связанными между собой;

оно лежит в основе каждой из индивидуальных языковых манифестаций, число которых потенциально бесконечно.

В течение всего рассматриваемого периода гос подствовало мнение, что «языки — это поистине луч шее зеркало человеческого духа» [цит. по: Лейбниц 1983, 338]. Именно фактическое отождествление Творческий аспект языкового употребления языковых и мыслительных процессов делает возмож ным проведение картезианского теста на наличие ра зума у других людей, о чем мы говорили выше. То же самое наблюдается и в течение всего романтического периода. Для Ф. Шлегеля «дух и язык столь нераздель ны, мысль и слово столь существенно едины, что мы, рассматривая мысль как специфическую прерогативу человека, могли бы назвать и слово в его внутреннем смысле и достоинстве изначальной сущностью челове ка» [цит. по: Шлегелъ 1983, 294]. Мы уже приводили мнение Гумбольдта о том, что сила, порождающая язык, неотличима от силы, порождающей мысль. Это мне ние и впоследствии находило поддержку в течение определенного времени, однако, чем ближе к совре менности, тем реже оно высказывается.

Следует отметить, что связь между языком и мышлением понималась весьма различно в первой и последней фазе рассматриваемого периода. Перво начально высказывалось мнение, что структура языка столь верно отражает природу мышления, что «нау ка о речи ничем не отличается от науки о мышле нии» [Beauze 1819, х] ;

этим фактом объясняется и творческий аспект языкового употребления. Одна ко затем положение о том, что язык служит орудием мышления, получает новую формулировку: по отно шению к мышлению язык выполняет конститутивную функцию. Так, Ламетри, исследуя, каким образом мозг сравнивает и соотносит между собой различаемые им образы, приходит к следующему выводу: устройство мозга таково, что, после того как знаки предметов и их различий «уже отмечены или запечатлены в моз гу, душа неизбежно начинает исследовать их взаимо Н.Хомский. Картезианская лингвистика отношение ;

последнее, однако, было бы невозможно без открытия знаков, или изобретения языков» [La Mettrie 1960, 105;

цит. по: Ламетри 1983, 192]. До об ретения языка вещи могли восприниматься лишь не ясным или поверхностным образом. Мы уже приво дили мнение Гумбольдта о том, что «человек преиму щественно — да даже и исключительно, поскольку ощущение и действие у него зависят от его представ лений, — живет с предметами так, как их преподно сит ему язык» [Humboldt 1960, 74;

цит. по: Гумбольдт 2000, 80]. Под влиянием нового релятивизма роман тиков концепция языка как конститутивного орудия мышления претерпевает значительное изменение, и те перь выдвигается и подвергается проверке положение о том, что языковые различия могут обусловливать различия в мыслительных процессах и даже делать их несопоставимыми. Однако развитие идей в этом направлении не имеет отношения к главной теме на шей книги;

современные изыскания в данной области известны, и я не буду на них останавливаться.

Глубинная и поверхностная структура Итак, мы установили, что анализ творческого аспекта использования языка основан на предположе нии о том, что языковые и мыслительные процессы в действительности тождественны;

язык доставляет нам первичные средства для свободного выражения мыслей и чувств, а также для функционирования твор ческого воображения. Значительная часть конкретных вопросов грамматики решалась исходя из этого предпо ложения на протяжении всего периода существования того направления мысли, которое мы назвали «карте зианской лингвистикой». В «Грамматике» Пор-Рояля, например, обсуждение вопросов синтаксиса начина ется с замечания о том, что существуют три опера ции нашего рассудка: представлять себе что-либо (con cevoir), судить о чем-либо (juger), умозаключать что либо (raisonner) [Lancelot, Arnauld 1660, 27;

цит. с изм.

по: Арно, Лансло 1991, 29;

ср.: Арно, Лансло 1990, 90].

Третья операция не имеет отношения к грамматике (она рассматривается в «Логике» Пор-Рояля, вышед шей в свет двумя годами позже, в 1662 г.). Исходя из то го способа, каким понятия соединяются в суждения, авторы «Грамматики» заключают, какой должна быть общая форма любой возможной грамматики, и эту уни Глубинная и поверхностная структура версальную глубинную структуру они устанавливают на основе наблюдений над «естественными способами выражения наших мыслей» [Op. cit., 30;

ср.: Арно, Ланс ло 1990, 30;

1991, 93]. Многие последующие попытки уточнить схему универсальной грамматики следовали в том же направлении.

Джеймс Хэррис в трактате «Гермес», в кото ром мы не обнаруживаем обычного для мыслите лей XVIII в. влияния «Грамматики» Пор-Рояля, также исходит из структуры мыслительных процессов, чтобы выводить заключения относительно структур языка, но делает это несколько иным образом. В целом он счи тает, что, когда человек говорит, «его речь, или дискурс, является преданием гласности некоторой активности или движения его души» [Harris 1801, I, 223]. Су ществуют два общих типа «способностей души»: вос приятие (осуществляемое посредством органов чувств и разумом) и воление (желания, страсти, потребно сти — «все, что побуждает к действию, рациональному или иррациональному») [Op. cit., 224]. Отсюда сле дует, что существует два вида языковых актов;

один из них — это утверждение, то есть «предание гласно сти некоторого акта восприятия, осуществленного или органами чувств, или разумом», другой — «предание гласности волений», то есть вопрос, приказ, мольба или выражение желания [Op. cit., 224]. Первым ти пом предложений мы пользуемся для того, чтобы «за явить о себе другим», вторым типом — чтобы побудить других удовлетворить нашу потребность. Продолжая рассуждать подобным же образом, мы можем анали зировать выражения волеизъявления с точки зрения H. Xoмский. Картезианская лингвистика того, заключается ли потребность в том, чтобы «орга ны чувств получили сведения», или в том, чтобы некое «волеизъявление было исполнено» (это модус вопроса и требования соответственно). Далее, модус требова ния распадается на повелительный и просительный в зависимости от того, обращено ли высказывание к нижестоящим или к вышестоящим. Поскольку и во просительное высказывание, и высказывание требова ния используются «для удовлетворения потребности», оба типа «требуют отклика» — отклика словами или делами на требование и одними только словами на во прос [Op. cit., 293 f.]63. Таким образом, рамки анализа типов предложений задаются определенного рода ана лизом мыслительных процессов.

Характерным для картезианской лингвистики яв ляется выделение в языке двух аспектов в соответствии с фундаментальным различием между телом и душой.

В частности, языковые знаки можно изучать как с точ ки зрения составляющих их звуков, так и представля ющих их букв, или же с точки зрения их «значения», то есть «способа, каким люди используют их для озна чения своих мыслей» {Lancelot, Arnauld 1660, 5;

цит.

по: Арно, Лансло 1990, 71]. В похожих терминах фор мулирует свои задачи и Кордемуа: «В своем рассуж дении я четко различаю все, что она [la parole 'речь'] воспринимает от души, и все то, что она заимствует у тела» [Cordemoy 1677, Предисловие]. Подобным же образом и Лами начинает свою «Риторику» с раз личения, проводимого между «душой слов» (то есть, между «тем, что в них есть духовного», «тем, что нам свойственно» — способностью выражать «идеи»), и их телом («тем, что в них есть телесного», «тем, Глубинная и поверхностная структура что птицы, подражающие человеческому голосу, име ют общим с нами», а именно «звуками, которые суть знаки их идей»).

Короче говоря, у языка есть две стороны — внут ренняя и внешняя. Предложение можно изучать с точ ки зрения того, каким способом оно выражает мысль, и с точки зрения его физического облика, иными сло вами, в плане его семантической или фонетической интерпретации.

Используя новейшую терминологию, мы можем сформулировать проведенное различие как различие между «глубинной структурой» предложения и его «поверхностной структурой». Первая есть базисная абстрактная структура, определяющая семантическую интерпретацию предложения;

вторая есть поверхност ная организация единиц, которая определяет его фоне тическую интерпретацию и связана с физической фор мой реального высказывания, с его воспринимаемой или производимой формой. В этих терминах мы мо жем сформулировать второе фундаментальное положе ние картезианской лингвистики, а именно: глубинная и поверхностная структуры не обязательно должны быть тождественными. Базисная организация пред ложения, важная для его семантической интерпрета ции, не обязательно непосредственно обнаруживается в реальной расстановке и группировке его конкретных компонентов.

Эта точка зрения проведена с особой последо вательностью в «Грамматике» Пор-Рояля;

в ней впер вые получил развитие картезианский подход к язы ку, причем сделано это весьма проницательно и тон Н.Хомский. Картезианская лингвистика ко. Основная форма мышления (но не единственная, см. ниже, с. 87) — это суждение;

в нем утверждает ся нечто о чем-то. Языковым выражением суждения является предложение;

его двумя термами являются «субъект, который есть то, о чем что-то утверждает ся», и «атрибут, который есть то, что утверждает ся» [Lancelot, Arnauld 1660, 29;

ср.: Арно, Лансло 1990, 92;

1991, 30]. Субъект и атрибут могут быть просты ми, например, La terre est ronde 'Земля круглая', или сложными (compos), например, Un habile Magistrat est un homme utile la Rpublique 'Способный чиновник есть человек, полезный для общества' или Dieu in visible a cr le monde visible 'Невидимый Бог создал видимый мир' [ср.: Арно, Лансло 1990, 129-130;

1991, 50, 51]. Более того, в подобных случаях сложный субъ ект и сложный атрибут заключают в себе отдельные суждения.

«Среди предложений, в которых как субъект, так и атрибут состоят из нескольких слов, встречаются предложения, содержащие, по крайней мере в нашем со знании (dans nostre esprit), несколько суждений, каждое из которых можно превратить в отдельное предложе ние. Когда я говорю Dieu invisible a cr le monde visible „Невидимый Бог создал видимый мир", в мо ем сознании имеют место три суждения, заключенные в приведенном предложении. Ибо, во-первых, я выношу суждение, что Бог — невидим;

во-вторых, что он со здал мир, и, в-третьих, что мир — видим. Из этих трех предложений главное — второе;

именно оно содержит самое существенное в рассматриваемом предложении, а первое и третье всего лишь привходящи, т. е. явля Глубинная и поверхностная структура ются частями главного;

первое составляет его субъект, а последнее — атрибут» [Op. cit., 68]*.

Иными словами, глубинная структура, лежащая в основе предложения Dieu invisible a cr le monde visible, состоит из трех абстрактных предложений**, каждое из которых выражает некое простое сужде ние, хотя поверхностная форма данного предложе ния является выражением всего лишь субъектно атрибутной структуры. Разумеется, эта глубинная структура только подразумевается, она не находит своего выражения, целиком оставаясь в нашем соз нании:

«Из приведенного примера [т. е. Dieu invisible a cr le monde visible] видно, что подобные привхо дящие предложения (propositions incidentes)*** нередко * Цит. по [Арно, Лансло 1991, 51] со смысловыми и стилисти ческими изменениями, направленными на более точную передачу особенностей оригинала;

[ср.: Арно, Лансло 1990, 130].

** Здесь и далее Н. Хомский использует неоднозначный тер мин proposition 'неутверждаемое суждение', «семантическое пред ложение», «пропозиция», который мы переводим по контексту, отказавшись от термина «пропозиция» в применении к грамма тике Пор-Рояля по стилистическим соображениям;

кроме того, во французском тексте слово proposition означает обычное пред ложение, в каковом значении это слово встречается и в английском тексте.

*** Данный перевод предложен в [Арно, Лансло 1991, 51] наряду с описательным переводом «предложение с относительным место имением» [Там же], который используется также в [Арно. Лансло 1990].

Н. Хомский. Картезианская лингвистика присутствуют в нашем уме, не будучи выражены сло весно» [Op. cit., 68;

ср.: Арно, Лансло 1990, 130;

1991, 51].

Иногда глубинная структура находит более явное вы ражение в поверхностной форме: Приведенный выше пример я могу перестроить следующим образом. Dieu QUI est invisible a cr le monde QUI est visible «Бог, ко торый невидим, создал мир, который видим» [Op. cit., 68-69;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 51;

ср.: Арно, Лансло 1990,130-131]. Как бы то ни было, реальность глубин ной структуры — это скрытая ментальная реальность, нечто вроде мысленного аккомпанемента высказыва ния независимо от того, соответствует ли ей поверх ностная форма произносимого высказывания простым, одно-однозначным образом или нет.

В общем случае конструкции, состоящие из суще ствительного и другого существительного в приложе нии или из существительного и прилагательного или причастия, имеют в своей основе глубинную структуру с относительным придаточным: «все эти обороты речи по смыслу включают относительное местоимение и мо гут быть заменены на конструкцию с относительным местоимением» [Op. cit., 69;

ср.: Арно, Лансло 1990,131;

1991, 51]. Одна и та же глубинная структура может по-разному реализоваться в разных языках, например, в латинском мы имеем Video сапет currentem 'Я вижу бегущую собаку', а во французском Je vois un chien qui court 'Я вижу собаку, которая бежит' [Op. cit., 69-70;

см.: Арно, Лансло 1990,131;

1991, 51]. Позиция относи тельного местоимения в «привходящем предложении» Глубинная и поверхностная структура определяется правилом обращения глубинной структу ры в поверхностную. Это можно наблюдать на примере f таких фраз, как Dieu que j ауте «Бог, которого я люб лю», Dieu par qui le monde a est cr «Бог, которым был создан мир». В этих случаях «относительное местоимение всегда ставится в начале такого предложения (хотя по логике вещей должно было бы занимать в нем последнее место), если только оно не управляется предлогом, который предшествует местоимению, по крайней мере в обычных построениях» [Ор. dt,, 71;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 52;

ср.: Арно, Лансло 1990, 133].

В каждом из только что рассмотренных предло жений глубинная структура состоит из системы [аб страктных] предложений, и она не получает прямого, одно-однозначного выражения в реально производи мом материальном объекте. Чтобы образовать из такой глубинной системы элементарных предложений реаль ное предложение, мы используем определенные пра вила (в современных терминах, грамматические транс формации). В приведенных примерах мы применяем правило постановки в препозицию относительного ме стоимения, которое замещает существительное в при даточном предложении (вместе с предлогом, если он имеется). Затем мы можем при желании опустить отно сительное местоимение, одновременно опустив и связ ку (как в примере Dieu invisible 'невидимый Бог') или изменив форму глагола (как в примере cams currens 'бегущая собака'). И наконец, в некоторых случаях мы Н.Хомский. Картезианская лингвистика должны поменять местами существительное и прила гательное (как в примере un habile magistrat 'способный чиновник')65.

Глубинная структура, выражающая значение, яв ляется общей для всех языков, поэтому она считается простым отражением формы мысли. Трансформаци онные же правила, по которым глубинная структу ра превращается в поверхностную, могут разниться от языка к языку. Поверхностная структура, образую щаяся в результате этих трансформаций, разумеется, не выражает непосредственно значимых связей между словами, за исключением простейших случаев. Семан тическое содержание предложения передается именно глубинной структурой, лежащей в основе реально про изнесенного высказывания. Тем не менее, эта глубин ная структура таким образом соотносится с реальными предложениями, что каждое из составляющих ее аб страктных предложений (в вышеприведенных приме рах) может быть непосредственно реализовано в виде простого пропозиционального суждения.

Теория существенных и несущественных сужде ний как компонентов глубинной структуры развива ется в «Логике» Пор-Рояля66, в которой представ лен более детальный анализ относительных придаточ ных. В «Логике» проводится различие между экспли кативными (неограничительными, или аппозитивны ми) и детерминативными (ограничительными) отно сительными придаточными*. Это различие основано * Эти придаточные по-русски называются также «изъяснитель ными» и «определительными» соответственно.

Глубинная и поверхностная структура на предварительном анализе «содержания» (compre hension) и «объема» (tendu) «общих идей» [Arnauld 1964] ;

говоря современными терминами, — на ана лизе значения и референции. Содержание идеи — это набор определяющих ее сущностных атрибутов вместе со всем тем, что может быть из них выведено;

объем идеи — это множество предметов, ею обозначаемых:

«Содержанием идеи я называю атрибуты, кото рые она в себе заключает и которых от нее нельзя отторгнуть, не уничтожив ее самой. Например, со держание идеи треугольника включает протяженность, фигуру, три линии, три угла и равенство этих трех углов двум прямым и т. д.

Объемом идеи я называю субъекты, к которым эта идея подходит;

их называют также низшими [субъ ектами] (les infrieurs) родового термина, который по от ношению к ним называется высшим. Например, идея треугольника вообще простирается на всевозможные виды треугольников» [Op. cit., 51;

цит. по: Арно, Николъ 1991, 52-53].

В терминах этих понятий мы можем отличить такие «экспликации», как Париж, который является самым большим городом в Европе или человек, кото рый смертен, от определений [детерминаций] типа прозрачные тела, ученые люди или тело, которое про зрачно, люди, которые благочестивы [Op. cit., 59-60, 118;

Там же, 60-61, 122].

«Прибавление следует называть описанием [экс пликацией], когда в нем всего лишь развертывается Н.Хомский. Картезианская лингвистика то, что было заключено в содержании идеи, выражен ной первым термином, или по крайней мере то, что подходит к ней как один из ее случайных признаков, если только это подходит к ней в общем и во всем ее объеме...» [Op. cit., 59-60].

«Другой вид прибавления, который можно на звать ограничением [детерминацией], — тот, когда прибавляемое к родовому слову сужает его значение и оно уже не берется как родовое слово во всем его объеме, а обозначает только часть этого объема...» [Op. cit., 60;

Там же, 60].

В случае экспликативного относительного при даточного предложения лежащая в его основе глубин ная структура в действительности заключает в себе некое суждение, которое можно выразить этим же предложением, если заменить в нем относительное местоимение на его антецедент. Например, предло жение Люди, которые созданы, чтобы любить и по знавать Бога... [Там же, 121] предполагает, что люди созданы, чтобы познавать и любить Бога. Таким об разом, экспликативному относительному придаточно му свойственны сущностные характеристики конъюнк ции. Это, разумеется, неверно в отношении ограничи тельного относительного придаточного (придаточного детерминации). Так, если мы говорим Люди, которые благочестивы, милосердны [Там же, 122], то этим мы вовсе не утверждаем, что люди благочестивы или что они милосердны. Формулируя это предложение, Глубинная и поверхностная структура «ум лишь соединяет идею благочестивого с идеей людей и, образуя из них совокупную идею, выносит суждение, что атрибут милосердный подходит к этой совокупной идее. Таким образом, в придаточном пред ложении выражено только суждение нашего ума о том, что идея благочестивого не является несовместимой с идеей человека и что, следовательно, можно соеди нять их одну с другой и затем рассматривать, что подходит к ним в этом соединении» [Op. cit., 119;

Там же, 122].

Подобным же образом можно проанализировать предложение Учение, которое полагает высшее благо в телесном наслаждении, каковое учение было изложе но Эпикуром, недостойно философа [Там же, 122]68.

Субъектом в этом предложении является учение, ко торое... было изложено Эпикуром, а предикатом — не достойно философа. В данном случае субъект слож ный, ибо заключает в себе ограничительное относи тельное придаточное которое полагает высшее благо в телесном наслаждении и экспликативное относи тельное придаточное каковое было изложено Эпикуром.

Во втором придаточном предложении антецедентом относительного местоимения является сложное выра жение учение, которое полагает высшее благо в те лесном наслаждении. Поскольку придаточное предло жение каковое было изложено Эпикуром является экс пликативным, исходное предложение по необходимо сти подразумевает, что данное учение действительно принадлежит Эпикуру. Однако относительное место имение ограничительного придаточного не может быть заменено на свой антецедент — учение, так чтобы полу Н.Хомский. Картезианская лингвистика чилось утвердительное высказывание, имплицируемое полным предложением. В то же время, сложное вы сказывание, содержащее ограничительное придаточное предложение и его антецедент, выражает одну сложную идею, образованную из двух идей — идеи учения и идеи отождествления высшего блага с телесным наслажде нием. Вся эта информация должна быть представлена в глубинной структуре исходного предложения, если следовать теории Пор-Рояля, а семантическая интер претация этого предложения должна осуществляться так, как только что было указано, с использованием этой информации [Op. cit., 124].

В соответствии с теорией Пор-Роя ля в основе ограничительного относительного придаточного лежит некое суждение, даже если это суждение не утвержда ется, когда относительное придаточное оказывается в составе сложного выражения. Как уже было отмече но, в выражении люди, которые благочестивы утвер ждается всего лишь совместимость составляющих его идей. Поэтому относительно выражения Умы, которые являются квадратными, более основательны, нежели круглые мы можем справедливо утверждать, что отно сительное придаточное в определенном смысле «лож но», ибо «идея квадратного и круглого несовместима с идеей ума, рассматриваемого как мыслящее нача ло» [Op. cit., 124;

Там же, 127].

Итак, в основе предложений с эксшшкативными и ограничительными относительными придаточными лежат некие системы суждений (иными словами, аб страктных объектов, образующих значение предложе ний) ;

однако способ взаимосвязи различен: в случае экспликативного придаточного лежащее в его основе Глубинная и поверхностная структура суждение действительно утверждается, в детермина тивном же придаточном суждение, образуемое путем замены относительного местоимения на его антеце дент, не утверждается, но образует единую сложную идею вместе с этим существительным.

Разумеется, это верные по своей сути наблюде ния, и их следует учитывать в любой синтаксической теории, с помощью которой намереваются уточнить по нятие «глубинной структуры», сформулировать и об основать принципы связи глубинной структуры с по верхностной организацией предложения. Короче гово ря, приведенные соображения тем или иным образом должны быть включены в любую теорию трансфор мационной порождающей грамматики. Задача такой теории как раз и заключается в том, чтобы сформули ровать правила, в соответствии с которыми определя ется вид глубинных структур и их соотношение с по верхностными структурами, а также правила семан тической и фонологической интерпретации глубин ных и поверхностных структур соответственно. Иными словами, в основном речь идет о детальной разработке и формализации тех понятий, которые имплицитно со держатся в только что приведенных пассажах и лишь частично находят словесное выражение. Поэтому мне представляется со многих точек зрения вполне обос нованным рассматривать теорию трансформационной порождающей грамматики в том виде, в каком она раз вивается в настоящее время, как по сути дела современ ную и более эксплицитную версию теории Пор-Рояля.

В теории Пор-Рояля фигурирующее в поверх ностной структуре относительное местоимение не все гда выполняет двойную функцию замещения суще H. Хомский. Картезианская лингвистика ствительного и связи суждений. Бывают случаи, когда оно «утрачивает свою местоименную природу»* и та ким образом выполняет только вторую функцию. На пример, в таких предложениях, как Je suppose que vous serez sage 'Полагаю, что вы будете благоразумны' и Je vous dis que vous avez tort 'Говорю вам, что вы неправы' мы обнаруживаем, что в глубинной структуре «пред ложения Vous serez sage 'Вы будете благоразумны', Vous avez tort 'Вы неправы' являются частями полных пред ложений/в suppose 'Полагаю' и т. и., Je vous dis 'Говорю вам' и т. п.» [Lancelot, Arnauld 1660, 73;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 54-55]70.

Далее в «Грамматике» говорится, что инфини тивные конструкции играют в глагольной системе ту же роль, что и относительные придаточные в систе ме имени, являясь средством расширения глагольной системы путем инкорпорирования целых суждений:

«инфинитив занимает такое же место в кругу дру гих наклонений (manires) глагола, какое среди про чих местоимений занимает местоимение относитель ное» [Op. cit., 111-112;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 75;

ср.: Арно, Лансло 1990, 168];

«инфинитив также, помимо выражения утверждения, присущего глаголу, имеет еще свойство связывать предложение, в котором он употреблен, с другим» [Op. cit., 112;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 75;

ср.: Арно, Лансло 1990, 169]. Так, зна чение предложения Scio malum esse fugiendum 'Знаю, что нужно избегать зла' [см.: Арно, Лансло 1990, 168;

* В [Арно, Лансло 1990] перевод соответствующего раздела отсутствует. Ср.: [Арно, Лансло 1991, 53].

Глубинная и поверхностная структура 1991, 75] выражается глубинной структурой с двумя суждениями, выражаемыми предложениями scio 'знаю' и malum esse fugiendum 'зло нужно избегать'. Трансфор мационное правило (выражаясь современными терми нами), в соответствии с которым строится поверхност ная структура этого предложения, требует замены est на esse подобно тому, как трансформации, приводящие к образованию предложений вроде Dieu (qui est) invis ible a cr le monde (qui est) visible букв. 'Бог (который есть) невидимый создал мир (который есть) видимый', состоят из различных операций замены, изменения порядка элементов и опущения, которые применяются к системам глубинных предложений. Поэтому-то и по лучилось, что по-французски мы почти всегда передаем инфинитив изъявительным наклонением со словечком que 'что':Jе say que le mal est fuir «Знаю, что нужно избегать зла» [Op. cit., 112;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 75;

ср.: Арно, Лансло 1990, 168-169]. В данном случае идентичность глубинных структур латинского и фран цузского языков в определенной степени, возможно, затемнена тем обстоятельством, что в этих двух языках используются несколько различные трансформацион ные операции для выведения поверхностных форм.

В «Грамматике» Пор-Рояля говорится также о том, что подобным образом можно анализировать и косвенную речь. Если глубинное вставленное пред ложение является вопросительным, то трансформаци онное правило требует введения скорее частицы si, а не que, как, например, в предложении On m'a de mand si je pouvais faire cela 'Меня спросили, могу ли я это сделать', где Pouvez-vous faire cela? 'Можете вы это сделать?' — это «речь, которую передают». Иногда же H. Хомский. Картезианская лингвистика не требуется никакой частицы, достаточно изменить лицо;

ср., например, II m'a demand: Qui estes-vous? 'Он меня спросил: Кто вы?' и // m'a demand quij'estois 'Он меня спросил, кто я' [Op. cit., 113;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 76;

ср.: Арно, Лансло 1990, 170].

Итак, суть теории Пор-Рояля в общих чертах за ключается в следующем: у каждого предложения есть внутренняя, ментальная, сторона (глубинная структу ра, образующая его значение) и внешняя, материаль ная, сторона — последовательность звуков. Анализ по верхностной структуры, разбиение ее на фразы* может и не выявить никаких значимых связей в глубинной структуре, если на них не указывают ни формальные показатели, ни порядок слов. Тем не менее глубин ная структура всегда присутствует в сознании при произнесении конкретного высказывания. Глубинная структура состоит из системы организованных различ ным образом элементарных суждений, которые имеют субъектно-предикатную форму с субъектом и предика том простого вида (т. е. последние представляют собой категории, а не более сложные фразы). Многие из этих элементарных объектов могут независимо реализовать ся в виде поверхностных предложений. В общем случае нельзя утверждать, что элементарные суждения, из ко торых состоит глубинная структура, утверждаются при произнесении предложения, производного от этой глу бинной структуры;

примером могут служить экспли кативные и детерминативные предложения, которые * Здесь термин «фраза» употреблен в обычном для американ ского языкознания значении составляющей предложения.

Глубинная и поверхностная структура различаются между собой в этом отношении. Что бы составить реальное предложение на основе данной глубинной структуры, которое передавало бы мысль, выражаемую этой структурой, необходимо применить определенные трансформационные правила изменения порядка следования элементов, их субституции или опущения. Некоторые из этих правил обязательны, другие же факультативны. Так, предложение Dieu qui est invisible a cr le monde visible 'Бог, который невидим, создал мир, который видим' отлично от его парафра зы Dieu invisible a cr le monde visible 'Невидимый Бог создал видимый мир';

здесь применена факуль тативная операция опущения, однако трансформация, в результате которой существительное заменяется от носительным местоимением, а последнее выносится в препозицию, является обязательной.

Это объяснение действительно только для пред ложений, основанных исключительно на суждениях.

Однако последние, хотя и являются важнейшей фор мой мысли, вовсе не исчерпывают «операции нашего рассудка» и «к этому, однако, следует еще добавить конъюнкцию, дизъюнкцию и другие подобные опера ции нашего рассудка, а также все другие движения души: желания, приказания, вопрос и т.д.» [Op. cit., 29;

цит. с изм. по: Арно, Лансло 1991, 30;

ср.: Арно, Лансло 1990, 91-93]. Эти и другие «формы наших мыслей» от части означиваются посредством специальных частиц, вроде лат. поп 'не', vel 'или', si 'если', ergo 'следова тельно' и т.д. [Op. cit., 137-138;

ср.: Арно, Лансло 1990, 202;

1991, 30]. Однако и в таких предложениях тожде ство глубинной структуры может быть замаскировано Н.Хомский. Картезианская лингвистика различиями в трансформационных средствах, исполь зуемых для образования реальных предложений в со ответствии с теми значениями, которые говорящий на меревается выразить. В качестве примера можно при вести вопросительные предложения. В латыни вопро сительная частица ne «не имеет никакого объекта вне нашего разума, но единственно означает движение на шей души, когда мы хотим что-то узнать» [Op. cit., 138;

ср.: Арно, Лансло 1990, 202;

1991, 94]. Что же ка сается вопросительного местоимения, то это «не что иное, как местоимение, к которому добавлено значение частицы ne: заменяя, как и все другие местоимения, имя, оно, кроме того, выражает движение нашей ду ши, желающей узнать что-то и ждущей соответству ющих сведений» [Op. cit., 138;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 94;

ср.: Арно, Лансло 1990, 202-203]. Однако это «движение души» (mouvement de Pme) может быть означено разными способами, а не только добавлени ем частицы, например, изменением тона голоса или инверсией порядка слов, как во французском языке, где субъект, выраженный местоимением, «передвига ется» [см.: Арно, Лансло 1990, 203;

1991, 95] в позицию после показателя лица в глаголе (при этом сохраня ется согласование, имеющееся в глубинной форме).

Все эти средства помогают реализовать одну и ту же глубинную структуру [Op. cit., 138-139].

Следует отметить, что в теории глубинной и по верхностной структуры, развиваемой в лингвистиче ских исследованиях Пор-Рояля, в имплицитном виде содержатся рекурсивные механизмы, обеспечивающие бесконечное применение конечных средств, описывае мых этой теорией;

такой и должна быть любая адекват Глубинная и поверхностная структура нал теория языка. Более того, в приведенных приме рах рекурсивные механизмы отвечают определенным формальным условиям, существование которых вовсе не является необходимым a priori. Как в случаях три виальных (например, при конъюнкции, дизъюнкции и т. п.), так и в более интересных случаях, обсуждаемых в связи с относительными придаточными и инфини тивами, единственный способ расширения глубинной структуры заключается в добавлении полных предло жений с базовой субъектно-предикатной структурой.

Трансформационные правила опущения, пермутации и т. д. не играют никакой роли в создании новых структур. Разумеется, остается открытым вопрос, в ка кой степени грамматисты Пор-Рояля осознавали дан ные свойства собственной теории, находились ли они в центре их интересов.

Рассуждая в современных терминах, мы можем формализовать описанный выше подход посредством описания синтаксиса языка в терминах двух систем правил: базовой системы, порождающей глубинные структуры, и трансформационной системы, отобража ющей глубинные структуры на поверхностные. Базо вая система состоит из правил, порождающих глу бинные грамматические отношения между элемента ми с абстрактным порядком (правила переписывания грамматики непосредственных составляющих);

транс* формационная система состоит из правил опущения, пермутации, прибавления и т. д. Базовые правила поз воляют вводить новые предложения (иначе говоря, они содержат правила переписывания вида А —>... S..., где S — начальный символ базовой грамматики не посредственных составляющих);

других рекурсивных H.Хомский. Картезианская лингвистика средств не существует. Среди трансформаций фигу рируют такие, посредством которых формулируются вопросы, императивные высказывания и т. д. в случае, если в глубинной структуре содержатся соответству ющие указания (т. е. когда глубинная структура ре презентирует соответствующее «ментальное действие» посредством разработанной для этой цели нотации)72.

По всей видимости, «Грамматика» Пор-Рояля бы ла первой грамматикой, в которой было более или ме нее четко развито понятие структуры непосредствен ных составляющих73. В связи с этим интересно отме тить, что эта грамматика также вполне недвусмысленно свидетельствует о неадекватности описания в терминах структур непосредственных составляющих, когда речь идет о представлении синтаксической структуры;

в ней содержатся намеки на своего рода трансформационную грамматику, которая во многих отношениях сходна с той, что активно разрабатывается в настоящее время.

Если перейти от общей концепции грамматиче ской структуры, изложенной в «Грамматике» Пор-Ро яля, к конкретным образцам грамматического анализа, то мы обнаружим в ней много других попыток развить теорию глубинной и поверхностной структуры. Напри мер, наречия (в большинстве случаев) рассматривают ся как следствие «желания людей сделать речь более краткой», поэтому они предстают как эллиптические формы предложно-именных конструкций;

например, sapienter 'благоразумно' вместо cum sapientia 'с благо разумием' или hodie 'сегодня' вместо in hoc die 'в этот день' [Op. cit., 88;

цит. по: Лрно, Лансло 1991, 63;

ср.:

Арно, Лансло 1990, 146]. Подобным же образом глаго лы рассматриваются как такие слова, которые содержат Глубинная и поверхностная структура в скрытом виде глубинную связку, выражающую утвер ждение, а это значит, что и их использование обуслов лено желанием сделать конкретное выражение мысли более кратким. Глагол — это «слово, главное предназна чение которого состоит в обозначении утверждения.

Речь, содержащая глагол, есть речь человека, который не только осознает какие-то объекты, но и судит о них, что-то по их поводу утверждает» [Op. cit., 90;

цит. по:

Арно, Лансло 1991,64;

ср.: Арно, Лансло 1990,147-148].

Когда мы произносим глагол, мы тем самым совершаем акт утверждения, а не просто обозначаем утверждение как «предмет нашей мысли», как, например, когда мы используем «имена, [которые] тоже обозначают утвер ждение, например, [лат.] affirmans 'утверждающий', af firmatio 'утверждение'» [Op. cit., 90;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 64;

ср.: Арно, Лансло 1990, 148]. Поэтому предло жение лат. Petrus vivit или франц. Pierre vit 'Петр живет' значит Pierre est vivant 'Петр есть живущий' [Op. cit., 91;

см. Арно, Лансло 1990, 149;

1991, 65], а в предложении лат. Petrus affirmt 'Петр утверждает' affirmt равно значно est affirmans 'есть утверждающий' [Op. cit., 98;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 68;

ср.: Арно, Лансло 1990, 156]. Из этого следует, что в предложении лат. affirmo 'Я утверждаю' (в котором субъект, связка и атрибут сокращены до одного-единственного слова) выражены два утверждения. Первое — это акт утверждения, со вершаемый говорящим, другое — утверждение, которое говорящий приписывает кому-либо (в данном случае себе). Подобным же образом «глагол nego 'отрицаю', напротив, содержит... одно утверждение и одно отри цание» [Op. cit., 98;

цит. по: Арно, Лансло 1991, 68;

ср.:

Арно, Лансло 1990, 156].

Н.Хомский. Картезианская лингвистика Если эти наблюдения грамматистов Пор-Рояля сформулировать в терминах нашей теории, то окажет ся, что глубинная структура, лежащая в основе такого предложения, как Петр живет или Бог любит человече ство [Arnauld 1964,108;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.