WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |

«Н А У Ч Н А Я Б И Б Л И О Т Е К А Вадим Эразмович Вацуро Максим Исаакович Гиллельсон СКВОЗЬ «УМСТВЕННЫЕ ПЛОТИНЫ» очерки о книгах и прессе пушкинской поры ImWerdenVerlag Mnchen 2005 © Вадим ...»

-- [ Страница 5 ] --

В письме от 7 сентября комитет ссылался на параграф 23 Устава о цензуре и при мечание к нему, где говорилось, что книги, относящиеся к нравственности вообще, «даже и те, в коих таковые рассуждения будут подкрепляемы ссылкою на священное писа ние», находятся в компетенции светской цензуры.

«Во избежание недоумений, могущих произойти при поступлении в цензуру нравствен ных сочинений, весьма близких, к предметам духовным, и других книг или мест, встреча ющихся в книгах, кои содержат в себе истины, подкрепленные религиозными понятиями, С.-Петербургский цензурный комитет для точнейшего соблюдения как вышеозначенных правил Устава о цензуре, так и последнего предписания, имеет честь испрашивать разре шения вашего высокопревосходительства, должно ли предварительно сноситься о подобного рода сочинениях с Комитетом духовной цензуры или рассматривать их на основании упо мянутого примечания к 23-му § высочайше утвержденного Устава о цензуре.

К сему комитет долгом почитает присовокупить, что места вышеозначенного содер жания встречаются очень часто в периодических изданиях, и цензурою эти издания непре менно будут останавливаемы в своевременном их выходе в свет».

15 сентября Уваров ответил, что сочинения «нравственного содержания», «подлежа щие по смыслу примечания 1-го к §23 Устава о цензуре рассмотрению светской цензуры», «должны быть рассматриваемы на основании вышепоказанного постановления светскою цензурою» [83].

Это была отписка. «Высочайше утвержденный устав» не отменялся новым рас поряжением синода. Но и распоряжение не отменялось. Оба документа имели силу приказа, подлежащего неуклонному исполнению, хотя и противоречили один другому. Но замечать это противоречие было бестактностью, — и бунт цензурного комитета захлебнулся, не начавшись.

Нужно было, как предупреждал когда-то Уваров, постигать политику не из уста ва только, а из хода вещей. И Никитенко не мог этого не понять.

Из протоколов Санктпетербургского комитета 7 мая 1840 года.

«Слушали: <...> 6-е. Представленные г. ценсором экстраординарным профессором Ни китенкой следующие места из сочинений Пушкина:

1) Подражание арабскому:

Отрок милый, отрок нежный, Не стыдись, навек ты мой;

Тот же в нас огонь мятежный, Жизнью мы живем одной.

Не боюся я насмешек, Мы сдвоились меж собой, Мы точь в точь двойной орешек Под одною скорлупой.

2-е замечание. Стихотворения, часть 1.

3-е.

Без шапки он;

несет под мышкой гроб младенца (так!) И кличет издали ленивого попенка, Чтоб тот отца позвал и церковь отворил.

Скорей! ждать некогда! давно б уж схоронил.

4-е.

И где ж мы новые познанья И мысли первые нашли?

Где поверяем испытанья, Где узнаем судьбу земли?

Не в переводах одичалых, Не в сочиненьях запоздалых, Где русский ум и русский дух Зады твердит и лжет за двух.

5-е.

Леда смеется, Вдруг раздается Радости клик.

Вид сладострастный!

К Леде прекрасной Лебедь приник.

Слышно стенанье, Нимфа лесов С негою сладкой Видит украдкой Тайну богов.

6.

Послушай, муз невинных Лукавый духовник.

7.

Покойник Клит в раю не будет:

Творил он тяжкие грехи.

Пусть бог дела его забудет, Как свет забыл его стихи.

8.

Ax, ведает мой добрый гений, Что предпочел бы я скорей Бессмертию души моей Бессмертие моих творений!

9.

Иной под кивер спрятав ум, Уже в воинственном наряде Гусарской саблею махнул;

В крещенской утренней прохладе Красиво мерзнет на параде, А греться едет в караул.

Другой, рожденный быть вельможей, Не честь, но почести любя, У шута знатного в прихожей Покорным плутом зрит себя.

10.

Арьоста, Тасса внук, Скажу ль? отец Кандида Он все;

везде велик Единственный старик.

11. Пьеса «Безверие» вся.

12. Статья о ценсуре, где автор опровергает разные нападки на необходимость ценсуры.

13. «Этикет».

14. «Рославлев» — изображение общенационального состояния в России перед вторже нием Наполеона в 1812 году.

15. Повесть «Дубровской», коей содержание есть следующее. Богатый и знатный помещик в какой-то части России, что-то в роде феодального барона, ссорится со своим недостаточным соседом и посредством величайшей несправедливости лишает его всего имущества. Несчастный умирает. Приезжает сын его Дубровский, служащий в гвардии, че рез несколько времени является суд, чтобы отобрать от него имение и отдать Троекурову (богатому помещику);

Дубровский с преданными ему крестьянами зажигает ночью дом, где спали исправник и прочие члены суда — все они гибнут в пламени. Дубровский в отчая нии собирает шайку, делается атаманом ее и разбойничает в уезде;

правительство тщетно усиливается его схватить. Он хочет сначала зажечь село и дом Троекурова, но влюбясь в дочь его, оставляет свое намерение. Повесть оканчивается тем, что Дубровский распускает свою шайку, а сам едет за границу» [84].

Все эти места комитет признал позволительными и разрешил цензору их про пустить. Дело, таким образом, окончилось благополучно — с внешней своей стороны;

однако остается еще внутренняя его сторона. Либеральный и даже свободомыслящий профессор и цензор в своих замечаниях обнаруживает вдруг такую подозрительность и придирчивость, какой мы не могли бы и предположить, читая его дневник.

Он вынужден теперь следить за тайными колебаниями цензурной политики;

жизнь научила его, что благоразумнее следовать «новым распоряжениям», нежели «вы сочайше утвержденному цензурному уставу».

Не только отрывок из «Леды», но и «Подражание арабскому» могло навлечь об винения в посягательстве на нравственность.

Не только «Безверие» или легкомысленное отношение к догмату о бессмертии души в ранних стихах «В альбом Илличевскому», — но и самый легкий намек на чисто словесный религиозный либертинаж — «духовник муз» в послании «К Дельвигу», «ле нивый попенок» — в стихотворении «Зима. Что делать нам в деревне...», похвала Воль теру в «Городке», — все могло вызвать очередную жалобу митрополита или обер прокурора синода.

Через три месяца Никитенко представит на усмотрение комитета строки из «Мцыри» Лермонтова и из «Трех пальм»:

И стали три пальмы на бога роптать...

Не прав твой, о небо, святой приговор...

А еще через три месяца — Так храм оставленный — все храм, Кумир поверженный — все бог! [85] «Статья о ценсуре» и «Этикет» (отрывки из «Путешествия из Москвы в Петер бург») вызывали сомнение, ибо касались — пусть даже в «благонамеренном» духе — тех форм социальной жизни, которые вообще не подлежали обсуждению со стороны частного лица.

«Рославлев» и тем более «Дубровский» затрагивали существо той же самой со циальной и исторической жизни.

Строки из послания «Товарищам» («Иной, под кивер спрятав ум...») иронически трактовали военную жизнь.

В 1828 году — об этом, конечно, петербургские цензоры не помнили, да вряд ли и знали, — в департаменте гражданских и духовных дел Государственного совета раз биралось целое дело о «произнесении, знании и слушании непозволительных стихов», — в том числе и этих [86].

И, наконец, ненапечатанные строки из рукописей «Онегина» могли быть запо дозрены в недостаточности патриотизма. После чаадаевской истории подобные обви нения были еще свежи в памяти.

Профессор философии и цензор на государственной службе собственными ру ками возводил «умственную плотину» самодержавия, православия и народности, подавляя в себе поднимающуюся ненависть к Уварову и глубокое презрение к его идеям.

«Общественное устройство подавляет всякое развитие нравственных сил, и горе тому, кто поставлен в необходимость действовать в этом направлении. <...> Особенно моя на ука — сущая нелепость и противоречие. Я должен преподавать русскую литературу — а где она? Разве литература пользуется у нас правами гражданства?» «Жить в словах и для слов, с душою, жаждущею истины, с умом, стремящимся к вер ным и существенным результатам, — это действительное, глубокое злополучие. Часто, очень часто, как, например, сегодня, я бываю поражен глубоким, мрачным сознанием своего ничтожества. <...> О, кровью сердца написал бы я историю моей внутренней жизни! Проклято время, где существует выдуманная, официальная необходимость моральной деятельности без действительной в ней нужды, где общество возлагает на вас обязанности, которые само презирает... Вот уже два часа ночи, а я все еще думаю о том же. Засну, завтра выйду из этого душевного хаоса, буду опять стараться обманывать себя и других, чтобы не умереть от фи зического и духовного голода, пока действительно не умру и не унесу с собой в могилу горького сознания бесплодно растраченных сил...» [87] Так заканчивался для него очередной, 1841 год.

Литература Некоторые из документов, приведенных в настоящей главе и далее («Вокруг «Современника»), опубликованы нами в выдержках в комментариях в изд.: Пушкин А. С. Письма последних лет (1834- 1837). Л., 1969. Частичная публикация в дальней шем специально не оговаривается.

1. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 15. С. 10.

2. Там же.

3. Там же. Т. 13. С. 307 (письмо Погодину 29 ноября 1826 г.).

4. Там же. С. 350.

5. Там же. Т. 15. С. 14 и 217 (письмо от 14-28 февраля 1832 г.).

6. Там же. С. 98 (письмо от 6 декабря 1833 г.).

7. Там же. С. 270.

8. Дела III Отделения собственной е. и. в. канцелярии об Александре Сергеевиче Пушкине. Спб., 1906. С. 137.

9. Никитенко А. В. Дневник: В 3 т. М., 1955. Т. 1. 1826-1857 С. 130.

10. Там же. С. 140.

11. Там же. С. 141-142.

12. Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П. И. Бартеневым в 1851 1860 годах / Вступ. ст. и примеч. М. Цявловского. М., 1925. С. 47.

13. См. о проблематике «Анджело»: Мейлах Б. С. Талисман: Кн. о Пушкине. М., 1975. С. 141-153;

Лотман Ю. М. Идейная структуpa поэмы Пушкина «Анджело» // Пушкинский сборник. Псков, 1973. С. 3-23. Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушки на в 1830-е годы (1833-1836). Л., 1982. С. 98-122.

14. См.: Смирнов-Сокольский Н. П. Рассказы о прижизненных изданиях Пушкина.

М., 1962. С. 372.

15. ЦГИА, ф. 777, оп. 27, № 199. — Журнал поступления рукописей, № и 23. Книги были представлены Смирдиным в цензуру 15 января, одобрены и получе ны обратно 22 января. Дата цензурного разрешения на печатном издании — 12 янва ря — фиктивна.

16. ИНЛИ, ф. 244, оп. 16, № 53, л. 15 (исх. № 29;

вх. № 93, 25 января 1835 г.). Час тично опубликовано // Временник Пушкинского дома, 1914. Пб., 1914. С. 13.

17. Модзалевский Л. Б. Новые материалы об изданиях Пушкина (1831-1837) // 3ве нья, 1933. Т. 2. С. 244.

18. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 18.

19. См. резюме полемики: Черняев Н. И. Критические статьи и заметки о Пушкине. Харьков, 1900. С. 365-375.

20. Левкович Я. Л. К цензурной истории «Путешествия в Арзрум» // Временник Пушкинской комиссии, 1964. М.;

Л., 1967. С. 35.

21. См.: [Тынянов Ю. ] Фонтанье // Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В 6 т. М.;

Л., 1931. Т. 6. Путеводитель по Пушкину. С. 361-362.

22. См.: Тынянов Ю. О «Путешествии в Арзрум» // Пушкин. Временник Пушкин ской комиссии. Т. 2. М.;

Л., 1936. С. 57-73. Важные коррективы к этой статье см.: Шаду ри В. С. Декабристская литература и грузинская общественность. Тбилиси, 1958. С. 366, 390 и др.) и Макогоненко Г. П. Творчество А. С. Пушкина в 1830-е годы. С. 300 и след.

23. О намерении Пушкина предпринять отдельное издание «Путешествия в Арзрум» см. заметку 10. Тынянова «Путешествие в Арзрум...» (Путеводитель по Пушкину. С. 297-298);

Рукою Пушкина. Несобранные и неопубликованные тексты. М.;

Л., 1935. С. 880 (коммент. М. А. Цявловского);

Пушкин / Ред. М. Цявловского. М., 1936. С. 318 320 (коммент. Т. Г. Зенгер-Цявловской). (Летописи Гослитмузея;

Кн. 1.) 24. Это — наиболее существенные купюры в первопечатном тексте «Путешест вия в Арзрум». Эпизод с Ермоловым был изъят еще из первой публикации главы «Военно-грузинская дорога» в «Лит. газ.» 1830 г. (№ 8, 5 февр. С. 57-59). Этот послед ний текст сохранился в виде цензурной рукописи, где есть карандашные пометы об исключениях (Бенкендорфа или Николая I). Остальная часть «Путешествия» была впервые напечатана в «Современнике» (1836. Т. 1. С. 17-84);

часть купюр в этом тексте, вероятно, принадлежит цензору Семенову;

одно исключение — анонимная цитация Рылеева — возможно, результат автоцензуры.

25. Вигель Ф. Ф. Записки. М., 1928. Т. 2. С. 50-60.

26. Греч Н. И. Записки о моей жизни. М.;

Л., 1930. С. 702.

27. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 434. (Подлинник по-французски).

28. Там же. С. 232. Ср.: Щеголев П. Е. Пушкин: исслед., ст., материалы. М.;

Л., 1931. Т. 2. Из жизни и творчества Пушкина. С. 352- 357.

29. Рус. архив, 1897. Кн. 1. С. 655, 657 (второй отрывок по-французски).

30. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 337.

31. Там же. Т. 16. С. 29 и 370. О датировке этого письма и последовательности об ращений Пушкина к Бенкендорфу в апреле 1835 года см.: Левкович Я. Л. К цензурной истории «Путешествия в Арзрум». С. 34-37.

32. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 18.

33. Письмо А. Н. Мордвинова Пушкину от 15 апреля 1835 г. // Там же. С. 19.

34. Автограф эпиграммы не сохранился. Черновик ее был записан на оборо те стихотворения «Туча», которое Пушкин передал Краевскому для опубликования сначала в «Московском наблюдателе» (см.: Рус. архив, I892. № 8. С. 490). «Туча» да тируется 13 апреля (Пушкин А. С. Соч. Спб.: Изд. П. В. Анненкова, 1885. Т. 3. С. 61.);

можно думать, что эпиграмма написана немногим позже, т. е. к концу апреля, а не в мае-июне 1835 г., как датировано в Соч. Т. 3. С. 1259. Такая датировка поддержи вается и дополнительными соображениями, приведенными выше. См. также: Пет рунина Н. Н. «На выздоровление Лукулла» // Стихотворения Пушкина 1820-х-1830-х годов. Л., 1974. С. 323-361.

35. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 22.

36. Ср. свидетельство Соболевского в письме М. Н. Лонгинову 1855 г. // Пушкин и его совоеменники. Л., 1927. Вып. 31/32. С. 39.

37. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 229-230.

38. Там же. С. 47-48. 48-49, 51-52, 55-56.

39. Там же. С. 57.

40. Рус. архив. 1904. № 4. С. 582.

41. Там же. 1906. № 10. С. 225-226.

42. Письмо это датировано во всех изданиях: «около (не ранее) 23 октября 1835 г.». Если полагать, что письмо написано в Петербурге, датировка не вызы вает сомнений, т. к. Пушкин вернулся, действительно, 23 октября (Пушкин и его современники. Вып. 17/18. С. 184). Однако все изложенные соображения заставляют предполагать, что оно написано именно в Михайловском, ранее 23 октября, и всего вероятнее сразу вслед за письмом Плетневу. Вернувшись в Петербург, Пушкин дол жен был получить сразу же ответ из Главного управления цензуры, и тогда отправка такого письма лишалась смысла. Возможно, впрочем, что о решении Главного управ ления ему стало известно уже в Михайловском, т. к. письмо Бенкендорфу, очевидно, не было отослано.

43. ИРЛИ. ф. 244, оп. 16, № 66. Л. 5. Ср.: Пушкин А. С. Письма последних лет, 1834-1837. Л., 1969. С. 273-274.

44. Соображения о датировке этого стихотворения (около 3 ноября 1835 года) см.:

Петрунина Н. Н. Два замысла Пушкина для «Современника»: (К спору между Пушки ным и Лажечниковым по поводу «Ледяного дома») // Рус. лит. 1966. № 4. С. 157.

45. Булгаков А. Воспоминания и современные записки. Ч. 8. 1836-й год. М., ЦГАЛИ, ф. 79 (Булгаковых), оп. 1, № 10, л. 7 об. — 8 об.

46. См. письмо А. Н. Карамзина брату от 31 августа 1836 г. // Пушкин в письмах Карамзиных 1836-1837 годов. М.;

Л., 1960. С. 96.

47. Лит. наследство. 1952. Т. 58. С. 123.

48. Письмо от 30 сентября 1826 г. — Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 13. С. 298.

49. ИРЛИ, ф. 244, оп. 18, № 185. Копия — в ЦГАЛИ, ф. 198, оп. 1. № 80, л. 4. «За писки» появились в шестом томе «Современника», цензурное разрешение на кото рый получено 2 мая. Жуковский выехал вместе с наследником Александром Никола евичем в путешествие по России тоже 2 мая (Дневники В. А. Жуковского / С примеч.

И. А. Бычкова. Спб., 1903. С. 314) / по-видимому, письмо и резолюция относятся к кон цу апреля 1837 года.

50. Щеголев П. Е. Дуэль и смерть Пушкина, 3-е изд. М.;

Л., 1928, С. 247-249, 252.

51. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 337.

52. Там же. Т. 16. С. 160.

53. Никитенко А. В. Записки и дневник (1826-1877). Спб., 1893. Т. 1. С. 112 и след.

54. Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 36. Все последующие цитаты — по этому изд.;

в тех случаях, когда в тексте указана дата записи, ссылка на страницу опускается.

55. Там же. С. 58-60.

56. Там же. С. 82.

57. Рус. Архив. 1886. Кн. 3. С. 412;

см. подробный разбор этого дела в кн.: Порудо минский В. Даль. М., 1971. С. 116-127.

58. Письмо В. Д. Комовского Н. М. Языкову 8 ноября 1832 г. — Лит. наследство, 1935. Т. 19/21. С. 90.

59. Лемке М. Николаевские жандармы и литература. С. 62;

Порох И. В. История в человеке. Н. А. Мордвинов — деятель общественного движения в России 40-80 годов XIX в. Саратов, 1971. С. 7-8.

60. Кропотов Д. А. Жизнь графа М. Н. Муравьева, в связи с событиями его вре мени и до назначения его губернатором в Гродно. Спб., 1874. С. 14-15, 43. Корни лов А. А. Молодые годы Михаила Бакунина. Из истории русского романтизма. М., 1915. С. 55, 566.

61. См. данные формулярного списка в статье: Модзалевский Б. Л. Смерть Пушкина. (Пять писем 1837 года) // Пушкин и его современники. Спб., 1908. Вып. 6.

С. 110-113.

62. Из эпистолярного наследия декабристов. Письма к Н. Н. Муравьеву Карскому. М., 1975. Т. 1, по указ.

63. Рус. архив. 1902. Кн. 1. С. 86.

64. Рус. старина. 1889. № 11. С. 501.

65. Эйдельман Н. Я. Твой девятнадцатый век. М., 1980. С. 119.

66. См.: Семенова А. В. Временное революционное правительство в планах дека бристов. М., 1982. С. 95 и след.

67. Штрайх С. Кающийся декабрист // Красная новь, 1925. Кн. 10. С. 143-169.

68. Из эпистолярного наследия декабристов. С. 254.

69. Там же. С. 259.

70. Штрайх С. Я. Роман Медокc: Похождения русского авантюриста XIX века. М., 1929. С. 90.

71. См.: Рус. старина. 1899. № 7. С. 8;

Алексеев М. П. Этюды о Марлинском. Ир кутск, 1928. С. 12;

Левкович Я. Л. К цензурной истории сочинений А. А. Бестужева // Литературное наследие декабристов. Л., 1975. С. 301.

72. Эйдельман Н. Я. Твой девятнадцатый век. С. 129-130.

73. Рус. архив. 1886. Кн. 3. С. 418.

74. Бакунин М. А. Собр. соч. и писем. 1828-1876. М., 1934. Т. 2. С. 258.

75. См.: Порох И. В. История в человеке. С. 30 и след., Черных В. А. Письмо А. А. Слепцова А. С. Корсакову от 21 мая 1861 г. // Революционная ситуация в России 1859-1861 гг. М., 1965. С. 420- 425.

76. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 335;

Рус. архив. 1869. Стлб. 073-074;

Рус.

старина. 1891. № 6. С. 668-669.

77. Петров А. П. Михаил Данилович Деларю // Рус. старина. 1880. № 10. С. 3-424;

Бобров Е. М. Д. Деларю и его перевод из Гюго // Рус. филол. вести. 1905. № 2.

С. 188-189.

78. Рус. старина. 1880. № 9. С. 217;

ср. поправку: Рус. старина. 1880. № 10. С. 426.

79. См.: Вацуро В. Э. Литературные альбомы в собрании Пушкинского дома (1750-1840-е годы) // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома на 1977 год. Л., 1979. С. 48-49, 51.

80. Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 198.

81. Дела III Отделения. С. 176-179.

82. ИРЛИ, 18516/СХХII 6.4, № 7.

83. ЦГИА, ф. 772, оп. 1, № 1255. Ср.: Котович А. Духовная цензура в России. (1799 1855 гг.). Спб., 1909. С. 488-489.

84. ЦГИА, ф. 777, оп. 27, № 33, л. 35 об. — 36 об.

85. См.: Вацуро В. Э. К цензурной истории «Демона» // М. Ю. Лермонтов: Исслед. и материалы. Л., 1979. С. 413-414.

86. Бюл. рукопис. отд. Пушкинского дома. 1956. Вып. 6. С. 89-90.

87. Никитенко А. В. Дневник. Т. 1. С. 240.

Не родившиеся на свет «Между грамотеями не все равно обладают возможностью и способностию писать книги или журнальные статьи».

Эту неоспоримую истину высказал Пушкин в «Путешествии из Москвы в Петер бург».

Пушкин размышлял о цензуре, ее правах, ее функциях, и о «классе» пишущих людей, имеющих столь мощное влияние на поколения читателей.

«Никакая власть, никакое правление не может устоять против всеразрушительного действия типографического снаряда.

<...> Мысль! великое слово! Что же и составляет величие человека, как не мысль? Так будет она свободна, как должен быть свободен человек: в пределах закона, при полном со блюдении условий, налагаемых обществом» [1].

Пушкин был совершенно прав, потому что ни в одном обществе свобода печа ти не бывает абсолютной. Через несколько десятилетий на другом континенте Марк Твен остроумно заметит, что пора подумать о том, как оградить свободу от печати.

Нужно было предупреждать распространение сочинений антиобщественных, порнографических, пресекать печатную клевету. В этом были согласны и Пушкин, и столпы николаевской цензуры.

Различия начинались там, где возникал вопрос, что понимать под «обществом» и каковы условия, которые оно налагает. В России было несколько обществ и много условий.

Было «общество» царя, III Отделения, двора.

Было «общество» Фаддея Булгарина.

Было «общество» Пушкина и его друзей.

И были другие «общества», вплоть до «общества» неграмотного крепостного крестьянства.

Цензура — неизвестно почему называвшаяся цензурой министерства народно го просвещения, — служила интересам первого «общества». Она предупреждала по явление сочинений, для него опасных и нежелательных. Она придирчиво проверяла кандидатов в издатели, руководствуясь понятиями о нравственности и благонадеж ности, продиктованными этим обществом. В число не допущенных к изданию попа дали крупнейшие русские писатели — и безвестные литературные спекуляторы. Но обратимся к документам.

«Под осторожным колпаком» 25 августа 1827 года статский советник В. С. Филимонов просил о дозволении из давать ему с 1828 года ежемесячный журнал «Надежда, или Дневник русской словес ности» и газету «Отголоски мира, или Дневник новостей, относящихся до политики, просвещения и общежития», а с 1829 года — журнал «Время, или Летописи наук и искусства (всемирный энциклопедический дневник)».

16 сентября Главный цензурный комитет, сочтя издателя благонадежным, разре шил оба издания на 1828 год.

Решение комитета встретило, однако, противодействие министра;

29 сентября Шишков наложил следующую резолюцию:

«Принимая во уважение, что издаются уже многие журналы подобного содержания с теми, которые намерен издавать г. статский советник Филимонов, и что прибавлять их число было бы бесполезно, — я не могу согласиться на издавание сих последних и вообще пред лагаю Главному цензурному комитету обращать при таковых случаях больше внимания на известность авторов в ученом или литературном свете» [2].

Это незначительный сам по себе эпизод, взятый почти наудачу. За ним, однако, стоят подспудно направления царской политики.

Прежде всего, отметим решительное нежелание увеличивать число новых пе риодических изданий. Из этой и других глав книги читателю станет ясно, что это не прихоть министра, а последовательный курс. Держать в узде печатное слово станови лось все трудней, и предпочтительнее было не следить за тем, что уже напечатано, а просто не допускать написанное в печать.

Во-вторых, министр остерегается разрешить издание лицу, не имеющему, по его мнению, должного литературного имени.

Владимир Сергеевич Филимонов не был известен министру просвещения и не когда литератору А. С. Шишкову, который в простоте душевной полагал, что тем са мым он неизвестен в «ученом или литературном свете». Но Шишков ошибался.

Правда, литературное имя Филимонова никогда не было слишком громким. Но он занимал свое место в «парнасском адрес-календаре», и место это было более замет ным, чем, скажем, какого-нибудь издателя «Северного Меркурия». Стихи Филимоно ва появлялись во многих журналах и альманахах 1820-х годов, и поэма «Дурацкий колпак» была даже популярна. Он отослал ее Пушкину с посвящением:

А. С. Пушкину Вы в мире славою гремите;

Поэт! в лавровом вы венке.

Певцу безвестному простите:

Я к вам являюсь — в колпаке.

Спб. Марта 22, 1828.

Пушкин ответил стихотворением «В. С. Филимонову при получении поэмы его «Дурацкий колпак»:

Вам музы, милые старушки, Колпак связали в добрый час, И, прицепив к нему гремушки, Сам Феб надел его на вас.

Хотелось в том же мне уборе Пред вами нынче щегольнуть И в откровенном разговоре, Как вы, на многое взглянуть;

Но старый мой колпак изношен.

Хоть и любил его поэт;

Он поневоле мной заброшен:

Не в моде нынче красный цвет.

Итак, в знак мирного привета.

Снимая шляпу, бью челом, Узнав философа-поэта Под осторожным колпаком.

Пушкин был откровенен с Филимоновым. Заброшенный «поневоле» старый кол пак — это фригийский красный колпак якобинцев, а «не в моде нынче красный цвет» — намек на недавние политические события. Обо всем этом в 1828 году лучше было не упоминать, тем более письменно.

Шутливый тон послания и подтрунивание над Филимоновым в письмах не исключало дружеского отношения Пушкина к «философу-поэту под осторожным колпаком». Нужно думать, что и вечеринка у Филимонова, последовавшая за выходом его поэмы, 17 апреля 1828 года, где Пушкин был вместе с Жуковским, Перовским и Вя земским, была не только веселой холостой пирушкой. В 1840-х годах Филимонов рас сказывал о ней будущему библиографу Г. Н. Геннади как о «литературном вечере»:

«Он вспоминал с восторгом о прежних лит<ературных> вечерах и сказал, что послед ний настоящий лит<ературный> вечер б<ыл> у него, когда к нему сошлись все спрыснуть «Дурацкий колпак». У него были кн<язь> Вяземский, Пушкин, Жуковский, не помню кто еще, но только все известные литераторы. При этом Филимонов, как гастроном, прибавил:

«славно поужинали»».

Хранитель воспоминаний о 1820-х годах, Филимонов охотно показывал свои литературные сокровища, — а их было много (к сожалению, до наших дней они не дошли).

«Между письмами, которые он мне показывал, — продолжает Г. Н. Геннади, — есть письма А. и В. Пушкиных, Жуковского, Вяземского, Воейкова, Измайлова, Карамзина, Дмит риева, Каченовского, Малиновского, Мерзлякова, кн<язя> Долгорукова (ужасно неразборчи вых), Лонгинова и других. Мне любопытно было видеть их. Здесь же видел собственноручное послание к нему А. Пушкина. Оно написано на лоскутке бумаги, только с 2 перемарками, четко, хотя небрежно. Филимонов послал к нему свой «Дурацкий колпак» утром, Пушкин в постели написал это послание — после напечатанное» [3].

Таков был человек, «не получивший известности в литературных кругах».

Впрочем, через четыре года властям пришлось обратить внимание на его лите ратурные связи. В 1831 году он был арестован по ложному доносу об участии в тай ной организации Сунгурова [4]. В его бумагах были обнаружены письма декабристов Г. С. Батенькова и А. Н. Муравьева и копия письма декабриста В. И. Штейнгеля Ни колаю I, написанного в крепости 11 января 1826 года. В письме говорилось о развитии свободомыслия в России. «Правительство, — писал в нем Штейнгель, — потеряло на родную доверенность и сердечное уважение и возбудило единодушное общее желание переме ны в порядке вещей» [5].

Бумаги декабристов были у Филимонова уже в 1826 году. Осторожный «философ поэт» собирал «любопытные бумаги, особенно до России касающиеся». Не возникали ли все эти вопросы в разговорах Пушкина с Филимоновым в 1828 году? Тогда намеки в послании Пушкина становятся более понятными.

В 1827 году декабристские связи Филимонова еще не были известны правительс тву. И тем не менее он получил отказ. Неосведомленность Шишкова обернулась без ошибочным чутьем.

Наследник графа Хвостова Клички, как правило, выдумывают остроумные люди. Нельзя отказать в наблю дательности и юморе тому остряку 1820-х годов, который назвал литератора Бориса Михайловича Федорова наследником графа Хвостова. Современному читателю имя Хвостова ничего не говорит. Между тем во времена Пушкина эта фигура была прит чей во языцех. Граф Хвостов писал высокопарные оды и тяжеловесные басни. Бездар ность роднила Федорова и графа-графомана. Поэтому-то его и прозвали наследником графа Хвостова. Увы! острота оставалась только остротой. Хлеб насущный Федоров вынужден был зарабатывать сначала службой (он был мелким чиновником), а затем литературной поденщиной. Денег все время не хватало. И Федоров решил поправить свои дела изданием газеты.

Прошение Федорова попало в III Отделение. Рассмотрев его просьбу, Фон Фок составил докладную записку «О титулярном советнике Федорове, предполагающем издавать газету: С. -Петербургский дневник». Прочтем эту записку, находящуюся в делах за 1828 год:

«Федоров никогда, нигде и ничему не учился. Он не знает вовсе никаких наук, не знает никаких языков. С французского языка он еще может переводить при помощи лексикона, но немецкого и английского вовсе не понимает. Страсть к авторству увлекла его с молодых лет на литературное поприще, на котором он в продолжение десяти лет был освистываем в журналах и получил название в публике наследника графа Хвостова, который есть его ме ценат и покровитель. Федоров чрезвычайно плодовит, и писал во всех родах. Он уже издавал журнал под заглавием «Аспазия», который был весьма дурен и отринут публикою. Он писал трагедии, драмы, комедии, которые по покровительству были приняты на театр и упали после нескольких представлений.

Его мелкие стихотворения написаны без вкуса и ума: это набор слов с рифмами;

проза обнаруживает недостаток учения и мыслей. Он весьма плохо пишет по-русски, и что хуже, не знает того, что пишет дурно. Эпиграмма Пушкина на счет <его> живо и правильно изображает его литературные таланты:

Федорова Борьки (т. е. Бориса), Мадригалы горьки, Эпиграммы сладки, Комедии гадки!

Это совершенная правда! Будучи всегда незначащим писцом по службе и не показываясь нигде, как в гостиной графа Хвостова, он был выведен на свет Александром Ивановичем Тур геневым, который употреблял Федорова для писания множества писем, развозки визитных билетов, разных комиссий, выписок для своей библиотеки из архивов и т. п. и за это доста вил ему два ордена и чин. После отставки Тургенева Федорову не понравилось служить при деятельном и деловом Карташевском, и он вышел в отставку, чтобы промышлять лите ратурою при помощи покровителей. Он беспрестанно увивается в передних и всем людям в значении посвящает свои книжки, стихи и куплеты.

Какой-то добрый гений надоумил наконец Федорова приняться за издание журнала «Новая детская библиотека». Как от сего рода издания не требуется ни большой учености, ни красот слога и воображения, то журналец его по справедливости можно назвать весьма изрядным, особенно при совершенном у нас недостатке книг сего рода.

Федоров ничтожен в политическом отношении. Он от роду не читывал ни одной по литической книги и вероятно, даже иностранных газет. Но как он искатель и из низкого происхождения, то он из протекции или но незнанию позволит управлять собою каждому, который только ослепит его блеском знатности или богатства. Характера он чрезвычайно раздражительного и мстительного до крайности. Комедии его суть не что иное, как пас квили на лица. Во время представления он даже наряжал актеров наподобие описанных им лиц. Поведения он не дурного, и об нравственности его нельзя было бы сказать худо, если б не носился слух, что он, женившись на воспитаннице Кокошкина, заставил жену свою, на первый день после брака, написать письмо к своему воспитателю, что муж не нашёл в ней желаемого, и потому она требует вознаграждения. Эта черта, за справедливость коей трудно ручаться, доказывает только, к чему полагают способным Федорова.

На счет регулярности его, столь необходимой при издании газеты, также нельзя ска зать утвердительно. Он за целый год должен типографщику Смирдину, который сверх того должен бегать за ним, чтобы выпросить материал для составления маленькой книжечки в месяц. Здесь должен еще прибавить характеристическую черту: Свиньин, издатель Оте чественных записок, путешествуя по России, поручил Федорову наполнять книжки готовы ми материалами, и за это платил ему по сто рублей в месяц. Свиньин должен был отнять у него редакцию, за неисправность и за введение брани в журнал. — Мы не распространяемся в разбирательстве представленной Федоровым программы, которая представляет многие противуречия.

Странно и удивительно, что все одни литераторы, так сказать, из задней шеренги, стремятся насильно издавать непременно газеты — а не хотят браться за журналы. Если бы не предусмотрительность государя императора, то уже издавалось бы к новому году три новые газеты, из коих каждая обещалась только печатать из официального одного Journal de Petersbourg, — то есть каждая появлялась под покрывалом смирения. — Подлоги слиш ком очевидны — только хочется получить позволение, чтобы испорченному юношеству, выставляющему других на сцену, дать свободное поприще.

Если мы смеем объявить свое мнение, то во уважении долговременного бумагомара тельства Федорова и того, что он не замечен в правилах противообщественных, также за то, что его «Новая детская библиотека» безвредна, можно позволить ему издавать еже недельный литературный журнал — но не газету, чтобы по крайней мере на первый год отбиться от толпы новых газетчиков и показать злонамеренным людям, выжидающим в молчании поры, что правительство не только истребляет самое зло, но даже не дозволяет им пользоваться слабыми людьми как орудием» [6].

Записка Фон Фока обнаруживает доскональное знание жизни и журнальной де ятельности мало приметного литератора Федорова;

пожалуй, во всей записке имеется лишь одна ошибка: эпиграмма Дельвига на Федорова приписана Пушкину.

Можно себе представить, как основательно было организовано наблюдение за писателями первого ранга.

Николай I принял рекомендации III Отделения. Он отказал Федорову в издании газеты, разрешив издавать журнал «Санкт-Петербургский зритель». 8 ноября 1827 года Шишков поставил об этом в известность Главный цензурный комитет [7].

Так кончилось дело об издании, замышляемом человеком бездарным, принад лежащим к «задней шеренге», человеком морально нечистоплотным, пользующим ся литературой для низких, своекорыстных целей. Но он не был замечен «в правилах противообщественных», он был «ничтожен в политическом отношении». Этого оказа лось достаточно. Ему можно было разрешить издавать журнал. Репутация челове ка, не разбирающегося в политике, была в глазах III Отделения скорее плюсом, чем минусом. Во всяком случае, он был более приемлем, нежели издатель знающий, об разованный, понимающий толк в политике, но за взгляды которого нельзя было зара нее поручиться.

В записке Фон Фока о Федорове и резолюции Шишкова о Филимонове есть внут ренняя общность. И та и другая направлены к одной цели: воспрепятствовать изда нию новых газет. Газета больше всего влияет на общественное мнение. Через несколь ко лет Николай I запретит Пушкину именно издание газеты.

Монополия на газету с политическими новостями прочно удерживалась за издателями «Северной пчелы», людьми, репутация которых устраивала прави тельство.

Но, пожалуй, интереснее всего в записке о Федорове — боязнь Фон Фока что «наследник графа Хвостова» может оказаться орудием в руках каждого, «который только ослепит его блеском знатности или богатства». Не трудно догадаться, что уп равляющий канцелярией III Отделения имеет в виду в первую очередь передовых дворянских писателей. Ведь все они были на подозрении у правительства, все небла гонадежны.

А не за горами было время, когда именно эти писатели стали добиваться для себя права издавать собственный журнал и даже газету.

Непрошеные опекуны В главе о «Европейце» мы рассказали читателю, как болезненно восприняли пи сатели пушкинского круга запрет журнала Киреевского. Среди них сразу же возник ла мысль просить разрешения издавать новый журнал. Инициатором этого замысла был Жуковский. В том самом письме к Бенкендорфу, где он заступался за Киреевско го, Жуковский, вопреки своей обычной мягкости и уступчивости, твердо заявил пра вительству:

«Хороший журнал литературный и политический есть для нас необходимость. Я не могу взять на себя издание такого журнала: не имею для того времени, но я мог бы быть наблюдателем за изданием согласно с видами правительства. Около меня могли бы собраться и наши лучшие, уже известные писатели, и все те, кои еще неизвестны, но имеют талант и, начиная писать, желают выйти на сцену, им приличную. В такой журнал могло бы войти и все европейское, полезное России, и все русское, достойное ее внимания. Журнал, издаваемый под моим влиянием, обратил бы общее внимание публики, которая имеет ко мне доверенность;

и наши надежнейшие писатели, по той же доверенности, согласились бы все в нем участвовать. Таким образом их умственная деятельность была бы употреблена с пользою, и они, без всякого принуждения и опасения, действовали бы в смысле правитель ства;

а литература получила бы направление более благородное и, будучи в одно время и го лосом публики, и голосом правительства, сделалась бы необходимо деятельным способом теснейшего соединения между ними» [8].

В бумагах Жуковского, на черновике его письма к правительству о «Европейце», значится перечень литераторов, которых он намечал в сотрудники журнала. Это тща тельно продуманный список! Ядро его составляют писатели, которые, как и он сам, впоследствии участвовали в пушкинском «Современнике»: Баратынский, Гоголь, Вя земский, Денис Давыдов, Плетнев, Языков, Погодин, Розен, А. И. Тургенев, П. Б. Коз ловский, А. А. Краевский, А. Н. Муравьев, В. Ф. Одоевский. Конечно же, и Пушкин значится здесь одним из первых.

Много и молодых имен в списке Жуковского: И. В. Киреевский, В. А. Соллогуб, Е. П. Ростопчина, В. Г. Бенедиктов, В. И. Даль и другие.

В число сотрудников журнала Жуковский включил историка, статистика, геогра фа К. И. Арсеньева, филолога Г. П. Павского, Е. А. Энгельгардта (директора Царско сельского лицея в 1816—1823 годах), профессора того же лицея И. П. Шульгина.

Список Жуковского разнороден: наряду с Пушкиным, Гоголем, Вяземским, А. И. Тургеневым, В. Ф. Одоевским, Баратынским в него включены писатели, занимав шие более умеренные и даже консервативные позиции. Однако основное ядро этого списка составляют передовые дворянские писатели и молодые литераторы, тяготев шие к ним [9].

В то же время в списке Жуковского отсутствуют литераторы, печатавшиеся в бул гаринских изданиях. Это было не случайно! Жуковский стремился отгородиться от «торгового» направления в журналистике.

Итак, и список Жуковского, и его декларация шефу жандармов крайне принципиальны. На этот раз речь шла не просто об очередном проекте нового жур нала;

не еще один журнал — а правительственный орган, которым будут руководить передовые дворянские писатели.

В. А. Жуковский Гравюра Т. Райта с оригинала К. Брюллова Ходатайство Жуковского не имело успеха. Год спустя с проектом издания подоб ного журнала выступил Вяземский. История этого проекта такова. 19 февраля 1833 года видный политический деятель Лафайет выступил во французском парламенте против политики русского правительства, обвиняя Николая I в преследовании поляков. Речь Лафайета вызвала взрыв антирусских настроений в Западной Европе;

русское прави тельство хранило молчание. 17 марта 1833 года газета «Journal de Franсfort» в редакци онной статье писала, что политика молчания встречает сочувствие только в высших кругах общества, что народы не понимают ее, а это в свою очередь приводит к тому, что в Западной Европе появляются многочисленные противники России, и что самое при скорбное — они рекрутируются не только из рядов революционеров и либеральной оппозиции, но и из простого народа;

по мнению газеты, в век дискуссий и публичных обсуждений лишь виновные не отвечают на нападки.

Подобные размышления о печати совпали с точкой зрения Вяземского. В мар те — апреле 1833 года он написал меморандум «О безмолвии русской печати». Вот текст этого документа в русском переводе:

«Статья в «Journal de Francfort» от 17 марта 1833 года заслуживает внимания нашего правительства. Эта статья, посвященная бесстрастному безмолвию русской печати среди тысячеголосой иностранной прессы, столь враждебной к России, содержит весьма здравые взгляды и мнения, которые было бы хорошо принять во внимание.

Презрительное молчание может выражать благородство человека, который, имея чис тую совесть, пренебрегает единоборством с клеветниками и предоставляет общественному мнению, в конце концов, отомстить за него. Впрочем, не всегда следует поступать именно таким образом, и иногда из уважения к тому самому общественному мнению, которым надо дорожить, добросовестный человек обязан выступить и опровергнуть обвинения, воз двигнутые против него. Во всяком случае подобное самоотвержение и долготерпение недо пустимы, когда речь идет о взаимоотношениях между общественными силами. А нельзя не видеть, что в наши дни пресса является могущественной силой. Кто мог бы отрицать ее влияние и тиранию ее злоупотреблений? Следовательно, с ней необходимо бороться рав ным оружием и на той же самой арене, на которой она распространяет свое узурпаторское владычество.

Ныне, когда различные мнения провозглашаются столь властно и столь громко, когда мысль и слово двигают народами, подтачивают и взрывают здания многовековой давности и на их развалинах воздвигают новый порядок вещей, и этот новый порядок вещей, в свою очередь, может быть ниспровергнут, невозможно и думать о том, чтобы пресечь эту везде сущую разрушительную деятельность, если не прибегать к доводам морали и рассудка, если не вызвать обратного действия при помощи другой силы, которая восстановит равновесие среди этих элементов беспорядка.

Для блага государства недостаточно, чтобы действия русского правительства носи ли характер прямодушия и бескорыстия, проистекающий от высоких чувств и властной руки того, кто правит Россией. Недостаточно, чтобы имя русского занимало почетное место в истории нашего времени и сверкало в нем отблеском того, кто представляет это имя на вершине власти и нации. Хорошо получить отпущение грехов и быть оправданным на Страшном Суде истории: но правительство является силой жизненной и действенной;

нужно, чтобы за него было не только будущее, но и настоящее. Правительство должно вли ять на общественное мнение, принимать участие в ежедневных спорах, выступать в свою защиту, когда его обвиняют, отстаивать свои права, когда на них покушаются, объединять умы вокруг своего знамени, вести за собою общественное мнение, этого тайного соперника, тем более враждебного, чем менее он осведомлен.

Эта задача тем легче, благороднее и благотворнее, чем возвышеннее намерения прави тельства и чем сильнее, безупречнее его поступки. Не сознавать безотлагательности этой задачи — значит обманывать себя в отношении нынешнего состояния умов и требования об стоятельств;

это значит, пользуясь защитой анахронизма, поставить себя вне современных событий;

это значит отрицать движение и в то время слышать, как гремит гром, лишь при сутствовать при разрушениях, когда должно воздвигать плотину, пытаясь дать этому дви жению предохранительное и защитное направление. Во всяком случае зачем предоставлять событиям возможность дойти до крайности и лишь тогда действовать, когда зло совершит ся? Воздействие рассудка должно быть примиряющим и предупреждающим.

Триумф справедливого дела является без сомнения наилучшим результатом во вся ком столкновении, но медленная, постепенная и несомненная победа права также обладает моральной силой, коей правительство не должно пренебрегать;

подобная же победа может быть лишь детищем убеждения. Чем более порицают злоупотребления современной печа ти, чем пристальнее задерживают внимание на ее опасностях (а ведь даже наиболее усерд ные сторонники ее свободы не могут их отрицать), тем более следует признать, сколь не политично увеличивать злонамеренное воздействие прессы, отвергая благо, которое она могла бы, в свою очередь, принести.

Поступать таким образом — это значит не вынуть шпагу из ножен в момент опас ности, чтобы не краснеть от необходимости скрестить оружие с убийцей, готовым пора зить жертву.

Даже в те времена, когда всемогущество прессы не было в действительности таким, как ныне, власть охотно пользовалась этим оружием. Наполеон умел властвовать, и что же, он, который для утверждения власти более сильного поставил под штыки всю Европу, не счи тал, однако, унизительным для защиты своего дела сражаться на арене журналистики. Ека терина II также с поразительным успехом пользовалась печатью. Не забудем, что в обоих этих случаях пресса едва достигла уровня второразрядной силы. А ныне, когда пресса заявля ет права на диктаторство, насколько союз с ней более весом.

Итак, следовало бы пожелать, чтобы наше правительство не пренебрегало этой по мощницей, поддержку которой не отвергали не только правительства, видевшие в гласной защите своих прав необходимый элемент своего существования, но и те, кои провозглашали монархические принципы во всей их целостности. Официозные газеты Пруссии и Австрии действуют в этом направлении и вносят свой вклад в борьбу противоположных мнений, властвующих над умами. Лишь одни мы остаемся позади с нашей «Journal de St-Petersbourg», слишком безобидной и молчаливой для нашего времени. Европа судит о нас невежественно и недобросовестно. Кто же виноват в этом? Что предпринимаем мы для опровержения клеве ты и ошибочных мнений? Молчать — это значит признать себя неправым.

Подобная политика могла еще иметь место, когда ее поддерживал авторитет Ека терины II. Европейская пресса была ее смиренной и покорной служанкой. Все выдающиеся политические и литературные деятели ее эпохи были ей преданы. Вольтер, Даламбер и многие другие писали как бы под ее диктовку и были глашатаями ее политических воззре ний, ее побед и ее завоеваний. Это добровольное подчинение общественного мнения в ее поль зу неминуемо должно было помочь ей в ее проектах и облегчить их осуществление. Было бы ошибочно предполагать, что лишь личное тщеславие побуждало ее осыпать щедротами известных писателей и приобретать их приверженность. Екатерина II была философом XVIII века, подобно тому как Петр I был голландцем или немцем. Она от этого была не менее самодержавна, а он не менее русский;

наоборот, благодаря этому она была еще более самодержавной, а он еще более русским. Особенности, свойственные Екатерине II и Петру I, были для них не целью, а средством: в обоих случаях единственной целью была сила, досто инство и всемогущество России.

Чтобы понять, насколько важно иметь прессу на своей стороне, остановимся на разделе Польши и на последних событиях, которые завершили дело Екатерины II. Раздел был совершен исключительно в духе завоевания и владычества, он был выгоден России и наносил ущерб евро пейским интересам. Тем не менее он почти не вызвал возражений и антипатии народов. По чему? Общественное мнение, созданное прессой, было благоприятно для России. Недавние же меры, свидетелями которых мы были, меры, настоятельно вызванные всем ходом вещей, на циональной честью, неприкосновенностью права, всеми интересами, которые правительство должно защищать, чтобы существовать, вызвали в Европе результат, совершенно противопо ложный изложенному выше. Причиной этого было то, что вся европейская пресса встала на защиту Польши, в то время как нашу победу поддерживало лишь безмолвие нашей печати, сознание справедливости и реальность совершившихся фактов.

П. А. Вяземский Рисунок Т. Райта Если бы в эти дни мы располагали органами печати, преданными нашему делу, воз буждение и раздражение умов было бы менее резким, наше право менее оспаривалось бы и весь вопрос был бы менее обострен. Если бы клевета, ошибочные и предвзятые мнения были громогласно опровергнуты, то без сомнения состояние умов было бы спокойнее и по литические отношения менее затруднительны. Ибо даже те правительства, которые без сомнения неблагожелательно относятся к злоупотреблениям прессы, под каким бы зна менем они ни шествовали, с трудом сдерживают в своих странах антирусское движение, волнующее народы. Французская и английская печать дают нам достаточно доказательств этому. Правительства, наиболее сильные, наиболее дружественно расположенные к нашему правительству, наталкиваются на сопротивление народов, как только речь заходит о рус ских интересах. Немецкая пресса также относится враждебно к нам и, никак не направля емая нами, передает отголоски, доносящиеся из Франции и Англии.

Итак, настоятельно необходимо, чтобы русские дипломаты в Европе располагали рас торопными и преданными органами, могущими влиять на умы в должном направлении, заставить услышать голос рассудка и убедить. Необходимо также, чтобы в состав наших посольств входили образованные, хорошо воспитанные и обладающие достаточным умствен ным кругозором русские, которые могли бы принимать участие в спорах, русские, отлично знающие свою страну, преданные ей сердцем, по убеждению, связанные с ней традицией, а не только политическими и официальными интересами. Наша дипломатия должна быть не только органом кабинета министров, она должна стать органом страны в моральном, интеллектуальном и национальном отношении.

Вот какую пропаганду мы должны вести, пропаганду, достойную добросовестного пра вительства, великого народа и прямодушного монарха. Европа достаточно боится нас, и мы должны доказать ей, что сотни тысяч наших штыков не являются единственной основой нашего могущества, но что наша мощь покоится на принципах более высокого порядка и что мы сильны лишь потому, что мы достойны быть сильными. Только путем споров, убеждений, с помощью прессы мы можем показать себя в этом новом свете. Конечно, имя императора, стоящее выше всех нападок, должно оставаться вне этих споров, которые не должны затрагивать ничего лишнего, а касаться лишь широких вопросов, мудрой политики и справедливости.

Но было бы еще лучше, если бы правительство выпускало на русском языке журнал под своим руководством, с двойной целью: этот журнал должен был бы стать посредником между Европой и Россией, между правительством и народом. Ибо безмолвие, которое хранит наше правительство в своих внешних связях, имеет дурные последствия и внутри страны. Чис ло русских писателей увеличивается со дня на день, пресса становится более деятельной, необходимость дать работу мысли проявляется во всех классах общества. Правительство должно со вниманием отнестись к этому явлению, оно должно овладеть этим умственным движением, дать ему здоровое направление. Все попытки публичного обсуждения, которые правительство производило или разрешало в последние годы, дали самые удовлетворительные результаты.

Публика по своей природе тщеславна: польщенная тем, что с ней заговорили, и знаками внимания, которые проявили по отношению к ней, она бывает удовлетворена и признатель на, даже если хотят ее обмануть. Насколько же она будет более восприимчива к действиям правительства, если эти действия будут откровенными и прямыми, если она увидит, что власть желает быть понятой и оцененной. Все талантливые люди присоединились бы к подобному предприятию, оно собрало бы и поглотило бы в своей деятельности все индивиду альные деятельности, которые теперь проявляют себя изолированно, разобщенно, не созна вая своего призвания;

видя, что правительство обходится без них, они иногда противостоят ему и критикуют его. Подобная газета сразу же парализовала бы все фрондирующие и про тиворечащие элементы среди молодых литераторов, так как открытое правительством поприще для талантов удовлетворило бы честолюбие всех и дало бы возможность развивать способности на законном основании.

Наиболее благотворные мероприятия власти часто не находят у нас отклика и под держки, которая им необходима, так как они не бывают обоснованы, подготовлены и объ яснены путем обсуждения. Налицо пассивная покорность, однако нет сознания исполнен ного долга, и злоупотребления возникают как следствие моральной опустошенности. Если власть прямодушна, она может и должна быть откровенной: подобная откровенность является источником большей уверенности в своих действиях. Верховная власть должна быть у нас во главе всякой деятельности и развития страны. Зачем же ей пренебрегать и оставлять вне своей деятельности элемент наиболее плодотворный — силу интеллекта?

Цензура, которая препятствует злу, является лишь негативной, инертной силой: нужна сила активная, творческая сила, сила прессы, творящая благо. Правительство должно не только внушать к себе уважение вовне, политикой своего кабинета, но также и с помо щью общественного мнения;

необходимо также, чтобы действия правительства были по няты внутри страны и чтобы образовался национальный дух, который может и должен быть у нас духом правительства. Но для того, чтобы достигнуть этой двойной цели, надо действовать. Пресса есть, она ждет только сигнала» [10].

Меморандум Вяземского явно написан от группы писателей, претендовавших быть идейными опекунами Николая I. Конечно, мысль о том, что правительство при слушается к голосу наиболее просвещенных писателей, некогда близких к деятелям декабристского движения, была утопичной. Это ясно нам, потомкам. Но это не было ясно современникам. Надежда на просветительский курс Николая I определяла отно шение Пушкина и его друзей к правительству в начале 1830-х годов. В июле 1831 года Пушкин писал Бенкендорфу:

«С радостью взялся бы я за редакцию политического и литературного журнала, т. е. такого, в коем печатались бы политические и заграничные новости — около которо го соединил бы писателей с дарованиями и таким образом приблизил бы к правительству людей полезных, которые все еще дичатся, напрасно полагая его неприязненным к просвеще нию» [11].

Таков же был, как мы видели, и план Жуковского, таково же было и предложе ние Вяземского.

Проекты Пушкина, Жуковского и Вяземского (равно как и задуманная Пушки ным газета «Дневник») были звеньями единой цепи: писатели пушкинского круга пы тались стать официальными глашатаями просветительских идей. Излагая свой разго вор с Пушкиным, Н. А. Муханов записал 5 июля 1832 года в дневнике:

«Цель его журнала, как он ее понимает, — доказать правительству, что оно может иметь дело с людьми хорошими, а не с литературными шельмами, как доселе было. Водво рить хочет новую систему» [12].

Правительство не откликнулось на предложение Пушкина, Жуковского и Вяземского. Конечно, Николай I понимал несоизмеримость морального авторитета лучших писателей страны и булгаринской журнальной клики;

но, боясь независимой мысли, чуждаясь истинного просвещения, правительство предпочло остаться с «лите ратурными шельмами», с «Северной пчелой».

В поисках анонима Можно ли анонимно подать прошение об издании газеты? На первый взгляд это кажется абсурдным. Кто же будет рассматривать прошение, если проситель не известен?

Между тем анонимное прошение было не только подано, но и рассматривалось правительственными инстанциями. Об этом мы узнаем из архива III Отделения.

Записка написана каллиграфическим почерком отличного писца, подпись под ней отсутствует. По своим мыслям она во многом совпадает с меморандумом Вяземс кого;

аноним писал:

«Цель этой газеты могла бы состоять в том, чтоб объяснять русским читателям желания правительства при том или другом новом постановлении и рассматривать теку щие современные события Европы с точки зрения, свойственной русскому, понимающему, что для его великого отечества нет образцов нигде, что оно само себе образец и что действия правящей им священной власти — суть единственно полезные, единственно благодетель ные для него нововведения...» [13].

Итак, перед нами еще один проект создать официозный печатный орган. Но кто его автор? Ознакомимся поближе с проектом — это поможет нам обнаружить анонима.

Большая часть записки посвящена резкой критике газеты Булгарина:

«Переводятся ли в «Северной пчеле» известия о революции, имевшей следствием от деление Бельгии от Голландии, или об участии, какое принимал народ в спорах герцогини Беррийской и герцога Бордосского с младшею линиею Орлеанского дома, королевы Христины с доном Карлосом, или о нынешнем государственном преобразовании Испании, вследствие изгнания дона Карлоса;

о религиозных спорах в Великобритании и зарождающейся теперь от того всеобщей революции в Ирландии;

о волнениях в сенате Соединенных Американских Штатов или об оскорблениях, наносимых королю французскому, — никогда при этом не бывает статьи, которая заключала бы в себе или исторический взгляд на отношение отде лившегося государства к тому, с которым оно было связано, или размышления о непрочнос ти спокойствия в таком государстве, где народ соединен с верховною властию только слабы ми политическими узами <...> Она не может руководить мнением читателей, ибо сообщает только новые извес тия без всякого истолкования, а из читателей ее 9/10 частей сами не в силах растолко вать то, что прочтут в ней, и притом растолковать так, как следовало бы русскому подданному <...> За недостатком дельных и истинно полезных политических статей, большая часть листов «Северной пчелы» наполняется статьями литературными, на которые, кажет ся, издатели преимущественно и обращают свое внимание, наполняя чем попало часть политическую, как всегда успешно содействующую к распродаже газеты. В литературной же части они спорят с своими журнальными противниками, помещают статьи о те атрах, извещения о новых магазинах, кондитерских или пишут насмешки над русскими нравами, доказывающие, что они знают русские нравы не более, как следует знать инос транцам» [14].

Далее автор записки писал, что «большая часть литераторов, с огорчением видя чис то денежное направление «Северной пчелы», удаляются гласно от всех изданий, находящихся под влиянием сей газеты» [15]. Именно от лица этих писателей — противников Булга рина — представлена записка:

«Многие из русских литераторов с прискорбием видят такое состояние отечествен ной литературы, вредное внутри государства и покрывающее нас стыдом перед иноземцами;

но рвение каждого из нас останавливается опасением услышать отказ, который в публике, получив вид недоверенности к ним правительства, помрачит их доброе имя, коим дорожат они. Они не могут просить дозволения издавать газету, пока не получат дозволения про сить о сем. <...> Если правительству угодно будет почтить благоприятным ответом эту просьбу, то предлагающие ее за счастие себе поставят открыть свои имена и представить подробную программу издания, но до того времени берут смелость умолчать имена свои, которые, в случае отказа, знать было бы бесполезно» [16].

Странное, весьма странное впечатление производит заключительная часть записки. Представим себе на минуту, что правительство решило начать переговоры. К кому оно должно было бы обратиться? Дать объявление в «Санкт-Петербургских ве домостях», что лиц, подавших анонимную записку, просят явиться в Главное цензур ное управление?

И самое главное — как были запуганы люди, что они не решались «просить дозво ления издавать газету, пока не получат дозволения просить о сем».

По своей казуистической тонкости эта фраза придает всей записке особую пси хологическую тональность, являясь самовыражением униженности и забитости, более свойствейных, казалось, гоголевскому Акакию Акакиевичу, нежели писателю. Может быть, и в самом деле эта записка — мистификация, плод измышления какого-нибудь спившегося с круга чиновника 14-го класса, злая шутка, написанная на пари в заху далом трактире? Это вероятное предположение становится невероятным, когда мы вспоминаем все содержание записки: едкие выпады против «Северной пчелы» на писаны пером профессионального литератора, понаторевшего в словесных схватках, изощренного в метафизических прениях. Итак, анонима надо все-таки искать среди журналистов того времени.

Приступим к розыску. Вначале попытаемся установить, когда была составлена эта записка. В ее тексте имеется ссылка на «нынешнее государственное преобразование Испании», т. е. на статут 10 июля 1834 года об учреждении в Испании двухпалатных кортесов. Это позволяет датировать записку второй половиной 1834 или началом 1835 года.

Более сложно установить — кто именно писал записку. Конечно, не писатели пушкинского круга. Связанные с лучшими традициями русского освободительного движения, Пушкин и его друзья с откровенной смелостью обращались к правитель ству, с «поднятым забралом» высказывали они свои мнения Николаю I и Бенкендор фу. И невольно мысль обращается к кругу «Московского вестника», к московским литераторам, лишенным в эти годы своего печатного органа. Просматриваем ком плекты этого журнала и находим в одном из номеров 1828 года следующий отзыв о «Северной пчеле»:

«Но не так удовлетворительны известия иностранные. Вместо того, чтобы ставить нас в такую точку, с которой могли бы мы видеть, что занимает умы в настоящее время в державах Европейских, наиболее обращающих на себя внимание всякого просвещенного, — вместо того, чтобы изображать нам перемены, происходящие во внутреннем устройстве государств, с их причинами, постепенным развитием и последствиями, — вместо того, чтобы выводить перед нами современные лица, действующие на поприще политическом, с их характерами и мнениями, согласуясь во всем этом с благонамеренными видами нашего правительства. Северная пчела представляет нам одни голые, неудовлетворительные извес тия о происшествиях, испещренных одними именами...» [17] Критика «Северной пчелы» в «Московском вестнике» и в анонимной запис ке разительно похожи друг на друга. Даже человек, неискушенный в филологичес кой премудрости, поймет, что та и другая критика написаны, по-видимому, одним автором. Но кто же этот автор? В примечании к рецензии «Московского вестника» сказано, что «замечания на политическую часть Северной пчелы в этом разборе писаны издателем «Московского вестника»» [18], т. е. М. П. Погодиным. Следовательно, и ано нимная записка, по всей вероятности, написана им. Во всяком случае можно безбояз ненно утверждать, что эта записка была подана в III Отделение литераторами, принад лежавшими к кругу скончавшегося в 1830 году «Московского вестника».

Доказательства налицо. И тем не менее остается сомнение. А заключительная часть записки? Неужели она также написана Погодиным, с которым Пушкин издавал в свое время «Московский вестник», тем самым Погодиным, которого Пушкин хотел в 1832 году видеть сотрудником своей несостоявшейся газеты?

Михаил Петрович Погодин — сын мелкого канцеляриста (отпущенного на волю крепостного графов Салтыковых) — был человек практичный, не без способностей, упорно добивавшийся своего места под солнцем, в 1835 году он занял, наконец, кафед ру русской истории в Московском университете. Восхождение по лестнице социаль ной иерархии было благополучно закончено. Но невеселые воспоминания детства и юности навсегда запомнились ему. Они приучили его быть осторожным, порой даже излишне осторожным. Так жизненный дебют Погодина объясняет нам невероятную робость заключительной части анонимной записки, заискивающие выражения и уни женную интонацию последних ее фраз.

А какова оказалась судьба записки? Она была передана в министерство народно го просвещения. Уваров дал отрицательный отзыв — по его мнению, в России не было человека, который мог бы стоять во главе подобной газеты [19] — и возвратил записку в III Отделение. Там она и закончила свой путь. Правительству не было «угодно поч тить благоприятным ответом эту просьбу».

М. П. Погодин «И без того много» Мы ознакомили читателя лишь с наиболее значительными, и в первую очередь с неизвестными проектами. А их было куда больше.

В конце 1827 года Адам Мицкевич просил разрешить ему издавать в Москве на польском языке журнал «Ирида». Последовал отказ.

В 1833 году предполагал издавать журнал московский литератор Н. А. Мельгунов.

Но свое прошение, поданное в цензурный комитет, он вынужден был взять обратно. В письме к С. П. Шевыреву он писал:

«...книгопродавец пятится и трусит. Ему наговорили, что этот журнал будет изда ваться под влиянием Киреевского, и он боится участи Европейца. Кто насказал ему такую чепуху — не ведаю;

но как бы ни было, время публикации прошло, и думать об этом уже не к чему» [20].

В 1834 году Герцен и его московские друзья задумали издавать журнал. Была со ставлена программа и намечено, кто будет руководить отделами журнала. Но издание не состоялось. То ли запрет «Московского телеграфа» побудил Герцена воздержаться от подачи прошения, то ли арест пресек его журнальные планы [21].

По-видимому, 1834 годом следует датировать неосуществленный проект С. П. Ше вырева;

в его бумагах сохранилась «Записка о необходимости издания двух научных журналов» [22].

К этому же времени относятся просьбы разрешить издание различных дешевых журналов для широкой читательской публики. 10 марта 1834 года Уваров в докладе на высочайшее имя писал, что Главное цензурное управление советует отклонить «вве дение у нас дешевых простонародных журналов». Резолюция Николая I гласила: «Совер шенная истина, отнюдь не дозволять» [23].

Николай I отказывал даже в тех случаях — скажем прямо, очень редких, — когда Уваров предлагал одобрить намерение издателей. Так, например, на докладной за писке Уварова от 6 июля 1834 года о разрешении издавать «Журнал императорского харьковского университета» царь наложил резолюцию: «Повременить» [24]. Ему вну шали опасения даже чисто академические издания.

Осенью 1836 года Жуковский писал Уварову:

«Князь Одоевский и Краевский просили меня передать вам приложенную бумагу, лю безная Старушка, и желают, чтобы я был за них перед вами ходатаем, полагая (в чем и я с ними согласен), что моя просьба не будет вами принята с равнодушием. Прошу вас прочи тать их программу и дать им ваше благословение на предпринимаемое ими дело;

но не одно благословение, а вместе и покровительство.

Вы знаете и того и другого;

следовательно, можете быть уверены, что цель их благо родная, почетная и что они могут иметь успех в стремлении к ней. Покровительством им вы будете покровительствовать и весь еще пишущий Арзамас, ибо все наши сочлены, еще не отказавшиеся от пера гусиного, готовы им содействовать, в том числе и аз грешная Светлана. Вы же, если не гусиным пером, то хотя гусиным криком, спасавшим литератур ный Капитолий и защищающим святилище от нашествия галлов, будете все принадлежать Арзамасу.

Прошу вас убедительно быть крестным отцом Русскому сборнику. Я сам хотел явиться к вам, но программа, мною вам посылаемая, получена мною за час до отъезда моего в Петергоф.

Некогда самому;

через неделю, когда поедем в Царское Село, буду в Петербурге и тогда вас увижу.

Дайте мне словечко в ответ. Между тем душевно благодарю вас за Рейста.

Преданная вам Светлана» [25].

В 1810-е годы Жуковский вместе с Уваровым участвовал в передовом литератур ном содружестве «Арзамас». Полное арзамасской терминологии и реминисценций того времени (Старушка — арзамасская кличка Уварова, Светлана — самого Жуков ского), письмо Жуковского к Уварову было неофициальным прологом к програм ме «Русского сборника», который задумали издавать В. Ф. Одоевский и А. А. Краев ский [26].

«Русский сборник» должен был быть ежеквартальным изданием. В объясни тельной записке издатели замечали, что «Русский сборник» не есть периодическое издание и, следственно, они могли бы не испрашивать на него разрешения прави тельства: для книг и альманахов этого не требовалось. Здесь-то и начиналась своеоб разная дипломатия. Русская журналистика знала альманахи серийные, выходившие по книжке в год — «Мнемозина», «Полярная звезда», «Северные цветы»;

но на них не объявлялась заранее подписка, и издатели не связывали себя никакими обещаниями касательно продолжения издания. «Русский сборник» должен был распространяться по подписке — таково было желание издателей: следовательно, он должен был занять некое среднее положение между альманахом и журналом.

Ознакомившись с программой «Русского сборника», Уваров написал: «Это прос то журнал — а программа сходствует со всеми программами журналов», и, хотя обещал содействовать изданию, все же счел за благо «о дозволении сего журнала представить на высочайшее государя императора разрешение».

16 сентября 1836 года Николай I решил дело своей печально знаменитой резолю цией: «И без того много».

А две недели спустя было запрещено принимать ходатайства об издании новых журналов.

Перед нами прошла вереница неосуществленных газетных и журнальных замыслов. Неуклонно и методично царская администрация проводила политику «умственных плотин».

Литература 1. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 264.

2. ЦГИА, ф. 777, оп. 1, № 709, л. 18, 23. Сведения о журнальных проектах В. С. Фи лимонова см.: Станько А. И. Русские газеты первой половины XIX века. Ростов н/Д, 1969. С. 42-44.

3. Геннади Г. Н. «Tui frui», № 1 (Записная книжка). ГПБ, ф. 178, л. 43 (запись от 3 декабря 1845 г.), л. 49 об., 50 (запись от 21 мая 1846 г.).

4. Неведов Ю. Б. Секретное дознание о В. С. Филимонове. — Лит. наследство.

1956. Т. 60, кн. 1. С. 572-574.

5. Там же. С. 576.

6. ЦГАОР, 1 экспедиция III Отделения, 1828, № 506, ч. 1, л. 1-4.

7. ЦГИА, ф. 777, оп. 1, № 716, л. 8.

8. Рус. лит., 1965. № 4. C. 118.

9. Неосуществленным осталось и еще одно журнальное начинание Жуковского, которое также относится к 1830-м годам. Среди его бумаг имеется лист, на верху кото рого надписано В. Ф. Одоевским: «Проект педагогического журнала, писанный рукою В. А. Жуковского». В педагогической части журнала для воспитателей предполага лось печатать «рассуждения о главных предметах теории воспитания», а также биб лиографию современных и прежних сочинений о воспитании. Для преподавателей в домашнем быту должен был печататься «курс систематический с таблицами и плана ми» и «выбор лучших систем для учащихся». Кроме того, в журнале был намечен отдел для детей: в нем предполагалось печатать лучшие сочинения как из русских книг для детей, так и из иностранных. Издателями журнала были намечены сам Жуковский, В. Ф. Одоевский и А. А. Краевский, а сотрудниками А. И. Вейдемейер, А. П. Елагина, А. П. Зонтаг, А. О. Ишимова, Л. А. Ярцева (ГПБ, ф. 286, оп. 2, № 48).

По другим наметкам, хранящимся среди бумаг Жуковского в рукописном отделе ИРЛИ, к сотрудничеству в педагогическом журнале предполагалось привлечь И. В. и П. В. Киреевских, А. С. Хомякова, С. П. Шевырева, Е. Л. Милькеева, Г. П. Павского, А. П. Елагину, А. П. Зонтаг, В. Ф. Одоевского, П. А. Плетнева, М. П. Погодина. К. С. Сер биновича, Е. А. Энгельгардта (ИРЛИ, шифр 27844/СС61, л. 12-13).

Если не считать кратковременного издания Е. О. Гугеля «Педагогический жур нал» (1833-1834), в России того времени не было подобных журналов. Правда, статьи на педагогические темы изредка встречались в журналах министерства народного просвещения. Однако они не восполняли отсутствия педагогического журнала. Имен но такой журнал с широкой просветительской программой предполагал издавать Жуковский. В списке произведений, намеченных к опубликованию, значатся труды Фенелона, Жан-Жака Руссо, Жан-Поля Рихтера, Песталоцци и др.

10. Рус. лит. 1966. № 4. С. 125-127. Французский оригинал опубликован нами в первом издании настоящей книги. С. 307-311.

11. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. 14. С. 283-284.

12. Рус. архив. 1897. № 4. С. 657.

13. ЦГАОР, ф. 109, оп. 1, № 1926.

14. Там же, л. 9 об. — 12.

15. Там же, л. 14.

16. Там же, л. 18 об. — 20.

17. Моск. вестн., 1828. № 8. С. 399-400. О полемике 1828 года между «Московским вестником» и «Северной пчелой» см.: Барсуков Н. Жизнь и труды М. П. Погодина. Спб., 1889. Кн. 2. С. 166-171.

18. Моск. вестн., 1828. № 8. С. 403.

19. ЦГАОР, ф. 109, оп. 1, № 1926, л. 1.

20. Рукописный отдел ГПБ, архив С. П. Шевырева.

21. Сводку журнальных замыслов Герцена и его друзей (М. М. Иваненко, Н. П. Ога рева, В. В. Пассека), а также сведения о цензурных вето на эти издания см.: Перкаль М. К. А. И. Герцен и цензура 30-40-х гг. // XXII Герценовские чтения: Ист. науки. Л., 1969. С. 59-61.

22. В этой записке С. П. Шевырев, в частности, писал:

«Великую пользу принесло бы России учреждение в обеих столицах двух журналов, ко торые, будучи издаваемы в духе истинно русском, служили бы средоточием для всех ученых и литераторов России, и с тем вместе и предлагали бы читающей публике здравые и осно вательные сведения о ходе наук и словесности у нас в Отечестве и в других странах Европы, в противоположность действиям частных издателей, которых журналы не могут всегда быть, по личным их отношениям, общими средоточиями отечественной словесности. К тому же, торговые их виды берут иногда совершенный верх над видами нравственного обра зования соотечественников, и в сем последнем случае все мнения читающей публики прихо дят в зависимость от личности журналистов так, что часто непризванный может давать свое направление отечественному просвещению.

Предполагаемые журналы, будучи издаваемы в одном духе и соревнуя друг друга толь ко в одном достоинстве, должны служить общим вместилищем учености и литературы Русской так, что всякий писатель, известный публике, мог бы в них под своим именем помещать статьи и получать вознаграждение. Таким образом, журналы сии представляли бы собою полное выражение успехов русского просвещения в словесности, и ход сей послед ней совершался бы на глазах бдительного нашего правительства, под его августейшим и бес пристрастным покровом, для всех равно милостивым и доступным». (Рукописный отдел ГПБ, фонд С. П. Шевырева).

23. Котович А. Л. Духовная цензура в России (1799-1855). Спб., 1909. С. 300-301.

24. Рукописный отдел ГПБ, фонд министерства народного просвещения. Выпис ка из цензурных дел. Т. 15, л. 262-263.

25. Отдел письменных источников Государственного Исторического музея, ф. 17, № 62, л. 18. Ср.: Гиллельсон М. И. П. А. Вяземский: Жизнь и творчество. Л., 1969. С. 257. Письмо В. Ф. Одоевского Уварову о «Русском сборнике» датировано августа 1836 года (Могилянский А. П. А. С. Пушкин и В. Ф. Одоевский как создатели обновленных «Отечественных записок» // Изв. АН СССР. Сер. истории и философии.

1949. Т. 6. № 3. С. 217-218). Это позволяет датировать публикуемое нами письмо Жу ковского к Уварову серединой августа 1836 года.

В специальной литературе высказывалось мнение, что Пушкин не одобрял жур нальное начинание В. Ф. Одоевского и А. А. Краевского. Вряд ли это справедливо. Про ся оказать поддержку «Русскому сборнику», Жуковский утверждал, что Уваров тем са мым «будет покровительствовать и весь еще пишущий Арзамас, ибо все наши сочлены, еще не отказавшиеся от пера гусиного, готовы им содействовать...». Кто же составлял в эти годы «пишущий Арзамас»? Таких арзамасцев можно пересчитать по пальцам: Пушкин, Вяземский, Жуковский, Денис Давыдов. Последний не жил в столице, и неизвестно, знал ли он об этом журнальном замысле. Между тем о мнении Пушкина и Вяземско го Жуковский должен был быть безусловно осведомлен: в противном случае он бы не стал писать, что «пишущий Арзамас» готов содействовать «Русскому сборнику». Каса ясь позиции Пушкина, надо отметить, что «Современник» был ему разрешен только на один год. Пушкин не знал, получит ли он разрешение на следующий год. Наде ялся, но не был уверен. В случае отказа на продолжение «Современника», «Русский сборник», равно как и задуманный Вяземским сборник «Старина и новизна», могли быть для Пушкина надежными прибежищами.

Подробный анализ ситуации, создавшейся вокруг «Русского сборника», см. ст.:

Турьян М. А. Из истории взаимоотношений Пушкина и В. Ф. Одоевского // Пушкин:

Исслед. и материалы. Л., 1983. Т. 11. С. 174-183. Версия о конфликте Пушкина и Одоев ского здесь подвергнута аргументированной критике.

Вокруг «Современника» У истока Тридцать первого декабря 1835 года Пушкин написал письмо Бенкендорфу, испрашивая разрешения «в следующем, 1836 году издать 4 тома статей: чисто лите ратурных (как то повестей, стихотворений etc.,), исторических, ученых, также крити ческих разборов русской и иностранной словесности;

на подобие английских трехмесячных Reviews» [1].

Николай I позволил, с тем чтобы «означенное периодическое сочинение» (обратим вни мание на терминологию) проходило установленным порядом через цензуру [2].

16 января Уваров сообщил Бенкендорфу, что о сей высочайшей воле он предпи сал Петербургскому цензурному комитету к должному исполнению [3]. Так начался пушкинский «Современник».

Он был непосредственно связано с замыслом того «альманаха», о котором Плет нев должен был думать осенью 1835 года как об «общем деле». Три произведения, пред назначавшиеся для этого альманаха, — «Путешествие в Арзрум» Пушкина, «Коляска» Гоголя и отрывок из его комедии под заглавием «Утро делового человека» — вошли в первый том «Современника». Пушкин в расширенной форме осуществлял издатель ский замысел 1835 года.

Уже тогда, готовя альманах, Пушкин предвидел возможные затруднения. «Лангера заставь... нарисовать виньетку без смысла», — пишет он Плетневу [4]. Еще в 1827 году Бенкендорф обнаружил антиправительственный умысел в виньетке к изданию «Цы ган»: обломки цепей, змея, кинжал, чаша... Возникла переписка III Отделения с на чальником московского округа корпуса жандармов А. А. Волковым;

допрашивали ти пографщика Августа Семена. Дознались, что виньетка парижского происхождения и была у Семена в книге образцов шрифта, оттуда ее Пушкин и выбрал. Можно думать, что дознание не осталось секретом для Пушкина;

с Августом Семеном ему пришлось иметь дело и позже. Приключения злосчастной виньетки на этом не кончились;

Надеждин поместил ее в «Телескопе», и она вновь вызвала подозрение [5]. А 22 мая 1835 года Московский цензурный комитет запретил другую виньетку, «изображающую чудовище, поражаемое кинжалом рукою невидимого» [6].

От всех этих неожиданных «применений» нужно было обезопасить будущий альманах, а теперь журнал, выраставший из альманаха.

Пушкин писал в прошении: «4 тома статей». Это означало: четыре выпуска альманаха. Николай I определил будущее издание: «означенное периодическое сочи нение».

Во всех этих оттенках таился особый смысл. К началу 1830-х годов правительст ву было ясно, что альманахи, выходящие ежегодно и сохраняющие свое название, сближаются тем самым с журналами. Было издано предписание посылать их наряду с журналами на просмотр в III Отделение [7]. В то же время альманахи сохраняли свое промежуточное положение: то ли книга, то ли журнал [8]. Разрешались они легче, нежели журналы.

Когда печально известная резолюция Николая «И без того много» поставила «пло тину» на пути новых журналов, литераторы стали искать выхода в периодических и непериодических сборниках. И цензурное ведомство стало перед затруднением.

«Сборники разных сочинений, с прибавлением критики» заставляли «предпола гать цель, общую всем периодическим сочинениям», которые «не должны быть доз воляемы на основании общих цензурных правил». Так гласил уваровский циркуляр 1841 года, обращавший внимание «вообще на тот род сочинений, которые, выходя в свет отдельными книжками или брошюрами, хотя не в определенные сроки, подобно журналам, но по цели и содержанию имеют много с сими последними сходства». «Дозволение издавать литературные произведения в такой форме на основании общих цензурных правил, — пре дупреждал он, — легко может дать повод лицам, желающим употребить оную к уклоне нию от существующих постановлений о периодических сочинениях, и послужить к умноже нию числа подобных сочинений, которые, кроме названия, не имеют почти существенного различия от повременных и должны быть почитаемы за особый род журналов».

Уваров был человек умный. В николаевской России любая раздраженная репли ка императора могла приобрести силу закона. «И без того много» было законом, и Ува ров исполнял его неукоснительно. Но он не мог не понимать, что такими законами движение печати не остановить, что невозможно запретить все альманахи и сборники и что нужно искать какого-то компромисса. Поиски такого компромисса он возло жил на Санктпетербургский цензурный комитет.

Комитет поручил Никитенко разработать правила для различения сборников «от периодических изданий или журналов».

Этот любопытный документ, составленный Никитенко, мы приведем полностью:

он ретроспективно бросает свет на цензурный статус «Современника».

«Ценсурный комитет, по тщательном рассмотрении и соображении сего проекта, положил донести его сиятельству следующее:

Между повременными изданиями надобно различать три вида: журналы в собствен ном и настоящем значении, куда относятся и газеты, сборники и книги, выпускаемые в свет известными отделениями или тетрадями (livraison).

Журналы есть постоянное от времени до времени обнародование сочинений, сведений и мнений, касающихся до современного движения всего, что занимательно или важно для об щества, в отношении к его образованию и благоденствию, — след., обнародование сочинений, сведений и мнений, касающихся до современного хода и состояния наук, политики, лите ратуры, искусства, промышленности и общественной жизни. Почему к существу журнала принадлежат следующие условия:

1) повременный и периодический выход книг в определенные сроки;

2) современность помещаемых в нем сведений и мнений, посредством коей непре рывно и последовательно представляется публике и оценивается каждое замечательное явление в науках, литературе и проч. с обязательствами делать все это на будущее неоп ределенное время;

3) Отсутствие систематической связи между отдельными частями, составляющи ми содержание издания. Наконец, 4) так как предназначение журнала идти вслед за течением времени и как посему он не может иметь определенного объема и предела, то к числу примечательных его свойств принадлежит также допущение правительством права объявлять о подписке на издание с требованием вперед известной суммы денег, без предварительного представления куда сле дует готовых материалов.

Все вышесказанное о журнале можно подвести под два главные понятия. Он есть представитель текущих явлений в области наук, литературы и проч. и судьба их. Хотя в журналах помещаются нередко статьи, содержащие в себе и общие начала или идеи, не имеющие, по-видимому, никакого отношения к современному движению мысли и жизни об щественной, но не эти статьи дают им характер журнальный, а именно те, которые или содержанием, или, по крайней мере, направлением своим имеют в виду вопросы интереса настоящего времени.

Сборники могут быть издаваемы или единовременно, каковы, например, хрестома тии, или периодически. Комитет обращает внимание только на последние, так как они сходством своим с журналами подали повод к вопросу, занимающему ныне ценсуру.

Сборник есть один из способов обнародования важных или любопытных сочинений и сведений в виде отдельных статей, касающихся до наук, литературы, искусства, промыш ленности и общественной жизни. Он может быть общим, как, напр. Энциклопедический лексикон, или специальным, как литературные альманахи и проч. Сходство сих сборников с журналами состоит в том, 1) что они могут выходить в свет частями или отдельными книжками в разные вре мена;

2) что между статьями, составляющими их содержание, не находится системати ческой связи.

Но между ними есть и различие, весьма важное и существенное. Оно состоит в том, 1) что сборник не предназначается для сообщения непрерывно-последовательных пос тоянных сведений о текущих явлениях по части наук, литературы и проч., а передает пуб лике только то, что издатель находит или что написано другими замечательного вообще в этой области;

он говорит не о том, что делается, а о том, что уже сделано.

2) Сборник, не следя за непрерывным рядом сих явлений, не произносит и суда свое го о них.

3) Сборник не назначает определенных сроков выхода своего в свет, хотя и может изда ваться последовательно одною книжкою за другую;

он может быть повременным изданием, но не периодическим.

4) Так как издатель сборника всегда имеет перед собою уже известную и определенную массу материалов, то объявление и подписка на оный сама собою становится в разряд книж ных, а не журнальных объявлений.

Книги, издаваемые частями или тетрадями (livraison), отличаются от книг в общем смысле только способом своего появления в свет, при единстве плана, направления и содер жания, составляющем обыкновенное свойство книг, они присваивают себе только права по степенного печатания и выпуска.

На основании сих предварительных соображений нетрудно поставить и некоторые ог раничительные для сборников правила с тем, чтобы, оставаясь хранилищами полезных зна ний и любопытных литературных произведений, они не вторгались в чуждую им область журнальную. Комитет признает полезными следующие правила:

1) Не получившим права издавать журнал позволяется обнародовать различные статьи по одной или по разным вместе отраслям наук, литературы, искусства, промышленности и общественной жизни отдельными книжками и в разные времена, так что все книжки вместе взятые могут составить одну книгу или материалы для книги.

2) В распределении статей издатели могут держаться какого угодно порядка, давать им единство и систематическую форму или помещать их совершенно отдельными класса ми под рубрикою наук, искусств и т. п.

3) В сборниках такого рода не могут быть излагаемы последовательно и в непрерывном порядке сведения о современных, текущих явлениях по какой бы то ни было отрасли наук, литературы и проч. с обещанием излагать все это и впредь.

4) Критика как последовательное и периодическое суждение о произведениях, выходя щих по какой-либо отрасли наук, литературы и проч., а тем более полемика не должны быть допускаемы в сборнике;

но не воспрещается издателю помещать в нем общие кри тические разыскания о разных предметах наук и проч.;

также отдельные рассуждения о том, что сделано по ним в такую-то эпоху или такой-то период времени. На основании сего и 3-го § все статьи, известные под названием: библиография и критика исключаются из сборников.

5) Подписка на сборник со взносом денег допускается не иначе как отдельно на каждую книгу, рассмотренную уже и одобренную цензурою.

6) Сборник рассматривается одним ценсором на том же самом основании, как вообще все книги».

Мнение комитета было отослано в Главное управление цензуры;

согласившись с ним, управление предложило принять его к руководству «в виде опыта» [9].

Все эти дефиниции были сформулированы, как уже сказано, в 1841 году, в сен тябре месяце, почти через шесть лет после описываемых событий. По ним видно, однако, какие подводные камни должен был обходить Пушкин, начиная хлопоты о «Современнике».

«Четыре тома статей» или «периодическое сочинение»? Вспомним определение Никитенко: сборник не назначает точных сроков выхода своего в свет;

он — издание «повременное», но не «периодическое».

«Современник» выходил раз в три месяца. И на него принималась предваритель ная подписка. Итак, журнал?

«Отечественные записки» в 1839 году будут писать о «Современнике»: «журнал чисто альманашный и издававшийся четырьмя альманахами в год» [10]. Это будет сказано с умыслу.

«Враги Пушкина называли беспрестанно «Современник» журналом не спроста, — пи сал много позднее В. Ф. Одоевский (человек весьма осведомленный), — здесь было ука зание цензуре на то, что Пушкин делает нечто недозволенное, ибо «Современник» был раз решен как сборник, а не как журнал».

А Плетнев замечал в 1842 году: «Терпеть не могу, когда «Современник» трактуется журналом, а не книгою» [11].

Журнал, очень точно замечал Никитенко, «непрерывно и последовательно» следу ет за ходом современного просвещения, стремясь представить его публике возможно полнее, «с обязательствами делать все это на будущее неопределенное время». Постоян ный раздел критики в журнале — необходимость и неизбежность.

В «Современнике» такого раздела не было, как не было и других постоянных раз делов, и он не брал на себя обязательств непрерывно и последовательно представлять публике современное просвещение. Он сохранял структурные особенности «сборни ка» — и в значительной мере вынужденно.

Но Одоевский запамятовал: «журналом» называли «Современник» не только «враги». Так именовался он в протоколах цензурного комитета и в издательских объ явлениях самого Пушкина.

И при всем том, допуская такое именование, ни Уваров, ни Бенкендорф, ни сам Николай I не забывали, что разрешение было дано лишь на «4 тома статей». В 1837 году Жуковский представил в цензуру объявление о продолжении издания, указав в нем, что подписка на 1837 год была открыта покойным Пушкиным. Главное управление цензуры потребовало возобновить высочайшее разрешение. Резолюция гласила: «Государь позволяет на 37-й год, хотя Пушкин не имел бы права назначать подпис ки, ибо позволение ему дано было только на 36-й год, как он и сам просил...» [12] Так на журнальный замысел Пушкина с самого начала легла тень цензурной по литики тридцатых годов.

Петербургские «гасители» 21 января 1836 года в Санкт-петербургском цензурном комитете слушали пред писание господина министра народного просвещения о разрешении камер-юнкеру титулярному советнику Александру Пушкину издать в нынешнем году четыре тома статей [13].

Петербургский цензурный комитет, слушавший в молчании, как секретарь Осип Васильевич Семенов читает указанное предписание, представлял собою собрание из шести членов. Один из них был уже знакомый нам А. В. Никитенко. Второй, Василий Николаевич Семенов, — добрый приятель Пушкина;

они были знакомы еще с лицея (Семенов был моложе, второго выпуска). Он цензуровал «Путешествие в Арзрум». Но Семенову уже недолго суждено было оставаться в цензурном комитете;

в апреле он оставил службу. Петербургские литераторы, любившие его, провожали его большим дружеским обедом;

Семенов не остался в долгу и дал ответный обед;

Пушкин приехал к нему и сидел долго еще после ухода дам;

он был в этот вечер необычайно оживлен и весел [14].

Семенов был настоящим литератором и не очень удачливым цензором. На мес то его поступил человек сухой, равнодушный и педантичный — А. И. Фрейганг. Затем шел С. С. Куторга, зоолог, минералог, профессор Петербурского университета, и еще три цензора, о которых пойдет речь особо: Павел Иванович Гаевский, Петр Александ рович Корсаков и Александр Лукич Крылов. Ко времени заседания последний из них знал уже, что он назначен цензором упомянутого повременного издания: его уведо мили об этом письменно 19 января [15]. А 20 января Никитенко записал в дневнике:

«Цензором нового журнала попечитель назначил Крылова, самого трусливого, а следователь но, и самого строгого из нашей братии. Хотели меня назначить, но я убедительно просил уволить меня от этого: с Пушкиным слишком тяжело иметь дело» [16].

Познакомимся с личностью этого человека, которая для судьбы «Современника» была во всяком случае не безразлична.

* * * В августе 1798 года в семье провинциального священника Луки Крылова родился сын, нареченный при крещении Александром.

Когда ребенок стал подрастать, отец отдал его в Смоленскую духовную семина рию, дабы со временем доверить ему приход. Но судьба судила иначе, и в 1817 году девятнадцатилетний семинарист приезжает в Петербург и поступает в Главный пе дагогический институт на казенный кошт, а с преобразованием института в Импера торский Санктпетербургский университет становится соответственно студентом уни верситета, изучает старательно географию и статистику, прилежно посещает лекции всеобщей истории у профессора Раупаха, человека своенравного и вольнодумного, к тому же еще драматурга, писавшего по-немецки пьесы противу деспотизма и крепост ного рабства.

Неизвестно, к чему бы все это привело, продлись обучение у Раупаха еще не сколько лет. Время было тревожное;

шел 1821 год. На посту министра народного просвещения стоял мистик князь Голицын. Уже начались преследования инакомыс лящих;

сам император, столь либерально начавший свое царствование, уходил все глубже в мистические размышления, доверив просвещение Голицыну, а граждан ские дела графу Аракчееву. Тревожное ожидание владело умами;

ропот недоволь ства уже слышался открыто. Университетские профессора с кафедр проповедовали либерализм, словно не чувствуя приближения грозы, вот-вот готовой разразиться над университетом. Между тем гроза приближалась. Ее дальние отзвуки слышались уже в доходивших до Петербурга сведениях о беспримерном разгроме Казанского универ ситета, где было обнаружено вредное христианской религии направление;

уже был удален из Петербургского университета профессор Куницын, «обличенный Главным училищ правлением в распространении при преподавании Права Естественного нелепостей и здравому уму противных и потрясающих благосостояние Общественное...» [17] Но все это была лишь прелюдия к неслыханному до сих пор в летописях университетского образования событию.

В конце августа 1821 года исправляющим должность попечителя Петербургско го учебного округа стал Дмитрий Павлович Рунич, фанатик и изувер. Лавры Магниц кого, героя казанской истории, не давали ему покоя;

к тому же борьбу с буйством и беспорядками и водворение основ чистой религиозной нравственности он считал сво ей священной миссией. Таково было веяние времени, воля императора и министра Голицына, и Рунич отлично это понимал.

В начале сентября некоторым студентам было приказано представить записи лекций профессоров Раупаха, Галича, Германа и адъюнкта Арсеньева. Приказ шел от Рунича. Цель этой ревизии была не совсем ясна;

однако основания для беспокой ства были. Рассказывали, что преподаватель российской словесности Яков Васильевич Толмачев выпрашивал эти записи у студентов, многозначительно замечая при том, что-де немцев жалеть нечего, а избавиться от них давно пора [18].

Яков Васильевич не ссылался на приказ начальства и, быть может, трудился из личной преданности новому ректору Кавелину, много ему благодетельствовавшему. В позднейших записках своих он обо всем этом не упоминал, скромно отмечая, что ког да некоторые профессора «образом своих мыслей и преподавания, несогласным с видами правительства, вынудили начальство исключить их из университета», ему, Якову Василь евичу, «ведено было, кроме русской словесности, преподавать в университете и философию» [19]. Но как бы то ни было, полученные тем или иным способом тетради студентов попали в руки Рунича. В числе этих студентов был и Александр Крылов, лишившийся своих записей лекций Раупаха [20].

Знал ли Крылов о том, что произошло дальше? Несомненно, знал, хотя, быть может, и не все. 3, 4 и 7 ноября 1821 года, запертый, как и другие, в своей комнате, он ожидал в тревоге и растерянности окончания событий. До студенческих помещений, крайние из которых были отделены от залы заседаний камерой и коридором, доно сился шум и крики девятичасовых собраний. Собрания велись тайно, но тайна оказы валась секретом полишинеля. Рунич читал выписки из лекций, потрясал тетрадями, в том числе и его, Крылова, конспектом, и с гримасами и оскорблениями, впадая в истерию, предлагал присутствующим убедиться, сколь дурно они пахнут [21].

Он обвинял профессоров в потрясении основ гражданского и нравственного бы тия, в «робеспьеризме и маратизме», в заговоре, наконец, и в государственной измене!

Профессор Раупах, писал он в своем официальном отчете, не признает священного писания, возводя его к языческим мифам;

его «богохульные умозрения, догадки и заклю чения» «быв непосредственно направлены к унижению откровенной Религии, косвенно уст ремляются <...> и против властей, от бога установленнных» [22].

Профессор Герман «из Статистики, науки весьма простой, имеющей определи тельные границы, составил смесь из собственно так называемой Статистики с умствова ниями о Религии, Праве Естественном и Политической экономии на тех же самых началах новейшей разрушительной философии, в Статистике же России позволяет себе такие за ключения на счет Церкви, образа правления и Государственных постановлений вообще, что без очевидных доказательств и поверить мудрено было бы...» [23].

Этих формул мог тогда и не знать студент Александр Крылов. Он мог не знать и о деталях инквизиционного допроса, которому подвергли четырех обвиняемых;

о том, что его учитель Раупах ни на йоту не отступил перед гонителями просвещения, что профессор Галич, в полном душевном смятении, просил грозный ареопаг «не помя нуть грехов юности и неведения»;

он мог не знать и о том, что среди двадцати профессо ров, бывших свидетелями и невольными участниками судилища, оказалось несколько человек, которые осмелились, хотя и робко, вступиться за осужденных и предпочли стать лучше обвиняемыми, чем обвинителями. Крылов не знал этого и многого дру гого, о чем позднее рассказал в своей исторической записке профессор Плисов и что донесено до нашего времени сухими строками официальных документов. Но один вид профессоров, перенесших девяти-, а то и одиннадцатичасовую моральную пытку, был уже достаточно красноречив: было известно, например, что профессор Соловьев, один из подававших «особые мнения», в полном расстройстве душевных сил после заседания, заблудился и, доставленный домой матросами, «впал в чрезвычайное расслаб ление телесное и душевное».

Наконец, все было кончено. Петербургский университет как гнездо разврата и крамолы более не существовал. Профессора, рассеивавшие заразу, уволены. Раупах уехал за границу. Ушли и некоторые из тех, кто не хотел участвовать в травле. Остав шиеся места были разделены теми, кто «заслуживал полную доверенность начальства» «нравственными качествами и христианским примерным расположением», «благонаме ренными свойствами, преданностью и ревностью», вне зависимости от педагогических способностей и знания предмета [24].

Вслед за тем был произведен «разбор» студентов. 18 марта 1822 года на этот счет было издано высочайшее повеление. Рунич и сам прекрасно понимал, что «опасные учения» профессоров могут заразить молодые умы, и с тем большим рачением стре мился уволить «безнадежных». В «табель о разборе» заносилось и засвидетельство вание директора о благонадежности к учительскому званию по нравственным качес твам и «аттестация инспектора о нравственных свойствах по замечаниям в продолжение целого курса».

В этой табели мы находим и интересующее нас имя. Студент Крылов, факультета историко-филологического, заслуживает высшие оценки: «благонадежен», «примерных нравственных свойств». Он показывает «отлично хорошие» успехи в российской исто рии, очень хорошие — в всеобщей истории, статистике, российской словесности. Его имя открывает графу факультета. Он причислен к группе «А» и оставляется в универ ситете до окончания полного курса [25].

Итак, зловредные учения профессора Раупаха не поколебали чистой нравствен ности Крылова, и чтение высшим начальством его конспектов не отразилось на его судьбе. Но напрасно было бы думать, что события двух последних лет прошли ему да ром! Рунич не выпускал из-под своего надзора оставленных в университете студентов и вменил в обязанность преподавателям особо следить, чтобы сведения в науках име ли должное направление, а впечатления от разрушительных теорий сколько возмож но истреблялись [26]. По новой инструкции в преподавании истории и философии надлежало руководствоваться Ветхим Заветом и клерикальными писателями;

успехи России в просвещении доказывать деятельностью Владимира Мономаха и при всяком случае внушать студентам отвращение от гибельного материализма. Первая доброде тель гражданина есть покорность, внушала инструкция, — покорность и неусыпное наблюдение за поведением студентов, для чего рекомендовано было сообщение с по лицией [27].

Результаты не замедлили сказаться. Поколение университетских преподавате лей, выросшее в начале 1820-х годов, до конца жизни не забывало уроков, преподан ных Руничем.

«Молодежь эта болезненно поражена была разгромом 1821 года в самой весне жизни, и в некоторых из среды ее цвет всякого развития побит еще в почках;

большинство ее было потрясено и пришибено этим разгромом и всем вслед за тем виденным и испытанным до такой степени, что никогда в жизни, даже и при благоприятной перемене обстоятельств, не могло уже очнуться, чтобы думать не по заданной программе и действовать не по чу жой указке».

Слова эти принадлежат младшему современнику «поколения 1821 года», так писал о нем профессор В. В. Григорьев, заставший его студентом, в начале 1830-х годов [28]. В феврале 1823 года Александр Крылов окончил полный курс наук, благополучно удов летворив всем требованиям университетского начальства, удостоился золотой медали и был оставлен в университете для исправления должности магистра по географии, С этого времени он начинает довольно быстро двигаться по служебной лестнице. Он преподает греческий и латинский язык, историю и географию. Древнюю и среднюю историю он читает по учебникам Кайданова и Коха, а после и «по собственным запис кам», которые были, к слову сказать, не чем иным, как парафразом тех же Кайданова и Коха. Он издал несколько книг по истории, географии и статистике, — книг, мало кем замеченных в ученом мире, кроме разве двух-трех рецензентов, которым пришлось проявить немало изобретательности, чтобы что-то о них сказать [29].

В 1835 году произошла реорганизация университета. «Поколение двадцать перво го года» завело его в тупик. Строить преподавание только на одной благонамереннос ти дальше было решительно невозможно.

Многие из прежних профессоров оказываются уволенными;

в их число попадает и Крылов. На его место приходят новые люди: кандидат В. С. Порошин, занявший кафедру политической экономии и статистики и через несколько лет ставший лю бимцев студентов, и блестящий молодой историк М. С. Куторга.

Александра же Лукича Крылова ждало совсем иное поприще.

Еще в 1828 году он, служа в Санктпетербургской гимназии, отправляет скром ную должность секретаря Санктпетербургского цензурного комитета. И далее, уже будучи преподавателем, а после и ординарным профессором университета, он сохра няет связи с комитетом: в 1830 году он уже цензор, а в 1833 году за усердную службу на этом поприще награждается годовым окладом жалованья. Когда 1 января 1836 года он «остается за реформою» т. е. увольняется из университета, за ним сохраняется долж ность цензора [30].

Так — не историком, не статистиком, — цензором вошел Крылов в историю рус ской культуры, и вошел, казалось, для того, чтобы оправдать слова Радищева, сказанные задолго до начала его деятельности: «Один несмысленный урядник благочиния может величайший в просвещелии сделать вред». Его непомерному усердию обязан был Пуш кин многими затруднениями своими на журнальном поприще. Он пережил Пушкина и в 40-е годы упрочил за собою славу самого трусливого и придирчивого петербургского цензора, «одно имя которого страшно для литературы» [31]. В отзывах о Крылове оказыва лись единодушны все — от Булгарина до Некрасова, через восемь лет после его смерти вспоминавшего о «бестолковости и трусости» «покойного Лукича Крылова» [32].

«Бестолковость и трусость» — на этом сходятся все, кто сталкивался когда-либо с этим «несмысленным урядником благочиния». Он «то пропускал такие фразы, которые после того приходилось смягчать — страха ради иудейска, то зачеркивал совершенно невин ные вещи» [33], он медлил, колебался и бесконечно долго держал рукописи, не решаясь подписать одобрение [34]. В 1841 году произошел с ним крупный скандал, о котором долго помнили в цензуре: в «Библиотеке для чтения» с одобрения его и Ольдекопа была напечатана статья «Светящиеся червячки», где Сенковский рискованно и зло посмеялся над печатной программой «с-го дворянского собрания», учрежденного «для соединения лиц обоего пола». В брачных играх светящихся червячков неугомонный фелье тонист усмотрел исполнение «программы почтенного собрания». Этот номер журнала попал в руки Бенкендорфа и вызвал страшный гнев. Уваров заступился за цензора, которому грозило отрешение от должности. «Я считаю долгом присовокупить, — доно сил он, — что как Крылов, так и Ольдекоп принадлежат к числу благонадежнейших цензо ров и всегда заслуживали особенное мое одобрение, отличаясь даже чрезмерно, в иных случаях излишнею осторожностию» [35].

Слишком много нужно было дипломатического умения, чтобы лавировать безо пасно в лабиринтах николаевской цензурной политики. Крылов не обладал этим уме нием и мог предложить начальству лишь посредственность и благонамеренность. Бо язнь служебных неприятностей, которые подстерегали на каждом шагу, не оставляла его ни на минуту. В нем говорил только один голос — инстинкт самосохранения, — но говорил громко и властно. Следуя ему, Крылов становился одним из винтиков огром ной машины, уничтожающей просвещение, и вносил в это дело свою посильную леп ту, не колеблясь и не размышляя.

На этом можно было бы окончить биографию Крылова. Но с его именем связан рассказ, который венчает его психологический портрет. Он имеет уже косвенное от ношение к личности самого Крылова и был бы похож на анекдот, если бы не совер шенная его достоверность. По странной иронии судьбы, главное действующее лицо в нем тоже Крылов — но не Александр Лукич, а знаменитый его однофамилец.

Рассказ этот передал Николай Иванович Иваницкий, малозначительный лите ратор 40-х годов, со слов Никитенко.

«В 1836 году, в последний год жизни Пушкина, — повествует Иваницкий, — у Жу ковского были субботы. Однажды в субботу сидели у него <И. А. > Крылов, Краевский и еще кто-то. Вдруг входит Пушкин, взбешенный ужасно.

— Что за причина? — спрашивают все.

А вот причина: цензор Крылов не хочет пропустить в стихотворении Пушкина — Пир Петра Великого — стихов:

чудотворца-исполина чернобровая жена...

Пошли толки о цензорах. Жуковский, со свойственным ему детским поэтическим простодушием, сказал: «Странно, как это затрудняются цензоры! Устав им дан: ну что подходит под какое-нибудь правило — не пропускай;

тут в том только и труд: приклады вать правила и смотреть».

— «Какой ты чудак! — сказал ему Крылов, — ну, слушай. Положим, поставили меня сторожем к этой зале и не велели пропускать в дверь плешивых. Идешь ты (Жуковский пле шив и зачесывает волосы с висков), я пропустил тебя. Меня отколотили палками — зачем пропустил плешивого.

Я отвечаю: «Да ведь Жуковский не плешив: у него здесь (показывая на виски) есть волосы». Мне отвечают: «Здесь есть, да здесь-то (показывая на маковку) нет».

Ну хорошо, думаю себе, теперь-то уж я буду знать. Опять идешь ты;

я не пропустил. Меня опять отколотили палками. «За что?» — «А как ты смел не пропустить Жуковского».

— «Да ведь он плешив: у него здесь (показывая на темя) нет волос».

— «Здесь-то нет, да здесь-то (показывая на виски) есть».

— Черт возьми, думаю себе: не велели пропускать плешивых, а не сказали, на каком волоске остановиться».

Жуковский так был поражен этой простой истиной, что не знал, что отвечать, и замолчал» [37].

Рассуждения Крылова запомнились ему, и он внес их в записную книжку [38].

Этот лукавый рассказ, эта ненаписанная басня осталась едва ли не самой прони цательной, тонкой и умной характеристикой условий службы николаевского цензо ра, часто достойного осуждения, но иногда — сожаления. Пушкину, впрочем, от это го было не легче.

* * * Пушкин узнал о разрешении «Современника» за несколько дней до заседания 21 января.

14 числа Уварову было объявлено письменно высочайшее повеление [39], 17-го — предписание Уварова, повторяющее августейший текст, было получено в цензурном комитете [40]. А 18 или 19 января Пушкин уже пишет Дондукову-Корсакову письмо, содержание которого известно нам лишь в самых общих чертах.

Для Пушкина уже очевидно, что на покровительство Бенкендорфа рассчитывать нечего и что отныне «Современник» отдается цензуре в безграничную власть. Но он еще не совсем ясно представляет себе, сколь слаженно работает цензурный механизм, к какому единому знаменателю приведены индивидуальные воли всех цензоров — от самого малого до самого большого. Впрочем, быть может, он понимал теперь и это — и не хотел лишь упускать ни малейшей возможности обезопасить будущий журнал от прямых цензорских придирок.

Как бы то ни было, он пишет Дондукову письмо, уведомляя его о своих столкно вениях с цензурным комитетом.

Дондуков ответил очень корректным письмом 19 января. Он сообщил о назначе нии Крылова цензором «Современника» и выражал свое крайнее сожаление по пово ду «неудовольствий», причиненных Пушкину цензурным комитетом, неудовольствий, ему, Дондукову, «еще и доселе неизвестных». Он мягко упрекал Пушкина в том, что по следний не «почтил» его «уведомлением о них в свое время», и уверял, что сочтет за осо бенное удовольствие «отклонить все препятствия к исполнению таковых требований, если они будут сообразны с правилами, для цензурных комитетов изданными» [41].

Так начиналась дипломатическая игра. Как явствует из ответа Дондукова, Пуш кин не сказал прямо, какие «неудовольствия» он имел в виду, и Дондуков потому при нял вид вежливого недоумения. А имел в виду Пушкин историю с печатанием «Анд жело» и «Поэм и повестей», о которой Дондуков не только знал, но и сам был вольным или невольным ее участником. «Неудовольствия» Пушкина в связи с «Анджело» были еще очень свежи в памяти причастных к ним лиц, — потому-то Никитенко и отказы вался стать цензором Пушкина и, конечно, не скрыл своих резонов от Дондукова, с ко торым был хорош и даже дружен. Таким образом, письмо Дондукова имело второй план, который выступил на поверхность в заключительных строках его письма: они давали понять, что председатель цензурного комитета не намерен выходить за преде лы своих официальных обязанностей.

При всем том Дондуков предлагал Пушкину обращаться в случае затрудне ний лично к нему, и этим пренебрегать было нельзя. Дондуков мог ускорить своей властью рассмотрение статей, а в иных случаях — разрешить сомнения цензоров по поводу отдельных слов и строк. Это было важно для автора и в особенности для журналиста. Мелкие исключения обессмысливали текст «Анджело» и «Сказки о зо лотом петушке», о чем Пушкин тоже никак забыть не мог. Он принял к сведению предложение Дондукова и не мог не принять, потому что столкновения с Крыловым начались у него с первых же дней работы над «Современником».

«Хроника русского» Кто из нас не писал писем? Родным, знакомым, друзьям;

с извещением о делах, намерениях, болезнях, радостях и других происшествиях нашей частной жизни. Ко нечно, такие письма писались и прежде, но не о них пойдет речь. В первые десятиле тия XIX века писались письма, исполнявшие роль бесцензурных газет и свободной публицистики. Эти письма были, как правило, адресованы определенному лицу, но подразумевалось — а иногда и прямо указывалось — что их будет читать не только тот, кому они написаны, но целый круг лиц, связанных между собою литературными узами и общественными интересами. Такова, например, переписка участников арза масского братства.

Письма Пушкина, М. Ф. Орлова, Вяземского, Николая и Александра Тургеневых, Дашкова были по существу не двусторонней перепиской корреспондента и адресата, а перепиской каждого из арзамасцев со всеми арзамасцами. После 1817 года, когда волею судьбы многие из них оказались на службе в разных городах России и Запад ной Европы, письмо стало основной формой их взаимного общения. Письма посыла лись в Петербург, читались в кругу арзамасцев, а затем отправлялись дальше, либо в оригинале либо в копии, в Москву, Кишинев, Константинополь, Варшаву... Письма арзамасцев включали огромный поток информации — политической, литературной, театральной, бытовой — в подавляющем большинстве случаев запретной для ведом ственных русских газет. Во многих из этих писем обсуждались животрепещущие, зло бодневные вопросы внутренней и внешней политики.

Особым блеском отличался эпистолярный слог Вяземского и А. И. Тургенева.

Для последнего письмо стало всепоглощающей страстью, тем постоянным видом ли тературной деятельности, благодаря которой он прочно вошел в историю русской словесности. Находясь в полуопальном положении после восстания декабристов, А. И. Тургенев на протяжении двух десятилетий, с 1825 по 1845 год, длительно пребы вает во Франции, Англии. Италии, Швейцарии, Германии. Любознательный путешест венник, он в непрерывной погоне за новыми впечатлениями: руины времен Римской империи и средневековья, готические соборы и скромные жилища знаменитых людей прошедших веков, парижские благотворительные заведения и колоссальные лондон ские доки, немецкие университеты и архивы Ватикана, вольный воздух затерянной в горах родины Вильгельма Телля, успехи ремесел и промышленности, последние научные открытия, политические дебаты в парламентах, народные гуляния и, нако нец, люди, бесконечный поток людей, с которыми он торопится познакомиться. И какие люди! Гете и Вальтер Скотт, Стендаль и Мериме, Гюго и Бальзак, Ламартин и Шатобриан... Тургенев ведет дневник, обо всем пишет пространные письма друзьям на родину. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год...

Клокочущие новостями западноевропейской жизни письма А. И. Тургенева жадно читались и обсуждались в пушкинском кругу. 29 декабря 1835 года Вяземский писал ему:

«Я читал твое письмо в субботу у Жуковского, который сзывает по субботам литера турную братью на свой олимпический чердак. Тут Крылов, Пушкин, Одоевский, Плетнев, барон Розен etc. etc. Все в один голос закричали: «Жаль, что нет журнала, куда бы выливать весь этот кипяток, сочный бульон из животрепещущей утробы настоящего!»» [42] Александр Иванович жил в это время во французской столице и сообщал прия телям злободневные парижские новости. По занесенным снегом улицам Петербурга Пушкин и его друзья торопились субботними вечерами навестить Жуковского, по слушать в его гостеприимной гостиной письма пилигрима Тургенева. Живительным оазисом был «олимпический чердак» Жуковского. Кстати, почему Вяземский так име нует квартиру Жуковского? То ли «остряк замысловатый» (так Пушкин называл Вя земского) хотел подчеркнуть, что у Жуковского собирался цвет русской словесности, писатели-олимпийцы отечественного Парнаса, то ли иронизировал над придворной карьерой Жуковского (тот был воспитателем наследника престола), намекая на то, что его жилище помещалось в Шепелевском дворце, непосредственно примыкавшем к Зимнему дворцу и считавшемся частью царской резиденции. Скорее всего, и то и другое: смысловая двуплановость часто встречается в письмах Вяземского. Как бы там ни было, в двух шагах от царских покоев, в уютной квартире Жуковского по субботам читались письма Тургенева, наполненные до краев политическими и литературными новостями.

Этот «сочный бульон из животрепещущей утробы настоящего» был сущей наход кой для Пушкина-журналиста. 19 января 1836 года Вяземский писал Тургеневу в Париж:

«Пушкину дано разрешение выдавать журнал, род «Quarterly Review». Прошу принять это не только к сведению, но и к исполнению и писать свои субботние письма почище и получше;

только с тем, что ты не последуешь русскому обычаю вышереченному, то есть «тех же щей, да пожиже»;

нет, «тех же щей, да побольше», потому что мы намерены расхо довать тебя на здоровье журналу и читателям. Пушкин надеется на тебя» [43].

В начале марта заканчивается подбор статей для первого тома «Современника».

Вяземский дает писцу переписать каллиграфическим почерком последние февраль ские «донесения» Александра Ивановича;

им присваивается название «Париж (Хро ника русского): с другими материалами они отсылаются в цензуру. Внимательно и придирчиво читает «Хронику русского» цензор Крылов, делает отметки на полях и 23 марта письменно докладывает Петербургскому цензурному комитету.

«Находя в оной, наряду со сведениями литературного содержания и такие известия, которые помещают исключительно в повременных изданиях политических, как-то: о Фи ески с другими подсудимыми, переменах министерства, спорах об уменьшении процентов и т. п., я почитаю сам не вправе допустить к напечатанию такого рода письмо вполне, без разрешения начальства;

почему, отметив карандашом сомнительные места, имею честь представить оные на благоусмотрение Комитета» [44].

Неофициально о колебаниях цензора Пушкин узнал еще в середине марта:

«...бедный Тургенев! — писал в эти дни Пушкин Вяземскому, — все политические комеражи <т. е. пересуды> его остановлены. Даже имя Фиески и всех министров вымара ны;

остаются одни православные буквы наших русских католичек да дипломаток. Однако я хочу обратиться к Бенкендорфу — не заступится ли он?» [45] И сразу же Пушкин пишет письмо (оно датировано 18 марта) председателю цен зурного комитета М. А. Дондукову-Корсакову:

«Ценсурный комитет не мог пропустить письма из Парижа как статью, содержащую политические известия: для разрешения оной, позволите ли, милостивый государь, обратить ся мне к гр<афу> Бенкендорфу? или прикажете предоставить сие комитету?» [46] Слова о Бенкендорфе, по всей вероятности, — тактический маневр. По установ ленному порядку Пушкин — равно как и цензурный комитет — в подобных случаях должен был обращаться не к Бенкендорфу, а в Главное управление цензуры, предсе дателем которого был Уваров.

По-видимому, зная о трениях между III Отделением и Главным управлением цензуры, Пушкин стремился найти заступничество у Бенкендорфа.

Как и следовало ожидать, Дондуков-Корсаков не нарушил существовавшей су бординации. 25 марта он писал в Главное управление цензуры, что Комитет, «основы ваясь на том, что в журнале «Современник» должны быть помещаемы статьи чисто ли тературные, признал себя не вправе дозволить г. цензору Крылову одобрить к напечатанию в оном предметы могущие подать повод к политическим суждениям» и «по желанию изда теля» предоставил Дондукову-Корсакову испросить разрешение Главного управле ния цензуры [47]. Можно думать, что в частном порядке Дондуков-Корсаков сообщил Уварову об угрозе Пушкина действовать через Бенкендорфа.

Тактический маневр Пушкина был как нельзя кстати: враждебно относившийся к нему Уваров в эти дни был особенно раздражен против поэта. Ведь как раз в марте профессор древней словесности Казанского университета Альфонс Жан Батист Жо бар прислал Уварову свой французский перевод стихотворного памфлета Пушкина «На выздоровление Лукулла» с издевательским письмом. Угроза Пушкина обратить ся к Бенкендорфу должна была несколько охладить Уварова — и, по всей вероятнос ти, охладила. 7 апреля Дондуков-Корсаков объявил, что министр словесно разрешил «Хронику русского», за исключением отмеченных карандашом мест [48].

По-видимому, изъятия, произведенные Крыловым, были частично восстановле ны по разрешению Уварова (цензурный экземпляр статьи не сохранился);

в печатном тексте имена Фиески и министров напечатаны полностью. Однако опущен большой отрывок письма, содержащий описание процесса над Фиески и его сообщниками, и некоторые другие места: о русском министерстве финансов, о демократии, идущей к власти в Америке и странах Западной Европы [49].

Кто был Фиески? Почему описание суда над ним встревожило Крылова и Ува рова?

Сорокапятилетний Джузеппе Фиески, бывший солдат неаполитанской армии Мюрата, ярый бонапартист, организовал в 1835 году покушение на французского ко роля Луи Филиппа. Связав 24 ружейных ствола, Фиески и другие участники заговора устроили «адскую машину». Многие приближенные короля были ранены и убиты;

сам Луи Филипп уцелел.

Покушение на царя считалось самым тяжким преступлением при самодержа вии Романовых;

вспомним, что за умысел цареубийства были повешены Рылеев, Пестель, Каховский, Муравьев-Апостол, Бестужев-Рюмин. Пристойно ли было опи сывать на страницах «Современника» суд над французскими кандидатами в цареу бийцы?

Прочтем же теперь, сто тридцать лет спустя, то, что запретила цензура в пись ме Тургенева, прочтем, как описал Александр Иванович судебный процесс над Фи ески:

«15 февраля... к половине 12-го стоял уже опять у входа в камеру перов, но передо мною уже более ста человек, ожидавших с билетами впуска в камеру. В 1 1/2 часу ввели туда подсуди мых: Фиески в опрятном костюме воскресного данди и едва вошел в камеру, как начал смот реть вверх, в трибуну, где сидела Нина Ласав, и с веселою улыбкою с ней перемигиваться. За ним втащили и усадили в кресла истощенного постом и болезнию Морея;

потом Пелена, в черном фраке, опрятно одетого;

Буаро — мальчишку Парижа, и равнодушного, уже полу оправданного Бешера.

Через пять минут мы услышали: «Суд идет!» — и началась перекличка перов;

но все вни мание обращено на главных подсудимых. Фиеске подают со всех сторон записки и белые листы, на коих он пишет то, что ему приходит в голову;

под своими портретами, на кои смотрит приятно улыбаясь, пишет имя свое и всякую всячину. Во многих пунктах залы и трибун пи шут его портреты: уверяют, что даже один из перов: Даржан списал сам портрет его.

Во все продолжение защиты Буаро его адвокатом — Фиески, коего имя чаще всех по вторяется, не обращает никакого внимания на речь адвоката. Даже когда Шест-Дест-Анж, блистательный из адвокатов его, начал уж свой панихидный панегирик Фиески, он все еще занят надписями на портретах, своими аутографами;

иногда записывает для памяти в за писной книжке своей;

болтает с адвокатами;

беспрестанно нюхает табак и любуется своей миниятурной табакеркой. Незаметно в выражении лица — будущее судьбы его. Один Пе пен смутен;

Морей недвижим в креслах. Шест-Дест-Анж говорит с чувством — уступая требованию Фиески;

коему, как видно, хотелось панегирика.

Адвокат вполне удовлетворил его желанию и в конце искусно поставил на вид перам, что, если они не заплатят даром жизни за откровения Фиески, то останутся у него в долгу <...> Есть ли бы адвокат имел хотя малейшую надежду на прощение, то, конечно, обязан ностию его было бы делать все усилия, клепать других, извинять его чем и как хочет;

одним словом, делать все, что делал бы сам обвиняемый для своего оправдания;

но с полным убеж дением, что прощение невозможно, — мне кажется, не надлежало бы возбуждать, во вред нравственности, участия или почти энтузиазма к преступнику, какими бы, впрочем, качествами ни был он прежде известен. Еще менее генерал-адвокат Мартен ди Норд мог за какой-то поступок Фиески, во время суда, назвать его поведение почтенным!

После адвоката дали роздых на четверть часа и потом Фиески начал сам опять рас сматривать жизнь свою, во всем виниться, и разыграл предание себя на волю божию столь искусно, что одним словом и жестам прошиб в нас слезы. Мы с удивлением друг на дру га посмотрели и удивились впечатлению, на нас произведенному его словами, его жестом, а я был с англичанами и с военными! Были величественные моменты и слова импровизи рованного красноречия. Характеристика Морея, Пепена и Буаро верная, колкая, гибельная для двух первых, но в то же время — он просил сохранить им жизнь! — Самые повторе ния, ошибки грубые против языка, кои в иное время могли бы рассмешить, не вредили силе впечатлений. За Морея, который хотел погубить его машиной и коего он сам губит своими показаниями, он умолял как за благодетеля, который кормил, призирал его...

«Я смело пойду на эшафот, не опущу вниз головы, поднимаясь на место казни;

я скажу:

ну что ж, стреляйте;

я скажу богу: я жду ваших приказаний. Я кончил мою политическую исповедь;

перед тем как умереть, я исповедуюсь по законам религии. Мне нечего больше до бавить».

Это были последние слова его и эти слова как-то облегчили душу мою. — Ни на мину ту Фиески не ослабел ни в голосе, ни в движении руки, указывая иногда на свои раны в голове, из коих вынуто более 20 костей!

Невыразимо действие, которое он произвел на слушателей: все молчало. Фиески — не Ласенер <Ласенер — уголовный преступник, присужденный к смертной казни в то же время в Париже>. Все во мне волновалось;

в первый раз я видел и слушал Фиески с каким то отвращением к нему: вчера я нашел в сердце что-то иное к нему, что-то похожее на жалость, на християнское милосердие;

и результат для меня всех дум моих — было новое убеждение, что загадка жизни и смерти, нравственности и оправдания перед богом — разга дывается одним християнством и словом на кресте: «днесь со мною будеши...» Между тем сегодня, в сию минуту решается участь Фиески и его сообщников;

а завтра он будет уже перед другим судом!..

16 февраля... Сегодня узнал я о приговоре Фиески, Морея и Пепена — в минуту, когда, вероятно, совершилась казнь их. Их провезли на новое место казни, в открытой фуре: Фиес ки босоногий, в одной рубашке и покрыт черным покрывалом: это обряд для цареубийц. Пре жде отсекали им руку, так, как и Лувелю. С 1830 года это отменено.

Фиески обедал вчера в последний раз с своею Ниною! Не знаю еще подробностей его по следних минут: но уверяют, что он сам потребовал священника.

Вчера не попал в камеру перов;

хотя велено было впускать всех ввечеру, когда президент прочел приговор в собрании перов. Сказывают, что во время их делиберации в другом апарта менте, полусвет слабоосвещенной, но полной залы собрания наводил какой-то полутрепет на публику. Даже перекличка перов была тихая и ответы едва слышны.

17 февраля. Вчера казнь не совершилась: публика обманулась в ожидании. Пепен объ явил, что намерен сделать важные откровения, и генерал-прокурор явился к нему для выслу шания оных;

но в девять часов утра надели на трех — камзол (с рукавами) — осужденных на смерть. Морей сохранил свой характер твердости;

Пепен прощался с женою и с четырьмя малолетними детьми;

Фиески провел вечер 15-го февраля, когда камера решала судьбу его, с Ниной своей, обедал с нею и сказал ей: «Ах, ах, моя дорогая, меня сейчас разыгрывают в лотерею». Она вышивала его вензель на платках его;

он запретил ей плакать и расстраи вать твердость духа его. Вчера разбудили его от крепкого сна. Нина говорит, что, узнав о приговоре, он помешался в уме;

другие уверяют — и это вероятнее, что он умолял даже на коленях, чтобы на него не надевали камзола и позволили итти пешком на место казни;

но во всем отказали ему. Как видно, ему хотелось еще показать свою твердость духа и блеснуть ею перед толпами;

но наконец, как слышно, священник образумил его, представив ему, что и смерть праведного была сопровождена стыдом и поношением» [50].

На глазах читателя меняется отношение Тургенева к главному заговорщику:

если вначале мы улавливаем нотки недоброжелательства и даже неприязни, то по степенно нарастает его невольное сочувствие мужественному поведению Фиески пе ред лицом смерти. Цензура изъяла эти страницы: в печатном тексте остались лишь беглые упоминания о процессе и первоначальная, довольно сдержанная характерис тика Фиески. Непристойно было восхищаться тем, кто покушался на жизнь помазан ника божьего.

История с прохождением в цензуре «Хроники русского» затрагивает один из крайне наболевших вопросов русской журналистики того времени: является ли по добная хроника политической или литературной. В черновом письме к цензору Кры лову Пушкин писал:

«Князь М. А. Корсаков писал мне, что «Письма из Парижа» будут рассмотрены в выс шем комитете. Препровождаю их к Вам;

одно замечание: «Письма из Парижа» Тургенева печатаются в «М<осковском> наблюдателе» не как статьи политические, а литератур ные» [51].

Это замечание Пушкина было исключительно важным, ибо указывало на преце дент: «Отрывки из заграничной переписки» Тургенева были напечатаны в 1835 году в журнале «Московский наблюдатель». Гибридный жанр литературно-общественной хроники давал возможность отвергать нарекания цензуры в нарушении программы «Современника»: характер писем Тургенева позволял (конечно, при соответствую щем желании!) отнести их к «литературным» и миновать, таким образом, цензурные межевые столбы.

Учитывая эти цензурные тонкости и затруднения с опубликованием писем Турге нева в первом номере «Современника», Вяземский писал ему 8 апреля 1836 года:

«Разумеется, пуще всего нужно литературности и невинной уличной и салонной жизни.

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.