WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |

«. ...»

-- [ Страница 3 ] --

Если бы контролеры лучше делали свою работу

.

.

.

– Ах вон оно что!

.

.

Других обвинять, – заявил служащий

.

– Ну что, до завтра, шутник, торчать тут будешь? – спросил какой-то верзила, отталкивая Виктора Татена плечом

.

Виктор Татен протянул служащему другой билет и бросился на перрон, забитый людьми

.

Ему удалось захватить место и сесть

.

Но тут уж его заставил подпрыгнуть женский голос:

– Господа едут по-королевски, а беременным женщинам приходится стоять

.

Виктор Татен немедленно вскочил

.

– Простите, мадам

.

.

.

Я не заметил

.

.

.

Беременная женщина, объемистая матрона с торчащим животом и огромными грудями, с презрением посмотрела ему в глаза и уселась на его место, ворча:

– Ах! Нет теперь галантных мужчин!

Многие небеременные женщины ее поддержали

.

Виктор Татен понял, что ему не удастся оправдаться, и перешел в другой конец вагона, где стал рядом с каким-то господином с белой бородкой и в синих очках

.

Ему хотелось как можно скорее вернуться домой после стольких публичных оскорблений

.

Когда поезд остановился на станции Пель-Эр, мсье с белой бородкой наклонился к нему и слабым голосом сообщил:

– Простите, что обращаюсь к вам, не будучи с вами знаком, мсье

.

Но мой долг честного человека обязывает меня указать вам на некоторые неполадки в вашем туалете

.

Виктор Татен покраснел, как помидор, опустил глаза, дрожащей рукой нащупал застежку на брюках и пробормотал:

– Где-то потерял пуговицу

.

.

.

Мне право же неловко

.

.

.

– Ничего, мсье, – успокоил его старик, по всей видимости человек воспитанный

.

– Случа ется

.

К счастью, пуговица упала здесь же, у ног Виктор Татена

.

Он поднял ее и решил зайти в туалет, чтобы ее пришить

.

Как и все мужчины, следящие за своей одеждой, он носил на отвороте пиджака иголку с ниткой

.

Сейчас он поздравил себя с такой предусмотрительно стью

.

Как обычно, он сошел на станции Пикпюс, улыбнулся служащему, компостировавшему билеты, и бросил использованный билет в специально отведенную для этого корзину

.

Затем, зайдя в первое попавшееся бистро, он направился прямо к двери с позолоченной надписью:

«Туалет»

.

В уборной было две спаренные кабинки, одна для дам, другая для мужчин

.

Виктор Татен без колебаний направился во вторую

.

Кабинка была довольно тесная со стенами, выкрашенными белой краской, и унитазом по следней конструкции – сплошной никель, имитация красного дерева и сверкающий фаянс

.

Светлая керамическая перегородка отделяла мужскую кабинку от женской

.

Но для простоты уборки и для проветривания эта перегородка, спускавшаяся от самого потолка, несколько сантиметров не доходила до пола

.

Соседняя кабинка была занята: через полупрозрачную перегородку был виден молчаливый безликий силуэт

.

Зная, насколько дамы нетерпимы к про мискуитету, Виктор Татен постарался не задерживаться

.

Однако, уже заканчивая пришивать пуговицу, он заметил карманное зеркальце, лежащее под перегородкой между кабинками

.

Анри Труайя Истина Круглое зеркальце в красивой, под черепаховую, оправе

.

Очевидно, оно выпало у кого-нибудь из посетителей

.

Непогрешимая честность требовала, чтобы Виктор Татен поднял его и отдал хозяину заведения

.

Поэтому он положил зеркальце в карман пиджака, вышел и направился к стойке

.

Но не успел пройти и трех шагов, как дверь соседней кабинки резко распахнулась

.

Какая то женщина выскочила из этой антисептической норы

.

Худая, угловатая, со щучьим злым лицом, она выкрикивала ругательства

.

Сначала Виктор Татен не понял, к кому обращена столь страстная речь

.

Но когда незнакомка схватила его за руки и начала изо всех сил трясти, он сообразил, что она обращается к нему

.

– Вы извращенец! – вопила она

.

– Вы извращенец, сатир!

– Позвольте, – возразил Виктор Татен

.

– Вы определенно ошибаетесь

.

На шум начали подходить посетители, бросив свои столики

.

– Ну, ну, только не скандальте, – проворчал хозяин

.

– Как это не скандалить? – вскричала женщина, уперев руки в плоские бока, – Этот развратник забавлялся, подглядывая за дамами, когда они заняты самыми интимными делами, и вы считаете, что это нормально?

– Объяснитесь, мадам, – сказал Виктор Татен с достоинством, произведшим благоприят ное впечатление на присутствующих

.

– Вы осыпаете меня ругательствами, на которые мое воспитание не позволяет мне ответить

.

Но вы не привели ни одного доказательства

.

– Браво! – сказал кто-то из присутствующих

.

И вперед выступил господин с белой бородкой

.

Виктор Татен с радостью узнал своего любезного попутчика из метро

.

– Я немного знаком с этим господином, – продолжал благородный старик, – и удивлен речами, которые мадам позволяет себе по отношению к нему

.

Решительно, нельзя быть веж ливым в этом веке!

– Нет никакого века! – завопила женщина

.

– Есть мерзавцы! И я сейчас вызову полицию!

– Но на что же вы жалуетесь? – простонал в отчаянии Виктор Татен

.

– А что вы делали пять минут назад в туалете? – осведомилась склочница

.

Виктор Татен невыносимо страдал

.

Уверенный в своей правоте, он страдал, однако, от необходимости оправдываться перед этой невоспитанной женщиной

.

Неужели действительно для того, чтобы заткнуть ей рот, необходимо рассказать о том, что он пришивал пуговицу на брюках? Он попытался ответить уклончиво:

– Не понимаю, по какому праву вы меня допрашиваете, мадам!

Зрачки мегеры расширились

.

Она искривила рот и прошипела:

– Не хочет говорить, что он там делал! Ну конечно!

Послышались угрозы в адрес Виктора Татена

.

Он почувствовал, что не сможет убедить присутствующих, не пожертвовав остатками стыд ливости, Весь красный, с потупленным взором и стыдливо обвисшими усами, он прошептал:

– Ну хорошо!

.

.

Раз вы требуете

.

.

.

Я зашел в кабинку, чтобы пришить пуговицу

.

.

.

– Это правда, – подтвердил господин с белой бородкой

.

– Я свидетель и, если нужно, готов подтвердить это в полиции

.

– Вам понадобилось зеркальце, чтобы пришить пуговицу? – съязвила женщина

.

– Зеркальце? – изумился Татен

.

– Да

.

Очевидно, для того, чтобы пришить пуговицу, вы подсунули карманное зеркальце под перегородку?

– Да, я действительно заметил зеркальце, – пробормотал Татен, – но не вижу связи

.

.

.

Анри Труайя Истина – А связь в том, что зеркальце расположенное таким образом под перегородкой, как раз посередине между двумя кабинками, позволяло вам видеть все происходящее в моей кабине!

Все застыли от изумления

.

Хозяин заметил:

– Это все меняет!

Газовщик, потягивавший белое вино, добавил:

– Ну ты даешь, парень!

.

.

Только старик с белой бородкой продолжал защищать своего попутчика, визгливо повто ряя:

– Я ручаюсь за него! Я ручаюсь за него!

Виктор Татен сделал усилие, чтобы подавить волнение и выдохнул:

– Эта женщина врет!

– Ах! Так я вру? Я вру? – взорвалась женщина

.

– Ну так обыщите его! Посмотрим, есть ли у него в кармане зеркальце в черепаховой оправе!

Хозяин подошел к Виктору Татену и сказал:

– Вы позволите?

– Нет, – ответил Виктор Татен, колени у которого подгибались

.

Но хозяин уже обыскивал его карманы

.

Вдруг он отошел, высоко держа двумя пальцами круглое зеркальце в черепаховой оправе

.

Толпа ахнула

.

Посетители кафе надвигались на Виктора Татена с угрожающими лицами

.

Некоторые говорили:

– Мерзавец! Развратник! Террорист!

Кто-то даже неизвестно почему крикнул:

– Голубой!

Женщина торжествовала, костлявая, злая, со сверлящим взглядом

.

– Ну что? Я говорила неправду? Посмотрите на него! А еще обручальное кольцо на руке!

Возможно, даже дети у него есть!

Виктор Татен почувствовал, что вот-вот от стыда потеряет сознание и упадет на пол

.

Не в силах оправдаться, он только бормотал:

– Простите, это печальное недоразумение

.

.

.

Это не мое зеркальце

.

.

.

Я его нашел и хотел отдать

.

.

.

– Ах вот оно что! – зарычал хозяин, – так тебе и поверили!

– Но вы должны мне поверить, мсье, – заметил Виктор Татен

.

– Разберитесь

.

.

.

Конечно, все сейчас свидетельствует против меня

.

.

.

Но так бывает

.

.

.

Правда, как масло

.

.

.

Правдивому не нужен язык

.

.

.

Старик с белой бородкой сурово смотрел на Виктора Татена

.

– Это мерзко, мсье, очень мерзко, – заявил он наконец

.

И отошел

.

Этот последний упрек добил несчастного

.

Он умолял:

– Я клянусь

.

.

.

клянусь

.

.

.

Но его не слушали

.

– Ну так что будем делать с соглядатаем? – спросил хозяин

.

– Звонить в комиссариат?

Виктор Татен взвыл ужасным голосом:

– Помилуйте! Не надо!

От пинка под зад у него перехватило дыхание

.

Затурканный, в разорванной одежде, он оказался на улице

.

Люди смеялись у него за спиной

.

Вослед неслись ругательства

.

Он бро сился бежать

.

Но через несколько шагов вынужден был замедлить бег, так как непривычный к спортивным упражнениям быстро выдохся

.

Наконец он остановился в каком-то сквере

.

Но только хотел сесть на скамейку, как увидел старика с белой бородкой, который строго смот рел на него поверх газеты

.

Он вскрикнул и бросился бежать

.

Немного погодя он оказался Анри Труайя Истина на берегу Сены и от омерзения плюнул в воду

.

Плевок образовал круглый и суровый глаз

.

Виктор Татен задрожал от страха и повернулся

.

Позади него стоял бродяга с белой бородкой, как две капли воды похожий на старика из метро

.

Ему стало нехорошо, и он поднялся на набережную

.

В голове все смешалось

.

Он больше ничего не понимал

.

Правда не всплыва ла на поверхность, как масло, человеку правому нужен был язык, чтобы защищаться, а на обвинения приходилось отвечать извинениями

.

Измотанный, взмокший от пота, Виктор Татен взял такси, чтобы вернуться домой

.

Но у шофера была белая бородка, и он загадочно улыбался в зеркальце

.

Всю дорогу Виктор Татен боролся с искушением открыть дверцу и выскочить на дорогу

.

Завидев серый фасад родного дома, он с облегчением вздохнул

.

Уже в прихожей он почувствовал себя лучше

.

В квартире вкусно пахло луковым супом

.

Мадам Татен сидела в своей комнате и пыталась соорудить новую шляпку из двух старых фетровых шляп и новых перьев

.

Подле нее Филипп за журнальным столиком переписывал пословицы

.

Со своими пухлыми губами и свежими щечками он выглядел настоящим ангелом

.

На его гладком лобике было написано великое усердие

.

Остановившись на пороге, Виктор Татен слушал, как его сын заучивает:

– Тот, кто извиняется, виноват

.

.

.

Если тебя обвинили в грехе, значит, ты способен его совершить

.

.

.

Правому не нужен язык

.

.

.

Внезапный спазм подкатил к сердцу Виктора Татена

.

Он закричал:

– Это неправда! Неправда!

И потерял сознание

.

Когда он очнулся, то увидел, что лежит в своей кровати с компрессом на лбу и грелкой в ногах

.

Жена и сын сидели подле него

.

– Я не пойду завтра на работу, – сказал он слабым голосом

.

– Предупредишь начальника, что у нас в семье траур, или свадьба, или крестины

.

– А почему просто не сказать ему, что ты болен?

– Лучше не говорить правду, – пробормотал Виктор Татен

.

И закрыл глаза

.

.

Недоразумение Анри Труайя Недоразумение Меня зовут Доминик Фошуа

.

Я не сумасшедший

.

И я об этом сожалею

.

Сумасшедшие по-королевски удивительно свободно относятся ко внешнему миру и его условностям

.

У су масшедшего свой собственный мир

.

У нормального человека есть тот же мир, что и у других людей

.

А сумасшедший единовластно царит в мире, приспособленном к его сумасшествию

.

Нормальный человек должен переносить мир, который другие создали для него

.

Сумасшедший по сравнению с нормальным человеком все равно, что владелец дома и постоялец гостини цы

.

Для меня все это более чем ясно

.

Однако я допускаю, что другим это может показаться экстравагантным

.

Но мне безразлично, что думают другие

.

Я сижу у себя в кабинете, задумчиво склонив чело над бумагой

.

Ее я держу в левой руке

.

В правой я держу ручку

.

И это идеальный треугольник, образованный моей головой и двумя руками, дает мне геометрическую уверенность в нормальности моего разума

.

Вот моя голова

.

Мои две руки

.

Все купается в зеленом свете лампы под абажуром

.

Рассеиваемый абажуром свет мягок

.

Сумасшедший в этом случае вообразил бы себя рыбой в подводном царстве

.

А я не забываю, что я Доминик Фошуа, галантерейщик с улицы Жаккэр

.

Я знаю, что я не рыба

.

Лучше бы это было не так

.

Итак, я не сумасшедший

.

Это вступление не так абсурдно, как может показаться

.

Оно необходимо, дабы мои чита тели знали, что я не сумасшедший, ибо если они посчитают меня сумасшедшим, то никоим образом не поверят тому, что я собираюсь рассказать

.

А история эта настолько странная, что непременно обогатит многочисленные науки, занимающиеся человеческой душой и ее движениями

.

Я люблю науку, ибо она утешает слабых

.

Ученые расставляют таблички, устанавливают заборы и прокладывают дорожки по целинным землям

.

Безграничную протяженность земли они делят на участки под застройку

.

Из года в год они все дальше отодвигают условные грани цы наших знаний

.

И я не сомневаюсь, что через век-два эти знания наконец распространятся на все пространство, созданное руками, дыханием и взглядом Божьим

.

Тогда нечего больше будет бояться, нечего познавать, не на что надеяться

.

И человечество угаснет от сладост ного удушья, которое будет платой за его усилия

.

Такова, по крайней мере, моя концепция всеобщей истории народов

.

И я не считаю, что это концепция сумасшедшего!

Сумерки моего кабинета плещутся в моих ушах, будто вода, постепенно поднимающаяся и затапливающая меня

.

Мне известно это ощущение погружения, неподвижного опускания ко дну

.

Я знаю, что это знак интенсивной мозговой активности, и я этому радуюсь

.

Я сам удив ляюсь своему душевному спокойствию после того, что случилось

.

Эта психологическая устой чивость объясняется моей личной культурой, весьма высокой, если учитывать мою скромную профессию, а также моим исключительным физическим здоровьем

.

Я много читал

.

Я в хорошей форме

.

Я думаю, что сумасшедший редко чувствует себя хорошо

.

Ну так я чувствую себя хорошо

.

У меня прекрасное пищеварение

.

Сердце работает отлично

.

Легкие объемисты и в прекрасном состоянии

.

Руки и ноги в отличной форме

.

И я обхожусь без очков

.

Что касается плотских потребностей, то я в безупречном для сорокалетнего мужчины со стоянии

.

У меня никогда не было тех тайных грехов, которые вынуждают некоторых несчаст ных обставлять свои половые отношения пышными и дорогостоящими декорациями

.

Я никогда не искал знакомства с теми испорченными и опытными женщинами, которых можно встре тить на пользующихся дурной славой улицах;

не искал я также и встреч с особами, едва достигшими совершеннолетия, неумелое поведение которых, как говорят, разжигает желание некоторых полоумных

.

Я никогда не обманывал жену

.

Да, у меня есть жена

.

Или, скорее, у меня была жена

.

Не знаю, какое время здесь уместнее употребить применительно к гла голу «быть» в сложившихся обстоятельствах

.

Скорее, уместно было бы изобрести какое-то Анри Труайя Недоразумение промежуточное время между настоящим и прошедшим

.

.

.

Но этой одной фантазии было бы достаточно, чтобы отнести меня к сумасшедшим

.

А я не сумасшедший

.

Итак, за неимением лучшего скажем, что у меня была жена

.

Это была высокая, аккуратная блондинка, пахнущая туалетным мылом и уксусом

.

Глаза у нее были маленькие, но такие блестящие, что они освещали ее лицо

.

Манеры были какие-то закругленные, а голос немного глуховат

.

Она была безукоризненна

.

Я просто утверждаю, что глубоко ее любил

.

Мою жену звали Адель

.

Мы вместе работали в небольшой галантерейной лавке, доходов от которой нам хватало на безбедное существование

.

Она занималась пуговицами, лентами и нитками

.

Я обслуживал более серьезных клиентов, покупавших ножницы, наперстки, игол ки

.

Мы жили в полном согласии, торговля шла хорошо, и все это позволяло надеяться на состоятельное будущее

.

Мы часто говорили о наслаждениях достойной стареющей бездет ной четы, согреваемой сознанием своих добродетелей

.

Короче говоря, мы были счастливы и рассчитывали оставаться счастливыми до конца наших дней

.

Вот так мы жили, пока пятого мая сего года нас с женой не разлучило ужасное несчастье и не сделало из меня теперешнего, убитого горем и угрюмого, изливающего свою душу на бумаге для будущих поколений

.

Я здесь остановлюсь, чтобы передохнуть, потому что сейчас я должен приступить к самой тяжелой и самой удивительной части моего рассказа, чтобы довести до конца мою нелегкую задачу

.

Думаю, мое вступление не может посеять недоверие в сердцах тех, кто будет его читать

.

Перечитывая эти строки, я нахожу их ясными, взвешенными и серьезными, как научный отчет

.

А так как мне хочется, чтобы моя история пригодилась для последующих работ фило софов и ученых нашего века, я поздравляю себя со стилем, который я сумел использовать во вступлении

.

В коридоре пробили часы

.

Пока они били, я не был одинок

.

Но они умолкли

.

И одиночество сомкнулось надо мной, как челюсти ковша

.

Я не боюсь одиночества

.

Просто мне кажется, что мой ум и мое тело раздуваются до гигантских размеров

.

Голова моя упирается в потолок

.

Если кто-нибудь в эту минуту вошел бы в комнату, он стоял бы дере-до мною, как перепуганный бабуин

.

Итак, к делу

.

Пятого мая, в семь часов утра, я очнулся после сна, в котором мне снились цветущие луга и прозрачные воды, и коснулся руки Адель, спавшей рядом со мной, чтобы рассказать ей о своем сне

.

Но она не ответила на мое нежное пожатие

.

Я легонько потормошил ее за руку

.

Но и на этот раз реакция была той же

.

Я прикоснулся рукой к ее лбу и с ужасом почувствовал под своей рукой холодную мраморную маску

.

Адель была мертва

.

Я стараюсь пересказать все это как можно более бегло, так как я не писатель и не сумею разжалобить читателей нагромождением приличествующих случаю прилагательных

.

Я описываю все самыми обыденными словами, потому что не знаю других

.

Но моя боль заслужила бы более благородного рассказчика

.

Ах! Как я страдал! Я сначала не хотел верить в свое несчастье

.

Я кричал, плакал, грозил, не знаю, кому и чему

.

Мне показалось, что я теряю рассудок

.

Да, теперь я это могу написать, когда доказано, что я не сумасшедший

.

Пришел врач

.

Он что-то говорил об эмболии

.

Потом приходили с соболезнованиями

.

Наконец ее унесли и похоронили

.

И я остался один

.

Рассказ мой может показаться банальным тем, кого современные писатели приучили к описанию всяческих человеческих страданий

.

Впрочем, я признаю, что до сих пор рассказ мой был действительно банален

.

Ужасно признать это, но действительно банален

.

Ужасно, что он банален

.

Банален потому, что сам случай ужасен

.

Ах! Оставьте меня в покое! Я не умею писать!

Анри Труайя Недоразумение Однако писать надо, потому что если я не расскажу о своем опыте, он может умереть вместе со мной

.

И никакой пользы для науки не будет

.

А науку я люблю

.

Она единственная оправдывает наше существование

.

Итак

.

После смерти жены я закрыл галантерейную лавку и стал жить сам, в озлоблении и отчаянии, в квартире, где мы познали столько интимных радостей

.

Но видя на обычном месте старую мебель, перебирая в шкафу платья Адель, видя в ванной ее полотенце и вдыхая знакомый запах туалетного уксуса, я испытывал такое ощуще ние, будто она никогда не покидала меня

.

Слишком много воспоминаний оставила она после себя, чтобы логически можно было осознать ее отсутствие

.

К тому же я не понимал, почему она должна была умереть так

.

У меня проницательный ум

.

И как все светлые умы, я верю в какую-то целостность, в какую-то высшую силу, которую я называю Богом

.

Я верю в Бога

.

Я верю в Бога, потому что если бы не было Бога, не было бы ни причины, ни следствия

.

Я верю в Бога, потому что так удобнее

.

Если бы внутренний голос мне объяснил: «Она умерла, потому что Бог рассудил так и так

.

.

.

потому что Бог решил так и так

.

.

.

» – я бы сказал:

«Прекрасно»

.

И вопрос был бы закрыт

.

Но на вопрос, которым я задавался, не было ответа

.

А когда вопрос остается без ответа, очень тяжело найти покой

.

Ночи напролет я вопрошал Бога в тиши моего кабинета, где я сейчас пишу свои воспоминания:

– Что она Тебе сделала? – Ничего

.

В ее ли возрасте умирать? – Нет

.

Неужели провинился настолько я сам, чтобы заслужить такую тяжкую кару? – Нет

.

Ну тогда что же?

И в конце концов я пришел к выводу, что Бог необоснованно отозвал Адель

.

А если Он мог необоснованно ее отобрать, то так же необоснованно мог и вернуть ее мне

.

Если нет закона, который запрещал бы Ему убивать свои создания, то не должно быть и закона, который запрещал бы их оживлять

.

Если все дозволено в одном смысле, то дозволено и в другом

.

Конечно, я рассуждал как ученый и даже теперь не отказываюсь от своих выводов

.

Только не надо мне говорить о чуде! Почему большим чудом должно быть беспричинное возвращение к жизни, чем беспричинная смерть? Мои рассуждения непоколебимы

.

Я слишком долго рассуждал, чтобы бояться ошибиться

.

Итак, сильный своими убеждениями, я начал умолять Бога вернуть мне Адель

.

Я умолял Его просто, обычными словами и крестными знамениями, потому что другого языка у меня не было

.

Однако я чувствовал, что мир остается герметически закрытым у меня над головой и молитвы мои возвращаются ко мне

.

Напрасно возносил я к Богу крик души моей, душа возвращалась осовевшая и усталая, как мяч, возвращающийся, не долетев до цели

.

Между Богом и мной было какое-то таинственное, непреодолимое пространство

.

Он меня не слышал

.

Он меня не видел

.

Целый месяц, каждую ночь, ровно в полночь, я кричал на все лады:

«Верни мне Адель!

.

.

Верни мне Адель!

.

.

» Дуракам это может показаться смешным

.

Ну так пусть поищут другую форму молитвы! Все равно все сведется к этому

.

Начали роптать соседи

.

Я не обращал на них внимания

.

Я обращался к Богу

.

А обращаясь к Богу, не можешь быть вежливым по отношению к людям

.

Но вернусь к моему рассказу

.

Я кричал: «Верни мне Адель!

.

.

» – пронзительным голосом старьевщика

.

И путь мною был избран верный, потому что однажды вечером я почувствовал, что подле меня кто-то есть

.

Мало есть людей, которые пережили бы подобное общение с Бо гом

.

Представьте, что вы остановились на солнцепеке, посреди дороги, обсаженной деревьями

.

Вам жарко

.

Вы устали

.

С вас льет пот

.

И вдруг порыв ветра наклоняет кроны, и вы оказывае тесь в прохладной тени

.

Бог осенил меня своей тенью, свежей, как прохлада ручья, и мирной, как сень большого дерева

.

Я вскричал

.

Тень отодвинулась

.

Но вскоре снова вернулась, чтобы меня выслушать и утешить

.

Правду сказать, в голосе моем была такая сила, а в моем взгляде – такая мольба, что я не сомневался в том, что мне удастся поколебать упорное сопротивление Бога

.

Это был поединок Анри Труайя Недоразумение между мной, малым и слабым, и Им, всемогущим

.

Но на моей стороне была правда

.

Я это знал

.

И Он это знал

.

И с каждым днем Он все тяжелее нависал надо мной

.

Через полтора месяца, куда бы я ни пошел, всюду меня освещало Его неизменное присутствие

.

На плечи мне давили тонны светозарной легкости

.

В ушах у меня звучали громы Божественного молчания

.

В сердце моем – торжественность медлительного и прекрасного согласия

.

Все происходило медленно

.

Очень медленно, Я склонял Его к правоте своего дела

.

Ах! Какое удивительное ис пытание – этот мистический поединок! Я больше не занимался галантереей

.

Забросил книги

.

Почти ничего не ел

.

Ни с кем не виделся

.

Часто у меня кружилась голова, и, очнувшись, я обнаруживал, что сижу, прислонившись щекой к стене, с привкусом желчи во рту

.

Семнадцатого июля, в четыре утра, мой экстаз достиг той вершины, когда я уже не мог ни говорить, ни шевелить руками

.

Меня била холодная дрожь

.

Голова была пустая и звенящая, как барабан

.

Мне казалось, что я умираю

.

Я закрыл глаза

.

Когда я очнулся, был день

.

Я лежал в своей постели

.

В комнате пахло кофе с молоком

.

Я вскочил с кровати и бросился в кухню

.

То, что я увидел, меня ошеломило: Адель стояла перед кухонным столом, намазывала хлеб маслом и напевала грустную песенку

.

Я бросился ее целовать

.

Я рассказал ей все, что произошло после ее смерти

.

Она с удивлением посмот рела на меня и сказала, что никогда не умирала и что, очевидно, я переутомился от книг

.

Пришлось рассказать ей обо всем: о положении в гроб, о погребении, чтобы она согласилась мне поверить

.

А поверив, она так горько зарыдала, что я стал опасаться, как бы она не умерла снова

.

Три дня мы не выходили из комнаты, и счастье наше было безоблачно

.

Ну вот

.

Пусть читатели судят, должен ли был я рассказывать им свою историю

.

Конечно, найдутся скептики, которые скажут: «Он подтасовал факты»

.

Я уважаю скептиков

.

Я и сам скептик

.

Но и скептицизм имеет границы

.

И когда такой благоразумный человек, как я, друг точных наук, утверждает, что он не солгал, ему нужно верить

.

Да, да, мне нужно верить

.

Потому что если вы не поверите мне теперь, то еще меньше поверите потом

.

А мне нужно, чтобы вы мне верили

.

Мне нужно, чтобы все подтвердили, что я не сумасшедший

.

Я уже сказал, что сожалею, что я не сумасшедший

.

Это не так! Это не так! Я боюсь той полной свободы, которую дало бы мне сумасшествие

.

Я боюсь всего того, что неконтролируемо

.

Я боюсь быть не таким же маленьким и ничтожным, как другие

.

Я боюсь, чтобы моя голова не высунулась из муравейника

.

Слава муравьям, господа!

Господи, дай мне силу продолжать!

Последовавшие за воскрешением моей жены дни были настолько странные, что я удивля юсь, как их пережил

.

Перед нами возникла серьезная проблема

.

Как сообщить окружающим о ее воскрешении? Как им объяснить, что Бог вернул мне Адель, вняв моим молитвам? Они могут посчитать, что она никогда не умирала, что на кладбище закопали пустой гроб и что мы устроили эту комедию, чтобы обмануть соседей, или правосудие, или какую-нибудь высокую инстанцию

.

Наши страхи оказались обоснованными

.

Консьержка, клиенты, поставщики, которым я рассказывал эту историю, надувались и прерывали разговор

.

Казалось, их возмущало возвра щение Адель

.

У них не хватало широты души и ума, чтобы допустить чудо

.

Они говорили:

«Постойте!

.

.

Но ведь это необычно

.

.

.

Будем надеяться, что власти не заметят ваш обман

.

.

.

А вы уже заявили в мэрию? Нет? Ну так заявите! Представляю, как там повеселятся!

.

.

» Вот что они мне говорили

.

А я изо всех сил пытался их переубедить

.

Вскоре весь квартал узнал о нашей истории

.

Возмущение было всеобщим

.

В галантерею больше не заходили покупатели

.

С женой на улице не здоровались

.

Мальчишки бросали в меня камнями

.

Один из них крикнул даже: «Эй, убирайся, могильщик живых!» Жена страдала от этого непонимания и озлобленности

.

Страдал и я, с бешенством и Анри Труайя Недоразумение грустью

.

Наша новая жизнь, которую я представлял как идеальный союз, превратилась в ежедневный ад

.

Вечером мы запирались в квартире и плакали от того, что необычная судьба изолировала нас от мира

.

Адель повторяла: «Вот видишь

.

.

.

лучше мне было не воскресать!» Мне становилось так больно от этих слов, что я решил сходить в мэрию и рассказать нашу историю служащим, ответственным за акты гражданского состояния

.

Но когда я вошел в комнату, где служащие листали большие книги в черных переплетах и манипулировали бесчисленными картотеками и печатями, я просто испугался

.

Я почувствовал, что эти ребята привыкли рассматривать человеческое существование только с точки зрения записи дат и имен

.

Для них живые лю ди представляли всего лишь номера, каллиграфические записи, росчерки пера

.

Прекрасная загадка творения сводилась лишь к бухгалтерской операции

.

Радости, страдания, надежды людей сводятся лишь к тройному понятию

.

Рождение

.

Брак

.

Смерть

.

Дюпон похож на Дю рана

.

Дюран на Дюваля

.

А Дюваль на Фошуа

.

Общее правило для всех смертных

.

Но ведь исключительное не сводится к административному понятию

.

Допустить чудо значило бы от рицать Администрацию

.

Один из служащих поднял голову, взглянул на меня через дрожащее пенсне и спросил: «Что вы хотели, мсье?

.

.

» Я испугался того, что собирался ему сказать

.

Я ис пугался того, как он на меня посмотрит после того, как выслушает

.

Я испугался, что он будет кричать, махать руками: бумаги разлетятся по комнате, покатятся чернильницы, прибежит начальник, вызовут полицию

.

Только не это! Я вздохнул: «Извините, я ошибся дверью

.

.

.

» Я вышел на улицу совершенно сконфуженный

.

Не нужно считать меня трусом

.

Попытайтесь представить себя на моем месте, прежде чем осуждать

.

Божье вмешательство отделило меня от человечьего стада, и законы человечьи были неприемлемы в моем случае

.

Я больше не подчинялся законам

.

Я был вне закона

.

Я был вне мира

.

Я был вне их мира, потому что случившееся со мной чудо им казалось невоз можным

.

Вчитайтесь в это слово: невозможным

.

Оно выражает всю полноту человеческой глупости

.

Сам факт, что подобное слово имеет право на существование в нашем языке, во пиющ! Невозможно! Ученые придумали ряд аксиом

.

Все, что выходит за рамки этих аксиом, невозможно

.

Можете приводить сколько угодно доказательств, вам ответят, цитируя заслу живающие уважения правила, опровергающие ваши доказательства, и вам останется только подчиниться

.

И так будет до тех пор, пока какой-нибудь ученый не изобретет новую аксиому, приняв ваш опыт за следствие

.

Но ученый, который объяснил бы воскрешение Адель, еще не родился

.

А сам я не ученый, чтобы устанавливать еще не установленные истины

.

Поэтому я должен уединиться в области невозможного

.

Но я не хочу жить в области невозможного

.

Я человек

.

Я хочу жить среди людей

.

Хочу купаться в их теплоте, в их запахах, в их глупости

.

Проходя мимо бистро на углу улицы, я по привычке поздоровался с официантом Адольфом

.

Он пожал плечами и крикнул мне прямо в лицо:

– Ну что? Возвращаешься к своей отрытой из могилы?

Я не ответил и ускорил шаг

.

Дома Адель лежала с компрессом на голове

.

Прислуга ушла от нас после омерзительной сцены

.

Несчастная утверждала, что мы ломаем комедию из-за денег

.

Я попытался успокоить Адель

.

Тщетно

.

До вечера мы сидели в кабинете, прижавшись друг к другу, словно птицы под дождем

.

Мы молчали

.

Занавески были задвинуты

.

Светлый круг от лампы

.

Минуты падали на нас, как камни из прохудившейся водосточной трубы

.

Зачем говорить? Каждый из нас знал все, что другой может ему сказать

.

Между нами было что-то сродни траурного сообщничества

.

Будто мы убили кого-то

.

Да, да, мы сидели рядышком в этой комнате с закрытыми окнами, в которой я сейчас пишу, мы чувствовали себя виноватыми

.

В чем? Да в том, что стали чудовищами, просто чудовищами в глазах всех нормальных людей, которые нас окружали, чудовищами в глазах законов, правящих миром, чудовищами Анри Труайя Недоразумение в глазах АДМИНИСТРАЦИИ! Мы восстали против тех, кто не желал понимать того, что с нами произошло

.

Теперь мы сами выступали с ними против нас же

.

Мы согласились с ними, что нас нужно ненавидеть, нужно наказать

.

Вместе с ними мы желали, чтобы нас постигло правосудие как можно быстрее

.

– Так дальше не может продолжаться! – вздохнула Адель

.

А я ответил:

– Нет

.

И мы снова долго молчали

.

По потолку ползали мухи

.

Задрожали стекла – проехал по следний автобус

.

За светлым кругом лампы стояла спокойная теплая ночь, в которой спала мебель

.

На мгновение мне показалось, что наша комната пустилась в плаванье, словно хруп кий кораблик по темному грохочущему океану

.

Все, что происходило вокруг нас, не было реальным

.

Мы и сами не были реальными

.

Я не был Домиником Фошуа, а она не была Адель

.

– Доминик, – сказала Адель

.

Я вздрогнул

.

Голос ее был слаб и гол, как голос ясновидящей

.

– Доминик, – продолжала Адель

.

– Подумай о завтрашнем дне

.

– Я не хочу о нем думать! – вскричал я

.

– Ты его боишься?

– Да

.

– Я тоже, – сказала она

.

– Когда боятся завтрашнего дня, нужно умереть

.

Убей меня, Доминик

.

Она встала и смотрела на меня умными и нежными глазами

.

Лицо ее было так бледно, что она не казалась мне живой

.

Она повторила:

– Убей меня

.

Это единственное возможное решение

.

Воздух, которым мы дышали, не был воздухом, которым дышали все люди

.

Это был выс ший, болезненный, роковой воздух

.

Он наполнял наши легкие священным ядом, От него у нас кружилась голова

.

Я заметил трещину на абажуре

.

Кажется, я даже сказал:

– Абажур надбит

.

И она ответила:

– Ты же видишь!

Без всякой связи с моими словами

.

И тогда я пошел в кухню

.

Взял из ящика длинный нож

.

Вернулся в комнату

.

Подошел к жене

.

Пробили часы

.

Адель пробормотала:

– Наконец!

Изо всех сил я всадил нож ей в сердце

.

Кажется, она умерла мгновенно

.

Единственное, в чем я уверен, она не закричала

.

Значит, не страдала

.

А разве не это главное?

Я положил ее на столе

.

Рану заткнул бельем

.

Зажег три свечи

.

Затем вымыл руки

.

Все это случилось позавчера

.

С тех пор я не выходил

.

Мне хочется есть

.

В буфете почти не осталось продуктов

.

Адель лежит на столе в столовой

.

Через приоткрытую дверь кабинета я вижу ее ноги и подол юбки

.

Очень жарко

.

На мои потные руки садятся мухи

.

От запаха воска кружится голова

.

Но я спокоен

.

Я не жалею, что убил жену

.

Теперь никто не сможет назвать меня отбросом общества

.

Больше никто не назовет меня сумасшедшим

.

Поздно

.

Мне нужно немного отдохнуть

.

Завтра я пойду за покупками и буду горд сказать всем в лицо, что Адель умерла и больше никогда не вернется

.

Бедная Адель!

.

Удивительное приключение мистера Бредборо Анри Труайя Удивительное приключение мистера Бредборо Мистер Оливер Бредборо жил в семейном пансионе в Кортфилд-Гарденз

.

Фасад дома, украшенный двумя колоннами, был выкрашен кремовой краской

.

Ничего загадочного не пред вещали и белые стены вестибюля

.

На лестнице стойко держался запах подгоревшего масла и мастики

.

Паркет в коридоре не скрипел

.

А с потолка обычный прямоугольный плафон разли вал свет, весьма подходящий для витрины универмага

.

Меня прислала сюда редакция газеты «Женская суматоха» взять интервью у мистера Оли вера Бредборо по поводу его недавней стычки с «Лондонским обществом психических иссле дований» и отставки с поста председателя клуба «Охотники за приведениями»

.

С господином Бредборо я был знаком лишь по его многочисленным опусам, посвященным оккультизму

.

Поэтому в запальчивости неофита представлял себе, что попаду в дом необыкновенный, в котором за тяжелыми занавесками прячутся страшные тени, а со стен растерянно глядят оленьи головы, каменные плиты пола покрыты медвежьими шкурами, а в камине, похожем на фамильный склеп, могли бы поместиться целые бревна, величиной с носорожью ногу

.

Но действительность заставила меня спуститься с небес на землю

.

Конечно, это разочарование должно было бы отразиться на моей статье

.

Но может, хотя бы комната мистера Бредборо обставлена в том нелепом стиле, который я себе вообразил

.

.

.

Но я уже не осмеливался в это поверить

.

И вот я постучал в его дверь

.

– Come in!

О ужас! Голые серые стены

.

Кровать-диван, застеленная покрывалом в цветочек

.

В камине слабое розовое пламя газовой горелки

.

Я был разбит

.

Полностью уничтожен

.

Тем временем мне навстречу уже шел мужчина, медленно и грузно

.

– Мистер Бредборо?

– Собственной персоной

.

Он был сутул и приземист, с загорелым до черноты лицом траппера из книжек об амери канском Диком Западе;

седые волосы коротко подстрижены, усы топорщатся, как у кота;

а глаза невинно-синие, как у молоденькой девушки

.

Из редакции его уже предупредили о моем визите

.

Мне показалось, что ему льстит интерес наших читательниц

.

– Я и не подозревал, – заявил он, – что ваших подписчиц могут интересовать такие серьезные вопросы

.

Эти слова окончательно сразили меня

.

Господин Бредборо изъяснялся на правильном, даже изысканном французском

.

Голос его звучал гулко, словно из-под земли: казалось, он перека тывал слова, как камни

.

И при этом он пристально смотрел мне в глаза

.

Я что-то ответил о высоком интеллектуальном уровне наших читательниц, и он плотоядно расхохотался

.

– Садитесь, – пригласил он

.

– Хотите виски? А вы мне нравитесь

.

Так что там от меня требуется?

Мистер Бредборо произвел на меня неотразимое впечатление, но в то же время и разочаро вал, так же как и его комната

.

Слишком уж цветущий был у него вид, вид человека, который любит мясо с кровью, холодный душ и прогулки на свежем воздухе

.

Ничто в нем не говорило о том ученом, привыкшем иметь дело с привидениями, о том исследователе астральных миров и укротителе потусторонних сил, каким мне его описывали

.

– Как и все, – начал я осторожно, – я с удивлением узнал о вашей нашумевшей отставке с поста председателя клуба «Охотников за привидениями», поэтому я хотел бы спросить

.

.

.

– Почему я ушел из этого общества?

– Да

.

Он поудобнее устроился в кресле и прижмурил свои васильковые глаза

.

Анри Труайя Удивительное приключение мистера Бредборо – Друг мой, вы уже шестнадцатый журналист, который спрашивает меня об этом

.

Отвечу вам, как ответил вашим пятнадцати предшественникам, и как пятнадцать ваших предше ственников, вы не рискнете опубликовать то, что сейчас услышите

.

– Уверяю вас

.

.

.

– Не уверяйте – я это знаю

.

– Неужели произошло что-то ужасное?

– Ужасное? Да нет

.

.

.

странное

.

.

.

да, да

.

.

.

весьма странное! Но сначала ответьте: верите ли вы в привидения?

– Да, – пробормотал я

.

– Неправда

.

Но сейчас вы поверите

.

Мне стало немного не по себе

.

– Прямо сейчас?

.

.

.

После того как выслушаете мою историю

.

До последнего времени я полностью раз делял мнение моих друзей по клубу относительно природы и существования призраков

.

Это души, присутствие которых открыто лишь провидцам

.

Они нематериальны, вездесущи, бес смертны

.

.

.

Но вследствие событий, о которых я вам сейчас расскажу, мои убеждения настоль ко изменились, что я вынужден был подать в отставку

.

– Что же так вас потрясло?

– Я узнал, что привидения смертны

.

Они живут, как и мы, но в отличном от нашего мире, они умирают, как и мы, от старости, болезней или несчастных случаев, но сразу же возрождаются

.

Ничто не исчезает бесследно, ничто не появляется на пустом месте

.

.

.

– Метемпсихоз, переселение душ?

– Что-то похожее

.

– А как же духи Наполеона или Юлия Цезаря, которых вызывают спириты?

– Потусторонние шуточки! Духи Наполеона и Юлия Цезаря давно умерли

.

Сейчас они участвуют где-то в круговороте Вселенной

.

Просто духи большие шутники

.

.

.

а те спириты слишком простодушны

.

– Я в полной растерянности

.

.

.

– Со мной происходило то же самое, когда я все понял

.

Но лучше послушайте

.

.

.

Мистер Бредборо понизил голос и, отведя взгляд от моего лица, уставился в серую стену напротив:

– Месяца два назад супруги Вилкокс, мои хорошие приятели, пригласили меня на уик-энд в свой замок в Шотландии

.

.

.

Я достал блокнот и карандаш

.

– Не записывайте, – предупредил он

.

– То, что вы сейчас услышите, поразит вас так, что вы потом вспомните каждое слово и без каких бы то ни было записей

.

.

.

Так вот, замок Вил коксов стоит на голом каменистом холме, постоянно окутанном туманом

.

Он не подвергался реконструкции в XVIII веке, как большинство феодальных замков на северо-западе Шотлан дии, и теперь выставляет навстречу ветрам облупившийся фасад с массивными башнями, узкими окнами и оплетенными плющом бойницами

.

Мои друзья жили в южном крыле, кото рое они обустроили по своему вкусу

.

Рассеянное освещение

.

Раздвижные двери

.

Современная мебель

.

.

.

Комнаты же для гостей расположены в северном крыле

.

Открывают их редко

.

Когда я приехал, хозяева предупредили меня о небольшом неудобстве: в отведенную для меня комна ту захаживает привидение, – и спросили, не хотел бы я переночевать в гостиной

.

Я отказался весело, но решительно, и хозяева успокоились

.

День прошел в прогулках и разговорах на исключительно земные темы

.

В одиннадцать часов вечера Джон Вилкокс любезно проводил меня в мою комнату

.

А так как в моей части замка не было электрического освещения, то он Анри Труайя Удивительное приключение мистера Бредборо предварительно вручил мне коробок спичек и три свечи

.

А сам хозяин вооружился факелом, и мы углубились друг за другом в бесконечный коридор, выстланный гулкими плитами, со стен смотрели старинные картины и коллекции оружия

.

Впереди нас бежал тусклый отблеск факела, выхватывая из темноты то бледное лицо, склоненное над молитвенником, то стальное лезвие шпаги

.

Эхо наших шагов, казалось, катилось нам навстречу

.

Проводив меня до двери моей комнаты, Джон Вилкокс пожелал спокойно ночи и удалился, унося за собой желтый ореол света

.

Я остался один

.

– Представляю, насколько вам было не по себе

.

Мистер Оливер Бредборо отпил немного виски и отрицательно покачал головой

.

– Отчего же не по себе, – возразил он

.

– Я давно привык к одиночеству и привидениям

.

Основная ваша ошибка в том, что вы все боитесь привидений

.

А к этому явлению нужно при выкнуть точно так же, как вы привыкли к молниям, блуждающим огонькам и насморку

.

Все зависит от здравого смысла! Но вернемся к нашему рассказу

.

Итак, я вошел в спальню

.

Это была комната с высоким потолком, в которой стояла кровать с балдахином, старинная резная мебель и пахло прелыми яблоками

.

Окно выходило на крепостной ров

.

Стены были украше ны звериными шкурами, прибитыми за лапы, и кусками рваной материи, в которых я узнал знамена

.

Надо всем этим, как могильная плита, нависала тишина

.

Правда, время от времени слышалось, как скребутся крысы или кричит ночная птица в тумане за окном

.

Я вставил за жженную свечу в тяжелый церковный подсвечник и начал готовиться ко сну

.

На стуле рядом с кроватью положил револьвер, а также собственное изобретение – пистолет с фотоэлементом, который еще не успел испытать, но надеялся с его помощью выявлять присутствие привидений днем;

тогда я еще не догадывался, что его действие вызовет совершенно другие последствия, о которых речь пойдет дальше

.

Через десять минут, завернувшись во влажные простыни, я забылся тяжелым сном

.

Сколько времени я так, проспал? Трудно сказать

.

Я проснулся от шума дождя, барабанившего в окна, и яростного рева ветра

.

Я открыл глаза

.

Сквозь окно без ставень я видел сернисто-желтые вспышки молний

.

Но в глубине комнаты было темно, так что стены, потолок, пол, казалось, растворились в ночи

.

Сквозь шум ливня и ветра я вдруг различил какой-то новый звук, похожий на щелканье пальцами или стук птичьего клюва по стеклу: тип-топ

.

.

.

тип-топ

.

.

.

Затем послышалось пронзительное, протяжное, раздражающее душу мяуканье рожающей кошки

.

И вдруг мне показалось, что тусклый отсвет из окна стал бледнеть, мерцать, его очертания расплылись, а потом вновь вылились в форму, но то были совершенно другие формы

.

И вот длинный силуэт, белый и полупрозрачный, как хвосты у некоторых китайских рыбок, предстал предо мною

.

На его лице я не различал ничего, кроме фосфоресцирующих впадин глаз и темных отверстий ноздрей

.

Ноги его были невесомы, как полосы легкой ткани, а на руках отчетливо выделялись по два пальца – остальные, казалось, были спрятаны во что-то, похожее на перчатки из молочно-белого тумана

.

.

.

Мистер Бредборо остановился, чтобы насладиться произведенным впечатлением

.

Конечно же, я и не думал ничего записывать

.

У меня перехватило дыхание, я чувствовал, как и вокруг меня колеблются и сплетаются какие-то странные тени

.

– И что же вы сделали?

– То же, что сделал бы на моем месте каждый: я подождал

.

Призрак беззаботно пролетел от стены к стене

.

Потом щелкнул своими видимыми пальцами: тип-топ

.

.

.

тип-топ

.

.

.

пожал туманными плечами и, приблизившись к двери, просочился сквозь нее, как чернильное пятно сквозь промокашку

.

Подстрекаемый любопытством, я вскочил с кровати, схватив на всякий случай револьвер и пистолет с фотоэлементом, и бросился за призраком

.

В коридоре я ориен тировался на его тускло светящийся силуэт

.

Я бежал босиком, на кончиках пальцев, чувствуя себя легким и бодрым, как во сне

.

Я намеревался догнать привидение, расспросить его, а мо Анри Труайя Удивительное приключение мистера Бредборо жет быть, и посоветовать ему оставить замок, так как его визиты слишком впечатляли моих друзей

.

Преследуя беззвучного беглеца, я чувствовал, как в лицо мне бьет волна озониро ванного воздуха

.

Я вот-вот должен был его догнать и уже закричал на полную силу легких:

«Стой! Стой!» Но в эту минуту случилось что-то ужасное

.

Призрак обернулся, и я увидел, как от злости вокруг него посыпались зеленые искры

.

Он воздел над головой свои длинные руки, реявшие, как белье на ветру, и вдруг мне под ноги со страшным шумом упала большая шпага, сорвавшаяся со стены, на которой висела

.

За ней, задев меня по плечу, покатился по плитам массивный щит – будто гром загрохотал

.

Я прижался к стене

.

«Что вы делаете? Я не желаю вам зла!» – закричал я

.

Вместо ответа просвистела стрела и, вибрируя, застряла в стене, в нескольких сантиметрах от моей щеки

.

В ужасе я поднял револьвер и выстрелил

.

На сухой звук выстрела эхом откликнулся леденящий душу смех

.

На светящейся ладони при зрак подбрасывал какой-то черный предмет: пулю

.

И в ту же минуту новая стрела пробила рукав моей рубашки

.

И тогда (о Боже, как я мог?) я применил пистолет с фотоэлементом

.

Щелкнул курок

.

Яркая вспышка пронзила тьму коридора

.

И наступила тишина

.

Но я заметил, как призрачные колени привидения подогнулись, оно наклонилось, упало на пол и застыло неподвижно

.

И вдруг я услышал человеческий голос, но какой-то далекий, бесцветный, пре рывистый, будто доносящийся ко мне через безграничное мертвое пространство: «Вы меня убили!» В один прыжок я очутился возле своей жертвы

.

«Вы меня убили, – повторил голос

.

– Аппарат в вашей руке сме

.

.

.

смертоносен

.

.

.

» «Я не знал», – пролепетал я

.

«А я знал, точнее, предчувствовал

.

.

.

Поэтому и бежал, увидев его на стуле

.

Потому и про бовал защищаться, заметив, что вы преследуете меня с ним

.

.

.

Но теперь уже все кончено

.

.

.

» «Но духи бессмертны», – возразил я

.

Он покачал своим расплывчатым лицом, ноздри на котором стали еще шире, а фосфори ческие зрачки тускло мерцали

.

«Нет, к сожалению, мы так же смертны, как и вы», – простонал он

.

Вот так мне случилось стать свидетелем этого странного, невероятного, фантастического зрелища: агонии призрака

.

Он скрестил свои двухпалые руки на груди

.

Хриплое дыхание вырывалось из его легких, но рта я не видел

.

Его ослабевшее тело, растекшееся по каменным плитам, как туман под ветром, сотрясали ужасные конвульсии

.

«Как тяжело я страдаю!

.

.

Нет, вы не виноваты!

.

.

Вы же не знали! Не могли знать!

.

.

Как больно

.

.

.

И я боюсь

.

.

.

боюсь того, что будет потом

.

.

.

Я не знаю, что меня ждет в вашем мире

.

.

.

в чьей плоти я возрожусь

.

.

.

Дайте мне руку

.

.

.

» Он вложил в мою протянутую ладонь неуловимый свет своих пальцев

.

«Но кто вы?» – спросил я

.

«Не имеет значения, кто я

.

.

.

Дух, как много других

.

.

.

» «Могу ли я что-нибудь для вас сделать?» «Да, останьтесь возле меня в эти последние минуты

.

Я чувствую, что скоро конец

.

.

.

я чувствую

.

.

.

это же так просто

.

.

.

как тепло жизни наполняет меня

.

.

.

мое тело становится теплым

.

.

.

Душа вливается в чуждое мне тело

.

.

.

Я сейчас на грани двух миров

.

.

.

Но я мо лод

.

.

.

Я не хочу уходить из этого мира

.

.

.

хочу насладиться тем, чего еще не изведал

.

.

.

я хочу

.

.

.

» Я наблюдал, как привидение тускнеет, его свет меркнул, становился более бледным, как хвостовой фонарь поезда, уносящегося вдаль

.

И голос был уже еле различим

.

«А впрочем, нет, – продолжал он, – лучше мне умереть! Хватит борьбы и нужды! Наконец я избавлюсь от этой жалкой оболочки!

.

.

Наконец обрету покой

.

.

.

наконец узнаю

.

.

.

Проща

.

.

.

» Анри Труайя Удивительное приключение мистера Бредборо Не успел призрак выдохнуть эти слова, как по его телу пробежала последняя судорога

.

Я склонился над ним, но мой взгляд уперся в ничто, в холодный мрак каменных плит

.

При зрачная рука в моей ладони растаяла, как снежинка

.

Все было кончено

.

Я еще долго стоял в коридоре, обескураженный и опечаленный

.

Потом вернулся в комнату, открыл окно и вы бросил в ров револьвер и фотопистолет

.

И вдруг в углу снова послышалось мяуканье

.

Кошка только что принесла целый выводок черных, взлохмаченных, копошащихся котят и теперь только тихонько постанывала

.

Дождь прошел, гроза тоже

.

Только слышалось, как с дерева за окном падают капли

.

В то же утро я уехал из замка

.

А на следующий день подал в отставку с поста председателя клуба «Охотники за привидениями»

.

Мистер Бредборо умолк

.

Очарованный и смятенный одновременно, я рассматривал этого человека, как бы стоящего на грани с потусторонним миром: краснощекое лицо, спокойный взгляд мужчины, который вроде только что вышел из ванны

.

– Великолепное интервью! – с трудом выдавил я из себя

.

Но сразу вздрогнул от мрачного мяуканья и резко повернул голову

.

Черный кот с выгнутой спиной, когтистыми лапами и ясными зеленоватыми глазами мягко приближался ко мне

.

– Я взял себе одного, – объяснил мистер Бредборо

.

– Кто его знает, а вдруг?

.

.

Его зовут Тип-Топ

.

.

Фальшивый мрамор Анри Труайя Фальшивый мрамор Странный дар Мориса Огей-Дюпена проявился, когда ему исполнилось пять лет

.

Родители подарили ему на день рождения коробку акварельных красок

.

И вот вместо того, чтобы рас крашивать рисунки в какой-нибудь книжке, как это делал бы любой ребенок его возраста, он уселся в своей комнате перед камином и кисточкой воспроизвел на белой бумаге извилистые прожилки мрамора

.

Изображение настолько напоминало настоящий мрамор, что обескуражи ло взрослых

.

Мать похвалила сынишку, тетушки его расцеловали, только дальновидный отец глубоко задумался

.

На протяжении нескольких лет мальчик развлекался, разрисовывая под мрамор всякий клочок бумаги, попадавший ему под руку

.

Когда у него спрашивали, кем он хочет быть, в его больших голубых глазах появлялась мечтательность, и он отвечал:

– Хочу разрисовывать витрины!

Но эта страсть отвлекала его от учебы, и господин Огей-Дюпен-отец решил положить этому конец

.

Он был главным директором фирмы Трапп, выпускавшей чулки и белье, и не мог допустить, чтобы единственный сын – наследник его имени и имущества – отставал во всем, да еще и собирался стать художником

.

По его приказу у сына отобрали коробку с аква рельными красками

.

Мальчика начали приучать к учебным играм, которые больше отвечали бы тому важному месту, которое он вскоре должен занять в трикотажном производстве

.

Но призвание, задавленное в зародыше, оставило в его душе болезненный след

.

Характер его испортился, он становился все более нелюдимым и молчаливым, по мере того как росли его успехи в учебе

.

Достигнув совершеннолетия, он без особенного желания стал компаньоном в фирме отца

.

А вскоре женился на Адель Мерсье, хилой, болезненной, зато дочери главно го акционера конкурирующей фирмы

.

Это привело к слиянию обеих фирм, хотя супруги не испытали от этого никакого удовольствия

.

Через шесть лет после этого отец Мориса умер

.

Сын, как и следовало, возглавил фирму Трапп, которая к тому времени уже насчитывала семь заводов, на которых работали четыре тысячи рабочих

.

В управлении фирмой его ждал блестящий успех, а в семейной жизни – полное разочарование

.

Ему было скучно с Адель, пресной, как церковная облатка

.

Замкну тый, язвительный, раздражительный, он только и делал, что укорял ее

.

А так как придраться к жене было тяжело, то он еще больше бесился

.

Однажды вечером он сердито ходил перед ней из конца в конец гостиной, чтобы хоть немного успокоить свое бешенство

.

Но вдруг по скользнулся на зеркальном паркете, упал и ударился головой об угол камина

.

Он ударился так сильно, что чуть не потерял сознание

.

Адель испуганно вскрикнула и бросилась поднимать мужа

.

Тот, поднявшись на ноги, оттолкнул ее

.

Голова трещала, перед глазами плыли яркие круги

.

Он пережинал, не выскочит ли еще и шишка, и, конечно же, но всем винил жену: разве не она превращает пол в настоящий каток? Зачем так натирать паркет? Он уже хотел выругать ее, но вдруг взгляд его остановился на облицованном мрамором камине

.

И немедленно бешен ство его улеглось

.

И как это он до сих пор не замечал, что этот камень с серыми прожилками такой некрасивый! Он рассматривал камин, и какая-то странная радость поднималась в нем

.

Что-то давно забытое из далекого детства, преодолевая нагромождение приобретенных за это время привычек, захлестнуло его, ударило в голову

.

Внезапно его охватило неудержимое же лание раскрашивать мрамор, как когда-то на своих детских рисунках

.

Даже кончики пальцев задрожали от нетерпения

.

Еще бы! Поддельный мрамор всегда красивее натурального! Адель, уже сжавшаяся в ожидании бури, очень удивилась, увидев широкую улыбку, осветившую лицо мужа

.

Он ощупал шишку на лбу, в глазах вспыхнула решительность

.

На следующий день Морис купил все необходимое и принялся за работу

.

Хотя он не рисо вал больше тридцати лет, рука его не утратила умения

.

Под его кистью камин в гостиной из белого с серыми прожилками превратился в ярко-розовый с лимонными разводами

.

Это было так красиво, что растрогало Адель чуть не до слез

.

Поэтому поощренный Морис Огей-Дюпен Анри Труайя Фальшивый мрамор раскрасил и другие камины в доме

.

А так как у него был собственный четырехэтажный дом на восемнадцать комнат, то этой работы ему хватило на полгода

.

Покончив с каминами, он принялся за парадную лестницу, вытесанную из пористого крупнозернистого ракушечника

.

Ее, на итальянский манер, он сделал темно-сиреневой с кремовыми разводами

.

От лестницы Морис перешел к стенам, а потом добрался и до потолка

.

Каждый день, вернувшись с работы, он надевал белый халат, брал кисточки и палитру и взбирался на лестницу

.

Жена устраива лась на маленькой табуреточке и восторженно следила за его работой

.

Именно сюда являлся дворецкий и объявлял: «Мадам, обед подан»

.

Сначала Адель радовалась, что муж нашел наконец занятие, приносившее ему душевное равновесие

.

Морис больше не придирался к ней и не упрекал ее – он с головой окунулся в раскрашивание стен под мрамор

.

Время от времени он даже обращался к ней, называя «милочкой»

.

Могла ли она рассчитывать на большее?

Но со временем она начала беспокоиться

.

Разрисовав лестницу, стены и потолок, Морис начал искать, что бы ему разрисовать еще

.

Недолго думая, он принялся за свой кабинет

.

Вскоре стены были расписаны под благородный итальянский голубой мрамор с белыми про жилками, стол красного дерева в стиле Людовика XVI превратился в кусок черно-белого марокканского оникса с красными вкраплениями, а паркет представлял удивительно искус ную имитацию под массивные плиты старинного черного мрамора, который добывали когда-то в Пиренеях

.

Слуги делали вид, будто восторгаются творениями хозяина;

немногочисленные друзья, которых Огей-Дюпены приглашали к себе и которые так или иначе были связаны с трикотажным производством, на все лады льстиво хвалили работу Мориса

.

Только искренняя и кристально-чистая Адель как-то отважилась ему прямо сказать:

– Все это действительно очень красиво, но как-то вроде холодно

.

– Вы ничего в этом не смыслите! – возмутился ее муж

.

– К тому же нельзя судить, пока работа еще не окончена

.

Вот увидите, когда все будет готово!

.

.

У него был такой возбужденный вид, что жена весьма встревожилась

.

Но то, что случи лось потом, было куда хуже, чем все самые хмурые опасения Адель

.

После кабинета волна фальшивого мрамора захлестнула гостиную, а за ней столовую и спальню

.

Мало-помалу ме бель из редчайших пород дерева, больше всего ценимая молодой женщиной, превратилась в яркие куски тесаного камня

.

Охваченный безумной страстью, Морис Огей-Дюпен не мог пропустить ни одного куска дерева, гипса или железа, чтобы не придать ему вид благородней шего из материалов

.

Иногда он прибегал к сочетаниям цветов, не существующим в природе

.

Стоило лишь посмотреть, как искусно он рассыпал на однотонном фоне темные точки, рас плывчатые, будто облака, пятна, как вырисовывал тоненькие прожилки, правильной формы вкрапления и белесые разводы

.

С кистью в руках он был Богом – творцом горных недр

.

Глядя на его работу, ни один из самых опытных каменщиков не мог бы сказать с уверенностью, настоящий ли это мрамор или искусная подделка

.

Как-то он был приятно изумлен, когда двое сильных грузчиков, настоящих богатырей, переставляя мебель в гостиной, с трудом сдвинули небольшой инкрустированный столик, весом не более пятнадцати килограммов, столешницу которого он перед этим расписал под севрский красный крапчатый мрамор

.

Но они совсем выбились из сил, запыхались и даже вспотели, переставив из одного угла в другой шесть небольших стульев когда-то позолоченного дерева, теперь расписанных под багряный порфир с зелеными вкраплениями

.

Грузчики, как подкошенные, упали на стулья и попросили вина

.

А Морис Огей-Дюпен готов был их расцеловать за такую ошибку

.

Теперь он был убежден, что его живопись чего-то стоит

.

К сожалению, общественное положение не позволяло ему полностью посвятить себя лю бимому искусству

.

Как осточертела ему контора, как надоело председательствовать на дирек Анри Труайя Фальшивый мрамор торских советах, продавать тоннами плавки, трусики, носки, мешками загребать деньги, в то время как сам Бог создал его, без всякого сомнения, совсем для другого! Если бы он жил сам по себе на свете, он давно бы уже забросил трикотажное производство и стал бы художником

.

А так из-за Адель он вынужден сохранять видимый комфорт: большой дом, шесть слуг, два автомобиля, шофер

.

.

.

Итак, на какое-то время мысленно примирившись с женой, он теперь снова ее возненавидел: ведь кто, как не она, препятствовал расцвету его дара! Адель, которой на какое-то мгновенье показалось, будто поддельный мрамор может восстановить спокойствие в семье, поняла, что она ошиблась

.

У нее снова был муж черствый и чужой, готовый каждую минуту ей чем-то досадить

.

Хотя бы он отказался от этого безумного увлечения! Но где там!

Он отдавался ему с еще большей страстью

.

Теперь он часто работал даже ночью при свете прожектора

.

Истощенная слезами бедная женщина уже не боролась с массой поддельного мрамора, окружавшего ее

.

Ледяной холод пронизывал ее в этом доме, где все было расписано под камень

.

Каждый день она с тревогой спрашивала себя, какие еще новые химеры взбредут в голову ее мужу под давлением навязчивой идеи

.

Как-то во время ужина слуга подал ей вареные яйца, скорлупа которых была разрисована под алжирский черно-белый оникс с янтарными прожилками

.

Адель, у которой пропало всякое желание есть, расплакалась

.

Морис Огей-Дюпен в бешенстве бросил салфетку и вскричал:

– Ну да! В этом доме найдешь понимание! Дождешься!

И с горьким ощущением одиночества, иногда свойственным гениальным художникам, он выскочил из-за стола и бросился в свой кабинет

.

Замкнувшись, он закурил сигарету, распи санную под фиолетовый зернистый мрамор из гор Юры

.

Не успел он затянуться, как голова у него закружилась

.

Он почувствовал, как на него нисходит вдохновение, желание творчества, еще более неистовое, чем обычно

.

Но что это? Он оглянулся вокруг в поисках хотя бы одной вещи, еще не расписанной, не испещренной прожилками, яркими вкраплениями и разводами самых неясных цветов и оттенков

.

Прямо перед ним стояло зеркало, в котором он увидел себя во весь рост

.

И тогда он сразу понял, что ему следует делать

.

Он разделся догола, схватил палитру и осторожно, крохотными мазками начал разрисовывать собственную кожу

.

Нежные прикосновения кисточки щекотали

.

Не без тщеславия он выбрал для себя грече ский глазковый мрамор и радовался, наблюдая, как постепенно приобретают благородный вид его невыразительное лицо, обвислый живот и тощие ноги

.

Зелено-голубые разводы вытесня ли отовсюду бледный розовый цвет его кожи

.

Вскоре только незакрашенный кончик носа и белые круги вокруг глаз напоминали, что они принадлежат живому человеку

.

От волнения у Мориса Огей-Дюпена перехватило дыхание: да, он творил свой шедевр! Он добавил еще несколько желтоватых жилок вокруг пупка, вырисовал ярко-голубой глазок вверху, на левом бедре, разрисовал паутинкой бедра и большими полосами икры, а потом снова принялся за лицо, конечно же, самый ответственный участок

.

Он уже докрашивал зеленым веки, когда почувствовал, как кровь стынет у него в жилах

.

Могильный холод сковал руки и разливался по всему телу

.

Он ужаснулся: мрамор, который он столько времени искусно имитировал, мстил ему за себя

.

Он еще попробовал спастись, как можно скорее скипидаром смыть с себя краску! Но у него уже не было силы пошеве литься

.

Застывающий, ошеломленный, с минуты на минуту он ждал перехода из животного мира в царство минералов

.

Вдруг Морису показалось, что мысли его угасают

.

Мозг превра тился в камень

.

А затем и сердце сжалось в форме двухстворчатой раковины, остановилось, окаменело

.

Когда жена заглянула в кабинет, чтобы позвать мужа спать, она приглушенно вскрикнула, увидев голую зеленого мрамора статую, которую он оставил вместо себя

.

Еще никогда в жизни она не видела такой прелести

.

Адель подарила это творение фирме Трапп

.

Статую Анри Труайя Фальшивый мрамор поставили на пьедестале в зале заседаний дирекции

.

По просьбе вдовы профессиональный скульптор вырезал из настоящего мрамора виноградный листочек, чтобы прикрыть наготу бывшего генерального директора, погибшего, служа искусству

.

.

Подопытные кролики Анри Труайя Подопытные кролики Альбер Пинселе только что повесился на крюке от лампы, когда дверь открылась и в комнату вошел маленький человечек в черном и вежливо с ним поздоровался

.

Повешенный попробовал чертыхнуться и задрыгал в воздухе ногами, хоть так выражая свой гнев

.

Не испугавшись такого приема, человечек в черном положил на кровать объемистый сафьяновый портфель, котелок, зонтик и серые перчатки

.

У него было бледное морщинистое, как сжатая бумага, лицо, открытый и немного пе чальный голубиный взгляд и бородавка на подбородке

.

Очень спокойно он вскарабкался на табуретку и вынул из петли тело Альбера Пинселе, которое стукнулось о землю со звуком ложащейся коровы

.

Затем он одернул манжеты и сказал:

– Меня зовут Фостен Вантр

.

Вы забыли запереть дверь на ключ

.

Альбер Пинселе не ответил, потому что считал себя мертвым

.

Обеспокоенный этим мол чанием, человечек в черном извлек из своего портфеля бутылку рома, веер, английскую соль, губку и принялся приводить в чувство несчастного

.

Он работал споро и уверенно, он наклонялся, вставал, поворачивался, и слышно было, как хрустят его мускулы, словно сухой хлеб

.

Он напевал:

На тихом море

.

.

.

эх Встает туман

.

.

.

эх Альбер Пинселе открыл глаза и глубоко вздохнул:

– Что вы здесь делаете?

– Возвращаю вас к жизни, – ответил Фостен Вантр

.

– Лучше бы не совались в чужие дела

.

– Вы рассуждаете, как ребенок! Выпейте-ка лучше: скажите, как вам ром!

Неудачник-повешенный приподнял голову, хлебнул алкоголя и выплюнул его на пол:

– Я больше ничего не хочу

.

Если бы вы знали

.

.

.

– Я все знаю! Я все знаю! Я знаю, что вам двадцать пять лет, что у вас нет работы, нет будущего, нет родных, нет любовницы и что вы уже девять месяцев не платили за гостиницу!

– Ах! Молчите! – застонал Альбер Пинселе

.

– Я уже несколько недель слежу за вами

.

Я послал вам свой проспект: «Отчаявшиеся, заработайте на вашем отчаянии

.

За справками обращаться к г-ну Фостену Вантру, улица Орельен-Ламбер, 17»

.

Почему вы мне не ответили?

– Мне это казалось несерьезным

.

– Несерьезным? Ах!

.

.

Вы все одинаковы! Слушайте же, я пришел, чтобы предложить вам способ заработать деньги и обеспечить себе счастливую старость

.

– Я хотел бы поспать, – пробормотал Альбер Пинселе

.

Фостен Вантр нетерпеливо щелкнул пальцами:

– Сейчас поспите! Сейчас поспите! Только дайте сначала объяснить

.

Конечно, вы слышали о профессоре Отто Дюпоне?

– Ортопеде?

– Если хотите! Но только он вправляет не кости, а характеры

.

– Ну, в таком случае я его не знаю

.

– Профессор Отто Дюпон возглавляет всемирно известную клинику

.

В ней он приме няет придуманное им лечение для моделирования, для модификации характеров

.

Приходит, допустим, такой себе застенчивый господин: «Я хотел бы стать авторитарным»

.

Ему делают укол

.

Десять дней отдыха

.

И вот наш клиент возвращается домой с темпераментом диктатора, рвущегося выступать со своего балкона

.

Умственная ортопедия – наука молодая и тонкая

.

Ма лейшая ошибка может привести к необратимой катастрофе

.

Поэтому профессор Отто Дюпон, Анри Труайя Подопытные кролики прежде чем сделать пациентам укол, испытывает действие своего препарата на своих помощ никах, которых мы называем «испытателями характеров»

.

В клинике их около двадцати

.

Но клиентура наша возрастает, и я получил распоряжение набрать еще нескольких испытателей

.

Я сразу же подумал, что вам эта испытательная работа подошла бы

.

Вам предоставят жилье, питание, белье, Вы сможете гулять по прекрасному парку, у вас будут изысканные друзья

.

Условия королевские

.

Через два года вы сможете нас покинуть и до конца жизни будете получать пенсию, соразмерную со временем вашей службы

.

Фостен Вантр помолчал и с наслаждением гурмана проглотил слюну:

– Ну, что вы об этом скажете, молодой человек? – продолжил он

.

– Нравится?

– Но если так выгодно у вас работать, почему же вы задаетесь трудом набирать себе подопытных кроликов?

– Испытателей характеров? Но ведь не каждый может им стать! Необходима определенная физическая предрасположенность

.

Устойчивость ко всем испытаниям

.

Моральная чистота

.

Психическая устойчивость, нервная гармония, первоклассная интеллектуальная структура!

Все эти качества имеются у вас в избытке

.

Вот, прочитайте этот договор

.

Подпись поставь те внизу, слева

.

Но поторопитесь: мне сообщили о близкой попытке самоубийства рядом с площадью Бастилии

.

Он завинтил пробку на бутылке и начал любовно укладывать обратно в портфель

.

Альбер Пинселе взглянул на крюк в потолке, на гербовую бумагу договора и пожал пле чами

.

– Подписать или повеситься! – заключил он

.

– Вот это правильно! – одобрил Фостен Вантр, протягивая ему ручку

.

Молодой человек положил договор на пол и подписал вялой рукой

.

– Будьте готовы завтра к девяти часам утра, – сказал Фостен Вантр

.

– За вами приедет машина скорой помощи

.

Когда буду уходить, уплачу ваш счет за гостиницу

.

Когда он ушел, Альбер Пинселе растянулся поперек матраса и уснул сном, полным сно видений: по длинной мокрой дороге он шел к оранжевому свету, мерцавшему на горизонте

.

Через каждые три шага он терял частицу себя самого

.

Палец, губу, веко

.

«Только бы вы держать до конца», – думал он

.

Вдруг он обернулся и заметил господина Фостена Вантра, семенящего следом за ним, с сафьяновым портфелем под мышкой

.

Старичок наклонялся через каждые три шага и подбирал то, что он терял

.

И восклицал: «Мям! Мям! Прекрасный палец!

Мям! Мям! Прекрасное веко!» – «Остановитесь! Остановитесь!» – кричал Альбер Пинселе

.

Но старичок качал головой: «По какому праву? Вы ведь подписали? Мям! Мям! Прекрасное ухо!» Проснувшись, он заметил, что подушка мокрая от слез

.

* * * Клиника профессора Отто Дюпона находилась недалеко от Парижа, Большое квадратное здание – сплошные окна и балконы – располагалось посреди парка с изогнутыми, как под пись бухгалтера, аллеями

.

В тени высоких деревьев были расставлены шезлонги, на которых отдыхали клиенты, думая о последних встрясках в их индивидуальности

.

За центральным зданием стоял флигель испытателей характеров, трехэтажный дом из розового кирпича с увитым цветами крыльцом

.

Пол в коридорах был устлан темно-синим линолеумом

.

На двери Анри Труайя Подопытные кролики каждой комнаты висела табличка с надписью : «Мечтатель», «Добряк», «Друг литературы и искусства» – и датой последней инъекции с предостережениям: «Не применять до

.

.

.

» Справа от двери на небольшой грифельной доске замечания дежурного врача: «Результат удовлетворительный», или «Подправить», или же «Результат отрицательный»

.

Медсестра отвела Альбера Пинселе в отведенную для него комнату

.

Голые стены

.

Желез ная койка

.

Полка с книгами

.

– Конечно, мы меняем подборку книг после испытания, – заметила она

.

– Для каждого темперамента определенная литература

.

Профессор Отто Дюпон просит вас быть готовым через час

.

* * * Профессор Отто Дюпон принял Альбера Пинселе, сидя за массивным, размерами с древне римский саркофаг, письменным столом, уставленным телефонами, диктофонами, светящимися лампочками на эбонитовых дощечках, усовершенствованными калькуляторами и автоматиче ским пеналом для авторучек

.

По краям стола возвышались стопки книг с ослепительно белы ми, словно зубы у антропофагов, обрезами

.

Лампа на причудливо изогнутой ножке освещала стерильным светом лицо ученого

.

Цвет лица у него был свежий, вид приветливый, лицо чисто выбрито

.

– Вы испытатель номер четырнадцать? – спросил он у Альбера Пинселе

.

– Я видел этот номер на двери моей комнаты

.

.

.

– Отныне это ваш номер

.

Садитесь

.

Посмотрим, что в вашем досье

.

Двадцать пять лет

.

Пороки: нет

.

.

.

Альбер Пинселе решил, что здесь уместно скромно опустить глаза

.

– Характер: обычный

.

Реакция «Z»: обычная

.

Умственные способности: обычные

.

.

.

Вели колепно! Великолепно! Вы именно тот человек, который мне нужен, – Я польщен, – пробормотал Альбер Пинселе

.

– Я вам сегодня сделаю инъекцию несгибаемой воли с чуточкой тщеславия и капелькой мистицизма

.

Это очень интересная, очень тонкая смесь, которую я составил впервые по заказу одного политического деятеля

.

После инъекции вы будете отдыхать десять дней

.

После этого мы на вас испробуем состав для мечтателя

.

Затем

.

.

.

– Итак, мой характер будет меняться каждые десять дней?

– Почти

.

– Но это ужасно!

– Не надо так думать

.

Все ваши коллеги скажут вам, что эти трансформации происходят совершенно безболезненно

.

– И так в течение двух лет?

– Даже дольше, если вы захотите

.

А вы захотите непременно

.

Подумайте, что по жела нию меняя свой темперамент, вы увеличиваете свою жизненную способность, вы проживаете тридцать-тридцать пять жизней за год, в то время как другие проживают лишь одну, да и та!

.

.

В конце концов, вы собирались покончить с собой, не так ли? А кончают с собой потому, что не могут больше выносить свое состояние, то есть самого себя

.

.

.

– Да, это так

.

Анри Труайя Подопытные кролики – А я вам как раз и предлагаю не быть больше самим собой! Вы должны быть удовлетво рены

.

Альберу Пинселе было не по себе

.

«А если я сойду с ума? – думал он

.

– А если опыт не удастся и я умру?

.

.

» Ведь теперь ему не хотелось больше умирать

.

Но профессор встал и раздвинул дверцу в перегородке

.

Альбер Пинселе последовал за ним в белоснежное, как молочная лавка, помещение

.

Пах ло лекарствами и жженой резиной

.

На стенах были полки с бутылочками с разноцветной жидкостью

.

На мраморном столике в центре комнаты стояла целая армия реторт, пробирок, перегонных кубов и змеевиков

.

Во всей этой научной посуде играли блики света, падавшего из окна

.

В стеклянном шаре кипела какая-то зеленоватая жидкость с сиреневыми переливами

.

За ней через защитные очки следил Фостен Вантр

.

– Все готово? – спросил профессор Отто Дюпон

.

Откуда-то из угла появился помощник, такой же белый, как и стена, держа в изъеденных химикатами пальцах крохотную пробирку, заткнутую ватой

.

Профессор Отто Дюпон проверил содержимое пробирки на прозрачность и щелкнул языком:

– Думаю, что нужно бы немного разбавить

.

Ну да там видно будет

.

Матрикул четырна дцать, опустите брюки, друг мой

.

Повернитесь ко мне спиной

.

Расслабьтесь

.

Альбер Пинселе, повернувшись носом к стене, подставил свой голый зад для непонятной хирургической операции

.

Пот ручьями катился по его лицу

.

В нескольких метрах от него звенели странные инструменты: вот бросили иглу в железную коробку, тихий хлопок откры ваемой пробки, всхлипнул кран

.

Затем шаги, все ближе и ближе

.

Горячее дыхание ему в затылок

.

Запах юфти

.

Прикосновение мягкой мокрой ватки к ягодицам

.

Он зажмурил глаза

.

Сжал челюсти, ожидая нестерпимой боли

.

От слабого укола в ягодицу он подскочил

.

И ждал, что будет дальше

.

– Все! – объявил профессор Отто Дюпон

.

– Вы свободны

.

– Но

.

.

.

– А вы думали, что я вас насажу на кол? Через десять-пятнадцать минут вы ощутите действие укола

.

Вы поменяете индивидуальность, как змея меняет кожу

.

Вы обретете волю, проницательность, веру в себя, которых вам всегда недоставало

.

– Благодарю вас, – сказал Альбер Пинселе

.

Он осторожно выпрямился, оправил одежду и вышел в сопровождении Фостена Вантра

.

Альбер Пинселе медленно шел по парку, прислушиваясь к пробуждению в нем другой натуры

.

Как беременная женщина, он опасался любого резкого движения, боялся оступиться, упасть, чтобы не навредить загадочному существу, зародыш которого он нес в себе

.

Чув ствовал ли он что-нибудь? Нет, еще ничего

.

А сейчас? Все еще ничего

.

Разве что небольшое головокружение, приятную тошноту, страх, радостное ощущение близкого рождения

.

Кем он будет завтра, а через час? Ощутит ли он переход от одной личности к другой? Будет ли он сожалеть о прошлом состоянии? Будет ли жалеть о себе?

Чем больше он об этом думал, тем печальнее становился

.

У него было такое чувство, будто он стоит на перроне, а скорый поезд должен вот-вот увезти навсегда его лучшего друга, друга порочного, серого и никчемного, не очень умного, не очень доброго, не слишком искреннего, но, несмотря ни на что, славного малого

.

И он думал о той привычной старой одежде, поношенной, которую уже нельзя починить, но и жалко выбросить;

или о пейзажах угрюмых окраин, которые своей бедностью завораживают на всю жизнь

.

Ему стало до слез себя жаль

.

Он оплакивал собственную гибель

.

Лучше было умереть, чем становиться другим!

Да и к чему, Господи? Ну, какая-то кругленькая сумма, спокойная старость в деревне? Стоит Анри Труайя Подопытные кролики ли это его предательства? А если он откажется менять характер? А если он хочет остаться самим собой?

Слабое жжение в месте укола вернуло его к медицинской действительности

.

Он повернулся к Фостену Вантру с разъяренным и решительным видом

.

– Вы обманули меня, смешиватель вакцин! – вскричал он

.

– Но предупреждаю, что завтра же покину эту лавочку! Я заявлю в полицию о вашей торговле живым товаром для опытов!

Я в тюрьму засажу и вас, и вашего подлого хозяина Отто, прежде чем вы превратите меня в дуршлаг! И не улыбайтесь, как дурак, не то я на вас донесу!

.

.

– Господи, – вскричал Фостен Вантр

.

– Очевидно, превысили дозу!

И он поднес к губам серебряный свисток

.

– Что на вас нашло? – осведомился Альбер Пинселе

.

– Ничего, ничего, любезный друг, – ответил Фостен Вантр

.

– Давайте продолжим нашу прогулку

.

Посмотрите на этих молодых женщин

.

Это тоже испытатели характеров

.

Матрикулы один бис и пять бис, если не ошибаюсь

.

К номеру женщин у нас добавляется «бис»

.

– Та, что справа мне нравится, – заметил Альбер Пинселе

.

– Сделайте одолжение

.

.

.

Но он не успел закончить

.

Два рыжих парня, появившихся по свистку Фостена Вантра, схватили его за руки и за ноги

.

– Отнесите к профессору, – приказал Фостен Вантр

.

– Скажите, что его нужно немедленно подправить

.

Альбер Пинселе неистово отбивался, рыгал, плевался слюной и кусался, как помешан ный

.

Профессор Отто Дюпон приказал привязать его к стулу и сделал второй укол в двух сантиметрах от первого

.

– Вы меня простите, – извинился профессор, – мне приходится несколько раз примеряться, прежде чем я попаду на требуемый характер

.

Это издержки нашей профессии

.

Как вы сейчас себя чувствуете?

– Хорошо, – ответил Альбер Пинселе, – но я не хочу, чтобы ко мне подходили

.

Я вернусь сам

.

В двери появился Фостен Вантр

.

– Ну вот, мы и успокоились! – одобрил он

.

Пинселе пожал плечами

.

Он чувствовал себя спокойным, сильным, уверенным в себе

.

Словно чесотка, его снедало желание приказывать что угодно и кому угодно

.

– Я хочу, чтобы в мою комнату поставили цветы, – заявил он

.

Ему понравилось, как звучит его голос: чисто и по-мужски

.

– Думаю, на этот раз это то, что нужно, – заметил профессор Отто Дюпон, обращаясь к Фостену Вантру

.

– Одна из самых моих больших удач

.

Альбер Пинселе испытывал определенную гордость от того, что им восхищаются эти два специалиста

.

– Снимите же эти путы, – сказал он

.

Когда его освободили, он встал и протянул руку профессору

.

– До скорого, матрикул четырнадцать, – ответил профессор

.

– Увидимся через десять дней

.

Сердце Пинселе сжалось от внезапной грусти

.

– Как через десять дней?

– Ну да, чтобы сделать из вас мечтателя

.

– Но я не хочу быть мечтателем! Зачем это? Мне и так хорошо!

Он стукнул кулаком по столу

.

Отто Дюпон ничего не ответил

.

И матрикул четырнадцать смог выйти с достоинством, размахивая руками и стуча каблуками по плитам пола

.

Анри Труайя Подопытные кролики * * * На следующий день матрикул четырнадцать встал поздно, надел коричневый халат и боль ничную шапочку и спустился в сад

.

От огромного парка, по которому прогуливались клиенты, сквер для испытателей характеров отделяла простая решетка

.

Альбер Пинселе сел под дубом и раскрыл книгу

.

Было тепло

.

В зеленой сени деревьев трепетали солнечные блики

.

Вскоре молодой человек задремал, и книга выскользнула у него из рук

.

Проснулся он от звонкого хохота

.

Он открыл глаза

.

В нескольких шагах от него сидели и оживленно беседовали две знакомые женщины

.

Альбер Пинселе приветствовал их, сняв больничную шапочку

.

Они кивнули ему в ответ

.

И вдруг та, что помоложе, заговорила:

– Вы новый испытатель?

– Да, мадам

.

– Мадемуазель

.

– Простите

.

.

.

– И кто же вы сегодня?

– Кто я?

– Ну да, каков ваш характер?

– Волевой, с чуточкой гордыни и капелькой мистицизма

.

– Как это прекрасно! А я нежна, немного наивна и чуть-чуть поэтична

.

– Ну и у вас неплохой характер

.

На сколько дней?

– Еще на пять

.

– А я на целых девять

.

– Вам повезло!

– Почему?

– Всегда неприятно меняться

.

– Так откажитесь менять характер!

– Посмотри, мамочка, какой он властный! Это великолепно!

– Мадам ваша мать?

Она засмеялась:

– Нет, мы называем ее мамочкой, потому что она испытательница с самым большим стажем

.

Мы с ней советуемся, она нас направляет

.

.

.

Альбер Пинселе пододвинул к ним поближе свой стул, и разговор продолжался весело и непринужденно, так что они даже позабыли, что пора идти на обед

.

Матрикул четырнадцать рассказал о своих неприятностях и узнал, что молодую женщину зовут Иоланда Венсан, что родители ее умерли и что Фостен Вантр спас ее в ту минуту, когда она собиралась броситься в Сену

.

У нее было приятное, немного продолговатое бледное лицо с сине-зелеными глазами, взгляд которых странным образом вас освежал

.

– Я уже собиралась прыгнуть

.

Мне было страшно

.

И вдруг кто-то схватил меня за плечо

.

– Слава Богу! – вздохнул Альбер Пинселе

.

– Вы очень любезны

.

– Да нет же, я эгоист!

Мимо них прошли два испытателя в таких же коричневых больничных халатах, как и у него

.

– Номер семь сегодня «подозрителен», – заметила Иоланда

.

– А двенадцатый сегодня последний день «холерик, но в глубине души добрый малый»

.

Анри Труайя Подопытные кролики – Жизнь здесь, очевидно, печальна! – вздохнул Альбер Пинселе

.

– Не надо так думать, – сказала мамочка

.

– У нас здесь очень сплоченный, дружеский кружок

.

.

.

Вот увидите, когда подольше поживете среди нас

.

.

.

– Я здесь надолго, – сказал Альбер Пинселе

.

И он взглянул на Иоланду с видом монгольского завоевателя, а она скромно опустила глаза

.

* * * После обеда Отто Дюпон пригласил все парные номера для демонстрации моделей

.

В большом зале с оббитыми богатой тканью сиденьями устроили эстраду, снабдив ее рам пой и микрофоном на стояке

.

Клиенты сидели в тени

.

Фостен Вантр, стоя на сцене, оглашал характеристики каждого матрикула, а затем зрители задавали вопросы представленному

.

По литический деятель, заказавший характер Альбера Пинселе, маленький, плотный господин, с колеей, поросшей рыжими волосами, и маленькими свиными глазками, был в восторге от модели

.

– Вы уверены, что такого же результата добьетесь и со мной, – спросил он у профессора

.

– Абсолютно уверен

.

Мы немного приспособим сыворотку к вашему контексту, но вы можете рассчитывать на полное подобие

.

– Великолепно! Великолепно! А скажите-ка, матрикул четырнадцать, вы никогда не со мневаетесь в правильности своего решения?

– Никогда! – ответил Альбер Пинселе

.

– А если бы партийная дисциплина запрещала вам высказываться искренне?

.

.

– Я бы все же высказался

.

– Ай! Ай! Ай! Ну а если это чревато?

.

.

– Я бы перешел в другую партию

.

Я бы, в конце концов, создал свою!

– Хорошо! Хорошо! А

.

.

.

если бы вы узнали, что жена вам неверна? Это только предполо жение

.

.

.

– Я бы ее вышвырнул из дому

.

– Хорошо! Знаете, здесь придется подправить, – вздохнул толстяк, поворачиваясь к Отто Дюпону, – Как прикажете

.

Но учтите, что при применении вы всегда можете попросить о дополни тельных изменениях

.

Альбер Пинселе покинул сцену под ропот одобрения

.

Какая-то дама, сидящая в глубине зала, даже зааплодировала и закричала:

– Браво!

За кулисами несколько коллег его сдержанно поздравили:

– Вы понравились

.

– Но не стоит так стараться

.

– Заметьте, что этот характер значительно украшает

.

А что бы вы запели, если бы у вас был другой!

Альберу Пинселе стало противно от этой профессиональной зависти и комедиантства

.

Он вернулся в сад

.

Иоланда ждала его на старом месте

.

Но на этот раз она была одна

.

Анри Труайя Подопытные кролики – Наконец! Я нашел вас, – вскричал он

.

– Я хочу поговорить с вами после этого смешного сеанса

.

Люди завистливы и злы

.

– Это из-за вашего успеха, – сказала она

.

– Думаю, что так

.

Она молитвенно сложила руки, и взгляд ее засветился преданностью и обожанием:

– Я горжусь вами

.

Расскажите, как все происходило

.

Он сел рядом с ней и, рассказывая, следил за ее лицом

.

Она была красива той трога тельной, очаровательно-уязвимой красотой, которая требует защиты

.

А Альберу Пинселе не терпелось защитить кого-нибудь

.

Он чувствовал себя более сильным, более стойким, трога тельно заботливым рядом с этой беззащитной девушкой

.

Он был хозяином положения

.

Он положил руку на колено Иоланды

.

Она вздрогнула и опустила голову

.

В последующие дни он сладостно боролся с мыслью о своей любви

.

И совсем не потому, что влюбленным быть неприятно

.

А потому, что он считал необходимым сначала разобраться в собственных чувствах

.

Вскоре он заметил, что все его сомнения разлетаются в прах при встрече с Иоландой

.

Он думал о ней, мечтал о ней, представлял себе сладостные, полные нежности сцены, которые больше истощали его, чем если бы она ласкала его на самом деле

.

В воскресенье вечером, за несколько минут до отбоя он поцеловал ее в губы

.

Она не сопротивлялась, только тихонько застонала, как животное

.

Было уже так темно, что он с трудом различал ее лицо

.

Опьянев от счастья, он сориентировал свой поцелуй по слабому аромату ананаса, исходившему от душистого ротика, полураскрытого на уровне его рта

.

На следующий день он встретил Иоланду только в пять часов вечера

.

Она решительно шла по аллейке, которую они избрали для свиданий

.

Он подошел к ней и взял ее за руку

.

Но она резко отстранилась и засмеялась

.

– Что с вами? – спросил он

.

– Со мной? Ничего

.

Он внимательно пригляделся к ней

.

Что-то изменилось

.

Она смело встретила его взгляд

.

Она смотрела прямо, смеялась во весь рот, откровенно и нагло, что его удивило

.

– Почему вы не пришли утром? – продолжал он

.

– Я была на инъектировании

.

Ужасное подозрение закралось в душу Альбера Пинселе

.

– И

.

.

.

и

.

.

.

кто же вы теперь? – пробормотал он

.

– «Женщина уравновешенная, умная, властная, деловая, любящая хорошо покушать»

.

Про фессор Отто Дюпон очень доволен

.

Она, казалось, восхищалась этим характером, как новым платьем

.

Альбер Пинселе в от чаянии опустился на скамейку

.

– Что? Что? – простонал он

.

– Возможно ли, чтобы это очаровательное создание, нежное, тонкое, мечтательное

.

.

.

– Можете с ним проститься

.

– Значит, я могу проститься с моей любовью!

– Ну а это совсем другое дело

.

Прежде всего, вы тот тип мужчины, который мне нравится

.

Я только прошу вас отрастить усы и короче подстричь ногти!

– Иоланда, Иоланда, возможно ли это?

– В этом заведении все возможно, дорогой мой

.

У вас нет сигары? Я их обожаю

.

Ах! Да, на чем это я остановилась? Садитесь рядом со мной

.

И не нужно сидеть с таким трагическим видом! Дайте, я вас поцелую

.

Она наклонилась к нему и поцеловала в губы умелым и длинным поцелуем опытной женщины

.

Анри Труайя Подопытные кролики – Уф! Как хорошо! – продолжала она

.

В душе Альбера Пинселе нарастал гнев

.

Он сердился на Иоланду за это ужасное превра щение, будто она действительно была в нем повинна

.

Он презирал ее за то, что она довольна собой

.

– Вы

.

.

.

вы мужеподобны! – процедил он сквозь зубы

.

– Но не забывайте одного: я здесь командую

.

Я вас сломлю, заставлю измениться

.

Она глупо захохотала

.

– Замолчите! – прикрикнул он

.

И занес руку для пощечины

.

Но не успел ее опустить, так как сам получил пощечину

.

– Потише, дружок, – заявила девица

.

И она удалилась, громко и фальшиво насвистывая ковбойскую песню

.

Альбер Пинселе тяжело переживал это происшествие

.

Он плакал о несбывшейся любви, проклинал профессора Отто Дюпона и поклялся завтра же утром сбежать из клиники

.

Но, сам не зная почему, остался

.

Больше того, он искал встречи с Иоландой, когда она вышла из женского отделения и прогуливалась вдоль решетки, покуривая сигару

.

При виде ее его охватила сладостная истома

.

Он должен был признаться, что и в этом обличье он ее любил

.

За этой угнетавшей его наружностью амазонки скрывалась близкая натура, за этим печалив шим его непроницаемым лицом – загадочная и нежная душа, очарования которой он еще не забыл

.

Инъекции профессора Отто Дюпона меняли оболочку, но не скрытые глубины души, а источники тепла, жизни, любви оставались без изменений

.

Альбер Пинселе храбро поми рился с Иоландой, смирился с ее причудами и с терпением мученика слушал ее болтовню

.

Он смотрел как бы сквозь нее

.

Он постарался ей объяснить

.

Она ничего не поняла и сказала, что он мудрствует

.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 7 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.