WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||

«. ...»

-- [ Страница 7 ] --

Кошка бесцеремонно хватает котенка за загривок и тащит в зубах, словно тряпку, а детеныш мурлычет от удовольствия, ибо за этими внешне жестокими ухватками таится подлинно материнская ласка

.

Мой первый жест при знакомстве с новичком – положить ему руку на затылок, ближе к шее

.

Хрупкий или мускулистый, курчавый или обритый, изогнутый или плоский, затылок – это основной корень, ключ одновременно и к голове и ко всему телу

.

Он сразу откровенно говорит мне, какого сопротивления или послушания можно ждать от данного человека

.

Мой жест ни к чему не обязывает, его легко прервать в любой момент

.

Но точно так же он может и найти свое естественное продолжение, достигнув спины, завладев плечами, спустившись к пояснице – этой точке равновесия тела, – для того, чтобы подхватить его с земли и унести, унести с собой

.

Так вот, мои руки созданы именно для этого – приподнять, захватить, унести

.

Из двух классических позиций – поддержки и захвата – им свойственна только поддержка

.

Скажу больше: это их естественное состояние – ладонями кверху, со сжатыми и вытянутыми пальцами

.

Захват же создает во мне дискомфорт, перехо дящий в мускульную судорогу

.

О, мне даны поистине форические руки! Да и разве одни только руки?! Все мое тело, с его гигантским ростом, мощной спиной грузчи ка и геркулесовой силой, создано именно для этих легоньких, крошечных детских телец

.

Моя несоразмерная величина и их малость – вот две вещи, идеально по догнанные одна к другой самою природой

.

Это она замыслила меня таким, каков я есть;

это она заповедала мне мое предназначение, – стало быть, оно в высшей степени почетно и достойно всяческой похвалы

.

Мрачные записки Я счел необходимым придать общим перекличкам видимость торжественного ритуала, коему наша крепость должна служить храмом

.

Вот единственная цель этих церемоний, которые я возглавляю в отсутствие Начальника, проводя их по вечерам во внутреннем дворе

.

Распорядившись ими таким образом, я могу поте шить свою двойную приверженность строгому распорядку и капризам случая

.

Дети играют на свободе во дворе, у подножия Главной башни с тремя мечами

.

А я, погруженный в свои мысли, жду назначенного момента в часовне с витра жами, в которых всеми цветами радуги переливаются последние закатные лучи

.

Чувствую, как убаюкивает меня эта симфония криков, возгласов и смеха, что под нимается сюда, наверх, звонкими всплесками, унося в прошлое – сперва к моим опытам в Нейи, потом еще дальше, в коллеж Святого Христофора

.

О, разумеется, Мишель Турнье Лесной царь эти остзейские голоса звучат, в отличие от французских, отрывисто и гортанно, но в них я обретаю именно ту идеальную чистоту сущности, которая является квинтэссенцией Германии, ее даром, оправданием моей жизни здесь

.

В урочный час я подхожу к парапету террасы, заранее охваченный радостным трепетом перед нашим церемониалом

.

Едва мой силуэт появляется между «Гер манном» и «Випрехтом», шум и гам во дворе разом стихают, а когда я кладу руку на острие «Германна», дети строятся в ряды

.

Четыреста мальчиков образуют сорок рядов по десять человек в каждом – строгий плотный четырехугольник, как раз в размер двора

.

Понадобились месяцы суровой дрессировки, чтобы научить их вот так, в одно мгновение, образовывать эту безупречную фигуру;

я даже заподозрил бы, что они заранее намечают себе для построения плиты двора, если бы не видел, как преданно подняты ко мне все четыреста лиц, четыреста раз отражая взгляд, которым я окидываю их всех

.

И тогда четким взмахом руки я разбиваю мертвую тишину – плод муштры моих юных солдатиков – и выпускаю на волю их голоса, что затягивают гимн Восточной Пруссии:

Сбросив столетия рабских оков, Гордые дети тевтонских отцов, Мчимся, как птицы в далекий полет, Мчимся к востоку, где Солнце встает, Где Солнце встает

.

Бури и ветры на нашем пути

.

Кони устали ношу нести

.

Памятью предков клянемся, солдат, Мы не отступим ни шагу назад, Ни шагу назад!

Мчимся, как молния, мчимся, как рок, Мчимся на Север, на Юг, на Восток, Где Кальтенборн рубежи стережет, Нам указуя дорогу вперед, Дорогу вперед!

Ржавчина съела щиты и мечи

.

Выплавим новые в жаркой печи

.

И сокрушим мы вражий оплот, Встретив с победою Солнца восход, Солнца восход!

Ломкие, с металлическим тембром, юношеские голоса взмывают ко мне, на вер хушку башни

.

Они пронизывают мое сердце какой-то болезненной радостью;

я с горечью думаю о том, что апофеозом этого неистового энтузиазма станут кровь и смерть

.

Но вот начинается прекрасная, долгая литания переклички

.

В этот риту ал, где слышатся лишь имя да место рождения, я решил ввести новый элемент, предоставив случаю объединять вызов и ответ

.

Места в общем каре не опреде лены заранее, на каждое из них всякий раз встает новый юнгштурмовец

.

Итак, перекличка организована следующим образом: первый слева в последнем ряду вы крикивает имя и место жительства своего соседа справа

.

Тот отвечает: «Здесь!» и Перевод М

.

Волевича

.

Мишель Турнье Лесной царь называет следующего справа, и так до конца, пока крайний справа в первом ряду не завершит эту процедуру

.

Само собой разумеется, подобного рода перекличка не выполняет свою обычную функцию, а именно, выявление отсутствующих

.

Я жду от нее как раз обратного – полной, целостной, круговой демонстрации четырех сотен индивидуальностей, запертых в этих тесных стенах и безраздельно подчиненных моей воле

.

Нет для меня более сладкой музыки, чем эти имена, столько говорящие об их обладателях и выкрикиваемые – каждое – новым голосом

.

Отмар из Йоганнисбурга, Ульрих из Дирнталя, Армин из Кенигсберга, Иринг из Мариенбурга, Вольфрам из Прусского Эйлау, Юрген из Тильзита, Геро из Лабьяу, Лотар из Баренвинкеля, Герхард из Хохензальцбурга, Адальберт из Хаймфельдена, Хольгер из Норденбурга, Ортвин из Хохенштайна

.

.

.

О, мне приходится сделать над собой нечеловеческое усилие, чтобы прервать это перечисление моих сокровищ, в котором соединились весомость тел и невесомость запахов прусского края

.

За перекличкой следует минута молчания

.

Потом четыре сотни детей единым, слаженным движением делают пол-оборота, чтобы встать, как и я, лицом к востоку, и теперь мне видны только их стриженые затылки, золотистые и колючие, словно сжатая нива, лишенные волос, которыми отныне владею я;

нужно будет придумать, каким образом насладиться ими в полной мере

.

И снова дружный хор воздвигает звонкую, твердую, блестящую пирамиду песни

.

Теперь в ней превозносится великая восточная равнина, вдохновляющая на подвиг их сердца

.

Рейте, знамена! Ветер с востока Туго наполнит вас, как паруса

.

Смело мы глянем невзгодам в глаза

.

Слышишь, как ветер нам песню поет?

Немцы, на подвиг! Шагайте вперед!

Буря и натиск – немецкий оплот

.

Кровь наших предков к отмщенью зовет

.

Рейте, знамена! Земли Востока – Вот наша цель

.

Так шагайте вперед!

Мы на Восток проложили свой путь

.

Гордым тевтонцам назад не свернуть

.

Рейте, знамена! Сталью и кровью Мы сквозь преграды проложим свой путь

.

Мрачные записки «Сегодня утром я отправился в Биркенмюле, где проживает, как мне сообщили, некая фрау Дорн, по профессии чесальщица на ткацкой фабрике;

помимо этого она занимается ручным ткачеством, изготавливая по частным заказам полотнища ткани,из шерстяной пряжи

.

Война низвела экономику страны до такого перво бытного уровня, что только те, кто разводит овец, могут позволить себе одеваться во что-то новое! Я же, за неимением овец, пасу моих мальчиков

.

И мне пришло Перевод М

.

Волевича

.

Мишель Турнье Лесной царь в голову заказать плащ или что-нибудь вроде шинели из их волос

.

Пускай это будет мое золотое руно, одеяние любви, удовлетворяющее мою тайную страсть и, одновременно, явное свидетельство моей высокой власти

.

Как мне жаль тех неза дачливых влюбленных, что носят на шее медальон с одной-единственной прядкой волос предмета своих воздыхании! Просто смешно, ей-богу!

Фрау Дорн, эдакая здоровенная костлявая кобыла, будто вся составленная из одних только ног, рук и носа, с крайним подозрением отнеслась к всаднику в непо нятной форме, который спешился перед ее домом

.

Она замкнулась во враждебном молчании и ни разу не нарушила его, пока я нахваливал ее репутацию умелой ткачихи

.

Что ж, видимо, это занятие и впрямь не поощрялось властями, – ведь здесь давно уже запрещена всякая деятельность, не признанная обязательной! То гда я решил перевести разговор в более благоприятное русло и вытащил из-под полы сверток в тряпке

.

Пройдя в кухню, я развернул его и выложил на стол ножку косули

.

При виде этого щедрого дара хозяйка несколько успокоилась

.

Затем я раз вязал мешок, который притащил за собой с улицы, и, показав ей детские волосы, объяснил, что у меня их очень много и она должна соткать из них материю

.

На это женщина отреагировала бурно и совершенно неожиданно

.

Ее охватила кон вульсивная дрожь, и она попятилась от меня, испуганно твердя: «Нет, нет, нет!» и отмахиваясь так, словно хотела вышвырнуть из дома все разом – и ножку косули, и мешок с волосами, и меня самого

.

Наконец, она выскочила из дома через заднюю дверь, и я услышал, как она со всех ног бежит прочь, прямо по огородам

.

Хоть убей, не понимаю, чем ее так напугал мой мешок с волосами

.

Делать нечего, пришлось возвращаться не солоно хлебавши, с ножкой косули и волшебным золотым руном, которому, как я сильно опасаюсь, еще долго придется ждать своего часа

.

Мрачные записки Я распорядился набить мне тюфяк, перину и подушку всеми волосами, собран ными после большой стрижки

.

Подумать только: эта дура фрау Нетта вознамери лась перед тем отмыть их!

О, что за волшебную ночь провел я в гнездышке из этой кудели – более неж ной, но не менее упругой, чем шерсть ягнят

.

Конечно, я не спал ни минуты

.

Запах немытых, засаленных волос тут же властно обволок меня, повергнув в блаженное опьянение

.

Счастье

.

.

.

слезы

.

.

.

счастливые слезы! К двум часам ночи я уже не мог выносить касание дурацкой холстины, отделявшей меня от этого драгоценного руна

.

Вспоров матрас, перину и подушку, я вывалил содержимое в бассейн, где некогда Блаттхен держал своих золотых рыбок;

теперь он пуст и сух – идеальное вместилище для моих богатств

.

Сделав это, я с головой зарылся в новое гнездыш ко;

так прежде, в голубятне, я укладывался в птичий пух

.

Все, все они были здесь – мои милые, мои восхитительные;

я узнавал их, прижимая к лицу пучки волос

.

Вот пряди Хиннека, с запахом скошенной травы, а эти, с голубоватым отливом – от Армина;

тут пепельно-белокурые завитки Отвила, их не спутаешь ни с ка кими другими;

а там кудри Иринга, нежные, прямо-таки ангельские кудряшки;

а вот жесткие, золотисто-медные, пахнущие жженым углем лохмы Харо, а дальше – Мишель Турнье Лесной царь Балдур, Лотар и все остальные

.

Потом я смешал все эти волосы, взбил, вымесил, как тесто, набрал полные горсти и, уткнувшись в них лицом, непроизвольно, су дорожно всхлипнул от счастья

.

А теперь спрашиваю себя – и до сих пор не могу дать ответа, – не этот ли взрыв эмоций пошатнул мой разум

.

Я уподобился закоренелому наследственному алкоголику, который с детства цедил один только слабенький, почти что и не хмельной сидр, и вдруг получил бочку – пей, не хочу! – семидесятиградусного первача

.

После этой бессонной ночи я поднялся наутро с тягостным стоном похмелья

.

Мрачные записки «Они заполонили весь внутренний двор своими криками и бодрой возней

.

Вне запно завязывается жестокая драка;

из кучи сцепившихся выбрасывают мальчуга на, я подхватываю его на лету, – сработал мой форический рефлекс

.

Мои огромные руки обхватывают круглую стриженую детскую головенку;

между пальцами бега ют, мечутся карие глазки, бросая во все стороны испуганные взгляды

.

Я склоняюсь над этими зеркальцами, ясными и глубокими, точно лесное озеро, и чувствую себя бакланом, который парит где-то в небесной выси и вдруг камнем падает вниз, го товый разбить незамутненную гладь воды

.

Свежий детский ротик приоткрывается, как створки раковины

.

И тут я замечаю на обметанных мальчишеских губах, между бугорками сухой кожи, тоненькие яркокрасные бороздки

.

– У тебя болят губы?

– Да

.

– А у твоих товарищей?

– Не знаю

.

– Пойди спроси!

Оказавшись на свободе, но все еще слегка оробевший и удивленный странным приказом, он исчезает в толпе, словно выпущенная в воду рыбка

.

Минуту спустя он выныривает обратно, таща за собой другого юнгштурмовца, судя по их несо мненному сходству, брата

.

У этого рот – сплошная рана, с гнойными выделениями и язвочками

.

В тот же вечер я раздобыл у аптекаря в Арисе баночку миндального крема, смешанного с маслом-какао

.

После ужина обширная столовая превращается в те атр доселе невиданной, но трогательной службы

.

Дети чередой проходят мимо меня, а я как бы даю им причастие

.

.

.

Каждый из них на миг останавливается и протягивает мне губы

.

Моя левая рука, с соединенными указательным и сред ним пальцами, поднимается в царственно-благословляющем жесте

.

Однако вскоре она устало сникает, моя Левая, моя Гениальная шуйца, моя Епископальная длань, Хранительница апостольских истин;

теперь дети сами склоняются над нею, ловя губами капельку святого елея – их ночного помазания;

так молящиеся приклады ваются к статуе своего святого патрона-целителя

.

У меня даже нашлись еретики – о, немного, ровно столько, сколько положено! – эти откидывают голову назад или строптиво отворачиваются

.

До чего же восхитительна двусмысленность фории, позволяющая обладание, господство над другими в той же мере, что и собственное самозабвенное рабство!

Мишель Турнье Лесной царь Мрачные записки Я заметил, что душевая может служить идеальным местом для создания той са мой ПЛОТНОСТИ АТМОСФЕРЫ, которая всегда казалась мне противоположным или добавочным полюсом фории

.

Это обширное – примерно двенадцать на два дцать метров – помещение, куда проходят через раздевалку

.

Пол выложен плиткой со сточными желобками, с потолка сталактитами свисают головки душей;

вода со держится в резервуаре на пять тысяч литров, со встроенным котлом, и подается нажатием рычага на стене раздевалки

.

Смесители позволяют включать холодную и горячую воду по отдельности или вместе

.

Раньше дети запускались в душевую центуриями

.

Теперь, в целях экономии тепла, они будут принимать душ все вместе

.

И если прежде, для укрепления духа мужской солидарности, в омовениях принимал участие кто-нибудь из офицеров или унтер-офицеров, то с завтрашнего дня сопровождать детей буду один я

.

Поскольку вместо угля мы давно уже топим дровами, приходится поддерживать огонь всю ночь, чтобы нагреть воду хотя бы до 40 градусов

.

Я не менее пяти раз за ночь спускался в котельную, – воспоминание о Несторе, задохнувшемся в подвале коллежа Святого Христофора, лишило меня покоя и сна

.

Детям было приказано явиться в душевую к восьми утра, перед завтраком

.

К этому часу я уже лежал там, на скамье, голый, полузадушенный и ослепленный низвергавшимися сверху горячими струями, как вдруг помещение заполнилось чистой музыкой мальчише ских голосов, смешанной со шлепаньем босых ног по кафельному полу

.

Радостный гомон, толкотня, смех под яростно хлещущей с потолка водой, в молочно-сером облаке пара, заволокшего все вокруг

.

Обнаженные тела то растворяются в тумане, то внезапно выныривают оттуда на какой-то миг, чтобы тут же, подобно миражу, растаять вновь

.

Чудится, будто дети варятся в гигантском котле на кухне людоеда, но я-то сам бросился в него, движимый любовью и желанием свариться вместе с ними

.

Задавленный, заверченный, стиснутый их мокрыми скользкими телами, я, наконец, обрел то, прежнее СОЗНАНИЕ, позабытое за долгие прошедшие го ды, вернее, с самого начала войны;

назову его АНГЕЛЬСКИМ

.

Только нынче оно очищено раскаленным паром и отмечено ПЕРЕМЕНОЙ ЗНАКА: теперь это уже не злая воля, низвергавшая меня в бездну тоскливого страха, но блаженное успение на непорочно-чистой кипени облаков, в коем было бы мало возвышенного, если бы не глухие, тревожные, сотрясающие грудь удары сердца, трагический там-там, в мерном ритме которого текут счастливые мгновения моего апофеоза

.

Я грежу о возрождении плоти, какое сулит нам религия, но плоти преображенной, в апо гее юной свежести, и подставляю свое потемневшее, траченное возрастом тело, блеклую, испещренную метами времени кожу обжигающим струям и облакам па ра;

приникаю своим черным одутловатым лицом к упругой белоснежной детской плоти, в безумной надежде исцелиться этим касанием от моего взрослого уродства!

Мрачные записки Ночи заметно похолодали, а постоянная нехватка топлива не позволяет обо гревать маленькие, на восемь кроватей, дортуары;

пришлось отказаться от них и Мишель Турнье Лесной царь разместить детей в огромном рыцарском зале, согреваемом старинными чугунными печами

.

Мальчишки с восторгом приветствовали эту перемену, сулящую богатые возможности для ночной «бузы»

.

Что до меня, то вот удобный случай сопоставить мое задумчивое, тоскливое одиночество этой новой, огромной ночной общности, полной вздохов, сонных грез, кошмаров и глубокого забытья

.

Дети по собственной инициативе тесно сдвинули кровати, образовав из них второй, приподнятый пол, белый и мягкий, по которому я с удовольствием про бежался из конца в конец босыми ногами

.

Этому помещению скорее подойдет название «гипнодром», чем спальня, в традиционном смысле слова

.

«Гипнодром» и впрямь оказался чудом из чудес

.

Грандиозная «буза», с вожде лением ожидаемая мальчишками, вылилась в настоящую вакханалию: азартная скачка по белой упругой равнине, составленной из узких кроваток;

мелькание оде ял и подушек, сбивающих с ног целые группы сражавшихся, которые с радостными воплями кувырком валились на постели;

свирепое преследование «врага», которое заканчивалось под кроватью;

яростные атаки крепости, сооруженной из тюфяков

.

И все это в горячей, спертой, потной духоте, куда плотные оконные занавеси не пропускали ни единого дуновения ветра

.

Забившись в тесную нишу, где никто меня не замечал, я долго следил за этими безумствами

.

Я знал, что дети весь день копали противотанковые рвы и теперь сжигают последние свои силенки

.

Вот уже кто-то из них заснул прямо там, ку да свалился в потасовке

.

Да и общий накал страстей начал заметно ослабевать;

тут-то я и положил конец шабашу, разом выключив семьдесят пять мощных ламп, освещавших зал

.

И тотчас семьдесят пять ночников слабо замерцали по стенам, убаюкивая своими голубоватыми дрожащими огоньками куда вернее, чем ночная тьма

.

Шум и возбуждение улеглись почти мгновенно, и только несколько самых неугомонных все еще сражались по углам

.

Только тут я почувствовал, как неодо лимо смыкаются мои отяжелевшие веки

.

Никогда бы не подумал, что я, стойкий полуночник, чемпион бессонницы, задремлю одним из первых, сидя на кровати и привалившись спиной к стене;

может быть, это явилось для меня самым ярким и поучительным эпизодом нынешнего вечера

.

Если до сих пор я спал так сквер но,значит,мне просто было назначено всегда ночевать в обществе четырехсот детей

.

Но, видимо, кто-то сидевший во мне твердо знал, что я оказался здесь не ради одного только сна, ибо среди ночи я внезапно, толчком, проснулся, притом, та ким бодрым, словно проспал целые сутки

.

Детские тела, разбросанные в самых немыслимых позах на широком голубовато-белом поле, выглядели поразительно странными

.

Одни сбились тесными группками, словно объединенные страхом;

дру гие сплелись в братском объятии;

третьи полегли на кровати ровными рядами, как будто их скосила автоматная очередь;

но самое патетическое зрелище представля ли одиночки – те, что расползлись по углам подобно раненому зверю, умирающему подальше от всех, или же, напротив, из последних сил потянулись – и не успели!

– к товарищам

.

После восторженного вечернего ажиотажа это затихшее поле битвы безжалост но напомнило мне о том неизменно угрожающем повороте судьбы, чье имя – злоне сущая инверсия

.

Предсказания, расточаемые Командором, всегда звучали слишком символично и оттого невнятно

.

Урок же данного вечера отличается пугающей на глядностью

.

Все сущности, раскрытые мною и доведенные до высшей точки накала, могут завтра – да что завтра, уже сегодня! – СМЕНИТЬ ЗНАК и сгореть в адском Мишель Турнье Лесной царь огне, тем более жестоком, чем восторженнее я стану им поклоняться

.

Однако печаль, навеянная этими предчувствиями, была столь возвышенной и величественной, что легко соседствовала с торжественной радостью, переполняв шей меня в те минуты, когда я склонялся над моими маленькими спящими во инами

.

Я переходил

.

.

.

нет, окрыленный нежностью, почти перелетал от одного к другому;

я отмечал и запоминал своеобразие сна каждого из них;

некоторых я переворачивал, чтобы заглянуть им в лицо, как переворачивают гальку на пляже, открывая ее вторую, влажную, спрятанную от солнца щеку

.

Дальше я приподнял, не разъединяя, пару крепко обнявшихся близнецов, и они оба с сонным бормо танием мягко уронили головы мне на плечо

.

О, мои большие уснувшие куклы с влажными вспотевшими лицами и бессильно-мягкими телами! – мне никогда не за быть вашу особенную, МЕРТВУЮ тяжесть! Мои руки, мои плечи и спина, каждый мой мускул навсегда запомнит этот необычный, ни с чем не схожий груз

.

.

.

Мрачные записки «Много позже, размышляя о знамениях той достопамятной ночи, я пришел к выводу, что разнообразные позы спящих детей можно свести к трем основным типам

.

Во-первых, это «спинная» поза, делающая из ребенка нечто вроде распростер той на могильной плите фигуры с набожно сложенными руками, обращенным к небу лицом и вытянутыми ногами;

она говорит скорее о смерти, нежели об отдыхе

.

Ей можно противопоставить «боковую» позицию, когда колени подтянуты к под бородку, а все тело свернуто калачиком

.

Это так называемая «зародышевая» поза, наиболее распространенная из всех трех;

она напоминает о внутриутробной жизни человека, вплоть до его появления на свет

.

В отличие от этих двух поз, подража ющих преджизненному и послежизненному положениям тела, третья – «ничком» – является той единственной, что полностью соответствует земному, настоящему пе риоду бытия

.

Она, и только она, сообщает значимость, притом, первостепенную, то му ФОНУ, на котором располагается спящий

.

Человек прижимается, льнет к этому фону – в идеале, к нашей родимой земле, – стремясь одновременно и обладать ею и просить у нее защиты

.

Он принимает позу и любовника земли, оплодотворяющего ее семенем своей плоти, и солдата, которого научили «кланяться матушке-земле», чтобы спастись от пуль и осколков снаряда

.

При позе «ничком» голова лежит боком, на правой или левой щеке, вернее, на том или другом ухе, словно человек вслуши вается в голос земли

.

И, наконец, вспомним Блаттхена, утверждавшего, что данное положение тела наиболее удобно для сна «длинноголовых»;

вполне возможно так же, что обычай укладывать младенцев на живот, поворачивая им головку набок, идет от желания – с учетом мягкой податливости детских косточек – превратить их в долихоцефалов

.

Мишель Турнье Лесной царь Мрачные записки Вчера я разглядывал Синюю Бороду, расседланного и привязанного к кольцу в стене

.

Интересно: конь без сбруи мгновенно теряет благородство осанки, роняет голову, расслабляет уши и спину, принимает унылый, какой-то побитый вид

.

Но стоит накинуть на него уздечку, затянуть намордный ремень, надеть стремена, и он тут же напряжется, вскинет голову, насторожит уши, звонко заржет и ударит копытом в землю

.

.

.

Вот так же и я пребываю в меланхолии и, раздавленный гнетом собственного тела, собственной силы, не могу шевельнуть ни рукой, ни ногой, пока не почувствую на себе тяжести ребенка, – и в тот же миг встрепенусь и воспряну к жизни, стиснутый его коленями, оседланный его чреслами, обвитый его ручонками, осчастливленный его смехом

.

Мрачные записки В отличие от ягодиц взрослых людей – этих бугорков мертвой плоти или, вер нее, сала, жалких, как верблюжьи горбы, – ягодички ребенка всегда выглядят живыми, трепещущими, бодрыми;

иногда они могут показаться бледненькими и опавшими, но миг спустя, глядишь, опять смеются и сияют, выразительные, как детские личики

.

Мрачные записки Шесть часов утра

.

Первые солнечные лучи уже заиграли на блестящих чере пицах восточных башен

.

Под легкой солнечной лаской все четыреста маленьких пенисов на гипнодроме напружились, воздели свои слепые головки, в еще сонной грезе о желанном апофеозе, о приобщении к свету, краскам, ароматам, к ГЛАВ НОМУ ДРЕВУ ангепа-фаппофора

.

Но едва истечет минута утреннего возбуждения, как они вяло сникнут, обреченные на долгую неволю в темнице гениталий, откуда их выпустят разве что для мерзкого соития с целью продолжения рода

.

А, впрочем, может быть, именно фория

.

.

.

Кто знает, не в этом ли кроется смысл великой на грады Святого Христофора: за то, что он перенес на своих плечах Бога-младенца, шест его внезапно расцвел и покрылся плодами

.

Мрачные записки Мед, источаемый их ушами и такой же золотистый, как пчелиный, отдает едкой горечью, что отвратила бы любого – кроме меня

.

.

VI АСТРОФОР «В полночь Господь поразил всех первенцев в земле египетской»

.

Исход, XII, Несущий звезду, Звездоносец (греч

.

)

.

Мишель Турнье Лесной царь Последние бои конца 1944 года разразились в Восточной Пруссии, близ городка Гольдап, в сотне километров к северо-востоку от Кальтенборна

.

22 октября город, дом за домом, взяли войска Третьего Белорусского фронта под командованием генерала Черняховского, но 3 нояб ря он был отбит 29-й танковой дивизией генерала Деккера

.

Затишье, установившееся вплоть до нового советского наступления, которое началось 13 января 1945 года, позволило местным жителям оценить размеры грозящей им опасности, а также «надежность» гарантий, на ко торые не скупилось нацистское правительство

.

Решиться на бегство из Восточной Пруссии, подальше от Красной армии, означало стать преступником, пораженцем и предателем в глазах немецких властей

.

Нескончаемые вереницы беженцев с Востока, спасавшихся от грозного ва ла русских войск, – сначала белорусские крестьяне, за ними литовцы из Мемеля и, наконец, первые немцы с восточной границы Пруссии, – ни в коем случае не должны были рассматри ваться местным населением как сигнал к эвакуации

.

На центральной площади почти каждой деревни, каждого города болтались в петле люди, уличенные в приготовлениях к отъезду

.

Та ким образом, Красная Армия нашла гражданское население районов, покинутых вермахтом, на месте, в испуганном и покорном ожидании

.

Советские солдаты докладывали командова нию, что, заходя на фермы, видели там полный порядок: скот в стойлах и конюшнях, огонь в очаге, суп на плите

.

А тем временем по узким малочисленным дорогам края, в обжигающем холоде середины зимы, растерянно метались разноязыкие толпы беженцев, стремящихся на запад, поближе к немецкой армии, подальше от линии фронта

.

Хотя Тиффожа мало затрагивали внешние события, ему все же пришлось дважды быть свидетелем этого горестного исхода

.

В первый раз это случилось незадолго до Рождества года, на дороге между Арисом и Ликом

.

Немецкая войсковая колонна медленно продвигалась в сторону Лика, а шедшее ей навстречу, в Арис, скопище беженцев остановилось, слов но парализованное стужей

.

Вероятно, на подступах к Арису возникла безнадежная пробка

.

Пользуясь остановкой, мужчины соскакивали с повозок, чтобы проверить упряжь и покреп че привязать вещи;

детишки тем временем весело шныряли по обочинам и в придорожном кустарнике

.

Тиффож подстегнул коня и мелким галопом поскакал вдоль вереницы людей и телег в направлении Ариса;

через полтора километра он, наконец, увидел причину этой за держки – группу военных и гражданских, суетившихся вокруг двух опрокинутых повозок

.

Видимо, войсковая упряжка, пытавшаяся пройти в обход движения, по обледенелому склону, так неудачно столкнулась с крестьянской телегой, что дышло последней буквально протара нило одну из военных лошадей

.

Агонизирующее животное рухнуло на колени между своей напарницей и крестьянской лошаденкой, которые с диким ржанием рвались из постромок, пытаясь освободиться

.

Тиффожа глубоко поразило зрелище этого всеобщего панического бегства

.

Он думал об исходе французов в июне 1940 года, казавшемся, в сравнении с нынешним, прямо-таки «От плытием на Цитеру», и мысленно повторял слова из Святого Писания: «Молитесь о том, что бы бегство наше не случилось зимою»

.

Воспоминание о лошади с пробитой грудью болезненно запечатлелось в его сердце, и он не преминул уловить в нем символ – увы, необъяснимый!

– даже, более того, геральдическую фигуру, доселе не известную, но имевшую определенное сходство с гербом Кальтенборна

.

Зато другое зрелище, открывшееся его взору, когда колонна беженцев наконец дрогнула и медленно двинулась вперед, было лишено всякой символиче ской ауры;

от него веяло голым, неприкрытым ужасом: человеческий труп, распластанный, Немецкое название г

.

Клайпеда

.

Намек на картину известного французского художника Антуана Ватто, изображающую галантную сцену на фоне летнего пейзажа

.

Мишель Турнье Лесной царь впечатанный в обледенелое шоссе, бесконечное число раз изутюженный гусеницами танков, колесами грузовиков и телег, наконец, просто затоптанный солдатскими сапогами так, что его сплющило до толщины ковра, и на этом жутком ковре, лишь отдаленно напоминавшем тело, едва проглядывались остатки лица с одним глазом и прядью волос

.

Через несколько дней на дороге от Лотцена к Рейну Тиффожу выпала другая встреча, которая потрясла его до глубины души

.

Этих пленных он увидел еще издали;

их головы были обмотаны поверх военных пилоток шарфами, ноги утеплены шерстяным тряпьем или газета ми, обвязанными веревками;

почти все тащили за собой на маленьких деревянных полозьях фибровые или картонные чемоданы, превращенные таким образом в санки

.

Сколько их там насчитывалось? – сотни, а, может, и целая тысяча;

они держались совсем не так подавленно и немо, как другие пленные, – напротив, смеялись и балагурили, размахивая на ходу торбами с провизией

.

Едва заметив их вдали, Тиффож уже понял, что его ждет;

тем не менее, первая же услышанная французская фраза больно пронзила ему сердце

.

Он собрался было поздоро ваться с ними, расспросить, но какое-то близкое к стыду стеснение помешало ему раскрыть рот

.

Он вдруг вспомнил, с удивившей его самого ностальгией, шофера Эрнеста, Мимиля из Мобежа, Фифи из Пантена, Сократа, а главное, дурачка Виктора

.

Если вдуматься, ничто не мешало ему присоединиться к этим людям, что весело шли в сторону Франции, собираясь одолеть пешком более двух тысяч километров земли, вспаханной войной, среди суровой зимы, в жалкой обувке из тряпок и газет

.

.

.

Опустив: глаза, он взглянул на собственную обувь, при надлежавшую сеньору Кальтенборна – красивые черные мягкие сапоги, которые он нынешним утром до блеска начистил собственными руками

.

Пленные уже поравнялись с Тиффожем и понизили голоса, принимая его за немца;

один только чернявый коротышка, немного похожий на Фифи, задорно крикнул ему на ходу:

– Фриц капут! Совьетски кругом, везде, uberall!

Это чисто парижское зубоскальство при первом же контакте с соотечественниками вне запно напомнило Тиффожу о той непреодолимой пропасти, что всегда отделяла его – тяжело весного, молчаливого меланхолика – ©т большинства его легкомысленно-веселых товарищей

.

Повернув Синюю Бороду, который громким пуканьем демонстрировал свое недовольство за держкой, он поехал обратно в Кальтенборн

.

Наверное, он тотчас забыл бы эту встречу, ибо давно уже принадлежал душой и телом Пруссии, что теперь рушилась вокруг него, но до самого замка его неотступно преследовал образ Лесного царя, затаившегося в болотах, защи щенного плотным слоем ряски от любых посягательств – что людей, что времени

.

Мрачные записки Сегодня утром поездка в Гумбинен

.

Перед сапожной мастерской томится оче редь из женщин и стариков;

у каждого в руках кусок автомобильной покрышки

.

Войдя внутрь, клиент разувается и ждет, пока сапожник вырежет из старой резины новую подметку и прибьет ее на развалившуюся обувь

.

По мере того как возрастает мое могущество, я со смесью восхищения и страха наблюдаю за безудержным падением немецкой нации

.

Детей младшего возраста уже эвакуировали в тыл

.

Тех же, кто постарше, призвали во вспомогательный состав ПВО, поэтому школы закрываются одна за другой

.

Почтовые отделения ра ботают только в кантонных центрах, и для отсылки письма или бандероли прихо дится одолевать многокилометровые расстояния

.

В мэриях сидят древние старики, которые замещают и мэра, и его помощника, и секретаря, выполняя лишь самые Мишель Турнье Лесной царь необходимые функции, а именно: раздачу продуктовых карточек и уведомление семей о гибели их мужчин на фронте;

а еще, как ни странно, они регистрируют браки

.

Последнее – по приказу гауляйтера

.

Великий рейх даже на пороге краха настоятельно требует, чтобы новое потомство являлось на свет только в результа те законного брака, и никак иначе

.

Кстати, на всю огромную, в сто километров, округу работает теперь один врач

.

Иногда я слышу, как люди жалуются: жизнь, мол, усложняется

.

Правда же со стоит в обратном: она упростилась, но упростилась до такой примитивной степени, что стала невыносимо тяжкой

.

Прежде все звенья административной, торговой и прочих систем современной жизни выполняли роль буфера, смягчавшего трения между людьми и вещами

.

Теперь же население лицом к лицу столкнулось с грубой действительностью

.

Именно оттого, что эта страна гибнет, она все прочнее завоевывает мое сердце

.

Я представляю себе, как она падает к моим ногам – голая, обессиленная, разо ренная, ввергнутая в полное ничтожество

.

И чудится, будто при этом крушении обнажаются ее корни, основы, прежде скрытые от всех, а нынче немилосердно выставленные напоказ

.

Вот так же перевернутый на спину жук беспомощно су чит в воздухе всеми шестью ножками вокруг белого мягкого брюшка, внезапно лишившись своей надежной, темной опоры – земли

.

И если принять это сравне ние, то явственно чувствуешь острый запах влажной земли и живого гниения, исходящий из развороченного чрева поверженной нации

.

Здесь покоится огромное беззащитное тело Пруссии, в нем еще теплится жизнь, но я уже попираю его мяг кую податливую плоть своими сапогами

.

Да, поистине, нужно было свершиться тому, что свершилось, чтобы подчинить эту страну и ее детей моей властной и требовательной нежности

.

Рауфайзен отсутствовал целую неделю

.

Однажды вечером он вернулся в Кальтенборн с колонной военных грузовиков, которые доставили в крепость три тысячи фауст-патронов и тысячу двести противотанковых мин;

их сложили во дворе замка

.

Фауст-патроны – малень кие ручные гранатометы, необычайно эффективные, несмотря на легкий вес и простоту кон струкции, – представляли собой идеальное оружие для стрелков-одиночек против вражеских танков

.

При попадании в броню кумулятивный заряд разрывался и выбрасывал вперед мощ ную струю раскаленного газа со скоростью нескольких тысяч метров в секунду и температурой в несколько тысяч градусов

.

Экипаж, как правило, сгорал, а воспламенившиеся пары масел и бензина приводили к взрыву машины

.

Однако фауст-патроны имели ограниченный радиус действия – восемьдесят метров, и инструкторы особо подчеркивали, что нужно подойти к цели так близко, как позволит храбрость стреляющего

.

Пятнадцать метров – вот идеальная дистанция, твердили они, – идеальная, разумеется, для героев, для дерзких безумцев, и тре бующая от человека перед мчащимся на него танком хладнокровия, граничащего с полным бесчувствием

.

Потому-то Рауфайзен и старался во время теоретических занятий, проходивших в аудито рии, где специально установили грифельные доски для чертежей, внедрить в сознание детей мысль о том, что бронированное чудовище не так уж и страшно

.

– Танк глух и наполовину слеп, – неустанно повторял он, отчеканивая каждое слово

.

– Вы его слышите, он же не слышит ничего

.

Грохот двигателя не позволяет запертому внутри Мишель Турнье Лесной царь экипажу различить природу и направление выстрелов противника, будь то автоматическое оружие, артиллерия или авиация

.

– Танк почти слеп

.

Его видовая щель узка, а сектор обзора настолько ограничен, что в мертвую зону попадает как раз то, что находится в непосредственной близости

.

Тряска при движении еще больше затрудняет этот обзор

.

А ночью танк вообще вынужден идти с открытыми люками

.

– Танк не способен стрелять одновременно во всех направлениях, тем более, в объек ты, находящиеся рядом

.

Мертвые зоны обстрела плюс те тридцать секунд, что требуются башенному стрелку для полного разворота орудия, разрешат любому умелому пехотинцу дей ствовать без всякого риска

.

Мертвое пространство пушки составляет от семи до двадцати метров, а пулемета – от пяти до девяти, в зависимости от типа машины

.

И, наконец, из танка на полной скорости совершенно невозможна прицельная стрельба

.

Для этого ему придется остановиться и тем самым спугнуть нападающего

.

Затем Рауфайзен перечислил шесть самых уязвимых мест танка, в которые следует целить ся: гусеницы, днище, воздухозаборник, бензобак, двигатель, стрелковая башня и смотровая щель

.

По мере того как он говорил, дети явственно представляли себе, как оживает это ска зочное чудище, пугающее, смертоносное и, вместе с тем, медлительное, шумное, неуклюжее, глухое и полуслепое;

они сравнивали его с пернатой и мохнатой дичью, на которую привыкли охотиться

.

Что ж, эта бронированная дичь выглядела, конечно, пострашнее оленя, но зато ее легче было преследовать и уничтожать;

в общем, эдакий гигантский железный кабан, только и всего, сущие пустяки! И они весело смеялись, заранее предвкушая, как здорово поохотятся на этих сверхзверей

.

Но реальные стрельбы фауст-патронами, организованные в ландах Айхендорфа, где сло жили кирпичные стенки, силуэтом напоминающие танк, вернули детей к суровой действи тельности

.

Оглушительный взрыв при выстреле, болезненная отдача, струя горячего воздуха, обжигающая затылок, истошный визг не взорвавшегося снаряда, скачущего рикошетом по снегу оттого, что его выпустили под слишком крутым углом к земле, ослепительный клинок пламени, взметающего в воздух кирпичи, словно конфетти, все это очень скоро заставило детей понять, что им дали в руки адскую игрушку, с которой началась в их жизни новая эра

.

Впрочем, первый несчастный случай произошел уже через два дня и стоил жизни юнгштур мовцу Гельмуту фон Биберзее

.

Согласно принципу устройства безоткатного орудия, энергия порохового заряда действует в двух противоположных направлениях – вперед, выталкивая снаряд, и назад, в атмосферу

.

Главная опасность, грозящая наводчику и всему орудийному расчету, таится в выбросе огня с обратной стороны дула, которое на первый взгляд кажется вполне безобидным

.

Если на пути этого выброса встретится слишком близкое препятствие, пламя брызнет веером, охватив стоящих рядом людей;

особенно уязвим в этом случае подносчик снарядов, стоящий позади наводчика, ибо радиус смертоносного действия огня достигает трех метров

.

Когда Тиффож узнал, что Гельмут буквально обезглавлен огненным кинжалом, вырвав шимся из ствола фауст-патрона, и что его останки перенесли в часовню, он тотчас поспешил туда и почти всю ночь провел возле погибшего мальчика

.

Мишель Турнье Лесной царь Мрачные записки До самой зари я не мог оторваться от созерцания тщедушного детского тела, словно нарисованного черной тушью по белой простыне;

на плоском костяке там и сям вздымались круглые бугорки мускулов – точь-в-точь наросты омелы, прильнув шей к оголенным древесным ветвям

.

Не знаю, верно ли передает этот диковинный образ мое ощущение, что в лежащем передо мной обезглавленном теле не осталось больше ничего человеческого

.

Я хочу сказать, ничего такого, что побуждало бы взрослых заботиться о нем

.

Гельмут фон Биберзее – больше не Гельмут, у него нет ни имени, ни адреса

.

Теперь это некое существо, упавшее с неба подобно метео риту и обреченное бесследно раствориться, исчезнуть в земле

.

Смерть придала его плоти ту полноту и законченность, которыми та никогда не обладала при жизни

.

Сухожилия, нервы, внутренности, сосуды, вся эта скрытая от глаз механика, согре вавшая и питавшая его кровью, расплавилась, обратившись в твердую спекшуюся массу, у которой остались лишь форма и вес

.

Даже грудная клетка приподнялась, словно в глубоком неоконченном вздохе, да так и застыла, исключая малейшую надежду на живой трепет

.

И, разумеется, мои размышления витали в первую оче редь вокруг понятия веса – мертвого веса – тела мальчика;

эти мысли должен был увенчать собою форический акт

.

Я всегда подозревал, что человеческая голова – это наполненный духом шар (вспомните: spiritus, ветер!), шар, который приподнимает тело, держит его в вер тикальном положении, перетягивая в себя большую часть его веса

.

Голова – вот что одухотворяет и обесплочивает тело

.

И, напротив, тело, лишенное головы, тот час рушится наземь, внезапно вернув себе тяжкий, гнетущий вес плоти

.

Подобная двойственность, при которой распределение духа влечет за собой ту или иную ве сомость плоти, дала мне возможность сформулировать ОТНОСИТЕЛЬНУЮ версию этого феномена, который смерть восстанавливает в его АБСОЛЮТНОМ, конечном варианте

.

Вот откуда выпуклость мускулов и грудной клетки, кажущаяся чрез мерной, несмотря на мертвую инерцию застывшего тела, лишенного всех своих двигательных пружин

.

Я поднял на руки маленького покойника, не отрывая взгляда от ужасного зи яющего среза на месте его головы

.

И тотчас же, несмотря на всю мою силу и готовность к этой тяжести, я пошатнулся, едва не упав

.

Клянусь, обезглавленное тело мальчика весило втрое или вчетверо больше его живого

.

И мой форический экстаз вознес меня в черные небеса, что каждое мгновение содрогались от размеренного грохота пушек Апокалипсиса

.

Мрачные записки В самом сердце ночи

.

.

.

Все они здесь, на гипнодроме, покорные, всецело под властные мне в своем глубоком сне

.

Что делать? Словно огромная мохнатая ночная бабочка, я тяжело, неуклюже перепархиваю от одного к другому, не зная, как выра зить свое желание, как утолить ту печальную жажду, что томит и сердце и плоть

.

Ночная бабочка, окрыленная любовью, летит к электрической лампе и, достигнув вожделенной цели, не знает, что делать дальше, что ей делать с этой лампой

.

И впрямь, – что может бабочка сделать с этим стеклянным предметом?!

Мишель Турнье Лесной царь По правде говоря, меня неотрывно мучит одно подозрение, столь упорное, что придется записать его на этом листе бумаги, скрытом ото всех ночной тьмой

.

Не могло ли случиться так, что бодрствование подле останков Гельмута пробудило во мне вкус к плоти, гораздо более тяжеловесной и мраморно-холодной, чем эта, смешно посапывающая во сне, на гипнодроме?!

Мрачные записки Одна из роковых особенностей, тяжко довлеющих надо мною (может, следовало бы сказать наоборот: одно из осеняющих меня благословений?), заключается в том, что стоит мне высказать какое-либо пожелание, задать вопрос, и судьба рано или поздно займется «моим делом» и даст на него ответ

.

Каковой ответ почти всегда поражает меня своей силой, хотя я с давних пор размышляю над этим феноменом

.

Что делать с детьми, заключенными мною в клетку Кальтенборна? Теперь я знаю, отчего абсолютная власть в конце концов непременно сводит с ума тиранов

.

Они просто не знают, как ею распорядиться

.

Нет ничего убийственнее этой про пасти между безграничными возможностями и ограниченным умением применить их

.

Разве что сама судьба властно нарушит границы убогого человеческого вообра жения и подстегнет колеблющуюся волю

.

Так вот, – со вчерашнего дня мне ведомо ужасное и блистательное предназначение моих детей

.

Рауфайзен прилагает невероятные усилия для того, чтобы Кальтенборн тща тельно соблюдал инструкции по сопротивлению врагу, в изобилии рассыпаемые фюрером

.

Смерть Гельмута отнюдь не помешала дальнейшему проведению учеб ных стрельб фаустпатронами

.

Кроме того, все центурии посменно трудятся над сооружением минных полей

.

Они устанавливают так называемые «тарелки», не очень опасные для детей, поскольку взрываются под тяжестью не менее сорока килограммов

.

Но зато сама такая мина весит все пятнадцать, и юнгштурмовцам пришлось здорово попотеть, сгружая их с машин и устанавливая в местах возмож ного прорыва вражеских танков

.

Мины располагаются на участке шириной двести триста метров, в шахматном порядке, так, чтобы на каждые два квадратных метра приходилось по три заряда

.

Я вполне спокойно вел один из этих грузовиков (вермахт оставил их нам еще на несколько дней), несмотря на то, что пятьсот тяжелых мин, лежавших в кузове, могли вдребезги разнести целый город

.

Две предыдущие машины были уже раз гружены, и мою ожидали всего десятка два мальчиков

.

По инструкции положено, чтобы один человек нес только одну мину, а дистанция между людьми должна составлять не менее сорока метров

.

Я раздал мальчикам мины и пошел следом за одним из них, движимый любопытством и симпатией, а, в общем-то, от нечего делать

.

Это был Арним из Ульма, что в Вюртенберге, – типичный крестьянский сын из швабов, приземистый, плотный, большеголовый, с упрямым низким лбом;

впро чем, светло-зеленые глаза и соломенно-желтые волосы с лихвой искупали в глазах эсэсовских селекторов эти недостатки

.

В общем, белобрысый собрат наших оверн цев, тем более, что швабы в Германии так же, как уроженцы Оверни во Франции, пользуются репутацией угрюмых скопидомов, недалеких и грязных

.

Однако мне Мишель Турнье Лесной царь Арним нравился своей основательностью и силой;

особенно крепкими были у него икры и ляжки, пожалуй, чересчур массивные для его веса, хотя при этом ступал он легко, слегка даже подпрыгивая при каждом шаге, словно его ноги забавлялись своей ничтожной ношей

.

Однако на сей раз эта походка лишилась обычной упругости, ибо Арним из Ульма с трудом нес на вытянутой правой руке тяжеленный смертоносный диск, эдакий металлический «пирог» со взрывчаткой, чей вес заставил его накренить ся всем телом налево и балансировать свободной рукой

.

Он продвигался вперед мелкими быстрыми шажками, и я решил догнать его со смутным намерением под собить, невзирая на инструкции

.

Одолев сотню метров, Арним остановился, чтобы сменить руку, предварительно обмотав левое запястье тряпкой, снятой с правого:

для такого груза оно было слишком хрупким

.

Затем он двинулся дальше, еще более торопливо, отставив теперь правую руку

.

Вдруг он снова остановился, оглянулся на меня и шутливо надул щеки, показывая, как устал

.

Потом взялся за мину по другому, более удобно, но не так, как предписывалось правилами минирования, с которыми нас долго и подробно знакомили на занятиях

.

Подняв мину обеими рука ми, он прижал ее к животу и понес, слегка откинувшись назад

.

Обе его остановки значительно сократили расстояние между нами, и я уже был в десятке метров от него, когда произошел взрыв

.

Я ничего не услышал

.

Я просто увидел на месте Арнима ослепительно-белую вспышку, и тут же воздушная волна сбила меня с ног, накрыв кровавым дождем

.

Вероятно, я на какое-то время потерял сознание, потому что мне почудилось, будто меня сразу окружили и куда-то понесли, а это, конечно, невозможно

.

В медпункте все очень удивились, обнаружив, что я цел и невредим: кровь, залившая меня с головы до ног, была не моею, она принадлежала Арниму, в один миг распыленному на мириады кровяных шариков

.

Это страшное крещение, случившееся тотчас после бодрствования у ложа мерт вого Гельмута, превратило меня в другого человека

.

Огромное красное солнце вдруг поднялось и встало передо мною

.

И солнцем этим был ребенок

.

Багровый ураган швырнул меня в дорожную пыль, точно Савла, ослепленного божественным светом на пути в Дамаск

.

И ураганом этим был юный мальчик

.

Кровавый циклон простер меня ниц, точно молодого послушника перед благо словляющим его епископом

.

И циклоном этим был маленький солдат из Кальтен борна

.

Пурпурный плащ невыносимой тяжестью лег на мои плечи, утверждая меня в моем королевском достоинстве Лесного царя

.

И плащом этим был Арним, уроженец Швабии

.

Мрачные записки Придя в себя и отдохнув, я, тем не менее, не торопился расставаться с заботли вым уходом фрау Нетта

.

Сам не знаю, почему

.

Вообще, если вдуматься, удивитель Савл (впоследствии Святой Павел) был ярым преследователем христиан, но, встретив Христа на пути В Дамаск и послушав его речи, обратился в христианство

.

Был казнен в Риме

.

Мишель Турнье Лесной царь но, как это я до сих пор упускал из виду эту часть подземелья, переоборудованную в медпункт, где сладковатый въедливый запах эфира погружает меня в странное полуобморочное состояние

.

Взрезанная, вспоротая, раненая плоть является плотью куда в большей степени, чем здоровая, и у нее есть свои собственные одежды – повязки;

такая дешифровальная решетка способна говорить неизмеримо красноре чивее, нежели обыкновенный костюм

.

Атмосфера медпункта, пронизанная страхом и экстазом, тотчас вернула мне воспоминание о больничной койке Святого Хри стофора, где я пролежал несколько дней после того, как Пельсенер заставил меня вылизать языком свое разбитое колено

.

Благодарение Богу, сегодня я достаточно силен и проницателен, чтобы спокойно и беспристрастно оценить тот злополучный, но крайне важный эпизод моей жиз ни

.

Мне понадобились долгие годы, чтобы вырвать, наконец, правдивое признание из самых потаенных и стыдливых глубин моей души

.

Однако будем справедливы и воздержимся от анахронизмов: когда лихорадка и конвульсии швырнули меня к ногам Пельсенера, я, разумеется, никак не мог анализировать случившееся

.

Я слишком буквально воспринимал все события своей жизни, чтобы пытаться их истолковывать, давать им название

.

Да и сделай я это, что толку: избыток пре следовавших меня несчастий сам по себе вполне убедительно объяснил бы мой нервный срыв

.

Но за ним последовало довольно длинное пребывание в больнице – кажется, около двух недель, – и оно-то уж могло открыть мне глаза, если бы какая-то тайная боязнь узнать о самом себе слишком многое упорно не держала их закрытыми

.

Итак, лишь сегодня, да, только сегодня я в состоянии написать правду о том кризисе и сделаю это, не вдаваясь в пространные рассуждения: в тот миг, когда мои губы слились с разверстыми губами раны Пельсенера, меня сотрясло и повергло в шок не что иное, как приступ радости, радости невыносимо острой, жгучей, точно ожог, несравнимой по глубине со всеми болями, испытанными что раньше, что потом, ибо это была боль наслаждения

.

И, конечно, мой еще девственный, замкнутый на собственную нежность организм не мог безболезненно перенести подобный опаляющий взрыв ощущений

.

Что же касается последующих дней, проведенных на больничной койке, то они представляли собой лишь смягченный, ослабленный, как бы разнеженный повтор того невыносимого испытания

.

Сладковатый и какой-то двусмысленный запах эфи ра, пропитавший собой все кругом, вплоть до пищи, поддерживал меня в легком опьянении, счастливом и, вместе с тем, беспокойном

.

Но главное, что воспламеняло и воодушевляло меня в те лихорадочные часы, была моя зачарованность перевяз ками, то жадное любопытство, с каким я следил, как разматывают бинт, снимают ватный тампон, обнажают болезненно-белую, сморщенную кожу, а на ней красные губы раны

.

Марлевый квадратик, крест-накрест приклеенный пластырем, смущал меня неизмеримо сильнее, чем самые пышные и соблазнительные оборки

.

Ну, а сама рана, ее очертания, ее глубина, все этапы ее заживления дарили моему же ланию пищу куда более богатую и неожиданную, чем нагота любого, пусть даже самого аппетитного тела

.

Подсыхающая рана затягивалась темной корочкой;

ино гда пациент сам нетерпеливо сколупывал ее, заново открывая сочащийся кровью порез, а иногда она отпадала сама, оставляя вместо себя новенькую, розовую, по лупрозрачную кожицу

.

И еще дезинфицирующие средства

.

.

.

они придавали ране какую-то вызывающую, неестественную красоту

.

Рыжие, как хна, узоры йода на Мишель Турнье Лесной царь молочно-белых разводах перекиси образовывали прямо-таки, фантастический ма кияж

.

Но ничто не могло сравниться с кричаще-красным цветом нового лекарства – меркурохрома

.

Конечно, и при нем некоторые раны выглядели, как сухие уста праведниц с поджатыми губами, но такие составляли исключение

.

А большинство походило на веселые, хохочущие, грубо намалеванные губы разгульных шлюх

.

Мрачные записки Сегодня утром все четыреста детей были выстроены в плотное каре на плацу

.

Они только что совершили утреннюю пробежку и теперь, несмотря на холод, сто яли в одних черных спортивных трусах, с голыми ногами и грудью

.

Рауфайзен, которому предстояло явиться к одиннадцати часам в комендатуру Йоганнисбурга, был, наоборот, при полном параде – в каске и мундире с портупеей, в сверкающих сапогах, с моноклем в глазнице;

сунув подмышку хлыст, он нервно прохаживался вдоль рядов

.

О, мне стоило только взглянуть, как этот тип, точно майский жук в блестящем панцире, красуется перед беззащитной невинностью, и я сразу угадал подлые замыслы, овладевшие его душой! Он выкрикнул короткий приказ, и ряды мальчиков рухнули вперед, наземь, словно сбитые костяшки домино;

этот обшир ный ковер из тел напоминал аккуратные валки скошенных колосьев или травы

.

И тогда Рауфайзен прошел на середину этого костра, но не МЕЖДУ телами, а ПРЯМО ПО НИМ

.

Его сапоги безжалостно попирали человеческую плоть, давя на ходу то руку, то ягодицу, то затылок

.

Он даже приостановился на минуту посре ди лежащих детей и, расставив ноги, закурил сигару, по-прежнему держа хлыст подмышкой

.

Слушай же, Штефан из Киля! Твой дьявольский инстинкт подсказал тебе точ ную формулу идеального АНТИФОРИЧЕСКОГО акта, и за это я предвещаю тебе жестокую неминуемую смерть!

Они шли из Ревеля и Пернау, что в Эстонии, из Риги и Либавы, что в Латвии, из Мемеля и Ковно, что в Литве, только привлекали к себе гораздо меньше внимания, чем другие беженцы, ибо передвигались в основном по ночам и под охраной эсэсовцев, один вид которых создавал вокруг них пустоту

.

Старуха-крестьянка, увидевшая в лунном свете колонну этих бесшумных, как призраки, людей, говорила, что, видать, мертвецы на Востоке повставали из могил и бегут впереди врага, оскверняющего прах усопших

.

Другие очевидцы также утверждали, будто видели этих живых покойников, и добавляли еще, что головы у них наголо обриты, а высохшие тела кажутся скелетами в полосатых куртках заключенных;

иногда они были скованы цепями

.

Если кто-нибудь из них падал от истощения, ближайший охранник тут же приканчивал его выстрелом в затылок;

таким образом, и этот тайный исход оставлял после себя следы

.

Тиффож ни разу не встречал такие колонны;

он только слышал, что их срочно эвакуируют с «фабрик смерти», из шахт и карьеров, гетто и концлагерей, расположенных на Востоке

.

Однако пришел день, когда по пути в Ангербург ему пришлось остановить Синюю Бороду перед трупом, укрытым в канаве под старым пастушеским плащом

.

Это существо не имело ни пола, ни возраста, и только номер, вытатуированный на левом запястье, да желтая буква;

Мишель Турнье Лесной царь «J» в центре красноватой шестиконечной звезды, нашитой на левой стороне куртки, позво ляли угадать, кем было оно при жизни

.

Тиффож сел на коня, но через пару километров ему пришлось спешиться вновь – на сей раз перед свертком из мешковины, прислоненным к пу тевому столбу

.

Это был ребенок в шапочке, сшитой из трех кусочков фетра

.

Он еще жил, он дышал

.

Тиффож легонько встряхнул его, попробовал расспросить, но тщетно, – мальчик пребывал в оцепенении, близком к смерти

.

Когда Тиффож поднял его на руки, у него даже сердце защемило от поразительной невесомости этого тельца, как будто в свертке, под гру быми лохмотьями, вообще не было ничего, кроме головы

.

Тиффож пустился в обратный путь, к Кальтенборну

.

До крепости оставалось два десятка километров, – значит, ему удастся, как он надеялся, вернуться еще до рассвета

.

И действительно, часом позже светлая гиперборейская ночь все еще окружала его своим нежным мерцанием, своими тайнами

.

Синяя Борода шел вперед ровным, спокойным шагом, и лед разлетался сверкающими брызгами под его железными копытами

.

Это уже не было той безумной, горячечной скачкой, что приводила Тиффожа в Кальтенборн после удачной охоты с белокурой и свежей добычей в жадных руках

.

И сейчас его не опьянял обычный форический экстаз, исторгавший у него то мучительные стоны, то всхлипывающий смех

.

Величественный звездный бестиарий, подобно нимбу, медленно вращался над его головой, в черной небесной бездне, вокруг полярной звезды

.

Большая Медведица со своей Колесницей, Жираф и Рысь, Овен и Дельфин, Орел и Телец чередовались с другими священными и фантастическими созданиями – Единорогом и Девой, Пегасом и Близнецами

.

Тиффож скакал вперед торжественно и неспешно, со смутным чувством, что открывает новую эру – эру ЗВЕЗДОНОСНОЙ фории

.

Ибо под его широким плащом укрывался Звездоносный мальчик;

время от времени он размыкал уста, роняя тихие слова на неведомом языке

.

Большая часть замковых кровель давно уже лишилась черепицы, и в образовавшиеся дыры свободно влетали полчища ночных птиц, угнездившихся на чердаке

.

Но в самом дальнем углу сохранилось подобие закрытого чуланчика, куда выходили отопительные и канализационные трубы;

с помощью керосинового примуса здесь можно было поддерживать сносную для жилья температуру

.

Сюда-то Тиффож и водворил своего подопечного, уложив его на раскладушку, найденную в куче хлама

.

Потом он спустился в кухню и вернулся с чашкой молочной ячменной каши, которой попытался, – впрочем, безрезультатно, – накормить своего найденыша

.

С этого дня жизнь его раздвоилась между привычными обязанностями внутри или вне замка и жарко нагретой чердачной каморкой, где он упорно боролся за жизнь умирающего Эфраима

.

Невозможно было определить возраст этого ребенка – то ли восемь, то ли пят надцать лет;

его страшное физическое истощение удивительно не соответствовало высокому умственному развитию

.

Тиффож отыскал в аптечке мыло с пиретрумом и стал бережно об мывать голову Эфраима, постепенно освобождая ее от зловонной корки из слипшихся волос, перхоти и гнид

.

Но особенно изводила мальчика дизентерия;

ее мучительные спазмы застав ляли скелетоподобное тело корчиться в судорогах, исторгая бледные выделения с кровяными подтеками

.

Когда приступ кончался, больной просил пить и жадно, стакан за стаканом, по глощал воду;

в отсутствие Тиффожа он сам доползал до большого медного крана, торчащего среди топоров, багров, ведер и брезентовых рукавов на противопожарном щите

.

Утолив, на конец, жажду, он впадал в беспокойный сон, полный кошмаров и борьбы с невидимыми мучителями

.

Тиффож установил в чулане маленькую печурку, позволявшую ему готовить, не привлекая чужого внимания, мясные и овощные бульоны, которыми он кормил больного

.

Пришлось ждать два дня, пока мальчик смог заговорить

.

Он объяснялся на дикой смеси Мишель Турнье Лесной царь идиш с ивритом, литовским и польским, откуда Тиффож с трудом выуживал и переводил для себя слова немецкого происхождения

.

Но, для того чтобы понять друг друга, времени у них было предостаточно, да и терпения тоже, и, когда ребенок обращал к Тиффожу свое изнурен ное, покрытое язвами личико, на котором жили, казалось, одни огромные черные глаза, тот слушал его, затаив дыхание, всем своим существом, ибо перед ним воздвигалась новая, неве домая вселенная, отражавшая его собственную до ужаса верно, только с противоположными знаками

.

Так он узнал, что под этой Германией, одурманенной экстазом войны и разделившей на двое немецкую нацию, простиралась другая, подземная страна концлагерей, ничем, за малыми случайностями, не сообщавшаяся с поверхностным миром живых

.

По всей Европе, оккупиро ванной вермахтом, а, главное, в Германии, Австрии и Польше, около тысячи городов, сел и де ревень образовывали адскую географическую карту тайной империи, имевшей не только свои столицы и районные центры, но и супрефектуры, транспортные узлы и пункты сортировки людей

.

Ширмек, Нацвиллер, Дахау, Нойенгамме, Берген-Бельзен, Бухенвальд, Ораниенбург, Терезиенштадт, Маутхаузен, Штутгоф, Лодзь, Равенсбрюк

.

.

.

Их названия звучали в устах Эфраима как давно знакомые и привычные ориентиры этой заселенной призраками земли – единственной, какую он помнил с самого детства

.

Но ни Одно из этих названий не звучало так зловеще-звучно, как Освенцим, лагерь в тридцати километрах к юго-востоку от польского городка Катовицы;

немцы называли его Аушвиц

.

Вот где находился Anus Mundi – великая метрополия нравственного падения, страданий и смерти, куда со всех концов Европы свозили миллионы жертв

.

Эфраим попал в этот лагерь таким маленьким, что ему казалось, будто он там и родился;

он был почти горд тем, что вырос в этой страшной бездне, имевшей самую мрачную славу даже в глазах бывалых обитателей концлагерей

.

Эфраим и его родители были арестованы немецкими спецслужбами в июле 1941 года, сразу же после захвата Эстонии, и от правлены прямо в Освенцим

.

Их доставили туда в вагонах для скота, и от момента прибытия у мальчика осталось только одно четкое воспоминание – гигантская гроздь сосисок-дирижаблей в темном небе

.

Эсэсовцы гнали огромное людское стадо ударами палок в сторону лагеря

.

За тем был душ, стрижка и дезинфекция, после которой им разрешили выбрать себе одежду в куче разноцветного тряпья, к великой радости ребятишек

.

– Мы со смехом напяливали на себя женские платья;

некоторые едва ковыляли, потому что надели на ноги оба левых или правых башмака

.

Это было похоже на Пурим!

И Эфраим не мог сдержать слабый, дребезжащий смешок, вспоминая тот «веселый» эпи зод

.

Потом его разлучили с родителями, которых он больше не увидел, и отвели в барак, где жили дети младше шестнадцати лет, в том числе и несколько младенцев

.

Один бывший учитель из соседнего барака приходил заниматься с детьми

.

Эфраим любил вспоминать, какую задачку он дал им однажды: что с вами случится, если вдруг исчезнет земное тяготение?

Ответ был такой: «Мы все улетим на луну»

.

Услышав это, Эфраим не удержался и прыснул со смеху

.

Эсэсовцы нередко обходились с детьми вполне милостиво: разрешали отращивать волосы, установили стол для пинг-понга и даже отдали целый узел одежды из Канады

.

Когда Эфраим впервые произнес это слово – Канада, – Тиффож понял, что слышит голос великой злонесущей инверсии

.

Канада была заповедным краем его давней потаенной меч ты, приютом его несторианского детства и первых месяцев прусского плена

.

Он потребовал разъяснений

.

– Канада? – переспросил Эфраим, удивленный неведением Тиффожа

.

– Это сокровищница Еврейский религиозный праздник, во время которого дети надевают маскарадные костюмы

.

Мишель Турнье Лесной царь Освенцима

.

Понимаешь, заключенные привозили с собой все самое ценное – дорогие камни, золотые монеты, украшения, часы

.

И когда они уходили в газовую камеру, то их одежду, вместе со всем, что лежало в карманах или зашивалось внутрь, складывали в специальный барак, – вот его-то и называли Канадой

.

Тиффож никак не мог смириться с этой ужасной метаморфозой своей самой лучезарной, самой заветной мечты

.

– Но почему, почему вы его звали именно Канадой?

– Да потому, что для нас Канада означала богатство, счастье, свободу! Вот взять хоть меня, – родители всю жизнь твердили: «Хочешь быть счастливым, эмигрируй в Канаду! У твоего двоюродного деда Иегуды есть фабрика готовой одежды в Торонто

.

Он богат, у него много детей»

.

Вот я и мечтал попасть в Канаду

.

А нашел ее в Освенциме

.

– Что же еще было в вашей Канаде?

– В одних отсеках держали одежду, в других – только очки, пенсне и даже монокли

.

О, и еще в одном бараке хранились волосы, женские волосы, не короче двадцати сантиметров, – такие можно было использовать для всяких поделок

.

Женщинам срезали волосы, а потом выбривали полосу от лба до затылка, чтобы их можно было узнать, если они сбегут

.

Волосы увозили из лагеря целыми вагонами

.

Говорили, будто из них делают валенки для немецких солдат, воюющих в России

.

Тиффож слушал этот рассказ и вспоминал, как он приволок к фрау Дорн мешок волос и ножку косули

.

Только теперь он понял причину ужаса рослой костлявой женщины, что пятилась от него, мотая головой, отмахиваясь, протестуя всем своим существом

.

Ясное дело, она прослышала о волосах из Аушвица и решила, что он хочет приобщить ее к работе на этой огромной фабрике смерти

.

Затем Эфраим рассказал о пытке перекличками, которые длились иногда по шесть часов;

заключенные должны были выстаивать их не двигаясь, как бы ни было холодно

.

И Тиффож тотчас признал в этой процедуре дьявольскую инверсию общей переклички в Кальтенборне, позволявшей ему любовно перебирать имена всех своих детей

.

После этого повествование о специально натасканных лагерных доберманах, которые преследовали и рвали в клочья заключенных, показалось ему всего лишь легким дополнительным штрихом, завершающим ту чудовищную аналогию, то противоестественное сходство, что стало теперь его личным адом

.

И уж окончательно добил его рассказ о газовых камерах, замаскированных под душевые

.

– Под конец, – продолжал Эфраим, – я с двадцатью ребятами работал в Rollkommando;

нам выдали телегу, и мы сами возили ее вместо лошадей

.

С этой телегой мы разъезжали по всему лагерю, а по главным аллеям так прямо неслись галопом

.

Я всегда бежал впереди и правил телегой, поворачивая дышло то вправо, то влево

.

Мы развозили белье, одеяла, дрова, поэтому нас везде пропускали, и мы все могли видеть

.

Я присутствовал даже на селекци ях

.

Однажды мне удалось сунуть помаду женщине, чтобы она накрасилась и не выглядела бледной и больной

.

А в другой раз, зимой, надзиратель-«капо» разрешил нам зайти погреться в газовую камеру

.

Она выглядела, как обычная душевая

.

Когда приговоренные раздевались, им приказывали запоминать, куда они сложили свою одежду, чтобы потом легче найти ее

.

Им даже раздавали полотенца

.

А потом битком набивали эту самую «душевую» мужчинами и женщинами вместе

.

Под конец «капо» запихивали туда людей плечами и коленями, чтобы закрыть дверь;

детей швыряли прямо на взрослых, поверх голов

.

Души, конечно, были нена стоящие

.

Я-то сразу углядел, что дырочки на них наколоты только для виду

.

Когда после «операции» двери открывались, было видно, что сильные пытались забраться повыше, чтобы спастись от газа, поднимавшегося с пола, и затаптывали слабых

.

Мертвецы лежали кучей до самого потолка;

внизу женщины и дети, а сверху, на них – мужчины, те, что посильней

.

Мишель Турнье Лесной царь Несмотря на льготы, которыми Эфраим пользовался в силу своего возраста и работы в Rollkommando, он, конечно, не мог видеть своими глазами все, что происходило в этом цар стве смерти

.

Но у него были уши, чтобы слышать, а новости распространялись по лагерю мгновенно

.

Эфраим знал о существовании некоего квартала «В», где доктор Менгеле про водил опыты на заключенных

.

По словам Эфраима, этот Менгеле страстно интересовался близнецами и неизменно присутствовал при разгрузке эшелонов, чтобы отбирать для своей лаборатории братьев или сестер-двойняшек

.

Главное, что его привлекало, это возможность произвести сравнительное вскрытие близнецов, умерших одновременно, а в обычной жизни такие случаи представляются чрезвычайно редко

.

Зато здесь, в лагере, рука доктора Менгеле помогала случаю

.

А еще в Освенциме ходили слухи об опытах по умерщвлению заключенных в вакууме, с целью разработки средств помощи летчикам при разгерметизации самолета на большой высоте

.

Подопытных загоняли в специальную камеру, из которой мгновенно выка чивали весь воздух

.

Сквозь застекленный иллюминатор видно было, как у жертв брызжет кровь из носа и ушей, как они вонзают ногти в кожу на лбу и медленным, неостановимым движением сдирают ее с лица

.

Слушая подробные рассказы Эфраима, Тиффож, парализованный ужасом, почти воочию видел перед собой этот кошмарный Город Смерти, каждым своим камнем схожий с фориче ской Цитаделью, о которой он грезил в Кальтенборне

.

Канада, изделия из волос, переклички, злобные доберманы, опыты над близнецами, исследования атмосферной плотности, а, глав ное – да, главное! – фальшивые душевые;

все эти изобретения, все открытия выглядели отражениями какого-то адского зеркала, преобразившего их первоначальную суть в безжа лостную, невыносимо-страшную реальность

.

Тиффожу осталось только узнать, что эсэсовцы стремились уничтожить в первую очередь два народа – евреев и цыган

.

Вот где увидел он доведенную до пароксизма тысячелетнюю ненависть оседлых рас к расам кочевников

.

Евреи и цыгане, народы-скитальцы, дети Авеля, его братья, с которыми он был солидарен и сердцем и душой, тысячами шли в Освенцим на пытки и гибель от руки современного, дисциплиниро ванного Каина в сапогах и каске

.

Итак, все было ясно;

Тиффож составил себе окончательное представление о лагерях смерти

.

Если Освенцим становился конечным, смертельным пунктом назначения для большинства заключенных, прошедших под его порталом, украшенным лозунгом «Arbeit macht frei» (Труд освобождает), то для других он служил пересылкой, откуда их отправляли в другие лагеря или на заводы и стройки, по желанию администрации, которая парадоксальным образом стре милась и уничтожать свои жертвы и извлекать из их работы максимальную пользу

.

Весной 1944 года Эфраима с колонной его товарищей отправили под небольшим конвоем на родину, в Литву, где поместили в лагерь близ Каунаса, – впрочем, ненадолго, ибо уже в августе наступ ление советских войск заставило немцев свернуть этот лагерь, а пленников погнать пешком на юго-запад

.

Жалкое людское стадо тащилось от лагеря к лагерю и в конечном счете попало в провинцию Ангенбург, где Тиффож и нашел Эфраима

.

Нацистские власти пытались елико возможно отсрочить одно мрачное, чисто символиче ское мероприятие, которое произвело бы в Восточной Пруссии весьма тяжелое впечатление – перенос в Западную Германию останков маршала Гинденбурга, покоившегося в мавзолее Танненберга среди знамен прусских полков, некогда сражавшихся под его командованием

.

И, однако, им пришлось сделать это в январе 1945 года, в тот момент, когда после двухмесячного затишья советские войска начали новое стремительное наступление на немецкие позиции

.

К 13 января сильные морозы сковали поверхность озер и болот, сделав их проходимыми для Мишель Турнье Лесной царь тяжелых машин, и две русские танковые бригады, при содействии трехсот пятидесяти орудий, прорвали линию обороны между Гумбиненом и Эбенроде;

следом за ними двинулись вперед тринадцать пехотных дивизий

.

Роминтенский лес был до неузнаваемости изуродован артна летами, все охотничьи домики сгорели дотла

.

Несколько дней спустя в заснеженных полях и на заледенелых озерах края появились табуны лошадей с безумными глазами и растре панными гривами;

по выжженному на правой ляжке тавру в виде стилизованного лосиного рога местные жители догадались, что императорский конный завод в Тракенене прекратил свое существование

.

27 января русские подошли к Кенигсбергу, и немецким инженерным ро там пришлось спешно взрывать бункеры и все остальное хозяйство гитлеровского «Волчьего логова» в Растенбурге

.

Говорили, будто жившая в Верцине старая баронесса фон Бисмарк, невестка «железного канцлера», наотрез отказалась покинуть замок и земли, которыми импе ратор наградил в 1866 году победителя при Садове

.

Она приказала слугам вырыть ей могилу рядом с домом и отпустила их, а сама осталась в имении с одним дряхлым лакеем;

хрупкая, бесстрашная, с седыми волосами, уложенными в бандо по моде прошлого века, она сидела у окна, обмахиваясь веером, и ждала красного потопа, который, она знала, ей не суждено пережить

.

Однако советские войска двигались вперед не сплошной линией, вытесняя немцев по всему фронту, а скорее прорывами в отдельных местах, разделенных иногда сотнями километров

.

Поэтому в тылу победителей оставались бесчисленные островки сопротивления, державшие ся тем более упорно, что Гитлер по-прежнему приказывал не капитулировать, а бороться до последнего солдата

.

Так, например, группа армии «Север», дислоцированная в Латвии и отре занная от Восточной Пруссии еще в октябре 1944 года, получала снабжение морем, через порт Либаву, и продержалась до самого заключения мира

.

Кенигсбергская крепость сдалась только 10 апреля, и даже ко времени общей капитуляции вермахта, а именно, к 8 мая, отдельные армейские части все еще дрались с неприятелем;

так было на полуострове Хела, на восточной окраине Данцига, и в других местах

.

Роль напол в эти апокалипсические дни давно уже была определена их шефом, обергруп пенфюрером СС Хассмейером;

в своем циркуляре от 2 октября 1944 года он указал, что эти школы, большей частью расположенные в сельской местности, не смогут рассчитывать на поддержку армии в случае прихода врага;

следовательно, они должны принять необходимые меры, чтобы стать автономными очагами сопротивления

.

Вот почему всем казалось вполне естественным, что комендант Кенигсберга при обороне крепости вывел на переднюю линию мальчишек в огромных солдатских касках, которые при каждом выстреле съезжали им на гла за;

вместо сигарет и шнапса, раздаваемых обычно перед решительной схваткой, они получили конфеты и шоколад

.

В ночь с 22 на 23 января обитатели Кальтенборна увидели вспыхнувшее на востоке зарево

.

Это пылал город Лик

.

Следующие двое суток под стенами крепости непрерывно шли разби тые войсковые части

.

Два старых танка М-2 протащили за собой на буксире четыре или пять грузовиков, забитых ранеными;

лишенные управления, машины то и дело съезжали в обле денелый кювет

.

Мотоциклы BMW, участвовавшие еще во французской кампании, автобусы с разбитыми салонами, двуколки с брезентовым верхом, мохнатые лошаденки, еле-еле тащив шие свою ношу, мотая головами и загнанно дыша, наконец, отдельные пехотинцы, везущие свой скарб в детских колясках, – все они скорбной чередой продефилировали мимо Кальтен борна как символы неминуемого разгрома

.

Рауфайзен благоразумно запер юнгштурмовцев в крепости, дабы скрыть от их глаз деморализующее зрелище гибели вермахта

.

А потом в округе воцарились пустота и тишина

.

Наконец, полученная 1 февраля инфор мация позволила начертить на карте новую линию фронта, проходящую от Кульма к Данцигу Мишель Турнье Лесной царь через Грауденц, Мариенвердер и Мариенбург, расположенные в двухстах километрах к западу от Кальтенборна

.

И всем стало ясно, что крепость осталась в тылу врага, а схватка с ним – вопрос ближайшего времени

.

Тиффож относился к этим внешним перипетиям довольно безразлично

.

Он проводил все свободное время рядом с Эфраимом, который медленно возвращался к жизни;

она трепетала в мальчике еще довольно робким, но иногда уже и веселым огоньком

.

Однажды Тиффож взвалил больного к себе на плечи и стал прогуливаться с ним по чердаку, напоминавшему огромную, старинную, хаотическую декорацию, там и сям скупо освещенную слуховыми окон цами;

он останавливался перед ними, чтобы показать Эфраиму бескрайние поля с озерами и болотами, окружавшие Кальтенборн

.

Эфраиму понравились эти прогулки, и отныне всякий раз, как Тиффож поднимался к мальчику, тот требовал, чтобы его катали на спине

.

– Конь Израиля, неси меня! – командовал он

.

– Покажи мне деревья и дорогу, я должен увидеть оттепель, которая отметит ночь на 15 ниссана

.

Это была довольно опасная игра, и Тиффож отлично сознавал, какому риску подвергается мальчик-Звездоносец среди стаи юных белокурых хищников

.

Но тот ад, который претерпел Эфраим, не шел ни в какое сравнение с теперешней, нависшей над ним угрозой

.

И, однако, в один из вечеров, когда «конь Израиля» проскакал по чердаку до северного крыла замка, он внезапно столкнулся нос к носу с эсэсовцем Риндеркнехтом, явившимся в кладовую за матрасами

.

Оба на секунду замерли от неожиданности, затем Тиффож, даже не спустив Эфраима с плеч, схватил эсэсовца за отвороты мундира, поднял в воздух, припер к стене и сжал ему горло с такой силой, что у того хрустнули позвонки

.

Эсэсовец обмяк, лицо его побагровело и уже начало синеть, как вдруг Эфраим с пронзительным криком забился на спине своего «коня» и начал колотить его обоими кулачками по голове

.

Тиффож, ослепленный страхом и гневом, продолжал свое дело, но ребенок оттолкнулся ногами, сорвался вниз и с судорожными всхлипами скорчился на полу

.

Тогда Тиффож бросил свою жертву, которая с хрипом сползла по стене, и опустился на колени рядом с мальчиком

.

– Бегемот, не убивай его! – твердил тот сквозь рыдания

.

– Солдаты Вездесущего придут и освободят народ Израиля, но ты

.

.

.

ты не должен убивать! Клянусь тебе, он ничего не скажет!

Тиффож унес Эфраима в его чуланчик, не заботясь больше об эсэсовце;

может быть, мальчик был прав, но опасность от этого меньше не становилась

.

Впервые ребенок подчинил француза своей воле в столь важном деле

.

Тиффож знал, что теперь ему суждено подчиняться своему питомцу и заранее смирился с этим фактом, чувствуя, что голосом мальчика говорит сама судьба

.

Однако он хотел знать, кто такой Бегемот и почему Эфраим присвоил ему это странное имя

.

– Я назвал тебя так из-за твоей силы, Конь Израиля, – ответил Эфраим

.

– Однажды Господь отвечал Иову из бури и сказал так:

«Вот Бегемот, которого я создал, как и тебя;

Он ест траву, как вол

.

Вот его сила в чреслах его И крепость его в мускулах чрева его

.

Поворачивает хвостом своим, как кедром;

Жилы же на боках его переплетены

.

Ноги у него, как медные трубы;

Канун еврейской пасхи

.

Мишель Турнье Лесной царь Кости у него, как железные прутья

.

Это – верх путей Божиих;

Только Сотворивший его может приблизить к нему меч свой

.

Горы приносят ему пищу, И там все звери полевые играют

.

Он ложится под тенистыми деревьями, Под кровом тростника и в болотах

.

Тенистые дерева покрывают его своею тенью;

Ивы при ручьях окружают его»

.

Эфраим нараспев пересказал эту главу из Книги Иова, раскачиваясь взад-вперед на манер старых талмудистов

.

И заключил свою декламацию загадочным дребезжащим смешком

.

Тиффож, которому немедленно представился Лесной царь, «под кровом тростника и в боло тах», восхитился убежденностью ребенка в триумфальной победе его бога и с того дня начал тянуться к нему, как к священному пламени, в робкой надежде приобщиться к сиянию этой пророческой веры

.

Наступил день, когда в крепости не стало воды, – все водокачки округи, видимо, были разрушены бомбардировками

.

Потом вода все-таки потекла из кранов тоненькой струйкой кроваво-красного цвета, оставлявшей в раковинах следы ржавчины

.

Эфраим этому совсем не удивился: вот она – первая казнь Египетская, когда воды всей страны обратились в кровь!

– Настали времена! – повторял он, – и освобождение наше близко

.

К концу марта холода внезапно отступили

.

Буйные дожди очистили весь край от снега;

ураганный ветер носил в воздухе беспомощные стаи скворцов, зуйков и чибисов, вздымал яростные волны на оттаявших озерах, затапливая на их низких берегах целые деревни

.

На конец, он стих, и в небе показались треугольники диких гусей

.

Мальчишки, обслуживающие батареи ПВО, не отказали себе в удовольствии открыть огонь по этим живым мишеням, по павшим в сектор их обстрела

.

Снаряд разрывался в центре летящего «V», превращая стаю в беспорядочное облако перьев под ликующие вопли стрелков

.

Рауфайзен не мог нарадоваться на эту преждевременную оттепель, обещавшую задержать возможное нападение русских

.

Но тем же вечером вдали, в ночном затишье, пронизанном весенними ароматами и легкими хлопками раскрывающихся почек, впервые зазвучал четкий, сухой, пугающий рокот советских танков

.

Сомневаться не приходилось: вскоре к замку тороп ливо подъехал на молодом тракененском иноходце крестьянский парень;

на его босых ногах нелепо блестели шпоры

.

Он прискакал из Ариса – большого селения, расположенного в пят надцати километрах от Кальтенборна;

по его словам, все жители оттуда были эвакуированы, остались только он, несколько стариков да скот

.

Три часа назад в город вошли русские и скоро они будут здесь

.

Рауфайзен тотчас приказал юнгштурмовцам занять боевые посты, заранее расписанные по группам и колоннам

.

Ожидание показалось бы томительно долгим, если бы неумолчный и все крепнущий ро кот идущих танков не занимал мысли ребят

.

Наконец, в спустившихся сумерках появились первые два танка с потушенными огнями;

они устремились прямо к крепости

.

Это были Т-34, неуклюжие с виду броненосцы, изготовленные в Сибири, громоздкие и приземистые, с плохо пригнанной обшивкой;

тем не менее, они не боялись ни морозов, ни раскисших дорог и грузно прошли от Азии до Германии, раздавив на своем пути все танковые дивизии Гитлера

.

За то, что фараон не выпускал из страны евреев, бывших у него в рабстве, Бог наслал на Египет так называемые «казни египетские», когда вода превратилась в Кровь, саранча истребила весь урожай и т

.

д

.

Мишель Турнье Лесной царь Танки остановились у ворот и зажгли фары;

вспыхнувшие лучи веером прошлись по кре постным стенам, казавшимся слепыми из-за отсутствия бойниц

.

Следом за танками подъехал один из тех легких американских джипов, что славились своей высокой проходимостью, осо бенно на здешней пересеченной местности

.

Из него вышел офицер, он встал перед танками так, что его силуэт четко выделялся в ослепительном свете фар

.

В руке он держал мегафон

.

Это был лейтенант Николай Дмитриев, герой Сталинградской битвы, кавалер многих орденов, в том числе, за бои под Минском;

он славился среди товарищей и солдат своими подвигами и удачливостью

.

Поднеся мегафон ко рту, он выкрикнул по-немецки с певучим украинским акцентом:

– Я не вооружен! Мы знаем, что в крепости находятся дети

.

Сдавайтесь! Вам не причинят никакого вреда

.

Откройте ворота

.

.

.

Его слова прервал шквал пулеметных очередей с ближайшей башни

.

Мегафон покатился в снег, а лейтенант вскинул руки к груди

.

Танковые фары тотчас погасли, и никто не увидел, как Дмитриев упал наземь

.

Миг спустя темноту пронизали огненные струи;

на сей раз стре ляли фауст-патронами по танкам

.

Взревели моторы, и оба бронированных чудовища начали поспешно разворачиваться

.

Но у одного из них были повреждены гусеницы, и он с оглуши тельным треском врезался в другой танк

.

Так они и застыли, точно сцепившиеся рогами быки, под градом снарядов, срывавших с них листы брони

.

От машин повалил густой черный дым

.

Последовало недолгое затишье, а затем пушечный залп из танка прямой наводкой по стене тяжело сотряс воздух, наполнив его хрустальной музыкой стекол, вдребезги разлетевшихся во всех зданиях крепости

.

Через минуту в наступившей тишине издали, со стороны Шлан генфлисса, донеслись звуки канонады, – скорее всего, там обстреливали дорогу, забитую русскими танковыми колоннами

.

В планы Рауфайзена не входила защита крепости по всему периметру

.

Он заранее пригото вился эвакуировать стреляющих после первой же атаки, сконцентрировав оборону на воротах или у той бреши, куда ринутся советские танки

.

Но он не принял в расчет одно важное обсто ятельство – интенсивность обстрела русских

.

К его ужасу, их артиллерия начала методично разносить в куски всю крепость

.

Вместо того чтобы пробить одну брешь, которую сравни тельно легко можно было бы оборонять, пушки обрушивали одну за другой огромные части крепостной стены, которые при падении разрушали домики внутри цитадели

.

Часом позже два спаренных пулемета, установленные на платформах грузовиков, скрытых за ангарами, взяли под обстрел весь фасад замка;

одновременно рота автоматчиков – слишком мелкая мишень для фауст-патронов – рассыпалась между близлежащими зданиями

.

Позиции осажденных яв но не выдерживали этого приступа

.

Оставалось только одно: попытаться выйти за пределы крепости и, присоединившись к разрозненным группам пехотинцев, действующих в округе, обстреливать вместе с ними вражеские танки и пушки извне, быстро переходя с места на место

.

Тиффож сбросил элегантный костюм бывшего владельца Кальтенборна и уже натягивал на себя истрепанную лагерную робу с нашитыми на груди огромными буквами Ф

.

В

.

, когда по крыше забарабанили осколки снарядов

.

Он торопливо взобрался на чердак, подстегнутый на ходу страшным зрелищем, бегло увиденным в угловой комнате с разбитой в щепы дверью:

трое юнгштурмовцев недвижно лежали вповалку на пулемете, чье задранное дуло уставилось в черный проем окна

.

В углу чердака горела груда матрасов;

жирный удушливый дым стлался по полу, несмотря на огромные зияющие дыры в пробитой кровле

.

Тиффож кинулся к чуланчику Эфраима

.

Французский военнопленный

.

Мишель Турнье Лесной царь Еврейский мальчик сидел перед шатким столиком своей комнатушки, покрытым белой тканью

.

На нем он разложил куски хлеба, баранью кость и травы;

здесь же стоял стакан воды, подкрашенной красным вином

.

– Эфраим, нужно уходить! – крикнул Тиффож, ворвавшись в каморку

.

– Русские бьют по замку!

– Разве эта ночь на 15 ниссана чем-то отличается от других ночей? – торжественно спросил Эфраим

.

– Идем, нельзя терять ни минуты!

– Бегемот, несравненное творение Господне, ответь мне так: «Сей ночью мы покинули Египет»

.

Итак, чем же эта ночь отличается от прочих?

– Сей ночью мы покинули Египет, – покорно отозвался Тиффож

.

Но тут громовой взрыв сотряс плиты под их ногами;

с потолка градом обрушилась штукатурка

.

– Идем со мной, Эфраим, нужно бежать!

– Да, нужно бежать, – сказал мальчик, отодвигая стол

.

– Солдаты Предвечного насмерть поразят первенцев египетских, но они же помогут нам спастись бегством

.

Если ты не хочешь сесть вместе со мною за пасхальный стол, дай мне, по крайней мере, прочесть хоть несколько песен Аггады

.

Он сосредоточился, и губы его зашевелились

.

Снаружи ухнуло еще несколько оглушитель ных взрывов гранат, затем настала тишина, куда более пугающая, чем недавняя канонада

.

Тиффожу не терпелось бежать

.

– Ты закончишь свою Аггаду у меня на плечах

.

Давай-ка, садись на «коня Израиля»! – скомандовал он, встав на колени рядом с Эфраимом

.

В тот момент, как он покидал чердак, наклонясь в дверях, чтобы Эфраим не ушиб голо ву, пушки внезапно замолкли;

теперь со всех сторон слышался только стрекот пулеметов, и это означало, что осаждавшие уже ворвались в замок

.

Тиффожу пришлось повернуть назад, так как левое крыло чердака превратилось в сплошной костер, спуститься по центральной лестнице и прокрадываться через залы;

со всех сторон доносился шум схватки

.

Что ни шаг, он наталкивался на убитых юнгштурмовцев;

одни лежали в мирных позах, точно уснувшие, поодиночке или группами, и он с пронзительной болью вспомнил недавний гипнодром;

другие были изуродованы, изранены до неузнаваемости

.

Приказ, выкрикнутый, по-русски, и револь верные выстрелы заставили его торопливо подняться этажом выше

.

Одна из дверей была открыта, она вела в кабинет Командора

.

Тиффож бросился туда

.

Большое окно с выбитыми стеклами, смотревшее на Террасу трех мечей, зияло в глубине комнаты черной брешью

.

Тиф фож прислонился к стене с гобеленом, чтобы перевести дух

.

И тут раздался КРИК

.

Тиффож тотчас признал его, он понял, что впервые этот крик отличается абсолютной, безупречной чистотой

.

Долгий, гортанный, переливчатый, он изобиловал самыми разными нюансами: од ни отличались странным ликованием, другие выражали непереносимую боль;

да, именно этот крик неумолчно звучал в его ушах, начиная с самого детства, несчастного, незадачливого дет ства в ледяных коридорах Святого Христофора, и кончая заповедными чащами Роминтенского леса, где он возглашал смерть королевских оленей

.

Но те далекие или недавние отголоски прошлого были всего лишь чередой неуверенных приближений к этой возвышенной песне, которая с невыносимой, острой силой долетела до них с Террасы трех мечей

.

Он знал, что впервые слышит в первозданном состоянии этот колеблющийся между жизнью и смертью вопль, бывший основополагающим звуком его судь бы

.

И снова, как в день встречи с бредущими на родину французскими пленными, но только несравненно яснее, почти воочию, представился ему умиротворенный бесплотный лик Лесного царя, укрытого саваном болотной ряски;

и образ этот был последней его надеждой, последним Мишель Турнье Лесной царь прибежищем

.

– Ты слышал? – спросил он

.

– Мне кажется, там, на террасе, кто-то умирает

.

Ты что нибудь видишь?

Эфраим пригнулся – так он мог разглядеть парапет террасы – и описал все, что смог увидеть в черно-звездной ночи, то и дело озаряемой вспышками разрывов гранат

.

Три меча – да, они там, на месте, только похоже, будто на них висит что-то большое и грузное, как будто они превратились в древки знамен из тяжелой, жесткой, черной парчи

.

Тиффож снова направился к главной лестнице

.

Он уже спустился до второго этажа, как где-то совсем рядом прогремели выстрелы, заставившие его юркнуть в темную нишу

.

Русские солдаты – впервые он увидел их! – вели человека, который шатался, падал и вновь поднимался под градом ударов и пинков

.

Жестокий толчок швырнул его вперед, поближе к Тиффожу, и тот увидел посиневшее, вздутое лицо с выбитым глазом, кровавой слизью стекавшим на щеку

.

Это был Рауфайзен

.

Эсэсовец опять упал и тщетно пытался подняться, цепляясь обеими руками за лестничные перила

.

Он еще стоял на коленях, когда один из солдат приставил пистолет к его затылку

.

Глухо прозвучал выстрел, и голова Рауфайзена, сильно дернувшись вперед, стукнулась о каменную балюстраду

.

Потом безжизненное тело медленно сползло на ступени

.

Тиффож судорожно сжал худые колени Эфраима и потянул их вперед, словно хотел поглубже втянуть голову между ними и укрыться от страшного зрелища

.

Но в то же время в ушах у него зазвучала фраза, выплывшая из далекого школьного детства: «И только когда пришел конец, повезло ему в том, что невинность послужила ему защитой и оправданием перед Господом, позволив надеяться на милость Его и на спасение души

.

.

.

» Теперь пройти по лестнице было невозможно

.

Оставалось снова подняться наверх, к ча совне, и спрятаться на большой террасе

.

Тиффож долго не раздумывал

.

Он действовал чисто импульсивно

.

Крыша часовни местами обрушилась, но проход на Террасу трех мечей остался свободным

.

Тиффож бросился туда

.

Он сделал несколько шагов и застыл на месте, потрясен ный увиденным

.

Плиты террасы покрывал ровный ковер идеально чистого, белого снега, еще не тронутого оттепелью

.

Парапет тоже был весь белый, если не считать основания трех мечей, так обильно залитого кровью, что казалось, будто в этом месте на камень набросили пурпурный плащ

.

Там они и находились все трое – Харо, Хайо и Лотар, и рыжие близнецы по-прежнему пре данно охраняли с двух сторон мальчика с серебряными волосами;

их широко раскрытые глаза слепо смотрели в пустоту, а тела

.

.

.

тела были насажаны на мечи, и каждому острое лезвие нанесло свою, особую рану

.

У Хайо оно торчало из левой лопатки;

казалось, мальчик согнул колено и наклонил вправо голову, стараясь восстановить утраченное равновесие

.

Струйка еще не запекшейся крови, изгибаясь в порывах ночного ветра, тянулась к парапету с кончика но ги, скрюченной в предсмертной судороге

.

Харо обратил лицо к Лотару, но так казалось лишь на первый взгляд, в действительности ему вывернуло голову острием меча, которое, прорвав шею с другой стороны и выйдя наружу, достигало уха

.

Своей позой – со сжатыми кулаками и слегка подогнутыми ногами – он напоминал прыгуна в высоту, устремленного в небо

.

Го лова Лотара закинулась назад

.

Рот был широко раскрыт, и в нем, среди раздвинутых зубов, блестело острие меча

.

Он висел на лезвии абсолютно прямо, составив ноги, прижав к бокам руки – идеальные ножны для благородного, пронзившего его сверху донизу клинка

.

Звезды уже начали гаснуть, и эта детская Голгофа возвышалась над головой Тиффожа на фоне чуть серебрившихся мрачных небес

.

«В серебряном поле три пажа, головы к небу воздевших», – прошептал он

.

Новый взрыв, тяжело сотрясший террасу, вдребезги разнес часовню;

осколки камней и черепицы градом осыпали Тиффожа и Эфраима

.

Мишель Турнье Лесной царь – Эфраим, – сказал Тиффож, – я потерял очки и почти ничего не вижу

.

Веди меня!

– Это ничего, конь Израиля, я возьму тебя за уши и буду направлять, куда нужно!

Над деревьями замелькали огненные цепочки трассирующих пуль

.

– Эфраим, посмотри на этот стиснутый кулак вон там, в черном небе

.

Он сжимается так сильно, что из него сочатся капли крови

.

– Уйдем отсюда

.

Бегемот, мне кажется, ты сходишь с ума!

– Эфраим, разве в священных книгах не сказано, что голова его и волосы белы, как снег, глаза мечут пламя, ноги подобны бронзе, в печи закаленной, а изо рта выходит меч о двух лезвиях?

– Бегемот, если ты сейчас же не повернешь назад, я оборву тебе уши!

Тиффож повиновался и с этой минуты, как маленький ребенок, слушался направляющих рук и коленей Звездоносца

.

Не успел он пройти и десяти шагов, как им преградила путь группа русских солдат, наставивших автоматы на странную пару

.

Однако пронзительный голосок Эфраима, крикнувшего: «Война капут! Французски солдат!», заставил их расступиться, дав дорогу Дитя Несущему

.

Наконец, сражение в замке окончилось;

от всего здания сохранилось невредимым одно только правое крыло с башней Атланта

.

Но солдатам еще нужно было очистить окружающие леса и ланды от юнгштурмовцев, рассыпавшихся на местности, и перестрелки вспыхивали то тут, то там, постепенно удаляясь от крепости

.

Тиффож пробрался мимо сгоревших строений к псарне, где одиннадцать доберманов, изрешеченных автоматными очередями, воплощали собой последнюю охотничью картину Кальтенборна;

затем он двинулся по дороге к Шлан генфлиссу, ведущей, хоть и не прямо, к спасительному западу

.

Словно человек, потерпевший кораблекрушение среди океана и плывущий чисто инстинктивно, без всякой надежды на из бавление, он проделывал все необходимые движения, которые могли бы обеспечить им обоим безопасность, машинально, ни на йоту не веря в успех

.

Они пересекли Шлангенфлисс, осве щенный ярко, как днем, пылающими факелами домов, что выбрасывали в небо черные облака дыма с проблесками огня

.

По выходе из города темнота вновь сомкнулась вокруг них

.

Вдвойне ослепленный, Тиффож прошагал еще несколько метров, как вдруг Эфраим резко потянул его за уши

.

– Стой, Бегемот! Слушай!

Тиффож остановился и вслушался

.

Из ночной тишины до них донесся гулкий, мощный рокот гусениц танковой колонны, и шум этот нарастал с угрожающей быстротой

.

Красная ракета, выпущенная примерно в километре от них, с шипением описала дугу на черном небо склоне

.

И тотчас же на дороге с грохотом разорвались первые снаряды

.

Это стреляла, в ответ на сигнал юнгштурмовцев, их батарея ПВО, – значит, она еще не была уничтожена неприятелем

.

– Нужно уходить с дороги, – решил Эфраим

.

– Давай-ка свернем налево, в ланды, и пропустим танки

.

Тиффож не стал спорить;

он сошел с обочины в грязный талый сугроб и почувствовал под ногами мягкую, предательски зыбкую почву вересковой пустоши

.

Колючий куст оцарапал ему лицо;

он отшатнулся и, вытянув руки вперед, пошел дальше, как ходят слепые

.

Долго шагал он так, удаляясь от дороги, пока звуки яростной бомбардировки в его ушах не свелись к смутному рокоту, похожему на ворчание грома

.

Почва все больше напитывалась водой, и теперь он с величайшим трудом вытаскивал ноги из жадно засасывающей их грязи

.

Потом его руки нащупали ветки и тонкие стволы подлеска, и он признал в деревцах черную болотную ольху

.

Тиффожу захотелось остановиться, повернуть обратно к дороге, но повелевающая им сила властно толкала его продолжать путь

.

И по мере того как он все глубже увязал в Мишель Турнье Лесной царь хлюпающей болотной жиже, ребенок на его плечах – такой худенький, почти прозрачный!

– тяжким, свинцовым грузом придавливал его к земле

.

Тиффож медленно двигался вперед, и с каждым его шагом тина поднималась все выше и выше, и невыносимо возрастал гнет на спине

.

Теперь ему приходилось совершать сверхчеловеческие усилия, чтобы бороться с вязкими объятиями болота, сдавившими ему живот и грудь, но он упорно шел и шел, зная, что так нужно

.

И когда Тиффож поднял голову в последний раз, он увидел над головой только золотую шестиконечную звезду, которая медленно вращалась под черным куполом неба

.

Pages:     | 1 |   ...   | 5 | 6 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.