WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||

«СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 15 ПАРИЖ 1985 Журнал редактирует : ...»

-- [ Страница 4 ] --

Искусственность — это то же самое, что и сотворенность, ин­ дифферентность — то же, что и атараксия и аскеза, и деморали зованность — то же, что жизнь по ту сторону морали и амораль­ ного, т.е. "по ту сторону добра и зла". Человеку, знающему о том, что он художник, не надо соединяться ни с кем и ни с чем, ибо он уже с самого насала соединен с источником всего искус­ ственного, всего сотворенного. Художник, когда он настаивает на своем праве на приватность, как раз в этот самый момент и оказывается самым радикальным образом в пространстве ин­ дифферентности, соединяющем его с другими, и поэтому вся­ кие попытки внешнего соединения в представлении, напротив, лишь отъединяют его от этой изначальной общности.

Сказанное заставляет по-новому рассмотреть проблему прав человека, к которым Бодрийар, судя по его ироническим замечаниям, не испытывает особой симпатии. Так, Бодрийар в своей книге с откровенной неприязнью пишет о процессе де­ сталинизации и иронизирует по поводу попыток Альтюссера распространить этот процесс также на французскую коммуни­ стическую партию. По-видимому, Бодрийару в какой-то мере даже импонирует фигура Сталина, возможно, воплощающая в себе для него утраченное "политическое", почти ренессансный тип эгоистического и проницательного тирана.

На деле фигура Сталина является еще одним артефактом, фантомом массового сознания. От образа Сталина нам не оста­ лось ни одной индивидуальной черты, ни одного поступка, в котором выражались бы страсть или умысел. И дело тут вовсе не в нехватке документов или свидетельств, но в стертости са­ мой личности. Не зря еще Ленин сказал: "Важнейшим искус­ ством для нас является кино". Фигура Сталина и была таким экраном, на который проектировались, накладываясь один на другой, причудливые социальные фантазмы. Сталин был фи­ гурой репрезентации в самом чистом виде, торжеством демо­ кратии. Фашизм или советский коммунизм являются не в меньшей степени системами репрезентативной власти, нежели западные репрезентативные демократии. Все эти режимы ви­ дят свою легитимацию в своей репрезентативности, в своей способности представлять класс, нацию или население, равно как и современная культура видит свою легитимацию в своей способности — в отличие от политиков — репрезентировать не сознание, а подсознание масс.

Разумеется, Бодрийар прав в своем ироническом отноше­ нии к правам человека в той мере, в которой речь идет о ре­ презентации каждым "зрелым гражданином" самого себя в ка­ честве "критически мыслящей личности", отстаивающей свои интересы — такая личность есть лишь маленький Сталин или Гитлер, озабоченный расширением своего социального жизнен­ ного пространства. Но права человека можно понимать и ина­ че: как права художника в человеке. Такое понимание прав че­ ловека утверждает не общественную свободу, а свободу от об­ щества — во имя более фундаментальной общности, достигае­ мой в приватности и индифферентности.

Именно такое понимание прав человека лежит в основе советского диссидентского движения, которое не может себя артикулировать в западных критериях правого и левого. Тота­ литарное господство, против которого выступают диссиденты, есть прежде всего господство социополитического как таково­ го — а не господство того или иного конкретного политическо­ го учения. На Западе это господство социополитического осу­ ществляется как раз посредством подчинения всей интеллек­ туальной жизни дихотомии правого и левого, парализующей всякую духовную инициативу и сводящей роль интеллектуала к роли поставщика свежей аргументации для давно известных всем позиций, вызывающих, как справедливо пишет Бодрий­ ар, всеобщую индифферентность.

Отношение одного художника к другому — это отноше­ ние отрицания, знающего о своей преемственности, и самоут­ верждения, приводящего в конце концов к внутренней индиф­ ферентности с другим. Таким же было отношение друг к дру­ гу героев древности или рыцарей эпохи Средневековья. В эти эпохи не избегали конфликтов, но конфликты и борьба имели свои пределы — в те времена не знали универсальных дефини­ ций "человеческого", но умели узнавать в другом то же начало, которое одушевляло и узнающего - и как раз в предельном на пряжении борьбы. В наше идеологизированное время паниче­ ский страх всякого конфликтз сопутствует стремлению унич­ тожить другого тотально, без остатка. Желание это тесно связа­ но с идеей репрезентации — другой делает внутреннее единство репрезентирующего и репрезентируемого, являющееся основой всякой претензии на власть, сомнительным и, в конечном сче­ те, разрушает это единство.

Тотальная претензия на репрезентацию привела к террору эпохи Французской революции, ставшему прообразом для всей последующей истории террора и представляющему собой ту национальную травму, из которой возникла современная фран­ цузская философия. Но за претензией на репрезентацию сле­ дует видеть реальность политического, вовсе не исчезнувшего ни в Европе, ни за ее пределами.

Политика традиционно понималась как разновидность ис­ кусства: политик живет в сфере фиктивного. Модернистское мышление делает политику невозможной именно потому, что оно провозглашает подчинение искусства политике, политиче­ скую ангажированность искусства. Когда субъект как таковой начинает определяться через свое социополитическое окруже­ ние, а текст — через свой социополитический контекст, субъект политического действия утрачивает свою автономию: он начи­ нает определяться политически вместо того, чтобы определить политику. Политическое искусство Запада традиционно было направлено на установление баланса политических сил, гармо­ нии политических сил — и искусство это неизбежно следовало общим художественнным модам своего времени. Именно это­ му унаследованному или восстановленному балансу политиче­ ских сил, а вовсе не совершенству своих репрезентативных ин­ ститутов, лишь воспроизводящих, репрезентирующих этот ба­ ланс, обязан Запад своим относительным процветанием. Отсю­ да и преимущество правых, о котором пишет Бодрийар: пра­ вые знают об искусственном, художественном характере то­ го, что социалисты принимают за реальность.

Однако коммунисты не в меньшей степени знают о фик­ тивности своей системы: официальные институты социалисти­ ческих стран репрезентируют как реальность то, что партия соз­ дала как фикцию, как произведение искусства. Партия высту­ пает на востоке Европы как демиург всей наличной реально­ сти — поэтому реальность вызывает в области ее господства ту же смесь индифферентности и эстетической заинтересованно­ сти в смене вкусов правящей верхушки, как это наблюдается и в западных обществах — за тем только исключением, что пар­ тия лишь за собой одной оставляет право быть художником:

все же остальные должны подчинять искусство политике, или, иначе говоря, копировать свыше установленную художествен­ ную манеру. Поэтому не случайно, что именно художник яв­ ляется символической фигурой политической борьбы на Восто­ ке: освобождение художника в человеке означает также воз­ вращение искусства политики. Всю эту проблематику Бодрий ар склонен, к сожалению, игнорировать, растворяя комму­ низм в фиктивном единстве "левых" сил и, тем самым, воспро­ изводя на практике ту самую дихотомию правого и левого, до­ казательству фиктивности которой посвящена его книга.

НОВИНКА!

НОВИНКА!

Исторический альманах МИНУВШЕЕ Публикации материалов по русскому прошлому ХIХ-ХХ вв.:

история науки и искусства, военной и политической мысли, общественных движений и церковных преобразований, судьбы отдельных семей и крупных организаций...

Выпуск первый Содержит: воспоминания одного из заместителей министра ино­ странных дел царской России о захвате большевиками внешне­ политического ведомства в 1917 г. и о жизни чиновничества после Октября;

воспоминания и малоизвестные материалы об А.В.Колчаке;

исследования о жизни забайкальского казачества в 1900-1950-е гг. и о демографической переписи населения в 1937 г.;

неизвестные письма В.Г.Короленко, о.Павла Флорен­ ского, В.П.Свентицкого;

материалы по истории литературных организаций в 1920-40 гг.;

неизданные воспоминания Н.Я.Ман­ дельштам;

свидетельства о судьбе русского офицерства в 30-е годы и множество других материалов. Все публикации снабжены обширными комментариями.

Цена выпуска 145 фр. франков.

Альманах продается в издательстве: А1пепеит 10 Ых, те ОиЬезте 75018 Рапз и во всех русских магазинах.

Дм. Бобышев БАХЫТ КЕНЖЕЕВ И ПРЕКРАСНАЯ ДАМА С таким именем — жить бы ему в Казани или Уфе, — горя б не знал, считался б национальным кадром, ездил бы на респу­ бликанские смотры народного творчества, а он, вместо этого, родился в Москве. Попытался спрятаться от судьбы в науку...

Но то ли химия его не приняла, то ли он сам от нее отрешился, только стал он писать русские стихи и, как водится, объединил­ ся с другими, кто пишет, — ведь новичку без среды — невоз­ можно.

Именно тогда, в конце 60-х, начале 70-х, в Москве объя­ вилась неофициальная группа стихотворцев, интригующе себя величавших "смогами". Это бьша реакция на лимонадную поэ­ зию 60-х, как сказал кто-то. А "СМОГ" означало: сила, моло­ дость, оригинальность, гений, хотя английские ассоциации тяну­ ли при этом на автомобильный чад и туман. Что тоже годилось...

О поэтах немедленно появились анекдоты такого пошиба.

"Украинская ночь. Луна ярко освещает мазанку вдовы. Тихо.

Вдруг распахивается дверь, выбегает оттуда голый смог и во­ пит на все село: — Смог! Смог!" После анекдота подразумевалась усмешка: новички, что они могут, чего б не видела украинская вдова?

Десятилетие спустя оказалось: все же они кое-что смог­ ли, причем, именно в этом жанре, хотя Кенжеев и тут присоеди­ нился позже. Ну, не украинских, конечно, но виннипегских вдов поудивляли: вставший в перископическую позу Лимонов нашел, например, кто сделал ему политическое "бобо" — это, оказывается, академик Сахаров, светлый мученик! А тут еще и Цветков проклял — кого? — Анну всея Руси! И заскользили оба из поэзии, кто — в Европу, кто — в радиовещание.

Но, конечно, не к этому "литературному процессу" при­ соединился Кенжеев, а просто приземлился в Канаде и тут же выпустил в "Ардисе" книгу под названием "Избранная лирика 1970-1981". Казалось бы, скромно. Но и не очень, поскольку такое заглавие тянет, по крайней мере, на антологию... А сле­ довательно, он, Бахыт, претендует на избранную, если не един­ ственную, роль в поэзии 70-х.

Ну, что ж, откроем книгу, посмотрим: а вдруг?..

И, прежде всего, сличим наш общий опыт 70-х годов с этим лирическим десятилетием из заголовка. Вернее даже — двенадцатилетием. Да, это время запомнилось многим из нас: и духотою брежневского холостого хода, и планомерным истреб­ лением инакомыслия, и, едва ли не в первую очередь, — эмигра­ цией. Приятием или неприятием. Гаданиями и решениями.

Ожиданием. И для тех, кто подался "за бугор", и, в неменьшей степени, для тех, кто оставался на месте, как Бахыт, до самого занавеса. Даже для тех, кто совсем остался. Кто мог знать, ког­ да еще распахнется такая нечаянная форточка в Мир! А Де тант... Долго ли он протянет?

Вопрос "Ехать — не ехать?" вполне выразил эту краткую эпоху.

Впрочем, я не навязываю своих тем лирическому поэту, пусть он сам расставляет акценты. Я лишь угадываю. И, навер­ ное, вправе был рецензент "Континента" В.Б. (наверняка, Бе таки) увидеть свое: "Кенжеев — поэт одиночества". Что ж, есть у него стихи, в которых женский образ вырванно отсутствует, зияя в пейзаже...

Но есть и другие, в которых она ощутима, его "подруга, дышащая рядом".

Полуприсутствует она и в воспоминаниях на местах, где проходили их былые встречи. Да, читатель, он рассказывает все, — таково бесстыжее ремесло поэтов!

Эта пара, ах, эта пара наконец-то в комнате на двоих.

Чистосердечный трюизм письма не позволяет увидеть в ней личность, но облик этой прекрасной девы или дамы сколь­ зит еще не раз по многим элегиям сборника:

Губы нежные полураскрыты.

Лирические перипетии здесь всегда многослойны, и если это — любовная песня свидания, то с непременным припевом разлуки, и наоборот. Итак — не одиночество, а скорее — расста­ вание, но еще скорее и пуще — ожидание, предчувствие новой встречи.

Все эти сердечные сложности, однако, не прибавили бы ничего нового к известному сюжету о Ромео и Джульетте, если бы не еще один поворот темы...

Но вернемся к нему после двух немаловажных отступле­ ний, обычно мешающих любви: друзья и выпивка. Нет, лучше:

выпивка и друзья. Эти два элемента на фоне собственной грусти и российского похолодания могут, в принципе, рождать шедев­ ры, — такие, как пушкинское "19 октября".

Печален я: со мною друга нет, С кем долгую запил бы я разлуку...

...Я пью один...

Я пью один;

вотще воображенье Вокруг товарищей зовет...

Если бы сам виолончельный звук этой элегии считался ци­ татой, то многие бы стихи Бахыта состояли из кавычек... Но он не пользуется пунктуацией. Впрочем, пользуется, но не вез­ де, — лишь там, где это выгодно, конечно.

А о выпивке сказано у него, пожалуй, не меньше, чем у Омара Хайама. Первое слово Пролога и всей книги — "хмель­ ной". И через все опрокинутые бутылки с вином, водкой, са­ могоном и даже спиртом, А спирт — он на вкус нехорош Но дешево мне достается, прокатьшается эта российская тема до последней страницы сборника, до последнего глотка:

Отхлебнешь - и не капли тоски.

Обманывает, конечно... Тоска, да еще какая — погибель­ ная! — идет за этими выпиванцами в соседних же строфах:

Не пей в одиночку, Бахыт, Сопьешься, заставят лечиться...

А если не в одиночку, а с напарниками: смогами и прочи­ ми?.. Но нет, это — совсем не пушкинское упоение, а лишь ка­ кое-то невеселое соперничество. Вот, полюбуйтесь-ка на его стихи-посвящения товарищам по перу и хмельному застолью:

Умеешь ли в сердце поэта вобрать пятилетки размах?

Кто это написал, и о ком? Маяковский 20-х годов об Асееве? Пастернак 30-х о себе самом? Нет — Кенжеев о Цвет кове.

Довольно странный оттенок есть и в посвящении другому "нетрезвому поэту" — Сопровскому, чье имя названо "смерт­ ным". Что это? Если — ревнивое подсознание, то оно совер­ шенно пробалтывается в стихотворении о Кублановском, ко­ торое заканчивается буквально следующими строчками:

В гробу дубовом, в келье каменной Дыши спокойно... Бог с тобой.

Ни больше, ни меньше.

Однако, выпивка, друзья, даже поэзия, - все гибельно из­ живает себя, все твердит: "Исчезнем. Без следа", при том, что сам Бахыт хотел бы обновления. "Я ринусь во время, в зубча­ тый пролом", "Нырнуть бы в праздничную прорубь, перекроить бы жизнь свою", " расставим фигуры по новой", — вот оскол­ ки, характерные для этого порыва "из-"...Порыва — туда, где "жизнь мерещится иная, могучая, как дирижерский взмах".

Vita nuova!

Здесь пора вернуться к образу бахытовской Джульетты, ибо это и есть — обещанный поворот темы. Она преображается, и рядом с ней вырастает "мрачный странник в медленном пла­ ще". Дрянной набор эпитетов (кроме "медленного"), но тем скорее узнаешь: это — Данте! Так пусть он и изречет свое сло во, поскольку сам Бахыт никак не именует возлюбленную:

"...Небо света приближалось к исходной точке, когда перед моими очами появилась впервые исполненная славы дама, ца­ рящая в моих помыслах, которую многие, — не зная, как ее зо­ вут, — именовали Беатриче".

Дарующая блаженство, а также — путеводительница к со­ вершенным селениям, жизни незаходящей, воистину новой, — вот кто она.

Похоже, что фаллический Данте для того только и по­ явился, чтобы возвестить о преображении женского образа и тут же исчезнуть. Но прежде исчезновения он сам на минуту становится Эдгаром По. А Джульетта-Беатриче, так и не пре­ вратившись в Линор, обращается в петрарковскую Лауру.

Дальше мы сможем сами именовать эту прекрасную деву обновительницу жизни, — уже точно зная, как ее зовут: Муза эмиграции. Ведь, согласимся, она-таки вывезла поэта к "жизни новой".

Это объясняет многое в лирических загадках и некоторой сумбурности сборника. Оказывается, наш Ромео не только сох­ нет по девушке из враждебного семейства (читай: страны), но и мучительно колеблется, обдумывая все тот же вопрос эпохи:

"Ехать — не ехать?" И, как свидание и разлука в амуресках Кенжеева, любой ответ здесь имеет свой мрачноватый припев непоправимости.

Потому и ворон, что nevermore.

А тем временем, пока стихи, летящие легко и лихо, пред­ шествуют этому драматическому решению, сам Бахыт уже давно его принял. Но — за пределами сборника.

Дети Детанта! Какова их жизнь теперь, у канадских Ка пулетти?

Он и не скрывает в газетных интервью: трудно. Но так по­ велось, что поэты сами, сознательно или интуитивно, напары­ ваются на болевые обстоятельства: только эдак можно уловить и передать в словах ту божественную вибрацию страдания и счастья, любви, муки и музыки, которая делает чернильные ка­ ракули на клочке бумаги — поэзией.

Ноябрь Урбана, Иллинойс ПЯТЫЙ УГОЛ ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК В.АКСЕНОВ ВОШЕЛ В "ЛИГУ СОППОРТЕРОВ" "СИНТАКСИСА" И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО В мае 1985 года А.Синявский и М.Розанова, пребывая в Вашингтоне и отужинав там с И.Левиным, А.Цветковым и А.Батчаном с женой, отправились в кафе "Рондо" на встречу с писателем В.Аксеновым, чтобы задать ему как члену редколле­ гии "Континента" несколько вопросов.

Писатель Аксенов томно промурлыкал, что он уже сего­ дня давал интервью и даже не одно, но "Синтаксис" проявил на­ стойчивость и магнитофон был включен.

Воспроизводим запись полностью и во всех деталях:

Розанова: Итак...

Аксенов: Ну что вы в самом деле... Целый день допросы... Давайте луч­ ше, как Толя говорит, о бабах поговорим...

Розанова. Кто говорит?

Аксенов. Толик... Гладилин...

Синявский. Это у него поговорка такая...

Аксенов. Я даже для него собираю вырезки из "Плейбоя" - баб, кото­ рых он не видел года четыре.

Синявский. Вот в 42 номере "Континента" сказано, что агенты КГБ, гам по-видимому имеются в виду два человека - я и Михайло Михай­ лов - воздействуют вот значит на иностранных членов и вот Сол Беллоу ушел из редколлегии...

Аксенов. Да? Я не заметил... Я не читал этого...

Розанова. Вася, а вы читаете журнал, членом редколлегии которого вы являетесь?

Аксенов. Нннуу. эээ. целиком не читаю. Прозу только читаю. Колонку редактора очень мало читаю.

Розанова. Все-таки журнал определяется не только прозой...

Аксенов. Вот видите, вы меня агитируете против журнала "Континент" Синявский. А мы вас не агитируем...

Розанова. Мы вас просто спрашиваем. Защищайтесь, защищайте свое место в редколлегии...

Аксенов. Да я уже сказал уже, что вот, что мало читаю, что мало слежу за этим журналом. Меня в свое время уже выводили из редкол­ легии одного журнала за пренебрежение своими обязаностями, наверное и из этого выведут тоже в конце концов. Времени не хва­ тает, честно говоря. Этот журнал так далеко, он правда на другом континенте от нас. У нас здесь свои заботы. Правда, Леша?..

Цветков. Действительно...

Аксенов. У нас тут свои... Мы как-то отрываемся от старого мира все больше. У нас тут организация ВААП организовывается новая, пи­ сательская...

Розанова. Видите ли, в журнале "Континент" помещается целый ряд ма­ териалов от имени редколлегии, то есть и от вашего тоже имени.

Мне казалось что такие материалы вы должны читать.

Аксенов. Я ничего не читаю. Там много таких мертвых душ в редколле­ гии "Континента", видимо я одна из них. Несу, конечно, какую-то ответственность просто в порядке алфавита.

Розанова. Но раз вы в этом алфавите первым, то с вас и первый спрос.

Аксенов. Это, к сожалению, всегда так бывает. Вобщем, если бы я мог уделять больше внимания "Континенту", я бы как-то повлиял на его структуру художественную, но у меня времени нет, и отдален­ ность сказывается, поэтому я очень мало, почти никакого влия­ ния, то есть, собственно говоря - нулевое влияние...

Розанова. То есть, если в журнале "Континент" Генриха Белля называют собакой, то...

Аксенов. То я этого даже не заметил...

Розанова. То вы не читаете свой журнал...

Аксенов. Генрих Белль явно не собака...

Розанова. Или - недавно у них было очень прелестное редакционное рас­ суждение в "Континенте" - о том, что Швеция малая нация с ло­ кальной культурой и поэтому ее представители не имеют права су­ ждения о великой русской культуре. Такое было написано от име­ ни редакции, от имени редколлегии, то есть от вашего, Васичка, имени.

Аксенов. Ну, почему? Это ведь от имени редактора...

Синявский. Нет, это не от имени редактора.

Аксенов. Но ведь "колонка редактора"...

Синявский. Нет, нет, это не колонка редактора...

Розанова. Нет, это был опубликован материал, после которого идет ре­ дакционное примечание, т.е. примечание коллектива. Это не от имени Максимова.

Синявский. Ну вряд ли вы считаете, что Прибалты - малые нации, ло­ кальная культура, что они не имеют права, что...

Аксенов. Нет, я так не считаю, но честно говоря мне все это как-то до лампочки... Это уже мнение редактора, все знают страстную нату­ ру редактора "Континента". Это его журнал, в его собственном ли­ це, и я там помещен просто в порядке...

И. Левин. Отчетности...

Аксенов. Ну да...

Розанова. Как?!? Вас включили в порядке отчетности?

Аксенов. Конечно. Я никакого влияния на журнал не оказываю...

Розанова, (искренне веселясь). Васичка! Давайте, я вас тоже включу в порядке отчетности в "лигу соппортеров" "Синтаксиса"!

Аксенов. Будьте любезны!

Розанова. Значит, входите в "лигу соппортеров"...

Аксенов (перебивает). С удовольствием! С удовольствием!

Розанова....журнала "Синтаксис"? Будете помогать журналу?

Синявский. Так не читал человек журнал "Синтаксис"...

Розанова. Ну и что? Он "Континент" тоже не читает...

Аксенов. Я не читаю его, не читаю...

Розанова. Прекрасно! Значит в следующий номер я вас вставляю...

Аксенов. Конечно... Плюрализм...

Синявский и Аксенов (вместе) Мы - плюралисты? Плюралисты... Плю­ рализм! И мы все плюралисты... И я - плюралист! И я! И я!..

Аксенов. Недобитый плюралист... (общий смех и веселье) Цветков. А "Синтаксис" - это как Остров Крым!

Аксенов. Что-то мне чай принесли, а вам не принесли.

Розанова. А где сладкое?

Синявский. Ладно, всё, выключи машину...

В.Аксенова ввели в "Лигу" несмотря на возражения неко­ торых ее членов (см. "Синтаксис" №14), а спустя какое-то вре­ мя богатое писательское воображение Аксенова трансформи­ ровало все это происшествие в следующую жалобу по началь­ ству, которую мы, к нашему большому удивлению, обнаружи­ ли в газете Русская Мысль" (25 апр. 1986) :

БЕЗ НАЗВАНИЯ Нечто новое в литературно-чело­ ные церемонии в литературе надо веческих отношениях. Вы сидите в нынче устраивать с осторожностью, кафе, ждете группу писателей к не прежние времена. Более-менее чаю. Они появляются, персон пять- все сглаживается, хотя время от шесть, среди них одна дама. Прошу времени Мария Васильевна все-таки вас, господа, располагайтесь. Все дает вам понять, что вам никогда располагаются, но не успевают и не вырваться из-пюд тирании Мак­ рта раскрыть, как дама вытаскива­ симова и никогда не сможете ре­ ет из сумочки магнитофон, бухает шиться на сотрудничество с "Син­ его перед вами и говорит:

таксисом". Зато, отвечаете вы, я - Ну-ка, Аксенов, отвечайте, по­ всегда могу решиться на разрыв с чему вы сотрудничаете с реакцио- журналом "Партизан ревью", хотя ционерами "Континента"? он заплатил мне ненамного меньше.

- Помилуйте, Мария Васильев­ Вечеринка, хотя бы внешне, на­ на, ведь это же просто-напросто ка­ чинает принимать какие-то челове­ фе "Рондо", ведь мы же просто-на­ ческие черты. На магнитофон по­ просто чай собрались пить с суха­ средине стола стараются не обра­ рями! щать внимания. Подходим к более - Нет уж, вы не увиливайте, а менее благополучному заверше­ прямо отвечайте, что вы в матери­ нию, встаем. На выходе из кафе альной зависимости от Максимова! Мария Васильевна показывает вам Сотрудничество с реакционера­ в спину и тихо говорит молодому ми впервые предстает перед вами поэту:

в таком свете. Не без некоторой по­ — Напиши против него статью, спешности вы производите в уме врежь этому гаду !

калькуляцию и соображаете, что и Неплохая концовка этой малень­ в самом деле кое-что заработали за кой истории;

однако проходит не­ шесть лет ("Цапля", "Свияжск", ку­ сколько тактов молчания, и флейта сок из "Изюма"...) - месяца на два взвизгивает вновь: вы обнаружива­ проживания, не меньше.

ете свое имя в списке попечителей Шокированное общество пыта­ журнала "Синтаксис". Мария Ва­ ется шуточками и остротами сгла- сильевна, как это понять? Зачем дить пламенную инквизицию Марии вам этот гад? Реакционеры мало Васильевны. Вам остается только ему платят, чтобы печься о Вашем долбать себя за легкомыслие: чай­ журнале.

Василий Аксенов Мы не знаем причин, которые вынудили В.Аксенова напи­ сать свое письмо. Кто и чем его так запугал? Даже его покаян­ ная статья в советской газете в начале 60-х годов была написа­ на с большим чувством собственного достоинства. Но что бы ни стояло за этим посланием, мы приносим В.П.Аксенову глу­ бочайшие соболезнования.

Мы не знаем, чем объяснить странное и ни с какими кано­ нами газетного дела не совместимое поведение "Русской Мыс­ ли", которая проявила в этом вопросе непонятную личную за­ интересованность и даже не симулировала объективность.

СОДЕРЖАНИЕ ИЗБРАННОЕ Эдуард Лимонов. Стихи Абрам Терц. Гости ИСТОРИЯ И МИФОЛОГИЯ Г.Померанц. Роль масштабов времени и пространства в моделировании исторического процесса Мих.Вайскопф. Рождение культа Ольга Матч. Палисандрия: диссидентский миф и его развенчание Жорж Нива. Пьер Паскаль или "русская религия" СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ. ЭМИГРАЦИЯ.

Борис Шрагин. Похвала полемике Андрей Синявский. Диссидентство как личный опыт И.Шамир. Третья волна или Улисс и Циклоп А. Кустарев. Дети солнца Игорь Померанцев. Mit Blumen auch schn 3. Зиник. Воображаемое интервью с Владимиром Набоковым СРЕДИ КНИГ Б.Гройс. Политика как искусство Дм. Бобышев. Бахыт Кенжеев и Прекрасная Дама ПЯТЫЙ УГОЛ История о том, как В.Аксенов вошел в "The League of Supporters" "Синтаксиса" и что из этого вышло • Отвергнутые рукописи не возвращаются и по их поводу редакция в переписку не вступает.

• Цена номера 55 фр.фр.

Подписка в редакции на 4 номера — 200 фр.фр.

Пересылка за счет подписчика.

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.