WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 |

«СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 15 ПАРИЖ 1985 Журнал редактирует : ...»

-- [ Страница 3 ] --

Может быть, писателя, в принципе, надо убивать. Уже за одно то, что пока все люди живут как люди, он — пишет. Само писательство это инакомыслие по отношению к жизни. В Рос­ сии один из тюремщиков мне как-то признался в интимную ми­ нуту: "— Всех писателей без исключения, независимо от их ве­ личины — Шекспира, Толстого, Достоевского, — я бы поместил в один большой сумасшедший дом. Потому что писатели толь­ ко мешают нормальному развитию жизни". И я думаю, этот че­ ловек по-своему где-то прав. В том смысле прав, что писатель самим фактом своего существования вносит какое-то беспо­ койство в общество. В особенности это касается стандартизо­ ванного" общества, которое живет и мыслит по государствен­ ным предписаниям. Писатель в таком обществе — преступник.

Преступник более опасный, чем вор или убийца. Мне говорили в тюрьме по поводу моих сочинений: "лучше бы ты человека убил!" Хотя в этих сочинениях я не писал ничего ужасного и не призывал к свержению советской власти. Достаточно уже од­ ного того, что ты как-то по-другому мыслишь и по-другому, по-своему ставишь слова, вступая в противоречие с общегосу­ дарственным стилем, с казенной фразой, которая всем управ­ ляет. Для таких авторов, так же как для диссидентов вообще, в Советском Союзе существует специальный юридический тер­ мин: "особо опасные государственные преступники". Лично я принадлежал к этой категории. И надеюсь до конца дней остать­ ся в глазах советского общества "особо опасным государствен­ ным преступником"...

Между тем, я не был с самого начала таким плохим чело­ веком. Мое детство и отрочество, которые падают на 30-е годы, протекали в здоровой советской атмосфере, в нормальной со­ ветской семье. Отец мой, правда, не был большевиком, а был в прошлом левым эсером. Порвав с дворянской средой, он ушел в революцию еще в 909 году. Но к власти большевиков, сколь­ ко она его ни преследовала за прежнюю революционную дея­ тельность, он относился в высшей степени лояльно. И, соответ­ ственно, я воспитывался в лучших традициях русской револю­ ции или, точнее сказать, в традициях революционного идеали­ зма, о чем, кстати, сейчас нисколько не сожалею. Не сожалею потому, что в детстве перенял от отца представление о том, что нельзя жить узкими, эгоистическими, "буржуазными" интере­ сами, а необходимо иметь какой-то "высший смысл" в жизни.

Впоследствии таким "высшим смыслом" для меня стало искус­ ство. Но в 15 лет, накануне войны, я был истовым коммуни­ стом-марксистом, для которого нет ничего прекраснее миро­ вой революции и будущего всемирного, общечеловеческого братства.

Хочу попутно отметить, что это довольно типичный слу­ чай для биографии советского диссидента вообще (доколе мы говорим о диссидентстве как о конкретном историческом яв­ лении). Диссиденты в своем прошлом это чаще всего очень идейные советские люди, то есть люди с высокими убеждения­ ми, с принципами, с революционными идеалами. В целом, дис­ сиденты это порождение самого советского общества послеста линской поры, а не какие-то чужеродные в этом обществе эле­ менты и не остатки какой-то старой, разбитой оппозиции. На всем протяжении советской истории существовали противники советской власти, люди ею недовольные или от нее пострадав­ шие, ее критикующие, которых тем не менее невозможно при­ числить к диссидентам. Мы также не можем назвать диссиден­ тами, например, Пастернака, Мандельштама или Ахматову, хо­ тя они были еретиками в советской литературе. Своим инако­ мыслием они предварили диссидентство, они помогли и помо­ гают этому позднейшему процессу. Но диссидентами их назвать нельзя по той простой причине, что своими корнями они связа­ ны с прошлым, с дореволюционными традициями русской культуры. А диссиденты это явление принципиально новое и возникшее непосредственно на почве советской действительно сти. Это люди, выросшие в советском обществе, это дети совет­ ской системы, пришедшие в противоречие с идеологией и пси­ хологией отцов. И этим, мне кажется, отчасти объясняется ин­ терес современного Запада к проблемам советского диссидент­ ства. Ибо диссиденты это взгляд на советское общество изнут­ ри его самого. Их нельзя обвинить в чужеклассовом происхож­ дении или в том, что они не принимают революции как люди от нее потерпевшие. И это не политическая оппозиция, которая борется за власть. Характерно, что политический акцент в дис­ сидентстве вообще притушен и на первый план выдвигаются интеллектуальные и нравственные задачи. Этим, в частности, они заметно отличаются от русских революционеров прошлого.

И если производят какую-то, условно назовем, "революцию", то — в виде переоценки ценностей, с которой и начинается дис­ сидентство. У каждого диссидента этот процесс переоценки цен­ ностей происходит индивидуально, под воздействием тех или иных жизненных противоречий. У каждого нашелся свой ка­ мень преткновения. Для очень многих диссидентов, мы знаем, таким камнем преткновения был XX съезд партии в 56-м году.

Не потому, что только тогда у них открылись глаза на колос­ сальные преступления прошлого. А потому, что, раскрыв ка­ кую-то часть этих преступлений, XX съезд и вся последующая советская идеология не дали и не могут дать этому никакого, сколько нибудь серьезного, исторического объяснения. И хотя режим относительно смягчился после Сталина, это не привело к либерализации и демократизации государственной системы как таковой, что послужило бы хоть какой-то гарантией человече­ ских прав и человеческой свободы. В итоге XX съезда совет­ ским людям было просто предложено, как встарь, во всем до­ веряться партии и государству. Но эта вера слишком уже доро­ го стоила в недавнем прошлом и чересчур далеко завела. И вот у диссидентов партийная или детская вера в справедливость коммунизма уступает место индивидуальному разуму и голосу собственной совести. Поэтому диссидентство это прежде всего, на мой взгляд, движение интеллектуальное, это процесс само­ стоятельного и бесстрашного думания. И вместе с тем эти ин­ теллектуальные или духовные запросы связаны с чувством мо­ ральной ответственности, которая лежит на человеке и застав­ ляет его независимо мыслить, говорить и писать, без оглядки на стандарты и подсказки государства.

Лично у меня этот "общедиссидентский" процесс проте­ кал несколько по-иному. Временем переоценки ценностей и формирования моих индивидуальных взглядов была эпоха вто­ рой половины 40-х и начала 50-х годов. Эта эпоха позднего, зре­ лого и цветущего сталинизма совпала с моей студенческой юно­ стью, когда, после войны, я начал учиться на филологическом факультете Московского университета. А главным каменем преткновения, который привел к обвалу революционных идеа­ лов, послужили проблемы литературы и искусства, которые с особой остротой встали в этот период. Ведь как раз тогда про­ водились ужасающие чистки в области советской культуры. На мою беду, в искусстве я любил модернизм и все, что тогда под­ вергалось истреблению. Эти чистки я воспринял как гибель культуры и всякой оригинальной мысли в России. Во внутрен­ нем споре между политикой и искусством я выбрал искусство и отверг политику. А вместе с тем стал присматриваться вооб­ ще к природе советского государства — в свете произведенных им опустошений в жизни и в культуре. В результате смерть Ста­ лина я уже встретил с восторгом... И потому, начав писать "что то свое, художественное", заранее понимал, что этому нет и не может быть места в советской литературе. И никогда не пытал­ ся и не мечтал это напечатать в своей стране, и рукописи с само­ го начала пересылал за границу. Это было просто выпадением из существующей литературной системы и литературной среды.

Пересылка же произведений на Запад служила наилучшим спо­ собом "сохранить текст", а не явлалась политической акцией или формой протеста.

Поэтому, когда меня арестовали и когда начался второй период моей писательской жизни, я не признал себя виновным в политических преступлениях. Это было естественным поведе­ нием, а не какой-то хитростью с моей стороны. Вообще, чело­ век, попав в тюрьму, должен вести себя естественно, и только это помогает. Писателю, в частности, естестенно утверждать, что литература неподсудна и не является политической агита­ цией и пропагандой, как это утверждает советское правитель­ ство, ведущее, кстати говоря, свободно и неподсудно полити­ ческую агитацию на Западе... Таким образом мне и моему дру­ гу Юлию Даниэлю удалось остаться на позиции "не признания себя виновными", вопреки давлению суда и органов госбезо­ пасности. Это довольно тяжелое давление, связанное с твоей жизнью и жизнью твоей семьи. И наше "непризнание" сыграло определенную роль в развитии диссидентского или, как его называют, демократического движения, хотя мы прямо с этим движением никак не были связаны, а действовали в одиночку.

Дело в том, что раньше на всех публичных политических про­ цессах в Советском Союзе "преступники" (в кавычках и без кавычек) признавали себя виновными, и каялись, и публично унижались перед советским судом. На этом и строилось совет­ ское политическое правосудие. Конечно, и раньше находились люди, не раскаявшиеся и не признавшие себя виновными. Но об этом никто не знал. Они погибли в неизвестности. А внешне все обстояло гладко: "враги народа" сами признавали себя "врагами народа" и просили, чтобы их расстреляли или, еще лучше, чтобы их не расстреливали, потому что они исправятся и, искупив свою вину перед Родиной, станут хорошими, чест­ ными советскими людьми. Со стороны властей это было при­ ведением родины к единому знаменателю, к "морально-поли­ тическому единству советского народа и партии". Нам, дисси­ дентам, удалось эту традицию нарушить. Нам повезло остаться самими собою, вне советского "единства". И в нашем с Юлием Даниэлем судебном эпизоде произошло так, что это получило огласку и поддержку в стране и на Западе, в виде "обществен­ ного мнения". Все это случилось помимо нашей воли. Находясь в тюрьме и стоя перед судом, мы не предполагали, что вокруг нашего процесса начнется какой-то другой процесс. Мы были изолированы и не могли думать, что это вызовет какие-то "протесты" в стране и за рубежом и поведет к какой-то цепной реакции. Мы просто были писателями и стояли на своем.

Здесь опять-таки уместно вспомнить, что "диссидент" (я беру это понятие сейчас в самом общем и широком выраже­ нии) это не только человек, который мыслит несогласно с го­ сударством и имеет смелость высказьшать свои мысли. Это также человек, который не сломался под давлением государ­ ства и не признал себя виновным. Разумеется, это дело личного выбора и никто никому не должен навязывать "нормы поведе­ ния" перед советским судом. Это проблема каждого, в отдель­ ности, человека. Но понятие "диссидент" предполагает извест­ ного рода нравственное сопротивление или силу совести, что не позволяет ему раскаяться и превратиться в обычного советско­ го человека, который всю жизнь говорит под диктовку госу царства. Вот почему в последние годы на судах и под следст­ вием в Советском Союзе происходит строгий отбор. Одни не раскаиваются в своих словах и поступках и потому идут в ла­ герь и остаются диссидентами. Другие, раскаявшись в дисси­ дентстве, отказавшись от себя, выходят на волю и вновь стано­ вятся "честными советскими людьми"... Проверка "диссиден­ та" — тюрьма.

Теперь я обращусь к третьему и последнему периоду мое­ го диссидентского опыта, который относится к эмиграции, к сегодняшнему дню. На этом материале я хочу несколько задер­ жаться, поскольку он особенно сложен и, на мой взгляд, драма­ тичен. При этом я почти не буду касаться собственно Запада.

Меня интересует в данном случае диссидентско-эмигрантская среда и печать, в которую мне довелось окунуться достаточно глубоко и вынести оттуда весьма неутешительный личный опыт.

То, что в самое послецнее время происходит с диссидента­ ми, приехавшими на Запад, я бы обозначил понятием "дисси­ дентский НЭП". Это понятие я употребляю не как научный тер­ мин, а скорее как образ по аналогии с тем колоритным перио­ дом советской истории, который начался в 20-е годы, после гражданской войны, и продолжался лет пять или семь. Тогда власть предоставила стране так называемую экономическую "передышку" с целью наладить разрушенное войной и револю­ цией хозяйство. Как известно, это сравнительно мирный и бла­ гополучный период, позволивший народу вздохнуть относи­ тельно свободнее и немного откормиться. Вместе с тем это вре­ мя разгрома всяческих оппозиций и создания мощной сталин­ ской консолидации, время перерождения революции как бы в собственную противоположность, в консервативное, мещанско бюрократическое устройство. Достоин удивления факт, что в годы НЭП'а многие герои революции и гражданской войны проявили себя как трусы, приспособленцы, покорные испол­ нители новой государственности, как обыватели и конфор­ мисты. Значит ли это, что они в недавнем прошлом не были по­ длинными героями? Нет, безусловно они были героями, они шли на смерть и ничего не боялись. Но изменился исторический климат, и они попали как будто в другую среду, требующую от человека других качеств, а вместе с тем — как будто в свою среду победившей революции. И вот вчерашние герои, если не погибают, то превращаются в заурядных чиновников.

Теперь переведем некоторые черты НЭП'а на наш дисси­ дентский опыт. Попав на Запад, мы оказались не только в ином обществе, но в ином историческом климате, в ином периоде своего развития. Это мирный и сравнительно благополучный период в нашей собственной истории. Нам приходится выдер­ живать испытание — благополучием. А также испытание - де­ мократией и свободой, о которых мы так мечтали. В дисси­ дентском плане нам ничто не угрожает, кроме собственного перерождения. Ведь быть диссидентом на Западе (диссидентом по отношению к советской системе) очень легко. То, что в Со­ ветском Союзе нам угрожало тюрьмой, здесь, при известном старании, сулит нам престиж и материальный достаток. Только само понятие "диссидент" здесь как-то обесцвечивается и те­ ряет свой героический, свой романтический, свой нравствен­ ный ореол. Мы ничему, в сущности, не противостоим и ничем не рискуем, а как будто машем кулаками в воздухе, думая, что ведем борьбу за права человека. Разумеется, при этом мы искренне желаем помочь и порою действительно помогаем тем, кого преследуют в Советском Союзе, и это надо делать, и надо помнить о тех, кто там находится в тюрьме. Только с нашей-то стороны (и об этом тоже стоит помнить) все это уже никакая не борьба, не жертва и не подвиг, а скорее благотворитель­ ность, филантропия. И даже — заработок, средство собствен­ ного прокормления, а иногда, к сожалению, и доходное пред­ приятие. Вот это последнее обстоятельство вносит порою не совсем благородный привкус в диссидентское дело на Западе.

Конечно, всякому человеку нужны деньги, и если у дис­ сидента нет другой специальности, ему приходится зарабаты­ вать на жизнь этим проторенным путем. Нужны также деньги, чтобы издавать книги, журналы, собирать конференции и т.д. И все это вещи полезные и совершенно необходимые и России, и Западу. Однако деньги, как это известно во все времена, не только дают возможность творить добро или позволяют жить независимо, но, случается, развращают и даже закабаляют. И диссиденты поддаются этому общечеловеческому закону.

Я не называют никаких имен, потому что дело не в име­ нах, а в тенденциях. А тенденция состоит, к сожалению, в том, что бывают случаи, когда диссидент, оказавшись на Западе, те­ ряет главное свое преимущество — независимость и смелость мысли и идет в услужение какой-то диссидентско-эмигрант ской корпорации или какому-то диссидентскому боссу-идео­ логу. И говорит уже не то, что думает, а то, что от него требует­ ся. И свое приспособление мотивирует словами : "А здесь иначе не проживешь!" Причем это говорит человек, который вчера еще рисковал жизнью за свои убеждения. Что же получается? В Советском Союзе, в тюрьме, он был внутренне свободным че­ ловеком и мог жить по-своему, по-другому, чем большинство, не поддаваясь никакому давлению и никакому подкупу? А здесь, в ситуации свободы, он приспосабливается к обстановке, потому что, вдруг выясняется, "здесь иначе не проживешь"?

Свобода, выходит, для него, для диссидента, психологически опаснее, чем тюрьма? Дайте нам свободу, и мы станем — раба­ ми? Или прав Великий Инквизитор Достоевского, сказавший, что люди не любят свободы и ее боятся, а ищут какую-то опо­ ру в жизни, в виде хлеба, авторитета и чуда? Люди ищут перед кем бы преклониться и "чтобы непременно все вместе", ищут "общности преклонения" перед каким-то авторитетом, кото­ рому они и отдают свою свободу... Однако мы здесь занимаем­ ся не проблемами человеческой истории и психологии вообще, а конкретным явлением — диссидентства. Так вот примени­ тельно к диссидентам на Западе главная опасность приспособ­ ленчества или конформизма состоит, мне кажется, в потребно­ сти общего, непременно общего, совместного преклонения перед чем-то или перед кем-то.

Здесь следует учитывать специфику эмигрантской жизни.

Ведь приезжая на Запад, мы оказываемся очень одинокими и страдаем от своего одиночества. И это особенно касается рус­ ских людей, которые привыкли к более тесному дружескому общению, чем это мы наблюдаем в западном образе жизни. Ес­ тественно, мы ищем своих людей, свою среду и таковую нахо­ дим в виде диссидентско-эмигрантского сообщества. И легко идем на уступки этой среде и ее авторитетам, поскольку боим­ ся ее потерять, а выбор весьма и весьма ограничен. Единомыс­ лие, которое возникает в этой среде, узость этой среды и ее замкнутость, а порою ее консервативность и подчиненность од­ ному авторитетному лицу, иногда даже материальная зависи­ мость от этого лица и от этой среды, — все это и создает благо­ приятную почву для развития конформизма. При этом мы са­ ми не всегда замечаем, как из диссидентов мы становимся кон формистами. Ведь мы не совершаем предательства, не перехо­ дим из одного лагеря в другой лагерь. Мы только слегка при­ спосабливаемся. Но точно так же не замечали своего перерож­ дения герои революции в период НЭП'а. Ведь они не изменяли идеалам коммунизма. А только из революционеров станови­ лись послушными партийными функционерами. Вот почему я боюсь, что мы в эмиграции, под теплым крылом демократиче­ ского Запада, сами того не желая и не сознавая, воспроизводим в миниатюре прообраз советской власти. Только с другим, ан­ тисоветским знаком. Да еще существенное различие : у нас нет своей полиции и нет своих тюрем. Но своя цензура уже есть. И свои доносчики тоже уже есть. Только опять-таки западная по­ лиция почему-то не принимает наши доносы. Ах, да, мы забы­ ли: ведь здесь же — демократия!..

Для стороннего зрителя, который интересуется нашими проблемами, не всегда понятно, о чем и почему так горячо спо­ рят между собою советские диссиденты, выехавшие на Запад.

И почему у нас нет единства взглядов: ведь все же мы — дисси­ денты. Лично я считаю, что у нас единства больше, чем доста­ точно. Даже с излишком, в ущерб нашему диссидентству. Ведь диссиденты по своей природе это не какая-то политическая пар­ тия и даже не идеология. Отказ от советской идеологии пред­ полагает не только инакомыслие по отношению к этой идеоло­ гии, но также разномыслие внутри инакомыслия. Если мы ере­ тики, то ересей должно быть много. И в этом, мне представляет­ ся, ценность диссидентства, которое в идеале это не зачаток но­ вой церкви или нового, единого антисоветского государства, но плюралистическое общество, хотя бы на бумаге. Я говорил уже, что советские диссиденты по своей природе это интеллек­ туальное, духовное и нравственное сопротивление. Спрашива­ ется теперь: сопротивление — чему? Не просто ведь советскому строю вообще. Но — сопротивление унификации мысли и ее омертвлению в советском обществе. И если мы хотим, чтобы вольная русская мысль, вольное русское слово и культура раз­ вивались, нам необходимо разномыслие. Это важнейшее усло­ вие развития русской культуры. Почему на Западе возможно разномыслие, а у нас, у диссидентов, не может быть и не долж­ но быть разномыслия? Мы такие же, между прочим, люди. С за­ чатками разума, правосознания...

Помимо того, в диссидентском движении (в особенно сти на эмигрантской почве) в последнее время происходит оче­ видный раскол. Это раскол на два крыла или направления, ко­ торые условно можно обозначить как "авторитарно-национали­ стическое" крыло, во-первых, и "либерально-демократическое", во-вторых. По природе своей диссидентство либерально и де­ мократично, и с этого оно начиналось. И потому были и остают­ ся синонимы: "советские диссиденты" — или "демократическое движение". "Национально-авторитарное" крыло выявилось позд­ нее и вступило в противоречие, как мне кажется, с основными посылками диссидентства. Понятно, в результате и в процессе этого раскола, который еще не закончился, вспыхивают сейчас серьезные и принципиальные разногласия. Они-то и составляют основу наших споров.

Сам я принадлежу к либерально-демократическому кры­ лу. Не потому, что я верю в скорую победу свободы и демокра­ тии в России. Напротив, в такую победу я совсем не верю. Во всяком случае, я не вижу такой перспективы в ближайшем, обозримом будущем. Но в условиях советского деспотизма русскому интеллигенту подобает, на мой взгляд, быть либера­ лом и демократом, а не предлагать какой-то иной вариант но­ вого деспотизма. Пускай, допустим, у демократии как социаль­ но-государственного устройства нет никакого будущего в Рос­ сии. Все равно наше призвание оставаться сторонниками свобо­ ды. Ибо "свобода", как и некоторые другие "бесполезные" ка­ тегории — например, искусство, добро, человеческая мысль, — самоценна и не зависит от исторической или политической конъюнктуры.

Вот почему я не могу согласиться с теми диссидентами, которые предлагают сменить коммунистический деспотизм другой разновидностью деспотизма — под национально-рели­ гиозным флагом, пускай, может быть, подобные перемены ис­ торически осуществимы. И хотя сам я принадлежу к право­ славному вероисповеданию и очень люблю древне-русскую культуру, а также многих писателей и мыслителей славяно­ фильского круга, меня в современном русском национализме весьма настораживает и охлаждает идеализация государствен­ ных и социальных порядков России в ее прошлом. Я против смешения ценностей духовных и земных, религиозных и поли­ тических. Скажем, многие современные русофилы склонны упрекать Запад за формализованный образ жизни, за то, что здесь господствуют юридические и рационалистические катего­ рии "закона" и "права", тогда как, дескать, России, изначально, присущи понятия христианской "любви" и "милости". И "ми­ лость" выше "закона"... Да, согласен. Божественная милость и любовь выше и больше всех человеческих, установленных на земле, законов. Но в применении к государственному устрой­ ству мне эта теория представляется опасной и оскорбительной.

Опасной — для человека, оскорбительной — для религии. Ведь деспотическим государством (при всех его религиозных склон­ ностях) в действительности управляет не Бог, не Христос, а царь или вождь, который, к сожалению, нередко больше похож не на Бога, а на чорта, даже если это православный царь. Конеч­ но, этот царь имеет возможность проявлять "милость" в обход "закона". Но сама эта "милость", для того чтобы проявиться, нуждается в невероятной, бесконтрольной, самодержавной власти. А такая власть на практике оборачивается не любовью и не милостью, а — казнями. Точнее говоря: много-много каз­ ней и немножко милости. Так что уж лучше, на мой вкус, фор­ мализованный и рационалистический "закон", чем царская "милость".

Русские диссиденты, попав на Запад, подчас побаиваются здешней демократии. Им кажется, Запад вот-вот развалится под напором монолитной, тоталитарной системы Советского Союза. И предлагают Западу перестроиться на более авторитар­ ных началах. Да и будущей России, соответственно, желают не демократии, а более прочной авторитарно-теократической си­ стемы управления. В итоге люди, которых западная демокра­ тия, можно сказать, спасла от гибели, теперь, ею спасенные, хо­ тели бы ее ограничить. Отсюда же нравоучительные и учитель­ ские сентенции Западу со стороны некоторой части советских диссидентов, которые этот Запад впервые видят и плохо знают.

Наверное, нам следует быть скромнее и, передавая Западу свой печальный опыт, остерегаться учить его, как жить и стро­ ить свое фундаментальное западное общество. Свое общество мы уже построили в образе коммунистического государства, от которого не знаем куда деваться... Новые русские национа­ листы, правда, на это возражают, что все наши российские беды пришли с Запада. С Запада явился марксизм. С Запада пришел либерализм, подточивший самодержавно-патриархальные устои России. С Запада проникли инородцы (поляки, евреи, латыши, венгры), которые и произвели Октябрьскую революцию. Все это поиски "виновного" где-то на стороне. Не мы виноваты, а кто-то чужой (Запад, мировой заговор, евреи...). По существу это отчуждение собственных грехов и оплошностей. Мы-то хо­ рошие на самом деле, мы — чистые, мы — самые несчастные.

Потому что мы — русские. А это "чорт" вмешался в нашу исто­ рию...

То, что я говорю здесь, это — кощунство, с точки зрения националистов. За подобные настроения русские националисты называют русских либералов (и меня, в частности) — русофо­ бами. Мы, дескать, так же как прогнивший, либеральный, атеи­ стический Запад, вкупе с коммунистами, ненавидим русский народ и Россию. От этого обвинения трудно защититься. Ведь не кричать же в голос, что ты любишь Россию? Смешно... По моим-то наблюдениям русофобов не так уж много на Западе.

Подобного же типа "русофильская" позиция содержит неува­ жение к русскому народу. Если Россию завоевала кучка ино­ родцев, то какова же цена этой великой нации? И если России противопоказана демократия, то не значит ли, что сам народ, в такой трактовке, склонен к рабству? Кстати говоря, эта боязнь демократии применительно к русскому народу имела горькие прецеденты в нашей истории. "Русские патриоты" так долго не решались отменять крепостное право в России — из опасения:

как же дать свободу русскому мужику? — ведь без помещи­ чьей опеки он сразу бросит работать и сопьется !..

Таковы наши споры в самых общих и утрированных чер­ тах. Эти споры полезны для выявления разных точек зрения на вещи, но практически довольно утопичны. Советская власть весьма прочна и не сулит никакой свободы (в том числе — для создания православной теократии или автократии). А мы уже спорим: нужна ли нам свобода? И стрелка компаса, как это давно повелось, склоняется в сторону деспотизма. Печальный знак...

Как это ни странно, в нашей среде на Западе большим ус­ пехом и влиянием пользуется авторитарно-националистическое крыло, нежели демократическое. Это связано с тем, что по са­ мому психологическому складу авторитарное направление бо­ лее партийно, дисциплинировано, прямолинейно, более пови­ нуется авторитету "вождя", нежели демократы, которым, по природе, свойственны терпимость, плюрализм, разномыслие.

Кроме того, основная масса старой эмиграции, составляющая большинство русской публики, или, так сказать, здешняя рос­ сийская почва поддерживает национализм и сторонников авто­ ритарной системы, в силу своей застарелой, еще монархической консервативности. Для старых эмигрантов дореволюционная Россия это непререкаемый идеал, к которому, по их представ­ лениям, только и мечтает вернуться нынешняя народная Рос­ сия, оккупированная большевиками. Одна милая пожилая да­ ма в Париже, узнав, что я недавно из Москвы, спросила, бывал ли я когда-нибудь в московских церквах и встречал ли там "наших". "— Каких наших?" — прошептал я испуганно. Она от­ ветила: "— Белых!" На этом уровне понимания диссиденты-де­ мократы, приезжающие на Запад, что-то вроде "советских бе­ сов", специально засланных сюда большевиками, для того что­ бы "разоружить" последний оплот Отечества.

Интересно, однако, что и западные круги порою склоня­ ются в пользу русских националистов и авторитарников, хотя диссиденты-демократы им психологически ближе. Логика здесь такая: свобода и демократия хороши для Запада, а для России нужно что-нибудь попроще и пореакционнее. Как для дикарей. Задам чисто риторический вопрос: не потому ли демо­ кратическая Америка порою поддерживала в отсталых странах крайне реакционные, диктаторские, авторитарные режимы, надеясь таким способом уберечь эти страны от коммунистиче­ ской заразы и на этой политике, случалось, проигрывала? Но меня занимает не американская политика, в которой я плохо разбираюсь, а русская культура. И вот эта разность интересов подчас нам мешает столковаться и понять друг друга.

Сошлюсь, в виде иллюстрации, на частный разговор, кото­ рый был у меня недавно с одним очень умным и тонким запад­ ным советологом. По своим убеждениям и вкусам он либерал и демократ, но политическую ставку делает на русский автори­ таризм и национализм. Как человека культурного, его шоки­ рует грубость этого направления, и, будь он русский, он никог­ да бы к нему не примкнул. Но оно ему представляется более перспективным и выгодным для Запада движением, нежели русские демократы. Я его спрашиваю: — А вы не боитесь, что в результате на смену советскому режиму или, скорее всего, в виде какого-то с ним альянса в России просто-напросто востор­ жествует откровенный фашизм? Оказалось, это его нисколько не смущает. В русском фашизме он видит реальную альтерна­ тиву советскому коммунизму и надеется, что русский фашизм, занявшись своими национальными делами, спасет Запад от коммунизма. Я не столь оптимистичен. Кроме того, на мой взгляд, от коммунизма Запад должен спасаться собственными силами, а не с помощью чьих-то фашизмов. Но главное разно­ речие состоит в том опять-таки, что для русской культуры нужна свобода, а для моего западного собеседника русская культура — дело третьестепенное и, вообще, необязательное.

Ему важно спасти мир от катастрофы. За такие большие зада­ чи, как спасение мира, лично я не берусь. У меня узкая специ­ альность : писатель.

В заключение мне остается лишь подтвердить мое "дисси­ дентство". Под обвалом ругани это нетрудно. В эмиграции я на­ чал понимать, что я не только враг советской власти, но я вооб­ ще — враг. Враг как таковой. Метафизически, изначально. Не то, чтобы я сперва был кому-то другом, а потом стал врагом. Я вообще никому не друг, а только — враг... Разумеется, Запад на эти "русские штучки" только радостно улыбается: экзотика.

Ведь Запад не читает русскую прессу по ту и по другую сторону океана. А я - читаю. И вижу. И вот какой вывод: там, в Совет­ ском Союзе, я был "агентом империализма", здесь, в эмигра­ ции, я — "агент Москвы". Между тем я не менял позиции, а го­ ворил одно и то же : искусство выше действительности. Гроз­ ное возмездие настигает меня оттуда и отсюда. За одни и те же книги, за одни и те же высказывания, за один и тот же стиль. За одно и то же преступление.

Психологически это немного похоже на страшный сон во сне, который не может окончиться. Знаете, как бывает во сне :

вроде бы проснулся, а это только еще худшее, еще более глу­ бокое продолжение твоего сна. Куда ни кинься - ты враг наро­ да. Нет, еще хуже, еще страшнее: ты — Дантес, который убил Пушкина. И Гоголя ты тоже — убил. Ты — ненавидишь культу­ ру. Ты ненавидишь "все русское" (раньше, в первом сне, это звучало "ты ненавидишь все советское", а впрочем "все рус­ ское" я уже тогда тоже ненавидел). Ты ненавидишь собствен­ ную мать (уже покойную). Ты — антисемит. Ты — человеконе­ навистник. Ты — Иуда, который предал Христа в виде нового, коммунистического, национально-религиозного Возрождения в России. Сам-то я, в уме, думаю, что я, при всех недостатках, с Христом, а не с Антихристом. Но мало ли что я думаю... Все это субъективно. Объективно же, то есть общественно, публич­ но, я враг всему прекрасному на свете. И более того — всему доброму, всему человеческому... Хватаюсь за голову. Спраши­ ваю себя: как я мог дойти до таких степеней падения? А ведь был когда-то хороший мальчик. Как все люди. Но, видимо, общество лучше меня знает, кто я такой. После советского суда — пожалуйста — эмигрантский суд. И те же улики. Конеч­ но, не посадят в лагерь. Но ведь лагерь это не самое страшное.

Там даже хорошо, по сравнению с эмиграцией, где скажут, что ты вообще ни в каком лагере не сидел, а послан "по заданию" — разрушить русскую культуру...

Один вопрос меня сейчас занимает. Почему советский суд и антисоветский, эмигрантский суд совпали (дословно совпа­ ли) в обвинениях мне, русскому диссиденту! Всего вероятнее, оба эти суда справедливы и потому похожи один на другой. Ко­ му нужна свобода? Свобода — это опасность. Свобода это без­ ответственность перед авторитарным коллективом. Бойтесь — свободы!

Но проснешься, наконец, утром после всех этих снов и криво усмехнешься самому себе: ты же этого хотел? Да, все правильно. Свобода! Писательство — это свобода.

Исраэль Шамир ТРЕТЬЯ ВОЛНА ИЛИ УЛИСС И ЦИКЛОП Кому — Третья, а для меня она всегда была единственной и казалась вовсе не волной, но прекрасным архипелагом в вол­ нах Эгейского лукоморья, по которому так вольно носиться от Калипсо в Лондоне к Цирцее в Мюнхене. Когда, после несколь­ ких лет ближневосточного житья с его хуммусом пополам с ло­ тосом я с изумлением обнаружил, что русский язык поймал и держит меня в своей сфере тяготения, как ловил он и других инородцев от Олжаса до Булата, я стал наезжать на эти острова из своих палестин и находил живую знакомую речь и знакомые чувства. Так русский Париж и русский Нью-Йорк стали для ме­ ня знакомыми портами, а то и вторым домом, который так ну­ жен, когда не хватает первого. Зарубежье Третьей волны стало для меня старой родиной, как Америка — для уехавших в Из­ раиль американских евреев.

Поэтому у меня очень теплое отношение к жителям этой большой разбросанной по всем континентам деревни, которую называют Третья волна. Они меня привечали, утешали, корми­ ли, поили, читали и печатали. Я их понимал, и они меня понима­ ли, в отличие от давно уехавших русских эмигрантов с их со­ вершенно иным жизненным опытом. Более серьезно, Виктор Некрасов выразил — в данном мне интервью — кардинальное отличие между Третьей волной и ее предшественницами: рус ская словесность и мысль едины по обе стороны взлетной по­ лосы Шереметьева, наша эмиграция и Россия взаимно обогаща­ ют друг друга в ходе единого литературного процесса, напи­ санное эмигрантами читается в России, написанное в России чи­ тается в эмиграции. Для прежних эмиграции такой взаимосвя­ зи не было.

Третья волна была, связана с Россией настоящего, не толь­ ко с Россией воспоминаний. Уже этим она отличалась от Первой эмиграции*, сказавшей себе: "Снегом занесло/замело? Россию" и казавшейся моему поколению стадом зубров старого режима с буклями или там аксельбантами, реликтом, вроде старооб­ рядцев. Для нас Россию снегом не заносило, мы оставались с ней в живой связи.

Одна из причин этого отличия в том, что Первая и Вторая эмиграция уходили из России с оружием в руках, побежден­ ные, после того, как Красная Армия разбила Деникина и Вла­ сова. Третья волна уходила мирно, увязав вещички, пройдя че­ рез паспортно-таможенный контроль, "холодея яйцами", но из­ бежав острой травмы войны и поражения.

Но была еще одна, более веская причина: наша волна по­ лучала постоянную свежую подкачку из России. Приезжавшие из Москвы и Тьмутаракани свежие эмигранты усугубляли это некрасовское ощущение нормального взаимообмена, создава­ ли по крайней мере видимость обратной связи и нейтрализова­ ли эмигрантскую склонность к изоляции. Ведь любой эмигра­ ции нужна живая связь с метрополией, чтобы не исчезнуть или не выродиться, а поскольку паломничество в Москву исклю­ чалось, постоянный приезд новых эмигрантов был необходим эмиграции.

Когда подкачка прекратилась и на воротах России снова повис амбарный замок, прервалась и "дорога жизни", и мы очу­ тились в одиночестве. Первый признак оторванности эмигрант­ ской общины стал уже явным — усугубилась радикализация эмиграции и ее враждебность к Советской России. Не знаю, че­ рез сколько месяцев или лет и эта эмиграция согласится, что Россию замело снегом, но этот момент не за горами. Советская власть с ее завкадрами Пал Кузьмичом, с потертым паркетом полов парткома, ссущими во дворе солдатами, сбитой фураж * По мнению Зинаиды Шаховской в "Вестнике РХД", тем, что первая — была русская.

кой милиционера и прочими атрибутами власти была слишком близка и знакома эмигрантам, чтоб ее можно было толком де монизировать. Но расстояние и время делают свое.

Яснее всего это заметно по процессу сближения Третьей волны со своими предшественницами. Когда-то они даже на языках говорили несхожих, а в последние годы меж ними по­ шла "мирная конвергенция", говоря языком советологов хру­ щевских времен. Когда эмигранты нашей волны приехали на Запад, их безумно смешили статьи подхорунжих или есаулов в "Русской мысли" и "Новом русском слове". А сейчас, стоит от­ крыть "Вестник РХД" или "Голос Зарубежья" — и теряешь­ ся, к какой волне он относится. Судя по темам и языку - вро­ де бы к Первой, все монархисты-патриоты, радеющие за веру, царя и отечество, спорящие между собой, не грешил ли левиз­ ной Столыпин, клянущие продавшегося большевикам Милю­ кова. А судя по именам — почти все приехали после 1970 года, с еврейской волной, по израильским визам, "Голос Зарубе­ жья" даже печатается в Израиле.

Диссидентское движение 60-х годов было достаточно плюралистичным, но православного монархизма в его заквас­ ке было мало. Не случайно в нем играли ключевую роль дети героев революции, вроде несчастного Петра Якира. Это было движение, обращенное в будущее, думавшее о том, куда пой­ дет дальше Советская Россия, стремившееся к большей демо­ кратии и гражданским свободам. "Социализм с человеческим лицом" не был тактическим лозунгом, как нас пытаются те­ перь уверить, и преследования подпольных марксистских кружков в России казались многим подтверждением тому, что они идут верным путем.

Эти же концепции привезли с собой эмигранты, но смени­ ли их довольно скоро. В этом смысле интересен давний спор в эмигрантской печати о роли евреев, латышей и прочих инород­ цев в революции. Интересен не столько тем, что он свидетель­ ствует о шовинизме и ксенофобии, сколько тем, что все спор­ щики — признающие и отрицающие эту роль — сходятся на безусловном осуждении революции. Ясно, что в России когда то была совершена ошибка. Но в диссидентском движении большинство -и не только из тактических соображений — счи­ тало поворотным пунктом полную победу Сталина во второй половине 20-х или первой половине 30-х годов- Сейчас Третья волна — как и Первая — датирует ошибку февралем 1917 го­ да*. Иными словами, вчерашние искатели социализма с челове­ ческим лицом стали на позиции не то Корнилова, не то Кале­ дина.

Некоторое увлечение белой эмиграцией и белой армией бывало и в диссидентском движении, и там в свое время пева­ ли "Раздайте патроны, поручик Голицын", но в этом было мно­ го стилизации, и рядом, и в то же время и те же люди могли спеть "Я все равно паду на той, на той далекой, на Граждан­ ской". И только с годами началось серьезное вживание наших эмигрантов в роль нового поколения Первой эмиграции. Те­ перь все чаще, на попойках в Париже и Нью Йорке идет речь об иконах, постах и великих князьях, и так и ждешь, что тебя тро­ нут за плечо и спросят: "А вы, поручик, где служили?". К сожа­ лению, за это развлечение приходится платить отказом от влия­ ния: такая эмиграция не может повлиять на Россию, да и Россия не может повлиять на нее.

Происходит и "мирная конвергенция" Третьей волны со Второй. Не желая обобщать, скажем мягко — со Второй волной прибыли и коллаборационисты. Возможно, в угоду им в эми­ грации стало модно сравнивать советскую власть с нацизмом.

Ну ладно, если плакат с серпом и молотом и свастикой и зна­ ком равенства между ними красуется в редакции парижской "Русской мысли", этого оплота старой эмиграции. Там и новые эмигранты уже давно перековались в деникинских есаулов.

Для них война — дело особое. Один из сотрудников "Мысли" рассказал мне с ужасом, что в Советском Союзе расстреляли "ни за что" съездившего туда эмигранта из Второй волны, "ко­ торый, может, когда-то и повесил кого в Белоруссии, но это же было давно!" Никого не удивило бы такое сравнение и на радио "Ли­ берти", где есть люди, послужившие и тому, и другому. Им на руку распространять идею, что никакой разницы между эсэсов­ цем и солдатом Красной Армии нет, чтоб люди забыли (говоря словами солженицынского Спиридона), что "волкодавом мож­ но, а людоедом — нельзя".

Но безумно обидно, когда такие сравнения появляются в одном из самых вменяемых и толковых журналов эмигра * "образованские подстрекательства Февраля" - А.Солженицын, "Вест­ ник РХД", № 139, стр. 140.

ции, в "Стране и мире". Редактор журнала Кронид Любарский проводит это сравнение (в беседе с "охотником за нацистами" Симоном Визенталем) : "Нацисты... совершали тягчайшие пре­ ступления против человечности. Но не менее тяжкие преступ­ ления совершались и в Советском Союзе". Даже если мы гово­ рим об эпохе сталинизма — разве душегубки, лагеря уничто­ жения, фабрики смерти — практиковались в сталинской Рос­ сии?

Нет надобности обелять преступления сталинизма, разо­ блаченные Хрущевым на XX и XXII съездах КПСС, Солженицы­ ным в "Архипелаге ГУЛАГ", Шаламовым, Гинзбург и многи­ ми другими. Люди гибли на Колыме и в Заполярье, целые на­ роды были сосланы — но тотального уничтожения людей при сталинизме не было, была возможность уцелеть, выжить.

Если уж сравнивать нацизм со сталинизмом, можно срав­ нить их с двумя чудовищами, созданными фантазией Гомера, со Сциллой и Харибдой. Ужасная шестиголовая Сцилла выхва­ тывала шестерых моряков с проходящего корабля и пожирала их. Но несравненно ужаснее была Харибда, от пасти которой не мог спастись ни один корабль, ни один моряк — всех пожирала Харибда. Поэтому Одиссей, предупрежденный божественной нимфой, направил свое судно к Сцилле, лишился шестерых мо­ ряков, но спас всех остальных. Так мой отец, стоявший в году на "новой границе" между Советской и Германской импе­ риями, благоразумно избрал сталинскую Сциллу, и отделался пятью годами Озерлага, вместо того, чтоб превратиться в чер­ ный дым в Освенциме у нацистской Харибды.

К смерти у сталинских преступников было отношение ха­ латное — помирают люди? Ну и ладно. Но у гитлеровцев к смерти относились, как к цели, стремились к ней со всей не­ мецкой прилежностью и тщанием.

Многие выселенные татары погибли — но их не уничтожа­ ли, как евреев и цыган у Гитлера. И в этом уже — разница. Ее понимали Англия и Америка, заключившие союз со Сталиным против Гитлера, а не наоборот, как желали нацисты. Странно, что теперешние эмигранты перестали понимать это различие.

Но речь идет не сколько о старине, сколько о наших днях. Сравнил бы журнал "Страна и мир" сталинизм с гитлериз­ мом - была бы в этом передержка, но вполне обычная.

Однако далее становится ясно, что журнал "Страна и мир", как и прочие сопоставители, совершает любопытную под­ становку — они говорят об ужасах социализма, но выводы де­ лают относительно современной нам России. И Кронид Любар­ ский пишет в том же интервью с Визенталем: "Преступный ха­ рактер советского режима сейчас ясен почти всем". Не — ста­ линизма, а — советского режима вообще. А ведь советский ре­ жим — жив. Неужели и Горбачев — двойник Гитлера? Неужели и сегодняшняя Россия — нацистская? Если вы так считаете, то­ гда выбирайте примеры из быта сегодняшней России, скажем, сравнивайте с Освенцимом — не Колыму, а Потьму или пресле­ дования академика Сахарова — с абажурами из человечьей ко­ жи.

Вопрос этот — далеко не академический, ведь не дина­ стию Кинь с династией Клин сравниваем. Нацистская Германия — символ абсолютного, инфернального зла, и инвокация ее имени — некий магический обряд, делящий мир на агнцев и козлищ. Тут уже о влиянии и речи быть не может — только об уничтожении зла. После этого сравнения мир становится черно белым и очень плоским, бинарным: добро — зло, вполне мани хейским, по словам самого Кронида Любарского.

Итак, мы назвали симптомы страшной болезни, поразив­ шей в последние годы Блаженные острова Третьей эмиграции.

Имя этой болезни — циклопизм, и симптомы ее описал эми­ грантский писатель Джеймс Джойс в главе "Циклоп" в романе "Улисс" (по-русски — в № 80 "Время и мы"). Одноглазые ци­ клопы неспособны видеть мир рельефным, многогранным, пол­ ным оттенков, где у каждой медали — две стороны. У цикло­ пов плоскостное видение мира: кто не с нами, тот против нас.

Выражение "а с другой стороны" им неизвестно.

В стране слепых и кривой — король, но в стране кривых двуглазый — только помеха: кривые циклопы видят все куда четче, чем двуглазые, а полутона им ни к чему. Циклопам яс­ но: советская Россия — абсолютное зло, и все ее враги — его друзья.

Чтобы понять различие между подходом двуглазым и циклопическим, можно до бесконечности цитировать Джойса, у которого циклопы брызжат ненавистью к английским окку­ пантам Ирландии и клянут англосаксонские глупости вроде тенниса, а двуглазый Блюм говорит, себе на голову: а с другой стороны, теннис развивает ловкость. А можно прочесть пере писку Наума Коржавина и Генриха Белля в "Стране и мире" № 11 за 1984 год. Для остро страдающего циклопизмом Коржа­ вина мир плосок и черно-бел: Россия — зло, лучше Франко, чем республиканцы, сторонники движения за мир — продались большевикам, "у меня ни тени симпатии к воображаемому ту­ рецкому профсоюзнику", страдающему от своей правой дикта­ туры, "Пиночет спас страну" и пр. Мир двуглазого Белля мно­ гогранен и многоцветен: "О том, насколько жестока и бессмы слена советская система, нам с Вами нет необходимости спо­ рить, а вот о жестоком абсурде нашей здешней системы, абсур­ де, который далеко не во всех отношениях обусловлен влия­ нием Советов, поговорить стоило бы".

К слову говоря, Кронид Любарский, несмотря на, по-мое­ му, ошибочные сравнения, полностью оправдал себя от обвине­ ния в циклопизме, напечатав эту полемику, ибо ненависть к внутрижурнальной полемике является непременным отличи­ тельным свойством циклопа, наравне с великаньим ростом и волосатостью.

В большинстве эмигрантских изданий циклопизм полно­ стью восторжествовал. "Мы не согласны с вашей статьей, поэто­ му мы ее не напечатаем" — такой ответ можно услышать и в "Русской мысли", и в "Новом русском слове". Элементарная свобода журнализма, принятая на Западе, когда в одной газете появляются статьи, выражающие различные мнения, совершен­ но неизвестна эмигрантской печати. А ведь свободный мир на том и зиждется, что издатели газет и журналов достаточно плю­ ралистичны, достаточно всеядны, что большие газеты и журна­ лы являются трибуной для всех. Почему это важно? А вот по­ чему:

Третья волна — это эксперимент в малой форме, возмож­ на ли демократия в России. Это эксперимент в идеальных усло­ виях: рядом — западные демократические традиции, западная технология, западная полиция, наконец, чтоб дело до кулаков не доходило. Если бы Третьей волне удалось установить подо­ бие демократической, открытой прессы, если бы в ней господ­ ствовали демократические и либеральные течения, можно бы­ ло б сказать — в России демократия западного образца возмож­ на.

Но возьмем, например, самую большую русскую газету Зарубежья — "Новое Русское Слово" В ней не может появиться статья, критически оценивающая американскую официальную политику (или упоминающая Синявского без хулы). Неважно, что такая статья (и похлеще) может появиться в любой амери­ канской газете — в русской прессе такому разброду места нет.

"Новое Русское Слово" несравненно либеральнее "Русской мы­ сли", но и оно куда менее открыто, чем любая нормальная аме­ риканская газета.

Г-н Струве на страницах "Вестника РХД" называет цензу­ ру, царящую в русской эмигрантской печати, — мифом. Почему бы г-ну Струве не попробовать послать в "Новое Русское Сло­ во", "Русскую мысль" и "Континент" статью, скажем, из анг­ лийского журнала "Экономист", осуждающую решение Рейга­ на избежать рассмотрения в Международном суде в Гааге жало­ бы Никарагуа, или подборку статей из "Нью Йорк Таймс" против программы "звездных войн"? Или об опасностях фашизма и ра­ сизма в современном западном обществе?

По словам г-на Струве, существует не цензура, но — от­ бор материалов по направлению журнала. Я готов принять этот довод в отношении "Вестника РХД", особого издания с теоло­ гическим уклоном, и не претендующего на какую-либо пред­ ставительность. Но к общей эмигрантской прессе он не приме­ ним.

Мы живем и работаем в обстановке жестокой цензуры, неизвестной на Западе. Наши коллеги-журналисты во Франции, в Америке, в Израиле не понимают и с трудом верят, что такой микроклимат возможен в этих странах. Иногда цензура вы­ звана опасениями редактора потерять субсидию — я знаю по крайней мере об одном случае, когда выпуск русского журна­ ла не был куплен субсидирующей государственной организа­ цией потому, что в нем была помещена "в порядке дискуссии" статья, не устраивающая дающих субсидию чиновников. У ре­ дактора было после этого серьезное основание подумать о са­ моцензуре.

Трудно сказать, где начинается, откуда ведется этот обы­ чай цензуры — от референтов субсидирующих организаций, от "своего" начальства — для меня это загадка. Почему, например, "Свобода" должна передавать материалы, которые проще все­ го назвать московским радио навыворот? Тот же комсомоль­ ский гнев и задор, только нацеленные не на (скажем) Рейгана, а на Кремль. Хоть и есть там здравые люди, "но голос не смеют они подавать, боясь диких криков ослиных".

О ждановщине в журнале "Континент" писал в свое вре­ мя Михайло Михайлов, бывший член редколлегии журнала, ему виднее. И все же хотелось бы тут поздравить г-на Максимова с прекрасным 45-м номером с Веничкой Ерофеевым. Интересно вспомнить, что до 1971 года органы Первой и Второй эмигра­ ции — "ИМКА-пресс" и "Грани" — отказывались печатать "Мос кву-Петушки", как клевету на русский народ. Возможно с го­ дами, вопреки общей тенденции, г-н Максимов решил отойти от циклопизма, столь отличавшего его в прошлом: я повстре­ чал его как-то на похоронах нашего общего друга Петра Рави ча и обронил вежливую банальность о тщете и суете, на что по­ лучил немедленный ответ: "Лучше мертвый, чем красный" или что-то в этом роде.

Циклопизм — это подлинная опасность потому, что он убеждает нас воочию в невозможности и несбыточности свобо­ ды. Да, за отступление от циклопической линии не посадят — но постараются лишить доходов. А их в эмиграции не густо, и все — из одного источника. Поэтому мудрые пишущие эмигранты начинают ходить на Западе осторожно-осторожно, даже те, кто ничего не боялся в России, здесь опасаются сказать слово, ко­ торое не понравится циклопам. Ведь на западе диссидентство в русской прессе оборачивается только бесхлебьем, а не внима­ нием западной прессы и народным почтением.

Свобода не может быть только свободой писать так, как считает правильным пахан.

Идеологические споры — вещь вполне допустимая и на страницах общеэмигрантских газет им самое место. Возможно — я не шучу — вопрос о демократизации России будет решен на основе того, удастся ли демократизировать "Русскую мысль", "Новое русское слово", "Континент", "Свободу". Если б это удалось, эмиграция смогла б выковать в Зарубежье основы демократической, плюралистической России. А для этого га­ зеты должны отражать весь спектр мнений, законно сущест­ вующих в демократическом обществе, они должны быть по крайней мере не менее свободными, нежели западная печать.

И туг надо сказать, что циклопизм принес оголтелость и в отношения между людьми. Когда-то дореволюционная эми­ грация жила довольно мирно, несмотря на идеологические раз­ ногласия, Ленин и Плеханов мирно пили кофий вместе. Тот же обычай существует и в западной политике. Во время своей ра боты в израильском парламенте я видел, как спокойно сидят за одним столом в кафе политические противники и толкуют о том да сем. А у нас — можно ли представить себе, скажем, гг. Синявского и Максимова за одним столом? А на одном гек­ таре? Возможно, наша первая задача — это гуманизировать вну­ тренние отношения. Ведь фашизм начинается с де-гуманизации противника, а демократия — с признания его человеческой сущ­ ности. Я верю, что циклопизм — обратим, поддается лечению, может даже пройти с годами.

А тогда, не жизнь, а лафа начнется на островах Третьей волны! Представляете: звонит Наталья Горбаневская и просит:

"Напишите статью, которая меня бы возмутила — для нашего журнала. А потом заходите, чаю попьем".

Но у циклопов есть одна проблема, кроме плоского зре­ ния — они не видят очень опасного результата, произведенного от их крестового похода против коммунизма. Намеренно или не намеренно, многие из них приближаются к фашизму и ра­ сизму. Это начинается коржавинской апологией Пиночета и Франко. Рядом с ним стоит простой русско-еврейский эмигрант в Нью Йорке, который, как правило, смертельно ненавидит черных. "Выселить бы их в Африку!" - эту сентенцию я слы­ шал от множества лишь недавно приехавших в Америку эми­ грантов. С наивностью новоприбывших они не понимают, что на Западе воспитанные люди не высказывают подобных мыс­ лей вслух.

За антикоммунизм прощают все, а под коммунизмом ци­ клопы понимают слишком широкий спектр мнений — скажем, все, что левее Родзянки. И соответственно, этот подход стано­ вится все более популярным в эмиграции — иначе, не дай Бог, зачислят в шпионы, не дадут гражданства, замучат доносами.

Соответственно, во всех странах русские эмигранты по­ следовательно занимают крайне правый угол местной полити­ ческой карты. На последних президентских выборах в Америке русская (русско-еврейская) Америка голосовала за Рональда Рейгана — (в отличие от американских евреев), только потому, что не было кандидата от общества Джона Берча. "Мондейл" советский шпион", — сообщили мне в те дни по секрету в ре­ дакции "Нового Русского Слова". — "Мы стоим за Рейгана". Не думаю, что среди сторонников Рейгана в Америке было много людей, считавших его оппонента — советским шпионом. Ясно, что в "Русской мысли" Миттерана считают советским агентом.

Как справедливо заметили эти Кастор и Поллукс русско-аме­ риканского журнализма, Генис и Вайль: "Правее нас только стенка". К этой стенке мы хотели бы поставить всех тех, кто левее нас.

Для решения западных проблем "бывшие советские лю­ ди" предлагают, как правило, самые радикальные решения:

прижать, расстрелять, выселить, прищучить. "Им бы Сталина, он бы им показал!" — сколько раз слышал я эту фразу из эми­ грантских уст применительно к местным непорядкам. Милей­ ший Юз Алешковский, автор популярной песни "Товарищ Ста­ лин", большой ненавистник советской власти и социализма, по­ жалел, что в Израиле нет своего Сталина, который выслал бы арабов, как высылали крымских татар. Еще более характер­ ной является программная статья Александра Солженицына в "Вестнике РХД", где он, несколько неожиданно, призывает при­ близить Америку к советскому идеалу, который он осуждал в свое время. Солженицын хвалит в ней эмигрантов, которые "все яснее видят язвы Америки и все отчетливее о них гово­ рят". Каковы же эти язвы? Не проблема бездомных, не расо­ вая проблема, не проблема несбалансированного бюджета, как предположил бы любой журналист из "Нью Йорк Тайме". Вся беда Америки — что она не учится у Москвы или у Сеула, как навести "внутренний порядок". Вот они, по словам А.И.Солже­ ницына, "трезвые пожелания" Америке, что ей нужно сделать:

"ограничить вмешательство общественного мнения в дела пра­ вительства (в Москве не вмешивается), усилить администра­ тивную власть за счет парламентаризма (достигнуто еще при разгоне Учредительного Собрания) ;

укрепить секретность го­ сударственных военных тайн (это пишет создатель Иннокентия Володина) ;

наказьшать за пропаганду коммунизма (по ст. 70 и 190), освободить полицию от чрезмерных законнических пут (освобождена — нарком Ежов) ;

облегчить судопроизводство, при явной виновности преступника (признание?) от гомериче­ ского адвокатского формализма (ввести ОСО?) ;

перестать твердить про права человека и сделать упор на его обязанности (скажите это хельсинским группам в СССР) ;

воспитывать па­ триотическое сознание у молодежи (фильм "Рэмбо" ему дол­ жен бы придтись по вкусу);

запретить порнографию (выпол­ нено) ;

усилить сексуальный контроль (намек на Параджано ва?)" ("Вестник РХД", № 139, стр. 147, все замечания в скоб­ ках — мои — И.Ш.) Это — изумительная программа. В той же статье А.И.Сол­ женицын советует спорить с ним, а не с Шараповыми, и по во­ просам программным. Но спорить тут не о чем, можно только спросить, стоит ли огород городить, чтобы заменить "антисо­ ветскую пропаганду" на пропаганду коммунизма" в статье 70?

Программа "трезвых пожеланий" указывает на то, что ее сторонники окончательно отказались от демократического ли­ берализма диссидентского движения и фактически стоят за установление в России "тирании без большевиков", анти-ком мунистического сталинизма. Эта программа становится все бо­ лее популярной в эмиграции - так в Первой эмиграции победи­ ли не Милюков или Набоков-старший, но их убийцы. А это еще больше отдаляет эмиграцию от России и от возможности влиять на происходящее там.

По мнению редактора "Синтаксиса" тот факт, что эмигра­ ция и диссидентство не предложили подлинной альтернативы советскому режиму, способствовал гибели диссидентского движения. Однако, на мой взгляд, в этом предложении следует поменять местами причину и следствие. Диссидентское движе­ ние погибло, выезд из России прекратился и оторванная от своей базы эмиграция ушла в неизбежный радикализм и поэто­ му не смогла предложить альтернативу.

И хотя это выходит за рамки данной статьи, можно ска­ зать тут, что программа "трезвых ожиданий" — не единственно возможная. На Западе существует альтернативная традиция, которой не заметил А.И.Солженицын, традиция Торо, автора "Уолдена", по которой права есть у граждан, а обязанности — у государства, причем главная из них — как можно меньше вме­ шиваться в жизнь граждан. Эта традиция — за человека, против посягательства общества — была насмешливо выражена героем "Улисса": "Мне говорят — умри за Ирландию. Пусть Ирландия умрет за меня". На этой традиции — на признании суверенности человека, полученной из рук мастеров Возрождения, — возник­ ло современное западное общество, воскресившее с годами вторую важную библейскую традицию: помощь слабым.

Есть у патриотизма и другая альтернатива, прекрасно со­ четающаяся с гуманизмом — любовь не к воображаемой общей родине, России ли, Америке, Франции или Ирландии, но к ре альной Матере, Йокнапатофе, Оку или Дублину. Не случайно в программе "трезвых пожеланий"не упоминаются права местные, общинные — в противовес всегосударственным: ни эмигранты, ни Солженицын не заметили мощной американской традиции местной власти, по которой больше полномочий принадлежит штатам, нежели федеральному правительству в Вашингтоне.

Эта всеместность, или отказ от привязки к месту — появля­ лись и раньше в творчестве Солженицына: его Щапов на прос­ той вопрос, откуда он, отвечает: из фронтовой местности, от­ рекаясь от своего происхождения. И по сей день, я думаю, луч­ шим произведением Солженицына останется "Матренин двор", в котором он отказывается от всеместности и выбирает кон­ кретное село и живого человека.

Четкая привязка к местному, в отличие от общегосудар­ ственного и всенационального, позволила бы устранить и самые одиозные черты доктрины Солженицына: если бы он думал об отдельных селах и отдельных людях, а не об абстракции рос­ сийской судьбы, он не пытался бы оправдать изгнания татар из Крыма, потому что это изгнание сводилось к изгнанию обыч­ ного, не-мифологического Мустафы или Ахмеда из обычного аула в горах, скажем, Коктебеля.

Местное — существует, в отличие от общего абстракта.

Именно в нем, а не в национальной историософии, заключает­ ся альтернатива отчуждающему и нивелирующему влиянию ве­ ка. Ничего хорошего не получается в наши дни из попыток ми­ фологизировать страну и народ: ни в попытках воскрешения Римской империи при дуче, ни в рифмах "Россия — Мессия", ни в наших, израильских, попытках реализовать с помощью авто­ матов и грузовиков, пророчества Исайи и Амоса. Но я спорю с мифологизаторами не от имени великого космополитического всемирного целого и единой семьи народов, но во имя отдель­ ности людей и сел.

И поэтому я предпочитаю местного Фолкнера — всеаме­ риканскому Рэмбо, и если уж правду говорить — местного Рас­ путина — всерусскому Солженицыну.

Русское либеральное движение - в России и в зарубежье — должно избежать ловушки, приготовленной националистами и славянофилами;

как будто речь идет о выборе "сохранить свое лицо" или "отказаться от него во имя всемирной обезлич­ ки" Прямо в эту ловушку попал А.Д.Сахаров, говоривший о праве на эмиграцию, как о первейшем праве. (В.Нэйпол в "Пу­ тешествии к правоверным" говорит о пакистанцах, стремящих­ ся бежать из своей страны в сытую Европу: "Не странно ли, что он хочет только одной свободы — свободы покинуть свою стра­ ну?" — и хотя мы привыкли предпочитать бегущих ради истин — бегущим ради куска хлеба, это предпочтение мне не очевид­ но.) Национализм торжествует именно тогда, когда погибает подлинное, местное ощущение человека, когда ослабевают его связи с Тосканой, Рязанью, Текоа — тогда ему нужны идеалы Италии, России, Израиля.

Но у правого поворота бывших диссидентов есть еще од­ но объяснение: непонимание диалектики. Эмигранты — бывшие диссиденты, оказавшись на Западе, должны были задать себе вопрос — где мы стоим в отношении местных проблем, — и по­ стараться сохранить верность самим себе. Если в России они были против удушающего брежневского консерватизма, за свободу человека — на Западе они должны были бы найти лю­ дей, стоящих против консерватизма и за свободы. Вместо это­ го они предпочли пойти по пути простого семантического сход­ ства, просто поддержать анти-коммунистов, хотя общего меж­ ду анти-коммунистами в России и на Западе мало.

Одна диссидентка сказала мне в момент откровенности:

"Если бы я родилась на Западе, наверно, я стала бы анархист­ кой". Я не сомневаюсь, что большинство бывших диссидентов, искренне отвечая на вопрос: "кем мы бы были, если б родились на Западе?" не сказали бы: "Среди сторонников Джесси Хелмса и Ле Пена". 'Одно время я верил — несколько наивно — что, до­ статочно познакомить бывших диссидентов с бывшими бунтов­ щиками Беркли и Парижа, как обе стороны поймут друг дру­ га. Время и опыт показали, что диалектика такого рода рус­ ским экс-диссидентам мало понятна. Кроме этого, сейчас, ког­ да нет больше бунтовщиков ни в России, ни на Западе, вся эта тема стала мало понятной.

Поэтому особенно интересно рассмотреть поведение рус­ ской общины в Израиле, самой большой и разнообразной об­ щины Третьей волны. Там, конечно, большинство евреи, — но это, как заметила Зинаида Шаховская, верно в отношении Тре­ тьей волны где угодно, от Лондона до Веллингтона.

Политически русские евреи в Израиле сориентировались так же, как и прочие русские эмигранты в других странах и большинстве своем они поддерживают самые экстремистские группы и движения. Нашлось немало русских, которые на вы­ борах в парламент отдали свои голоса израильским неонаци­ стам (партия Кахане) и французскому жулику Флатто-Шарону, который с тех пор был осужден израильским судом за подкуп избирателей.

История голосования за Флатто особенно интересна из "модельных" соображений: что происходит с политически не­ зрелыми людьми в условиях демократии. Флатто, коммерсант с амбициями, бежал из Франции в Израиль, спасаясь от фран­ цузских налоговых властей. Чтобы избежать выдачи, он выста­ вил свою кандидатуру на выборах в парламент. Флатто сосре­ доточился на двух группах населения: на выходцах из Марок­ ко, живущих в маленьких провинциальных городках, и на вы­ ходцах из России. Успех превзошел все ожидания: на выборах в 1981 году он получил два мандата, предположительно один — за счет русских голосов. Среди "активистов" Флатто были из­ вестные участники сионистского движения в России, бывшие лидеры, имена которых были известны всем в свое время, ко­ торых я не называю только потому, что с тех пор они отошли от политической жизни. Методы Флатто были просты и граничи­ ли с обыкновенным подкупом.

Поддержка неонацистов, к сожалению, не является уде­ лом прошлого, в отличие от истории с Флатто. О ней практиче­ ски не писали в западной русской прессе. "Русской мысли" ста­ тья на эту тему оказалась "политически неприемлемой". Рус­ ские сторонники Кахане проявили особую активность в ходе последних выборов. Один из них, экс-москвич Павел Гильман, призывал на страницах русской газеты депортировать всех ара­ бов, если уж нельзя уничтожить их физически (это он назвал "решением на любителя"). Статья называлась просто "Убрать их". В другой статье он же благословлял "еврейских террори­ стов", группу, занимавшуюся террористическими актами про­ тив арабов. Эта статья называлась, соответственно, "Молод­ цы!" Независимый русский еженедельник "НЭС" давал нацист­ ские статьи Гильмана на первой полосе, как передовые. (Ор велловский штрих: когда, после моего обращения в прокурату­ ру, газету, вместе с Гильманом, привлекли к ответственности за подстрекательство к насилию и мятежу, кахановцы и их сто­ ронники организовали митинг протеста против зажима печати под лозунгом "Фашизм не пройдет").

"Русский консенсус" в Израиле немногим отличался от программы Кахане. В этом смысле показательным было недол­ гое существование газеты "Иерусалимский курьер" под редак­ цией Эммы Сотниковой. Вокруг этой газеты сплотились почти все лучшие умы русской израильской общины, газета была аб­ солютно независимой, выражавшей мнения и чаяния авторов.

Подавляющее большинство политических материалов в газете отражали мнения кахановцев и близких им крайне правых и религиозных партий. Например, в этой газете русский поэт Бо­ рис Камянов так комментировал нападение кахановцев (при­ говоренных израильским судом к нескольким годам тюрьмы) на автобус, везший палестинских рабочих на работу в Израиль:

"В таких автобусах к нам приезжают убийцы".

Слава Богу, люди, знакомые читателям "Синтаксиса":

Майя Каганская, Юрий Милославский, Нина Воронель, Михаил Хейфец, Давид Маркиш, и другие — остались на либерально гуманных позициях. Но они были в меньшинстве. В Израиле су­ ществует единственный свободный коммерческий русский еже­ недельник Зарубежья — журнал "Круг", редактируемый Геор­ гом Морделем, который регулярно печатает статьи авторов с различными точками зрения. И там появилось немало статей читателей, в которых воспевались сталинские методы решения национальных проблем — конечно, применительно к арабам.

Мне показалось глубоко характерным, что сотрудник "Русской мысли", "наш человек" для Наталии Горбаневской, в разгово­ ре на израильские темы, предложил решить палестинскую про­ блему с помощью дуста — арабы ведь не люди. С ним согласи­ лись бы и израильские неонацисты.

Если судить по русской общине в Израиле о возможных путях развития общества в России — проблема неонацизма и фашизма может стать серьезной в случае возникновения идео­ логического вакуума. В целом русская израильская община, так же как и Третья волна в Америке и где угодно (исключая подлежащее исключению), стоит за свой вариант веры, царя и отечества, за своего родного Пуришкевича и Маркова Второго.

Вера, естественно, не православная, но исповедуется не менее истово эмигрантами в Иерусалиме, нежели эмигрантами в Па риже, и те, и другие любят потолковать о постах, завести бо­ роды и глядеть свысока на всех, не придерживающихся подлин­ ной веры. Программа "трезвых пожеланий" вполне разделяет­ ся русскими евреями в Израиле, зачастую выражается в про­ стой ясной форме: "Чего с ними церемониться".

Цензура субсидируемой русской прессы и господствую­ щего русского радио в Израиле сделала бы честь Жданову: эти органы выдают чистую пропаганду и апологетику традиционно­ го сионизма, и любой шаг в сторону рассматривается там, как побег. И тут этот жестокий тоталитаризм русской общины рез­ ко противоречит куда более демократическим обычаям Израи­ ля в целом.

Возможно, причины этого циклопизма среди русских ев­ реев в Израиле заключается именно в гибели конкретного и местного элемента в их жизни — эмигранты оказались патрио­ тами страны, не будучи патриотами своего села, города, посел­ ка, проще говоря, стали патриотами без корней. Возможно, это проблема и всей эмиграции в целом.

Ведь недаром Улисс тосковал не по Элладе, а только по родной Итаке.

А.Кустарев ДЕТИ СОЛНЦА (Драматический отрывок) Садовник. Вот, пожалуйста, садитесь. У нас всем место есть. Не хотите ли чаю?

Кучер. От чаю не откажусь.

Лакей. Ara! Пришел новый человек. Сейчас мы его спросим.

Скажи-ка, любезнейший, считаешь ли ты, что демократия спасет нас от тоталитаризма?

Кучер. Нет. Демократия — зло. Она слаба, она разврат, она про­ гнила.

Лакей. Очень правильно. От тоталитаризма нас спасет только вера. Только духовность, только подлинная духовность.

Истопник. И свободный рынок.

Лакей. И свободный рынок, свободное предпринимательство.

Истинная вера и свобода предпринимательства — это два кита, на которых стоит общество.

Садовник. И вы забыли третьего кита. Абсолютная нравствен­ ность.

Лакей. Да, да. Свободное предпринимательство плюс абсолют­ ная нравственность. Именно так.

Горничная. Люди должны понимать душу. Подлинная любовь требует духовной любви. И, конечно, женщинам должна быть предоставлена свобода.

Кухарка. Нам должны разрешить не работать и ходить в цер­ ковь.

Лакей. Это несомненно будет сделано. Мы восстановим все цер­ кви.

Истопник. И свободный рынок.

Лакей. Именно. Свободный рынок и церковь — вот два кита, на которых будет стоять общество.

Казачек. И я жа швободное плетплинимательсво.

Кучер. Единство власти и народа — вот залог всеобщего благо­ получия. Нынешняя власть полностью оторвалась от на­ рода. Она преследует народ. Она его спаивает и не дает ему рождаться. Она хочет уничтожить народ. Потому что она оторвалась от народа и, уничтожив народ, надеется спастить сама.

Гувернер. Вся беда в том, что власть состоит исключительно из нехороших, непорядочных людей. Это неинтеллигентные люди. Они не понимают, что слезинка ребенка...

Горничная. Именно непорядочные люди. Все баре непорядоч­ ные, им ничего не стоит обмануть бедную девушку, за­ влечь и обмануть.

Гувернер. Пожалуйста, дайте мне закончить мысль.

Горничная. Подумаешь — мысль! Я тоже имею права. Где под­ линный плюрализм? Вы должны быть плюралистом.

Гувернер (дрожащим голосом) А я и есть плюралист.

Кучер. И я плюралист.

Садовник. Я тоже, я тоже.

Казачек. И я плюларист.

Горничная. Я знаю ваш мужской плюрализм. Вы должны быть настоящий плюралист.

Гувернер. Плюрализм должен быть идеалистическим. Нам не нужен французский плюрализм. Мы за такой плюрализм, чтобы народ и власть были едины. Плюрализм, который идет от просвещения, сатанинский плюрализм. Наша идея — плюрализм плюс безусловный запрет всего сатанинско­ го. Вот два кита, на которых только может стоять свято кратия.

Истопник. И свободное предпринимательство.

Гувернер. Ну, разумеется, свободное предпринимательство.

Без него никак.

Лакей. Разумеется мы не против просвещения. Но мы против ложного просвещения, за подлинное просвещение. Мы против просвещения разума. Мы за просвещение души и сердца. Мы хотим создать новую демократию — демокра­ тию души и сердца.

Кучер. Главное — это чтобы все было по совести.

Истопник. На основе свободного предпринимательства.

Лакей. Ну конечно, конечно, совесть и свободное предприни­ мательство — вот два кита.

Гувернер. И сильная власть. Подлинная свобода возможна только при сильной власти.

Горничная. Властвовать должен поэт. Он понимает все эсте­ тически, говорю я вам. Только эстетический взгляд на мир может привести к справедливости и порядку.

Истопник. И свободное предпринимательство.

Гувернер. Эстетизм плюс свободное предпринимательство.

Кучер. Как сделать общество божественным? Я знаю. Я знаю.

Сатанинское общество нужно крестить. Тогда оно станет божественным.

Истопник. Без свободы предпринимательства ничего не выйдет.

Гувернер. Но свободное предпринимательство должно быть крещеным. А так — я согласен.

Лакей. (ломая руки) Нам нужно сильное государство, нацио­ нальная идея плюс свободное предпринимательство.

Истопник. Зиг хайль!

Горничная. Фу, какие слова.

Гувернер. За эти слова мы вас, кучер, не похвалим. Возможно, что эти слова могут быть произнесены на гнилом рациона­ листическом западе, но у нас тут совсем другое дело. У нас национальная идея и свободное предпринимательство будут проникнуты духом Софии и мистической правды.

Лакей. Но поймет ли народ нас, интеллигенцию? Поймет ли?

Мы к нему с открытой душой, но поймет ли он нашу ду­ шу? Идея мистической правды, идея абсолютной совести, боюсь, чужда нашему народу.

Садовник. И идея красоты. Наш народ не дорос еще до эсте­ тического понимания действительности. Он грубо рацио­ налистичен и рационален.

Горничная. Ему недостает подлинной религиозности. И он не понимает проблемы прав человека. Боюсь, ох боюсь, ему не нужна свобода.

Истопник. И до свободы предпринимательства он тоже не до­ рос. Он понимает свободу предпринимательства как сво­ боду воровать. А нам нужно свободное предприниматель­ ство, проникнутое духом Софии.

Лакей. (ломая руки). Что же делать, что же делать. Где взять народ, который был бы достоин истинной религиозности и абсолютной морали?

Гувернер. Где взять народ, который ценил бы интеллигенцию?

Истопник. Мы в трудном положении. Надо отбросить предрас­ судки. Если народ не любит свободу, нам нужна сильная власть, которая заставила бы его любить свободу.

Все ходят и размышляют.

Матрос (входя). Которые тут временные? Позвольте вам вый­ ти. Кухня понадобится для приготовления пищи трудя­ щимся.

Все выходят.

Матрос (чеша затылок). Нет. Мы пойдем другим путем.

ЛЮБИТЕЛЯМ ПОЭЗИИ!

Издательство "Синтаксис" предлагает:

Геннадий АЙГИ. Отмеченная зима — 115 фр.

Вадим КОЗОВОЙ. Прочь от холма — 84 фр.

Алексей ХВОСТЕНКО. Подозритель — 60 фр.

Алексей ХВОСТЕНКО. Поэма эпиграфов — 60 фр.

Марина ТЕМКИНА. Части часть — 84 фр.

Требуйте во всех русских книжных магазинах!

При заказе в издательстве — скидка 20% Игорь Померанцев MIT BLUMEN AUCH SCHN Драма в 1 действии Действующие лица:

ЭРНЕСТ (за тридцать) ЭДУАРД (под пятьдесят) ВИКТОР (около тридцати) АЛЕКСАНДРА (чуть старше двадцати;

говорит с акцентом) ЛЕСИК (мальчик девяти лет;

говорит с легким акцен­ том) Гостиная. Дверь, ведущая в кухню, открыта. Другая дверь, по видимому в коридор, закрыта. Мебель вполне пристойная, но на всем лежит печать холостяцтва. Книжный шкаф. Комод. Ди­ ван. Тумбочка. Телефон. Стол и два стула. Еще один стул в уг­ лу. Там же деревянная детская лошадь. Стереоустановка. За столом сидит Эдуард. Лицо его заслоняет газета "Интернейшнл Геральд Трибюн". Окно прикрыто металлическими жалюзи.

Но, судя по электрическому освещению, уже вечер. В комнату входит Эрнест. Он идет по-домашнему. На ногах тапочки. Щу­ рится на свет. Идет в кухню. Оттуда слышен его голос:

Эрнест Насилу уложил... Тебе какое, местное или баварское?

Эдуард (сворачивает газету) Дай подумать... Вроде не душно...

Спешить некуда... Пить можно медленно... для души...

Баварское! Оно душистей... хлебом пахнет... кислова­ тым... как наш.

Эрнест (слышно, как он открывает холодильник. Появляется с четырьмя бутылками. Две ставит перед Эдуардом, две — перед собой. Садится поудобней. Откупоривает. Пьет из горлышка.) Да, три года уже... Как корова языком... Но самое ужасное — первый вечер... в пансионе... где-то у черта на куличиках... Портье в майке... челочка косая...

затылок стриженый и... грудастая... то ли баба, то ли му­ жик, гермафродит какой-то... свет в коридоре только включишь, а он сразу гаснет, я думал контакт никудыш­ ний... а это экономия... у нас так не жадничают... даже в лагере (оба пьют). Лесик брезговал лечь... простыни блеклые, с ржавыми крапинками.. но так намаялся, что свалился... Глаза слипаются, а сам бормочет — никогда не забуду — "Папа... это страна уродов... и воняет так". Чем, спрашиваю. — Смертью...

Эдуард (смеется) В шесть лет мы все поэты... Если со стороны посмотреть... А что он, интересно, имел в виду?.. Запах пансиона?.. Или простыни? (Звонит телефон. Эрнест вста­ ет из-за стола. Задевает бутылку. Она падает, но он тотчас ее подхватывает. Чертыхаясь, подходит к телефону и сни­ мает трубку. ) Эрнест Да... Да... Ты что, дома еще?.. Ждем... Не поздно... Са­ мый раз... Да нет, можешь привести... Пусть себе сидит ис­ туканом... Что ж нам из-за нее на их тарабарщину перехо­ дить? В кои веки собираемся... А, ну другое дело... Даже пикантно... Давай... с ветерком... будь! (кладет трубку.

Возвращается к столу.) Едет... С новой зазнобой...

Эдуард Опять новая?

Эрнест Да, туземка. Аспирантка Института этнографии... Наш регион изучает.

Эдуард О Боже! Это ж какой дурой надо быть! (Пьет пиво) Изучала бы лучше папуасов... Здесь ими восхищаются...

(с сарказмом) Естественная, органическая жизнь, не то что у европейцев... У меня позывы к рвоте, когда все это слышу... Или русских... Сверхдержавы всегда в моде...

(саркастически) Что вы думаете о новом советском ру­ ководителе? (оба смеются ).

Эрнест (отпивает несколько глотков. Возвращается к прерван ному разговору) Помоев, наверно. Мы в пансион с черно­ го хода зашли... где столовка... а там баки сливные с ка­ кой-то скисшей бурдой... Таким смрадом шибануло...

Эдуард Ну, не скажи... Это как раз запах жизни (пьет пиво).

Вот когда запаха вовсе нет... Вздыхаешь, тужишься, ноздри раздуваешь — и ничего, хоть бы дерьмом откуда потяну­ ло... Во, вот это — смерть.

Эрнест А я все время запах чую... Слабенького кисловатого по­ та. Не так, чтоб с ног валило... не тяжелого, трудового, знаешь, настоящего... так что не подступишься без проти­ вогаза... а хилого... как у сердечников бывает... или диа­ бетиков... (откупоривает вторую бутылку).

Эдуард Я как вижу цветок какой или дерево цветущее, подхо­ жу и нюхаю, нюхаю... и хоть бы хны... Стерильные здесь цветы... а если долго и жадно нюхать, голова кругом идет... Дуреешь как наркоман... а кайфа никакого...

Эрнест А я тебе наводку дам. В первый год я ведь чуть не каж­ дый день в бюро по найму ходил, знаешь?.. За ратушей...

Там приемная... ну, как у меня кухня... вот (вытягивает руки перед собой)... рук не вытянешь... Так туда всякие отбросы, вроде меня, набивались... И почти сплошь турки.

Клерк, наверно, думал, что я с приветом... Пособие-то мне платили, а отмечаться положено раз в месяц... А я, что ни день - в бюро. Из-за турок... Они так... пряно пах­ ли. Ну, как у нас на юге где-нибудь, на базаре. (Пьет пи­ во). И вот еще. В парке, когда скамейки красят. Подсте­ лишь газету... потом сядешь, глаза закроешь и вдыха­ ешь... Запах точь-в-точь как от парт в первый день учебно­ го года... Учительский стол цветами завален, пионами, аст­ рами... и запах свежевыкрашенных парт... Вот это кайф...

Не то что (презрительно смотрит на бутылку, делает жест, словно собирается смахнуть ее со стола. Передумывает и отпивает несколько глотков).

Эдуард А ты заметил, что здесь скамейки разделены чугунны­ ми подлокотниками? Вроде вместе сидишь и в то же вре­ мя отдельно... Каждый за себя... Избегать контактов... Ну, а если с девушкой, тогда как?

Эрнест Знаешь... в нашем возрасте...

Эдуард Дело же не в возрасте... Дело в девушках... У тебя, мо­ жет, иначе все... Тебя там жена бросила, пока ты ящики в лагере сколачивал... Так ты на них всех в обиде... А я про­ бовал. Я же хотел новую... совсем другую жизнь начать.

Старый дурак. Думал, что жизнь может быть новой или другой. Думал, страна другая... Даже сошелся с одной...

Но это же... сплошной секс... и никакой... ну... Ты пони­ маешь? Просто тело трется о тело — и баста... А когда по­ рознь, ну, на расстоянии, то ничего... и воздух между ва­ ми не колышется, не пульсирует... а в постели... как опыт­ ная настройщица... настроит... и... А в конце еще спросит "Все в порядке?" (делает несколько глотков).

Эрнест И чем все кончилось? Бросила тебя?

Эдуард Если бы... Верная была, как собака. Аж противно. Хоть палкой гони. Пришлось придумать, что, мол, жене дали выездную визу и что она ко мне приезжает, хочет сойтись и подло бросить ее одну-одинешеньку на чужбине... По­ действовало. (Звонок в дверь. Эрнест встает и выходит.

Эдуард допивает вторую бутылку. В гостиную доносится гул голосов. Входят Эрнест, Виктор и Александра. Эду­ ард встает, задевая столик, так что ему приходится при­ держать рукой бутылки. Все улыбаются.) Виктор Вот, познакомьтесь. Это Александра. (Эрнест и Эдуард пожимают ей руку.) А это Эрнест... Эдуард... Только не­ делю как из наших краев (смотрит на Александру. Она улыбается. Эрнест придвигает к столу еще один стул. Же­ стом предлагает сесть. Виктор садится к столу, а Алексан­ дра на край дивана. Эрнест выходит в кухню. Слышно, как он открывает холодильник. Приносит четыре бутыл­ ки пива и одну кружку для Александры. Откупоривает.

Садится. Делает несколько глотков.) Эрнест (обращаясь к Александре) Ну и как съездили? Не жа­ леете?

Александра Я ведь в командировке там была... В Государст­ венной библиотеке. Материалы собирала... У меня диссер­ тация такая: "Упадок Центральной Европы в эпоху Ренес­ санса", (все смеются) Эдуард Ну, зато теперь у нас там ренессанс... а у вас упадок.

(смеются) Виктор (обращаясь к Эрнесту) Да, а поздравить забыли! (Хло­ пает Эрнеста через стол по плечу) Ну, показывай. (Эр­ нест встает из-за стола. Направляется к тумбочке возле дивана. Достает из ящика две синие книжечки. Одну про­ тягивает Александре, другую Виктору) Виктор (листая) Ну, теперь ты человек... Синенький, двухпо лосый... (читает) Titre de voyage... Travel Document... Rei seausweis. Женевская конвенция от 28 июля 1951 года...

настоящий документ выдан вместо паспорта... с тем, что­ бы предоставить возможность подателю сего документа путешествовать за границу... Но самое главное (листает...) вот здесь... на седьмой странице... Въездная виза не нужна для посещения следующих стран: Бельгия, Дания... Люк­ сембург (все, кроме Александры, иронически смеются)...

Соединенное Королевство... Англия! Да там же не люди...

а... водоросли... Народы, которым за тыщу, возвращают­ ся к тому, с чего начали... Посмотрите-ка, на евреев! Это же птицы! Как-нар!.. А шведы? Я не палеонтолог, но если вы меня ночью разбудите и спросите, где живут динозав­ ры, я без запинки выпалю: в Швеции... Но англичане... Это даже не животные... это водоросли... с цепкой памятью...

на прошлое, и никакого настоящего... Неделю кряду смо­ трел в гостинице новости... в Лондоне... Хотел понять, что же для них значит "новость"... Двадцать пять минут о се­ бе... но всегда одно и тоже: собака спасает тонущего ребенка — или наоборот... забастовка дворников... хоть у них там дождь да ветер за дворника... И погода! На десерт.

Прямо вся нация кончает, когда прогноз погоды... Это же для водорослей самое важное... И пять минут об острове в Индийском океане... новости из-за рубежа... только об этом острове, потому что когда-то он был их колонией...

и теперь одно упоминание, как глоток джина... Остров наркотик... (делает несколько глотков)...Воспоминание о бицепсах... об империи, от которой... клубок водоро­ слей... (обращается к Александре уже другим тоном) И как там... (иронически) на родине?

Александра С чиновниками трудно. В библиотеке все в спец­ фондах да в спецхранах... а туда допуск особый нужен...

мне обещали-обещали... так и не дождалась... визу не про­ длили... Ну, а люди как люди... Даже живее, сердечнее, чем у нас или в России. В гости приглашали... в ресторан... У вас рестораны не то что здесь... все танцуют, веселятся...

Эрнест А что танцуют?

Александра Сейчас в моде вот это танго (напевает, Эрнест встает. Идет к стереоустановке. Включает кассету. Звучит танго.) Да, да, вот это.

(Виктор встает и церемонно приглашает Александру. Они танцуют. Потом садятся. Александра листает дорожный документ. Виктор тоже раскрывает документ и продол­ жает читать вслух) Виктор Нидерланды... Республика Ирландия... Федеративная Республика Германии...

Александра (обращаясь к Эдуарду) А в Западной Германии бывали? Там, особенно в Баварии, почти как у вас... даже запах навоза в деревне... и во всем... в культуре... могут быть увидены аграрные корни.

Эдуард Вроде и был... и не был... Как-то собрался с силами...

купил билет и полетел в Мюнхен... Люфтганза... Переку­ сить дали. Ну, такая же тошниловка, как на всех самоле­ тах. После кофе. Высыпал в чашку пакетик сахару... Чаш­ ка пластмассовая... Размешал... (пьет пиво) Не сладко.

Попросил у стюардессы еще немного "дукеру". Размешал.

Не сладко. Всыпал еще два пакетика. Размешал. Энергич­ но. Мало ли что. Никакого эффекта... Вот такой у них "цукер"... А все пили и причмокивали... За мной две фрау сидели. Рта не сомкнули... А голоса пронзительные, звон­ кие. Пока не прислушивался, еще кое-как выносил. И вдруг как полоснет по ушам: «Mit Blumen auch schn!».

Ничего мерзее в жизни не слыхал... Забился в клозет. А как приземлились, прямо в аэропорту купил билет назад.

Так что в общей сложности в Германии провел с полетом на Люфтганзе — часа четыре... Думаю, даже многовато. На всю жизнь хватит.

(Пауза) Эрнест Что же вы, Александра, не пьете?

Александра Я, простите, пива не пью... Вот вино — охотно...

Виктор (обращается ко всем сразу) Я смотаюсь. Мигом вер­ нусь... У меня ж машина. {Александре) Красное или бе­ лое?

Александра Может, не надо?.. {Виктор уходит. Слышно, как он заводит мотор за окном. Александра листает дорож­ ный документ.) А это...ваш сын? (Эрнест утвердительно машет головой) Какой симпатичный мальчуган... Или на­ до сказать "мальчуган"?

Эрнест (переглядываясь с Эдуардом) Без разницы, Мы пой­ мем.

Александра Виктор говорил, вы здесь не так давно... Прижи­ лись? Работаете? Служите?

Эрнест Понемногу... (отпивает несколько глотков) Работаю...

На метеостанции... Я ведь по специальности учитель гео­ графии. Но меня здесь к школе на пушечный выстрел не допускают. Такой у вас закон: бывшие заключенные не имеют права учить детей... И никаких оговорок или ис­ ключений... скажем, для политзаключенных... У вас уже двести лет ни одного политзаключенного... а про эми­ грантов не подумали...

Александра Ага, так по вашей милости в Парламенте будет об­ суждаться этот параграф Конституции? Я читала...

Эрнест (перебивает) А что ж мне, сложа руки сидеть?.. Обра­ тился к своему депутату... Он в восторге... Новыми гла­ зами, — сказал, — Конституцию увидел...

(Александра снова рассматривает дорожный документ.

Читает вслух.) Александра Швеция... Швейцария...

Эдуард (перебивает) Чемпионка мира по напору душа... Там же вода с гор падает... И говорят только шепотом... Чтоб снежной лавины не накликать... Если вообще говорят.

Эрнест (Выходит в кухню. Приносит две бутылки пива. Отку­ поривает. Пьет.) А в Испанию и Португалию, получается, виза нужна?

Эдуард Нет. (Пьет) Они позже Конвенцию подписали, так что их еще не внесли... А на кой тебе Португалия?.. Это же...

низкорослость.

Александра Приземистость?

Эдуард Низкорослость. Во всем. Даром, что чувствуешь себя великаном. Низкорослые люди, все, даже баскетболис­ ты... Хибарки, церкви — карлицы, апельсиновые дере­ вья... Рыбешки... под стать. На низкорослых кривых ули­ цах под низкорослым палящим солнцем у низкорослых печурок сидят низкорослые уродцы и жарят низкорослые сардинки... Только соль крупная, кристаллическая, в человеческую голову. Рыбешек солят густо, так что сон ночью не берет: все время пьешь... ржавую акву.

Александра А... океан? Или тоже приземистый?

Эдуард (делает несколько глотков) Безбрежный. Огромный.

Ничей... И на берегу сидит, свесив в воду маленькие кри­ вые ножки, низкорослый народец.

Александра И ничего позитивного, для баланса?

Эдуард Белье стираное быстро сохнет... Солнце ведь низенько.

Александра (обращаясь к Эрнесту) А вы как? Подружились с кем-нибудь из наших... местных? У нас ведь даже турки приживаются...

(Эрнест и Эдуард переглядываются. Улыбаются.) Эрнест Спасибо туркам. Без них мы были бы "низший сорт"...

Главный удар они приняли... А к нам здесь скорее... ну, не презрение... как к туркам... а недоумение.

Александра А что вы сами испытываете?

Эрнест (отпивает несколько глотков) Да меня трясет, как услышу "откуда вы?". Все наперед знаю. Сперва перепро­ сят: "Из Словакии?" Еще раз скажу. "А, из Словении?" Это уже эрудиты. Да нет, — говорю, — из Мусульманин. И хоть бы один сказал "Брешешь! Нет такой страны!" Такие терпимые, что вполне допускают неведомую им страну в центре Европы — "Мусульманию".

Александра А я думала, вы только русских не любите...

Эрнест За эту свою нелюбовь я три года до звонка оттянул.

Уже здесь понял: русские, без балды, наши братья, и в этом Вождь прав! Ну, как Каин и Авель. "И был Авель па­ стырь овец;

а Каин был земледелец". Понимаете, земледе­ лец, а не... агент по продаже недвижимого имущества... И хлеб они вместе ели, и вино пили! (пьет пиво) И убил он его, потому что человеком считал... и сам человеком был!

Александра Так мы, получается, хуже Каина?

Эрнест Я что хочу сказать... Вы — не люди... Только, пожалуй­ ста, не надо монолог Шейлока читать... Конечно, с виду люди... Но только с виду... А на самом деле, вы — фантас­ ты здесь маху дали — и есть инопланетяне!

Александра И с какой же мы планеты?

Эрнест Да назовите ее хоть "Ино".

Александра Ладно, допустим. И что ж с того?

Эрнест А то, что человеческие оценки, критерии к вам не при ложимы. Ну, грубо говоря, вас не стыдно... убить!

Александра И вы можете это сделать?

Эрнест Что?

Александра Ну, то, что вы сказали.

Эрнест Что?

Александра Вы сказали: "Вас не стыдно убить".

Эрнест Да... Не стыдно.

Александра Сказать или сделать?

Эрнест Сказать значит сделать.

Александра Так за чем же остановка?

(Эрнест встает из-за стола. Подходит вплотную к Алек­ сандре. Осматривает со всех сторон. Подымает ее во­ лосы к затылку, словно примеряется стричь. Распускает.

Расстегивает верхнюю пуговичку блузки. Сощурив глаз, указательным пальцем тычет в левую грудь. Отходит.) Эрнест Это, конечно, проще простого... Но нельзя же быть та­ ким эгоистом... Вы ведь после ничего не почувствуете. И даже в тот момент.

Александра Что вам до чувств инопланетянки? По-вашему, у меня и чувств нет.

Эрнест На чувства ваши мне и впрямь наплевать... Но контакт с биологически иным существом даже любопытен.

(Эрнест подходит к комоду. Выдвигает ящик. Достает ножницы.) Александра (теряет равновесие) А это еще зачем?

Эрнест Спокойно. Сейчас увидите. Точнее, почувствуете.

(Эдуард резко встает из-за стола. Придерживает рукой пошатнувшиеся бутылки. Вместе с Эрнестом подходит к Александре. Оба словно примеряются. Александра пере­ водит взгляд с одного на другого. В руке у Эрнеста по прежнему ножницы. Эдуард крепко хватает Александру за руки и выворачивает их за спину. Эрнест, левой рукой сжав кисть Александры, правой начинает стричь ей ногти.

Она издает пронзительный вопль и смолкает. В тишине слышно, как Эрнест, сопя, стрижет ей ногти. Внезапно от­ крывается дверь и появляется мальчик лет девяти. Он в пижаме. Щурится на свет. Эрнест, Эдуард и Александра за­ мирают.

Лесик Папа... папа... (трет глаза) Мне такое страшное присни­ лось... Можно я с вами побуду?..

З. Зиник ВООБРАЖАЕМОЕ ИНТЕРВЬЮ С ВЛАДИМИРОМ НАБОКОВЫМ Владимир Набоков, вслед за Пушкиным, считал, что читатель, желающий знать о жизни писателя, должен об­ ращаться к написанным писателем книгам, а не копать­ ся в его переписке. Среди обширного литературного на­ следства Набокова — книга "Твердое мнение", никогда не публиковавшаяся по-русски. Это объемистый том от­ ветов Набокова на вопросы, которые ставились перед ним американскими и английскими журналистами и из­ дателями, работниками радио и телевидения на Западе.

Все тексты интервью были тщательно отредактированы и подготовлены к печати самим Набоковым.

Я взял на себя смелость отобрать из этого объемисто­ го тома и перевести на русский те вопросы и ответы На­ бокова, которые затрагивают "эмигрантскую сторону" Набоковианы и практически неизвестны русскому чита­ телю. Собранные воедино, эти избранные вопросы и от­ веты из книги "Твердое мнение", стали звучать, как но­ вое интервью с Владимиром Набоковым.

З.Зиник.

ИТАК, ВОПРОС ПЕРВЫЙ: Взять интервью у Вас — процедура довольно торжественная. Вопросы должны быть представлены в письменном виде, ответы тоже готовятся письменно, и все воспроизводится в студии слово за словом. Чем Вы мотиви­ руете эти три абсолютно необходимых условия?

НАБОКОВ. Я думаю как гений, я пишу как выдающийся ав­ тор и я разговариваю как ребенок. Мои меканья и беканья по телефону заставляют собеседников на дальнем конце провода переходить с их родного английского на все мыслимые ино­ странные языки. Когда я пытаюсь развлечь гостей заниматель­ ной историей, мне приходится возвращаться к каждому пред­ ложению для поправок и вставок. Даже сон, рассказанный жене за завтраком, звучит как черновик первого варианта.

ВОПРОС. На каком языке Вы думаете?

НАБОКОВ. Я не думаю ни на каком языке. Я мыслю образа­ ми. Я не думаю, что люди мыслят словами. Они не шевелят гу­ бами, размышляя. Это относится лишь к определенному типу безграмотных людей, которые шевелят губами во время чте­ ния. Я мыслю в образах, и лишь время от времени фраза по русски или по-английски возникает из пены мыслительной вол­ ны.

ВОПРОС. Какой из языков, которыми Вы свободно владеете, кажется Вам самым прекрасным?

НАБОКОВ. Моя голова разговаривает по-английски, мое серд­ це — по-русски и мое ухо — по-французски.

ВОПРОС. В какой стране Вы мечтали бы поселиться?

НАБОКОВ. В большом комфортабельном отеле.

ВОПРОС. Родившись в России, вы жили и работали на протя­ жении многих лет в Америке и странах Европы. Ощущаете ли Вы себя гражданином какой-либо конкретной страны? Испы­ тываете ли чувство национальной принадлежности?

НАБОКОВ. Я американский писатель, рожденный в России, получивший образование в Англии, где я изучал французскую литературу перед тем, как на пятнадцать лет переселиться в Германию. В 1940-м году я решил принять американское граж­ данство и сделать Америку своим домом. Я приобрел в Амери­ ке больше друзей, чем за всю мою жизнь в Европе. Я растол стел — главным образом из-за того, что бросил курить и пере­ шел на тянучки. В результате я прибавил в весе на одну треть, следовательно, я на одну треть американец — нажитая мной американская плоть держит меня в тепле и безопасности.

ВОПРОС. Вы прожили в Америке 20 лет и так и не приобрели собственного дома, не осели в одном каком-нибудь месте. По словам Ваших друзей, вы всю жизнь останавливались в мебли­ рованных квартирах, в отелях, или снимали дома знакомых, которые уезжали в отпуск или командировку. Что заставляло Вас переселяться с места на место — внутреннее беспокойство или отчужденность?

НАБОКОВ. Что касается почвы, то меня способно удовлетво­ рить лишь окружение, являющееся точной копией моего дет­ ства. Мне никогда не удастся идеально соотнести свои воспоми­ нания с реальностью — а тогда к чему безнадежные приближе­ ния к идеалу? Но есть и более специфические соображения. Я вырвался за рубежи России с такой бешеной силой, что с тех пор не могу остановиться. Порой я говорю себе: "вот здесь я бы поселился навсегда". И тут же у меня в голове раздается грохот лавины, уносящей прочь сотни уголков на земле, кото­ рые я уничтожил бы для себя, решив поселиться в одном при­ глянувшемся мне захолустье.

ВОПРОС. Не расскажете ли Вы коротко о своих эмигрантских скитаниях в двадцатых-тридцатых годах? Чем Вы зарабатывали на жизнь?

НАБОКОВ. Я давал уроки тенниса тем же людям или знако­ мым тех же, кого я учил французскому и анлийскому в двад­ цатых годах, когда я разъезжал между Кембриджем и Берли­ ном, где мой отец был редактором русской эмигрантской газе­ ты. В Берлине я так или иначе обосновался после смерти отца в 22-ом году. В тридцатых годах меня часто приглашали на ав­ торские чтения, где я читал свою прозу и стихи — вечера, устра­ ивавшиеся эмигрантскими организациями. Эти публичные чте­ ния заставали меня в Париже, Праге, Брюсселе и Лондоне;

в один из благословенных дней 1939 года Алданов, мой коллега по перу и близкий друг, обратился ко мне со следующим пред ложением: "Послушайте, следующим летом меня приглаша­ ют прочесть лекцию в Калифорнии. Я, однако, не могу принять приглашение. Не замените ли Вы меня?" Так начала заворачи­ ваться третья спираль моей жизни.

ВОПРОС. Преподавая литературу в американских университе­ тах, вы требовали от студентов знания, например, карты Дуб­ лина во время изучения "Улисса" Джеймса Джойса;

а изучая "Превращение" Франца Кафки, студент должен был знать, что главный герой Грегор Замза превратился в выпуклого жука, а не в плоского таракана;

студент должен был зрительно пред­ ставлять себе прическу Эммы Бовари из романа Флобера. При Вашей любви к деталям, согласны ли Вы с утверждением одно­ го из Ваших критиков, что "Набоков типичный представитель художественного мира, не доверяющего общим идеям"?

НАБОКОВ. В том же торжественном духе один строгий уче ный-лепидоптерист критиковал мои работы по классифика­ ции бабочек, обвиняя меня в том, что я больше интересуюсь подвидами, чем родами и семействами. В литературе филисте­ ры не любят задумываться над словом, зато с удовольствием пишут об идеях;

такие критики не отдают себе отчета в том, что не могут найти общих идей у конкретного писателя просто потому, что конкретные идеи этого писателя еще не стали об­ щими.

ВОПРОС. Достоевский, темы книг которого универсальны и по размаху и по значению, считается одним из величайших ав­ торов мировой литературы. Чем Вы объясняете популярность этого писателя "общих идей", и почему Вы назвали его однаж­ ды "дешевым сентименталистом"?

НАБОКОВ. Иностранные читатели Достоевского не понимают двух вещей: во-первых, что не все русские читатели любят До­ стоевского так же, как его любят все американцы. И во-вто­ рых, большинство русских поклонников Достоевского чтят его прежде всего как мистика, а не как литератора. Достоев­ ский был пророком, быстрым на руку журналистом и расто­ ропным шутом. Я признаю, что некоторые из описанных им сцен, грандиозные фарсы из скандалов и склок необычайно занимательны. Однако все его чувствительные убийцы и сердо­ больные проститутки совершенно непереносимы. По крайней мере для меня.

ВОПРОС. Большинство Ваших романов, написанных по-рус­ ски, появилось под именем "Сирин". Почему Вы выбрали этот псевдоним?

НАБОКОВ. В наши дни "сирином" называют снежного фили­ на, наводящего страх на грызунов тундры, называют этим про­ звищем и красивого ястреба филина. Но в древней русской ми­ фологии Сирин — это птица с пестрыми перьями, с женским ли­ цом и грудью, русский вариант греческой Сирены, божества, за­ манивающего души моряков. В 20-м году, мечась в поисках псевдонима, я остановился на названии этой легендарной пти­ цы потому что был все еще ослеплен ложным великолепием византийских мифов, которые привлекали молодых поэтов России в блоковскую эру. Между тем, в году 1910-м в России выходило в свет издание русских символистов под названием "Сирин". Я помню ощущение приятной щекотки, когда, роясь в библиотеке Гарвардского университета, я обнаружил, что значусь в библиотечном каталоге как издатель, впервые опуб­ ликовавший Блока, Белого и Брюсова — в возрасте десяти лет, заметьте !

ВОПРОС. В одном из интервью Вы назвали "Петербург" Анд­ рея Белого шедевром прозы двадцатого столетия наряду с "Улиссом" Джеймса Джойса, Кафкой и Прустом. Белый жил в Берлине в то же время, что и Вы: встречались ли Вы с ним?

НАБОКОВ. Однажды, в 21-м или 22-м году я обедал в одном из берлинских ресторанов с друмя знакомыми дамами;

оказа­ лось, что я сижу спина в спину с Андреем Белым, который обе­ дал с Алексеем Толстым за соседним столиком. И Толстой, и Белый были в тот период настроены открыто просоветски, го­ товясь к возвращению в Россию. Белый эмигрант, которым я до сих пор себя считаю в этом узком смысле, не мог себе по­ зволить вступить в разговор с "большевизаном". Я был знаком с Алексеем Толстым, но, конечно же, игнорировал и его.

ВОПРОС. Каково Ваше политическое кредо?

НАБОКОВ. Портреты главы правительства не должны превы­ шать размеров почтовой марки.

ВОПРОС. Не смогли бы Вы определить Ваше отношение к кру­ гам так называемой "белой эмиграции"?

НАБОКОВ. Исторически я сам белый эмигрант, поскольку все те русские, которые, как и моя семья, покинули Россию в первые годы после революции как противники большевист­ ской тирании, были и остаются "белыми", а не "красными" в широком смысле слова. Однако эти же эмигранты раскололись на группировки и политические партии в той же степени, в ка­ кой была расколота и вся Россия перед большевистским пере­ воротом. Я не общался ни с "черносотенцами" из белых эми­ грантов, ни с "большевизанами", то есть с "розовыми". С дру­ гой стороны, у меня есть друзья и среди конституционных мо­ нархистов и среди интеллигентов, принадлежащих к социал революционерам. Мой отец был либералом старой закалки, и я не против, если старорежимным либералом заклеймят и меня.

ВОПРОС. Какие требования предъявили бы Вы биографу Ва­ шей жизни и творчества? Гоголь, например, нашел в Вас сход­ ного по духу биографа.

НАБОКОВ. Духовное сходство — вещь иллюзорная. Я испы­ тываю отвращение к моралистическим загибам Гоголя, меня подавляет и удивляет его полная бездарность в описании жен­ ских характеров, и я с сожалением отношусь к его религиоз­ ному рвению. Сам Гогопь ужаснулся бы, читая мои романы, и осудил бы как глубоко порочное то небольшое и довольно по­ верхностное эссе о нем, которое я произвел на свет четверть века назад. Более удачной я считаю биографию Чернышевско­ го в моем романе "Дар", — Чернышевского, чьи сочинения я нахожу смехотворными, но чья судьба поразила меня гораздо сильнее, чем судьба Гоголя. Что подумал бы об этом сам Чер­ нышевский — другой вопрос;

но, в отличие от биографии Го­ голя, тут по крайней мере документы и факты в чистом виде на моей стороне. Именно этого я бы и потребовал от моего био графа: чистые факты, никаких выискиваний символов, ника­ ких сногсшибательных умозаключений, ни марксистской брех­ ни, ни фрейдистской гнили.

ВОПРОС. В предисловиях к своим книгам Вы постоянно изде­ ваетесь над доктором Зигмундом Фрейдом, отцом психоанализа.

НАБОКОВ. А с какой стати я должен терпеть присутствие со­ вершенно чужого человека в будуарном алькове моего мозга?

Должен заметить, что я не переношу не только его одного, но и всех четырех докторов двадцатого века: доктора Фрейда, док­ тора Швейцера, доктора Кастро и доктора Живаго.

ВОПРОС. Не могли бы Вы объяснить мотивы, по которым Вы отказались в свое время написать рецензию на "Доктора Жива­ го" Бориса Пастернака?

НАБОКОВ. В тот период, когда советская власть лицемерно ра­ зоблачала и осуждала роман Пастернака, мое выступление в прес­ се могло лишь усугубить положение беззащитного заложника.

ВОПРОС. Что Вы думаете о "Докторе Живаго" сегодня?

НАБОКОВ. Сейчас, когда западная пресса возвела обескура­ женного шумихой Пастернака в ранг иконы и святого, я ду­ маю о "Докторе Живаго" то же, что и раньше. Любому интелли­ гентному русскому читателю с первого взгляда понятно, что книга эта про-большевистская и с исторической точки зрения фальшива, хотя бы потому, что игнорирует либеральную вес­ ну революции 17-го года, в то время как большевистский пере­ ворот семью месяцами позже воспринимается блаженным док­ тором с умопомрачительным энтузиазмом — и все это в согла­ сии с партийной линией. Оставив же в стороне политику, я на­ хожу эту книгу явлением грустным;

роман невразумителен, тривиален и мелодраматичен, полон избитых ситуаций, сладо­ страстных адвокатов, невероятных девиц и дешевых совпа­ дений.

ВОПРОС. Однако Вы высокого мнения о поэтическом даре Пастернака?

НАБОКОВ. О да, я аплодировал присуждению Нобелевской премии Борису Пастернаку как великому поэту. В "Докторе Живаго", однако, проза не достигает уровня пастернаковской поэзии. Я глубоко сочувствую испытаниям, выпавшим на долю Пастернака в условиях полицейского государства. Однако ни вульгарность стиля "Доктора Живаго", ни его философия, ис­ кавшая прибежища в тошнотворно-подслащенной наливке под маркой христианства, не смогут обратить мое личное сочувствие к судьбе Пастернака в восхищение им как романистом.

ВОПРОС. Как Вы оцениваете развитие русской литературы за годы советской власти?

НАБОКОВ. В первые годы после большевистской революции, в двадцатых, начале тридцатых годов, сквозь безобразную пош­ лость советской пропаганды еще пробивался умирающий голос прежней культуры. Нашлось несколько писателей, которые по­ няли, что если прибегать к определенным характерам и сюже­ там, можно избежать политических обвинений, другими слова­ ми — вам не будут диктовать, что писать и как закончить кни­ гу. Два талантливых прозаика, Ильф и Петров, догадались, что если сделать главного героя своего романа бессовестным аван­ тюристом, никто не станет критиковать авторов с полити­ ческой точки зрения: ведь законченного подлеца или сумасшед­ шего или дегенерата или вообще типа, выброшенного из совет­ ской жизни, нельзя обвинить ни в том, что он плохой комму­ нист, ни в том, что он не стал хорошим коммунистом. Заручив­ шись в этом смысле полной свободой — поскольку ни характе­ ры, ни сюжеты, ни тема не трактовались в принятых политиче­ ских категориях — такие писатели как Ильф и Петров, Зощен­ ко или Олеша опубликовали первоклассную прозу. До начала тридцатых годов им это сходило с рук. У поэтов была своя си­ стема. Поэты полагали — поначалу совершенно справедливо, — что если они займутся садоводством, то есть "чистой" поэзией, как Илья Сельвинский, — то они смогут уцелеть. Заболоцкий придумал третий путь: он стал писать в манере, при которой поэтическое "Я", поэтический герой стихов, якобы, полный им бецил, бубнящий во сне, искажающий слова, каламбурящий как полоумный. Это поэты огромного поэтического дара. Од­ нако все они один за другим были пойманы с поличным, и мно гие исчезли один за другим в безымянных тюрьмах и лагерях.

Один из наиболее трагических примеров — судьба поэта Осипа Мандельштама, величайшего из тех, кто пытался выжить под властью Советов, и кого грубые, бездушные и тупоголовые ад­ министраторы затравили и довели до смерти в сибирских лаге­ рях. Стихи, которые он продолжал сочинять до тех пор, пока безумие не затмило его светоносный дар — восхитительный об­ разец человеческой мысли в самом высоком и проникновен­ ном ее проявлении. Читая поэзию Мандельштама, укрепляешь­ ся в естественном отвращении к чудовищной жестокости со­ ветского режима. Презрительный смех — хорошее предохрани­ тельное средство, однако слабое лекарство для обретения мо­ рального спокойствия. И когда я перечитываю стихотворения Мандельштама, я ощущаю позор беспомощности и безнадеж­ ный стыд, будучи сам столь свободным — свободно живя, ду­ мая, сочиняя и разговаривая в свободной части земного шара.

Это те редкие минуты, когда свобода горька.

ВОПРОС. Встречались ли Вы когда-нибудь с советскими граж­ данами, и если да, то какого рода были эти встречи?

НАБОКОВ. Однажды, в начале тридцатых или в конце двадца­ тых годов, я, из чистого любопытства, согласился встретиться С агентом большевистской России, который, не покладая сил, пытался уговорить эмигрантских писателей и художников вер­ нуться в родную овчарню. У него была вымышленная фамилия, что-то вроде Тарасова, и он был автором короткой новеллы под названием "Шоколад", и мне показалось, что с ним будет любопытно пообщаться. Я спросил его, позволят ли мне писать свободно и смогу ли я покинуть Россию, если мне там не по­ нравится. Тарасов ответил, что я буду настолько занят, не ус­ певая восхищаться всем происходящим вокруг, что у меня просто не будет времени мечтать о поездках заграницу. Мне предоставят абсолютную свободу, сказал Тарасов, в выборе одной из многих тем, которыми Советская Россия одаряет пи­ сателей щедрой рукой: колхозы, например, заводы и фабрики, сады в Задостане — короче, навалом восхитительных сюжетов.

Я сказал, что сельское хозяйство и т.д. вызывает у меня скуку и мой несчастный искуситель быстро сдался. Ему больше по­ везло с композитором Сергеем Прокофьевым.

ВОПРОС. Хотели бы Вы когда-нибудь побывать в России? Про­ сто поглядеть?

НАБОКОВ. Я не хотел бы запятнать образы, хранящиеся в моей памяти.

ВОПРОС. Что значило для Вас изгнание и пребывание вне Рос­ сии?

НАБОКОВ. В первое десятилетие нашего убывающего столе­ тия, во время поездок с родителями в Европу, я воображал се­ бя, в сонном забытьи, печальным изгнанником, который под тенью эвкалиптов экзотического курорта мечтает о далекой, сумрачной и — хотелось бы сказать — неутолимой России. Ле­ нин и его подручные очень мило позаботились о том, чтобы эта фантазия стала реальностью.

Художник, чувствующий себя вечным изгнанником, да­ же если он никогда не покидал родные пенаты, хорошо извест­ ный герой многих биографий, с которым ощущаю некоторое сходство. Однако в прямом смысле изгнание означает для ху­ дожника прежде всего одно — запрещение его творчества на ро­ дине. Все мои книги, начиная с той, которую я написал полвека назад, сидя на проеденной молью кушетке в немецком пансио­ не, запрещены в стране моего рождения. Это потеря для России — не для меня.

ВОПРОС. Что Вы делаете для того, чтобы успешно переносить бремя жизни?

НАБОКОВ. Бреюсь каждое утро перед тем, как принять ванну и позавтракать, чтобы в любую минуту быть готовым к даль­ ним перелетам.

СРЕДИ КНИГ Б. Гройс ПОЛИТИКА КАК ИСКУССТВО В своей книге "Божественная левая" * Бодрийар пишет о страхе левых перед властью — причем в понятие "левые" он включает как социалистов, так и коммунистов. Мне трудно су­ дить о том, в какой мере описания Бодрийара соответствуют политической ситуации во Франции. Однако нет сомнения, что коммунисты Франции в большей степени ориентируются на со­ ветский коммунизм, что советская коммунистическая партия служит — при всех тактических различиях — образцом для все­ го коммунистического движения. Советскую же коммунисти­ ческую партию трудно упрекнуть в страхе перед политической властью.

Граница между социалистами и коммунистами проходит как раз там, где встает вопрос о политической власти : для ком­ мунистов образовать правительство в рамках западной демо­ кратической системы еще не означает взять власть в свои руки.

Подлинная власть для коммунистов есть власть ликвидиро­ вать эту систему. Бодрийар оплакивает классическое искусство политики, т.е. искусство завоевания и удержания власти в ус­ ловиях борьбы интересов, не регулируемой никакими социаль­ ными институтами. Действительно социалисты постоянно стре­ мятся укрепить те аспекты существующего в западных обще * J.Baudrillard, «La gauche divine», Grasset, Paris, 1985.

ствах порядка, которые ограничивают эту борьбу — в пределе социалисты хотели бы исключить ее вообще. Но постольку, по­ скольку коммунисты ставят себе, напротив того, цель полной ликвидации существующего порядка, они возвращают общест­ во в ситуацию борьбы всех против всех и, таким образом, из со­ циального в смысле Бодрийара обратно в политическое. Ситуа­ ция эта сохраняется и после завоевания коммунистами власти:

советская коммунистическая партия определяет себя в своих официальных документах как "руководящая сила советского общества" и решительно отделяет себя от институализирован ной власти, т.е. "советов депутатов трудящихся", правительст­ ва и т.д. Благодаря этому, коммунистическая партия предот­ вращает ту угрозу растворения политического в системе управ­ ления, о которой предупреждает Бодрийар. Коммунисты мы­ слят в терминах противоборства и баланса сил, а не в терми­ нах социальности и репрезентации, как это делает социалисти­ ческая левая. Кстати, известно восхищение Ленина, Сталина и других советских политиков фигурами Макиавелли, Талейра на, Фуше, Бисмарка, Клаузевица и т.д., т.е. типичными репре­ зентантами политического.

Предпочтение, которое в первой части своей книги Бодрий­ ар высказывает политическому в противовес социальному и свободному денежному обращению — в противовес планируе­ мой экономике марксистского типа, несомненно, связано с переориентацией современной и, в первую очередь, француз­ ской мысли, с "модернистской" на "постмодернистскую" па­ радигму — переориентацией, в которой книги самого Бодрий­ ара сыграли большую роль. Суть этой переореинтации можно выразить кратко следующим образом. Модернистское мышле­ ние отреагировало на кризис классического рационального субъекта — продукта эпохи Просвещения — посредством за­ крепления этого субъекта в некотором объективно, т.е. научно фиксированном порядке мира. Если Просвещение постулиро­ вало единое пространство смысла, доступное каждому мысля­ щему, то, начиная с эпохи романтизма, пространство это распа­ дается — зато распад этот компенсируется усмотрением места индивидуума в единстве природы, истории, социума и т.д. Су­ бъект определяется через эпоху, нацию, класс, социальную группу, к которым он принадлежит, через свою семейную ис­ торию, эротическую жизнь, физическое состояние, воспитание и т. п. Или, иначе говоря, текст определяется через контекст, речь через язык: классический структурализм представляет со­ бой завершение этого модернистского проекта вернуть мышле­ нию субъекта определенность смысла через фиксацию его мес­ та в системе.

Модернистское мышление предполагает, таким образом, конечность и обозримость системы, в которую оно помещает индивидуальное сознание: неопределенность текста, возникаю­ щая от того, что он перестает быть выражением содержания, "изнутри" доступного для любого читателя, компенсируется конечностью контекста, в который этот текст помещается. Пе­ реход к постмодернистской парадигме представляет собой пе­ реход от конечного к бесконечному контексту рассмотрения при полном сохранении всех остальных исходных предпосы­ лок анализа. В результате этого перехода, однако, эффект от соотнесения текста с контекстом оказывается прямо противо­ положным модернистскому: вместо стабилизации смысла на­ ступает его окончательная ликвидация. Так стабилизация смы­ сла текста в процессе чтения сменяется бесконечностью прочте­ ний (Барт), стабилизация знака в смыслоразличающей системе языка - его дестабилизацией в бесконечной системе дифферен ций (Деррида), стабилизация индивидуума в системе желаний — его дестабилизацией в бесконечности желания (Делез), по­ иск генезиса индивидуального опьпа — в бесконечный процесс интерпретации (Лакан) и, наконец, стабилизация индивидуума в системе политической экономии и социальных институтов — его преодолением в "экстазе" бесконечных метаморфоз поли­ тики и денежных отношений у Бодрийара.

Переход от конечного к бесконечному контексту рассмо­ трения кажется весьма значительным по своим последствиям и порождает новые блестящие теории и интуиции. Однако пере­ ход этот сохраняет неизменными две основных характеристи­ ки мышления предыдущей эпохи: рассмотрение индивидуума в контексте социума и внешний, объективный, научно-институа лизированный характер этого рассмотрения. Социум, правда, рассматривается здесь не как социум коллектива, в котором каждый выступает в определенной роли, четко отличной от ро­ ли других, а как социум массы: социум бесконечных различий, в котором индивидуум окончательно теряет себя, не будучи в состоянии ни отличить себя от других, ни слиться с ними и, та ким образом, оказывается на бесконечной дистанции от себя самого. Эта бесконечность различий, приводящая к бесконечно­ сти внутреннего различения субъекта от себя самого — знаме­ нитой дифференциации — порождает бесконечный пафос, бес­ конечный экстаз постмодернистских текстов, так контрасти­ рующий со сдержанным "конечным" пафосом модернизма: му­ жественность модернизма против женственности постмодерни­ зма, не находящей себе исхода в завершающем акте постиже­ ния смысла.

При всем своем пафосе постмодернизм, однако, по су­ ществу, глубоко депрессивен. Поскольку институализирован ный постмодернистский дискурс основывается не на демонст­ рации смысла, а на демонстрации бессмыслицы — он действует не убеждением, а разубеждением, и противостоит морали не как аморальность, а как деморализация. И в этом постмодер­ низм выступает не как радикальный противник, а как союз­ ник современных политических режимов, — что, впрочем, го­ ворится ему вовсе не в укор: со времени Маркса философы то и дело пытались изменить мир, так что пришло время попы­ таться его понять. Но важно все же, что экстатическая ирония постмодернистских текстов на деле лишь литературно обраба­ тывает и дублирует иронию современных массовых обществ.

Институализированный постмодернистский дискурс есть по су­ ществу официальная, а вовсе не оппозиционная, идеология со­ временной политической власти.

Особенно ясным это становится, если вновь вернуться к опыту советской идеологии. В советской официальной филосо­ фии не принято провозглашать смену философских доктрин и парадигм, и поэтому у постороннего наблюдателя может сло­ житься впечатление, что советская идеология застыла в непод­ вижности. Впечатление это абсолютно ложно — оно само яв­ ляется частью советского официального мифа о верности диа­ мата и его теории "принципам марксизма-ленинизма" в их не­ изменной форме. На деле же теории эти претерпели значитель­ ные изменения, о которых здесь подробно рассказывать не мес­ то. Достаточно только сказать, что современное советское про­ чтение диамата не столь уж отличается по существу от того, что на Западе выступает под именем постструктурализма. А имен­ но советский диамат — и в этом его радикальное отличие от диалектики гегелевского типа — располагает различные формы сознания не в истории, т.е. не во времени, а в некотором кос­ мосе, напоминающем гностический, т.е. в пространстве. Диа­ лектические противоречия объявляются "объективными", т.е.

противоречиями между различными сферами космической жиз­ ни — именно поэтому они и не могут быть сняты индивидуаль­ ным сознанием во времени, что и делает советскую диалектику "материалистической". Советская идеологическая дискуссия всегда принимает поэтому характер указания мыслящему на односторонность его мышления и его детерминированность бес­ конечностью разнообразных форм космической жизни. Таким образом возникает возможность поставить под сомнение ис­ тинность любого мышления без необходимости доказывать его ложность — что, собственно, и составляет основное интеллек­ туальное достижение постструктуралистского анализа. Люби­ мой для советских идеологов является фигура сократическо­ го скепсиса, выступающая, как известно, основой для плато­ новской концепции государства, являющейся в большей мере предвосхищением современных тоталитарных государств.

Отсылка к бесконечности дифференций порабощает, та­ ким образом, индивидуума институтам еще более радикаль­ но, нежели отсылка к конечному смыслу, ибо представляет со­ бой путь к самому себе через бесконечность институализиро ванного знания, бесконечность социума, бесконечность власти и бесконечность человеческих масс. Социум, описываемый постструктуралистами, и, в частности, Бодрийаром, с одной стороны, и советскими идеологами, с другой стороны, разу­ меется куда реалистичнее, нежели морализованный социум тра­ диционной левой — в этом нет никакого сомнения. Но тот экс­ таз, который это описание вызывает, продолжает быть экста­ зом власти, экстазом начальника управления, получившего в свое распоряжение бесконечное число сотрудников с бесконеч­ ным разнообразием функций, что препятствует всякой непо­ средственной координации между ними. Это то, что в русской литературе называлось "административный восторг" — но только распространенный на весь космос. Переход к постмо­ дернизму в немалой степени был стимулирован тем соображе­ нием, что в основе модернистского перехода от текста к кон­ тексту лежала все та же просвещенческая "мифологическая" претензия сознания на рациональное схватьшание структуры мира. Однако эта претензия сохраняется, по существу, и в пост модернизме — с тем только различием, что она становится бес­ конечной и выступает с бесконечным пафосом.

В свое книге Бодрийар идет, впрочем, дальше : от беско­ нечности дифференций — к индифферентности. Феномен индиф­ ферентности возникает, по Бодрийару, вследствие утраты со­ временным человеком ощущения реальности мира, в резуль­ тате чего все сущее начинает восприниматься как артефакт, как симулакр. Это переживание искусственности несомненно свя­ зано с вышеописанным переходом от конечного контекста к бесконечному. Переживание реальности есть в основе своей пе­ реживание непосредственного контакта с миром непосред­ ственного присутствия человека в мире, которое гарантирует реальность как мира, так и человека. Реальность есть просве­ щенческая идея и именно от Просвещения идет культ всего ес­ тественного.

Но если все в мире и сам человек отделены от самих се­ бя бесконечной дифференцией, если смысл раскрывается толь­ ко в системе с бесконечным числом элементов, то это и озна­ чает невозможность непосредственного доступа ни к какому объекту и ни к какому смыслу, т.е. полную утрату реальности.

Бесконечная система дифференций есть, так сказать, послед­ нее сущее, которое сознание стремится охватить в состоянии экстаза. Но экстаз этот скоро обнаруживает свою беспочвен­ ность, свою искусственность и сменяется безразличием, индиф­ ферентностью: до всего оказывается одно и то же расстояние, равное бесконечности.

Искусственность, индифферентность и деморализация сменяют, таким образом, классическую просвещенческую триаду — реальность, разум, мораль. Индифферентность не означает 'здесь нахождения некоего общего знаменателя для всего сущего, противостоящего системе бесконечных диффе­ ренций. Отсюда, видимо, возникают у самого Бодрийара те трудности в интерпретации индифферентности, в которых он сознается в одном из своих интервью.* Бодрийар продолжает рассматривать искусственность и индифферентность в перспе­ ктиве субъект-объектного отношения и таким образом ослаб­ ляет радикализм собственной позиции. Искусственность всяко­ го смысла лежит глубже различения субъекта и объекта, созна * Das Schweigen der Massen als Suspens. Frankfurterschau, 47, ния и подсознания и т.д.: все эти образования и все отношения между ними получают характер артефакта. Бодрийар пытает­ ся, в частности, интерпретировать индифферентность как слу­ чайность, как господство статистического, т.е. отнести ее пол­ ностью к области объективного, в котором она получает харак­ тер искушения, соблазна. Но случайность как таковая есть не более чем отношение конечности сознания к бесконечности объектных дифференций и в этом смысле не достигает того уровня, на котором возникает феномен индифферентности, от­ личающий бесконечным образом сознание от себя самого не в меньшей степени, нежели объект от себя самого. Индифферент­ ность есть не столько инертность, материальность человеческих масс, сколько соответствующее ей состояние сознания, которо­ му в бесконечности этих масс открывается искусственность, фиктивность мира. И здесь сознание покидает интерес к этим массам и управляющим ими интитутам — наступает индиффе­ рентность ко всяким соблазнам со стороны объекта, оконча­ тельно признанного фиктивным, в то время как "молчание" и "статистика", на которые ссылается Бодрийар, все еще сохра­ няют черты реальности. В индифферентности сознание покидает сферу институционального контроля.

Искусственности мира соответствует понимание человека в мире как художника. К этому пониманию приходит де факто и сам Бодрийар, когда описывает в своей книге театрализацию политической и социальной жизни. Такие современные филосо­ фы науки как Нельсон Гудмен или Пол Файерабенд интер­ претируют современную науку как искусство. Бодрийар, наря­ ду с другими современными французскими теоретиками, еще более радикален, утверждая искусственность всего жизненно­ го мира человека, и, в конечном счете, и искусственность са­ мого человека постольку, поскольку человек принадлежит ми­ ру. В результате каждый человек оказывается в роли художни­ ка поневоле. Если прежде искусство понималось как высшее служение и как исключительное призвание, как избранниче­ ство, то в наше время роль художника навязьшается каждому как рок, как единственное возможное отношение к миру, став­ шему фикцией, искусством. Человек оказывается перед необ­ ходимостью оперировать с миром и с собой как с произведе­ нием искусства. В этом смысле вполне в духе времени высту­ пает современный экопацифизм, стремящийся превратить весь мир в музей и все сущее, в том числе и всех людей, — в экспо­ наты, которые нельзя загрязнять, трогать руками, бросать в них бомбы, шуметь и т.д.

Разумеется, это музейное отношение к искусству есть лишь еще одно извращение нашего времени, подлинным ху­ дожникам как раз вовсе не свойственное и подлинному искус­ ству глубоко враждебное. Подлинный художник сочетает экс­ таз и индифферентность в своем отношении к искусству: твор­ чество живет определенным ритмом созидания и разрушения.

Художник знает в одно и то же время и о своей оригинально­ сти, отличающей его от других, и о своем внутреннем родстве со всеми другими художниками. Музей порабощает художни­ ка — он ставит его перед необходимостью делать что-то новое, еще нигде не выставленное и тем самым отнимает у него внут­ реннюю свободу. Но не в меньшей степени губит искусство и тотальное разрушение традиции, гибель всякой приватности.

Индифферентность есть еще и приватность, есть право на при­ ватность.

Поэтому идея искусственности и искусства противостоит всякой утопии, стремящейся к естественному и непосредствен­ ному. Просвещенческая утопия выступает, как известно, в двух качествах: утопия сознания и утопия подсознательного, утопия тела. Утопия сознания апеллирует к единству челове­ ческого разума, которому доступно непосредственное созер­ цание и схватывание смысла и непосредственное постижение моральных ориентиров поведения. Эта утопия в наше время уже полностью скомпрометировала себя. Но утопия подсоз­ нания еще сохраняет для некоторых свою привлекательность.

Утопия эта вдохновляется призывом к полной ликвидации вся­ кой приватной сферы, к экстатическому смешению тел, до пре­ дела сексуализированных и, таким образом, лишенных своей замкнутости, к экстатическому слиянию в едином потоке жиз­ ни. Этот эротический коммунизм, этот миф об обобществлении тел представляет собой радикализированный вариант комму­ низма социального, т.е. мифа об обобществлении имуществ.

Поэтому он еще более репрессивен: с поднятым пальцем чи­ тает он мораль каждому, кто — хотя бы и просто по лени — не готов совокупляться с кем и как попало. Эта попытка соеди­ нить задним числом то, что было разъединено Просвещением, забывает о том, что понимание другого как другого тела исхо дит из определенной концепции времени и пространства, кото­ рая сама по себе лишена всякой реальности и является делом представления. В результате соединяются не тела, а лишь пред­ ставления о телах, артефакты, симулакры тел — и происходит это неизбежно под надзором идеологической полиции.

Знание о мире как об искусственном глубже, чем знание о мире как об естественном и имеет более давнюю традицию.

Pages:     | 1 | 2 || 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.