WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 15 ПАРИЖ 1985 Журнал редактирует : ...»

-- [ Страница 2 ] --

с восточной, сакральной, — друг семьи, священник Медведков. Радушием семья не выделяется, однако дельные люди в гости захаживают — чаще прочих, на­ родная учительница, госпожа Кашкадамова.

Не забыли ли мы ангелов? волхвов? Кто был крестным отцом, кто, сверкая лучистой улыбкой, склонялся над купе­ лью Спасителя?

Над купелью товарища Ленина склонялся господин Бе локрысенко.

Второе, политическое, крещение состоялось, по истече­ нии канонических 33 лет, в Брюсселе, на судьбоносном II съе­ зде РСДРП. Делегаты заседали в мучном складе, где на оратор­ ствовавшего Ильича таращились осыпанные мукой белые кры­ сы.

А будущее, звездную славу предрекала младенцу колы­ бельная, которую певала мать:

А тебе на свете белом Что-то рок пошлет в удел?

Прогремишь ли в мире целом Блеском подвигов и дел?

Вождь любимый, знаменитый, В час надежды роковой Будешь крепкою защитой Стороны своей родной...

Иль тебе по воле рока Будет дан высокий ум, И поведаешь ты много Плодоносных, новых дум.

Неподкупен, бескорыстен И с сознаньем правоты Необорной силой истин Над неправдой грянешь ты...

Ан. Иванский, составитель сборника "Молодой Ленин", справедливо сравнивает этот анонимный текст с некрасовской "Песней Еремушке". Рекомендуем еще один источник : "Иль чу­ ма меня подцепит, иль мороз окостенит..."

В Симбирске у Ульяновых имелся домашний райский сад.

Смутно цитируя книгу Бытия, сестра-Мария благоговейно вздыхает: "В этих ягодных кустах, помню я, мелькала иногда фигура Владимира Ильича". Не обошлось, разумеется, без Евы.

"Помню, — негодует Анна Ильинична, — как все мы были воз­ мущены одной гостьей-девочкой, которая пыталась показать нам свою удаль тем, что с разбегу откусила от яблока и про мчалась дальше". Откуда бедняжке знать, что хозяева из эконо­ мии едят только падалицы?

Крестник Белокрысенки — отрок законопослушный, ис­ правно ходит к исповеди и не пропускает молебнов. Учебник "Элементарной логики" вгоняет его в пот, но Закон Божий он знает на ять. Недаром глубоко верующий человек, строгий ди­ ректор гимназии Федор Михайлович Керенский хвалит этого, увы, нелюдимого отличника за примерную набожность.

Сведущ Володя и в мирских науках. Не обладая ни ма­ лейшими способностями к поэзии, он, если учитель прикажет, готов немедля "переводить Гомера правильным гекзаметром".

В его комнате монастырская опрятность. Крохоборским крысиным почерком — словам тесно, мыслям просторно — гимназист заполняет тетради, задумчиво косясь на стену;

на пятнистые ягодицы географических полушарий — прообраз го­ сударственного герба СССР. Названия сочинений: "Лошадь и польза, приносимая ею человеку" (лошадей недолюбливает), "Зима и старость", "Горы, их красота и польза". В выпускном классе предметы углубляются: "В чем выражается истинная любовь к отечеству" (возможно, вспомнит об этом в 1917).

Классная работа: "Заслуги духовенства в смутное время Рус­ ского государства". Молодец, Ульянов. Пять с крестом.

Вещая тема смутного времени повторяется на выпускном экзамене. За два дня до смерти брата Володя пишет сочинение "Царь Борис Годунов", о том, можно ли молиться за царя-Иро­ да. Через три недели с блеском сдает Закон Божий. В числе ответов — "Причащение сященнослужителей", и, словно нароч­ но, "Воскрешение Иисусом Христом Лазаря".

Возмужав, Спаситель одолевает в прениях меньшевист­ ских фарисеев и книжников;

придет час, их станут обзывать бородатыми талмудистами. Помятуя о прототипе, он настав­ ляет иереев : будьте "мудры, как змии — и кротки (с комите­ тами: бундом и Питером) — аки голуби". Из оппонентов он изгоняет беса, заставляя их предварительно, согласно автори­ тетному свидетельству Луначарского, "обнаруживать плохо спрятанные оппортунистические рожки". В глазах привержен­ цев Ленин олицетворяет животворную стихию революции, сме­ тающую мертвые догмы 2. Ибо он пришел не нарушить, а ис­ полнить Закон, и впустую негодуют социал-демократические меламеды. После Октября они столь же наивно возмущались ленинскими субботниками, позабыв о сказанном: "Не человек для субботы, а суббота для человека". Им и в голову не прихо­ дило, какая звезда воссияла над симбирскими стойлами. Тем паче, не ведали они, что в ульяновском Святом семействе из­ давался когда-то детский рукописный журнал под пророче­ ским заглавием "Субботник". Там-то Володя, между прочим, избрал себе изумительный псевдоним, первую партийную клич­ ку — Кубышкин.

Любовь к возвышенному, Нагоркины проповеди. Как всякого пророка, его влекли к себе заоблачные высоты, их красота и польза. "Этот вид, — пролаял он раз, оторвавшись от писанины и окинув поощрительным взором Татры, — не только не рассеивает внимания, но помогает сосредоточиться".

Отсчет ступеней начинается с Казани, куда Володя с род­ ней перебрался после смерти отца. Казанская сирота посели­ лась сначала на Первой горе, подалась оттуда на Ново-Комисса ровскую (да-да!) — в дом Соловьевой и, отбыв ссылку в Ко кушкине, вернулась на исходную Первую гору, в дом Орло­ вой. Четверть века спустя орлиный полет завершается на Во­ робьевых горах.

А еще Владимир Ильич, блуждая в туманах, дважды взби­ рался на Бабью гору. И напрасно — у подножья его караулила Надежда Константиновна.

Настало, наконец, время потолковать о ней — о Надежде, обвенчавшейся с Избавителем.

Поди догадайся, что эта революционная игуменья, изъяс­ нявшаяся слогом Макара Девушкина и носившая партийную кличку Рыба, не лишена лирического воображения... что под се­ рой горжеткой, в груди, унылой, как восточно-европейская низменность, бьется... что и узилище не разлучило любящие сердца.

"Сношения с Владимиром Ильичем завязались быстро", — со сдержанной, тезисной нежностью отмечает Крупская, имея в виду не то, о чем думает сейчас читатель. Сношения сводились к распространению по епархиям ленинских скрижалей, начертан­ ных молоком, —этот ручеек предвещал социалистические мо­ лочные реки. Живительную влагу узник добывал из само дельно­ го хлебного сосуда (порой она оказывалась слишком жирной, а потому непригодной для конспирации;

не знаю, поймут ли его заботы нынешние зэки) : упреждая, стало быть, газетно-колхоз ное изобилие, свершалось первое советское чудо — претворение хлеба в слово.

Пути телеологизированного прогресса странно перекрещи­ вались. На той странице медицинского трактата, между строк которой Ильич начал набрасывать проект программы РСДРП (повсеместное уничтожение капиталистической эксплуатации как залог грядущей победы пролетариата), говорилось об ана­ томических аномалиях и атавизмах и предсказывалось появле­ ние человека нового типа — с восьмью шейными позвонками.

Майскими вечерами, в Шушенском, молодоженов охва­ тывало сладостное, но бесплодное томленье. "После зимних мо­ розов буйно пробуждалась весной природа, — доверительно со­ общает Крупская — сильна становилась власть ее. Закат. На гро­ мадной весенней луже в поле плавают дикие лебеди. Или — стоишь на опушке леса, бурлит речонка, токуют тетерева. Вла­ димир Ильич идет в лес, просит подержать Женьку. Держишь ее, Женька дрожит от волнения, и чувствуешь, как тебя захва­ тывает это бурное пробуждение природы". (Во избежание не­ пристойных ассоциаций спешим уточнить: Женька — это собака Владимира Ильича).

Супругов сближало не вульгарное плотское вожделение — сублимируя свои скудные половые ресурсы, Ленин расходовал их в борьбе с отзовистами и ликвидаторами3. Общими были духовные и педагогические интересы. Единственная, донельзя лаконичная, фраза — "Вот-вот" — которую Ильич насилу вы­ говаривал перед кончиной, — и та носила оттенок наставитель­ ности.

Короче, добропорядочное, освященное церковью, улья­ новское сожительство следует признать вполне целомудрен­ ным: не брак, а брачный союз борьбы за освобождение рабоче­ го класса. Эту на диво подобранную чету Бонч-Бруевич назвал "образцом настоящей социалистической семьи" — что, конечно же, верно, если принять во внимание бездетность.

Но разве эрос революции облекался только в узаконен­ ные паспортом формы?

Юная российская демократия была проникнута стихией податливой женственности и тянулась к победителю. Начав­ шись 8 марта, с бабьих бунтов в очередях, Февральская револю­ ция закончилась капитуляцией женского батальона.

Небесный жених пожаловал в Россию на Пасху, и на вок зале его провели в Царскую комнату. До слуха толпы, возгла­ шавшей осанну, доносился перезвон престольных колоколов.

Дальше развертывается сплошное евангелие, с вариация­ ми и подозрительной перестановкой мотивов. В июле, спасаясь от заключения в Крестах, Ильич, аки Иисус, шествует по водам, пробираясь в Разлив. В газетах недоумевают, как Ленин излов­ чился прошмыгнуть за границу. Не иначе как на аэроплане или на подводной лодке, предоставленной Вильгельмом.

В октябре появляется у него собственный Петр-отступ­ ник, к тому же о двух головах: Каменев и Зиновьев, главарь красного Петрограда. На этом-то камне он и воздвигнет свою церковь, покамест не подыщется более прочный фундамент.

Полюбуйтесь теперь сценой распятия, взятой нами из книжки евангелиста Бонч-Бруевича "Три покушения на В.И.Ле­ нина". Исходя состраданием, обогащенным эротикой, управде­ лами совнаркома лепечет: "Худенькое, обнаженное тело Влади­ мира Ильича, беспомощно распластавшееся на кровати, — он лежал навзничь, чуть прикрытый, — склоненная немного набок голова, смертельно-бледное, скорбное лицо, капли крупного пота, выступившие на лбу, — все это было так ужасно, так без­ мерно больно...

А он, немощный и обнаженный, лежал тихо, спокойно, и из его уст не выходило ни одного звука, хотя всем было ясно, сколь тяжелы и ужасны его страдания".

Описывая чудо воскресения, Бонч-Бруевич многозначи­ тельно ссылается на слова эскулапа: "— Только отмеченные судьбой могут избежать смерти после такого ранения, — сказал он мне полушепотом... — Смертельная опасность миновала, как и почему — я не знаю. Здесь все крайне загадочно и непонятно...

Ранение безусловно смертельное, таких случаев я не видел и не слышал".

Каплан на рисунках изображали только в профиль, как беса либо Иуду на иконах. Скоро, скоро ее потеснит Иудушка Троцкий.

После января 1920, украшенного ленинским юбилеем, и особенно после января 1924 житие вождя совсем уж бесцеремон­ но стилизуют под Святое писание. Горьковский "Человек с большой буквы" и "самый человечный человек" Маяковского — партийные псевдонимы Сына Человеческого. В поэму о Лени­ не Маяковский включает скрытые цитаты из Библии, соотноси мые христианским сознанием с личностью Иисуса. Обиходный тон задают красные псалмопевцы типа С.Минина — правда, бывшего семинариста: "С креста ты снимал пригвожденных ра­ бов, лечил их кровавые раны".

Неутомимый Бонч-Бруевич изобретает ослепительную по величественному идиотизму "африканскую легенду" о Ленине :

"Там, где идет он, все одухотворяется новой жизнью: зима сме­ няется весной, ледяные покровы (это в Африке-то!) тают, снег орошает землю, и под его ногами вырастают и расцветают пре­ красные благоуханные цветы, и путь его обрамляется цвету­ щими широколистыми лилиями...

И измученные народы востока и дальнего юга ждут при­ шествия нового избавителя".

Я вовсе не хочу сказать, будто Ленин был пародией на Христа — скорее, бесталанной карикатурой на антихриста.

Судьба предварила его рождение Пасхой, а смерть — Рожде­ ством 4 ;

похороны же пришлись на воскресение. Новый Завет наизнанку.

Умирал он чрезвычайно обстоятельно, подробно, с меди­ цинскими злоключениями, искупая, быть может, свою тупо­ умную чиновничью жестокость. К слову, его владычество за­ частую было пострашнее сталинского — при нем ставили к стен­ ке за то же, за что при Сталине сажали — хотя находятся люди, именующие первые, еще неуклюжие пробы топора и юноше­ скую безалаберность исполнителей —ленинским либерализмом.

Какие думы копошились в его догнивавшем мозгу? Все катилось к черту, новый режим выглядел бездарнее царского, в казенном механизме застопорилась какая-то цюрупа. Усилить контроль, наладить отчетность. Почаще сажать, а главное, — рас­ стреливать, расстреливать и расстреливать. Вот-вот.

Сколоченная им партия разваливалась, горланили еретики.

Вспомнил ли он хоть раз тему последнего гимназического со­ чинения, писанного им в выпускном классе, — "Происхождение и причины распространения раскола"?

Переругавшись с соратниками, за вечерним чаем пред совнаркома по-стариковски отводил душу, калякая с кухар­ кой — она так и не научилась управлять государством.

На кого он мог положиться? Вроде, неплох был Сталин, да среди коммунистов он резонно считался грубияном, подоб­ но тому, как Мендель Крик считался грубияном среди биндюж­ ников.

Ленинское "завещание" по жанру напоминает предсмерт­ ный монолог Иакова, с той разницей, что вместо благослове­ ний у Ильича одни проклятья. Чего, спрашивается, стоит пар­ тия, лучший теоретик которой — Бухарин — "никогда не учил­ ся"? Иные обвинения изложены совершенно невнятно — убеж­ дает не содержание, а хмурый брюзжащий тон. Сварливый пас­ сажир запломбированного вагона знал цену своим попутчикам.

Его смерть означила конец революции. Он умер 21 января — ровно за 149 лет до того, 21 января 1775 года в Москве был казнен Емельян Пугачев.

Набив из Ленина чучело, преемники хозяйственно приспо­ собили его для культовых надобностей. Живой, он давно стал им помехой, мертвый — сгодился.

Если вдуматься, создание мавзолея находилось в парадо­ ксальной преемственной связи с набожным материализмом Ильича. По складу своего мышления, во многом предопреде­ ленного отечественной традицией, он питал враждебность к не­ прикладным знаковым системам — шелухе слов, фразерству, обрядности. Настойчиво докапываясь до непосредственной, телесно-убедительной истины, он ухитрялся познавать кантов скую вещь в себе, отождествляя ее с обычными, доступными чувственному восприятию — обонянию, осязанию — вещами.

Он, собственно, прозревал натуру сквозь знаковые заслоны.

Его Открытое письмо к ученому соседу — бездарнейший, по­ тешающий философов и физиков "Материализм и эмпирио­ критицизм" — примечательно именно яростной антисемиоти чностью: в Махе Ильича бесила праздная знаковость, прикры­ вающая коварные идеалистические пустоты. Он и капитализм то, если угодно, рассматривал как жульническую манипуляцию символами, с помощью которых единственно подлинные, ма­ териальные блага отчуждаются от их материального же произ­ водителя — рабочего класса. Из того же антисемиотического ис­ точника происходит его выигрышная полемическая манера "срывать все и всяческие маски", психологически и впрямь родственная толстовскому приему остранения, но обретшая куда более весомое, административно-полицейское, развитие.

На деле семиотика мстила за себя, возвращаясь с черно­ го хода. В юности атеист-Ульянов соблюдал православные об­ ряды, так сказать, из стихийно-материалистических побужде­ ний: демонстрируя почтение к религиозным символам, он под чинялся внешним условиям, уступал силе вещей — и эмблемы прикидывались реальностью. Здесь-то и таился подвох. Ибо от­ вергая в принципе символы, Ленин всегда почитал индексы, те­ лесную номенклатуру действительности, ее однородные фраг­ менты, ясно указующие на целое. Он руководствовался логи­ кой причащения.

Культ вещей обманул его. Административное правдоис­ кательство — маниакальное стремление все контролировать, самолично прощупывая меру усердия подданных, — оборачи­ валось такой же фикцией, как объективная реальность, данная в ощущениях, или как диктатура пролетариата (за все годы су­ ществования ленинского ЦК в его составе побывал чуть ли не один-единственный рабочий, к счастью, "парень хороший" — Малиновский). Жизнь отгораживалась от него бессмысленной громадой отчетов — набальзамированным трупом истины. И, уходя от жизни, Ленин застывал ее мертвым слепком — лам­ почкой Ильича, ленинским трактором, бюстом в губкоме.

Напрасно Троцкий, отличавшийся непостижимым уме­ нием ставить точки над ы, пустил в спиритуалистическое об­ ращение модное словечко "ленинизм". С первых же дней вос­ торжествовало здоровое материалистическое благочестие. В воззвании от 22 января 1924 ЦК РКП (б) творчески развивал тему причащения, затронутую некогда Ульяновым-гимназис­ том: "Каждый член нашей партии — есть частичка Ленина. Вся наша коммунистическая семья — есть коллективное воплоще­ ние Ленина". Редактор "Рабочей мысли" уведомлял тов. Дзер­ жинского: "Рабочие у нас говорят — ударишься в оппозицию, пойдешь к склепу Ленина и — сразу станешь на верный путь".

А кто не мечтал о воскрешении вождя? "Я хочу, — радовала сотрудников музея Ленина пролетарская девочка Манетова, — я хочу, чтобы наша вся семья погибла, а он был чтобы здоров и жив". (Заимствую обе последние цитаты из еженедельника "Чи­ татель и писатель" от 21.1.28).

Да неужто он вправду умер? Он лежал в хрустальном гро­ бу такой ладный, свежий, добротный, что казалось, вот-вот встанет. И он — встал.

В 1925 его замогильные блуждания заприметили Ивано во-вознесенские мужички: "Ленин жив лежит на Москве-реке, под кремлевской стеной белокаменной. И когда на заводе вин­ тик спортится али, скажем, у нас земля сушится, поднимает он свою голову и идет на завод, винтик клепает, а к полям су­ хим гонит пыль. Он по проволоке иногда кричит, меж людьми появляется. Тот, кому довелось слышать речи его, тот навеки пойдет путем правильным".

Но удивительное дело: в этих сюжетах, восходящих, казалось бы, к народным легендам об Иисусе, Ленин высту­ пает в роли демонического ночного персонажа. То Бог делает Владимира Ильича спутником волчьего солнышка: "Когда на небе месяц моложавит, серпом висит, Ленин — вьюноша, парень кровь с молоком, а как только полнеть почнет месяц и делает ца круглым, как краюха хлеба, Ленин стареет, становится де­ душкой..."

То он, выбираясь из могилы, ровно упырь, шляется по ночам: "Положили Ленина в амбаришко, марзолей называется, и стражу у дверей приставили. Проходит день, два... неделя, ме­ сяц — надоело Ленину лежать под стеклом.

Вот один раз ночью выходит он потихоньку задней две­ рью от марзолея, и прямо в Кремль, в главный дворец, где вся­ кие заседания комиссарские...

Вышел Ленин... радостный, в марзолее лег успокоенный, спит вот уже много дней после своих странствований.

Теперь уже наверно скоро проснется.

Вот радость-то будет".

Легко, вероятно, разглядеть в загробной лениниане заро­ дыши будущих анекдотов о Ленине, которые по собственной своей структуре, подчеркнем, ничуть не смешны - безотказ­ ный комизм им придает самая личность героя.

Надвигающаяся эпоха нуждалась в ином кумире, лишен­ ном шутовской подоплеки и неуместной раздвоенности. То, что воспринималось как детская болезнь ленинизма в комму­ низме, — прямота, усердие, бытовая непритязательность — бы­ ло в Ленине шаржированным наследием старой служилой Рос­ сии. За вычетом этих черт его культ оказался простой репети­ цией сталинского, отвечающего религиозному мироощущению 30-х годов с их преклонением перед зримой вещественностью стали, зарплаты и государственной мощи. Ни в жанровом, ни в этнографическом отношении сталинская агиография не при­ внесла ничего нового: до всяких там Джамбулов и Сулейманов Стальских фольклор о Ленине по манию начальства перемещал­ ся на восток;

наряду с русской былиной "Ильич-богатырь" и "Покойнишным воем по Ленину", расползаются узбекская (Владимир Ильич в чертогах аллаха), киргизская, бурятская, чукотская ("Большой Иличич ушел в большую туманную тун­ дру, но оттуда он говорит своим людям"), азербайджанская ленинианы.

Посмертные странствования, завершились инкарнацией.

Того, кто умер в Горках, заменил уроженец Гори: Сталин стал "Лениным сегодня". На месте багрового государства воздви­ галось нынешнее — Позолоченная Орда.

Судьбы Ульянова и Джугашвили соотносятся по принци­ пу дополнительности, и мистиков заинтригуют, возможно, не­ которые, на мой взгляд, курьезные совпадения. Роковое пись­ мо к Троцкому (извещающее о победе над Сталиным в вопро­ се о монополии внешней торговли) Ленин продиктовал Круп­ ской 21 декабря, в день рождения Coco. На следующий день разъяренный Сталин по телефону наорал на Крупскую. Той же ночью у Ленина отнялись правая рука и нога. Под утро он начал составлять "завещание", которое еще предстояло дополнить следующими словами: "Тов. Сталин, сделавшись генсеком, со­ средоточил в своих руках необъятную власть... Я предлагаю товарищам обдумать способ перемещения Сталина с этого ме­ ста".

5 марта — дата будущей смерти И.В. — В.И. предъявил Сталину ультиматум, требуя извиниться перед Крупской и уг­ рожая разрывом отношений;

одновременно он продиктовал письмо к Троцкому, с просьбой выступить против Сталина "по грузинскому делу". Через три дня Ленина разбил паралич. Это случилось 9 марта 1923. В тот же именно день спустя 30 лет труп Сталина уложили в мавзолей, бок о бок с ленинским.

Ни в чем с такой символической силой не выразилось двуединство Ульянова и Джугашвили, как в тождественности обстоятельств, сопутствовавших их смертям. Оба отказывают­ ся от лекарств, прогоняют врачей;

оба окружены врагами и умирают в полной изоляции (Ленина сторожит Сталин, Стали­ на — Берия). Диагнозы разные (у Ильича — сухотка), но и то­ го и другого калечит правосторонний паралич;

в обоих случаях непосредственная причина гибели — поражение мозга. Наконец, после обеих смертей ЦК публикует идентичные по смыслу за­ явления — гарантии коллективного руководства. Кончина Ста­ лина оказалась плагиатом, и едва выяснилось, что в мавзолее достаточно одного покойника, последнего ленинского двойни­ ка вытряхнули из святилища.

Если сущность советского режима — смерть, прах и ложь, то я не знаю более точного символа коммунизма, чем напома­ женный мертвец в самой сердцевине рабье-мещанского царст­ ва. И когда я думаю об этом, мои воспоминания об СССР сжи­ маются в омерзительный образ : отрубленная голова над трибу­ ной дворца съездов и штандарты всех вампирьих тонов — от ве­ нозного до сукровицы. Что там еще? Кубышка мавзолея, сте­ на, поделенная на камеры с навозными шариками — урнами во­ ждей, да поодаль собаки играют комсомольскую свадьбу.

Ленин не был пророком, и дар прозрения посетил его лишь однажды.

"В Лондоне, — рассказывает Горький, — выдался свобод­ ный вечер, пошли небольшой компанией в "мюзик-холл" — де­ мократический театрик". Здесь, в демократическом соседстве вышибал и сутенеров, Владимир Ильич "смеялся, глядя на клоунов, эксцентриков, равнодушно смотрел на все остальное и особенно внимательно на рубку леса рабочими Британской Колумбии. Маленькая сцена изображала лесной лагерь, перед нею, на земле, двое здоровых молодцов перерубали в течение минуты ствол дерева, объемом около метра.

— Ну, это, конечно, для публики, на самом деле они не могут работать с такой быстротой, — сказал Ильич... (Он заго­ ворил об анархии производства при капиталистическом строе, о громадном проценте сырья, которое расходуется бесплодно, и кончил сожалением, что до сей поры никто не догадался на­ писать книгу на эту тему. Для меня было что-то неясное в этой мысли, но спросить Владимира Ильича я не успел".

Это было видение лесоповала.

ПРИМЕЧАНИЯ 1. Остерегаясь злоупотреблять вниманием читателя, я счел уместным от­ казаться от подстрочных ссылок на цит. литературу. Ограничусь беглым перечнем лишь самых основных фактологических источников, не упо­ мянутых в тексте. Использовались, в первую очередь, советские изда­ ния: "Воспоминания о В.И.Ленине", т. I, 1956;

Воспоминания Крупской (в ред. 1926 и 1932) ;

сборники: "В.И.Ленин. Статьи Каменева, Преобра­ женского, Осинского, Горького, Луначарского и Подвойского", 1924;

"Ленин", сост. В.Крайний и М.Беспалов, 1924;

"Чтец", 1925;

"Ленин в поэзии рабочих", 1925;

"Первые песни вождю", 1926;

"Ленин в русской народной сказке и восточной легенде", 1930.

Среди работ, опубликованных на Западе, наиболее полезной ока­ залась для меня знаменитая книга Бертрама Вульфа "Three Who Made a Revolution. A Biographical History" (London, 1956).

2. Политические склоки, в приятном соответствии с законами марксиз­ ма, подогревались экономическими интересами, борьбой за рынки. В Женеве большевики-Лепешинские владели столовой. У конкурента, меньшевика-Аксельрода, имелось кефирное заведение.

3. Предполагаю, что его затяжной роман с Инессой Арманд носил пре­ имущественно эпистолярный и отвлеченный характер: Ильич, по-види­ мому, страстно бранил Каутского. Подобно Владимиру, все вообще мла­ дшее поколение Ульяновых пребывало в какой-то хронической распре с Купидоном. Дети рождались только у Мити, - он не зря прослыл уро­ дом в этой семье. Александр, несмотря на вялотекущий флирт с кузи­ ной, довольствовался научной стороной вопроса, прилежно исследуя по­ ловые органы пресноводных.

4. Рождество было почему-то единственным православным праздником, который он отмечал. Один из этих праздничных дней чуть не стал для не­ го последним. В январе 1919 машину Ленина остановил известный мос­ ковский бандит Кошелек, экспроприировавший у оробевшего вождя деньги, браунинг и документы. Словом, встречу с Кубышкиным Коше­ лек провел в боевом ленинском духе, хотя не догадался умыкнуть жертву в качестве заложника, о чем горько жалел перед расстрелом.

Вагрич Бахчанян.

"Загадки для начинающих" Ольга Матич ПАЛИСАНДРИЯ: ДИССИДЕНТСКИЙ МИФ И ЕГО РАЗВЕНЧАНИЕ Демифологизация официальной советской истории явля­ ется одной из важнейших тенденций литературы послесталин ского периода. Борис Шрагин назвал это ностальгией по под­ линной истории. Как уже не раз случалось в России, освобожде­ ние от табу началось сверху, когда правительство стало прово­ дить политику десталинизации и осторожного пересмотра не­ давнего прошлого, и, по установившейся традиции, с особой си­ лой этот процесс проявился в литературной сфере. Уже само обилие и многообразие мемуарных и документальных произве­ дений говорит о том, сколь тесно восстановление историческо­ го и личного прошлого связано с литературой. Процесс осоз­ нания реальностей советской истории принял форму коллек­ тивного ритуала очищения и повлиял на всю русскую литера­ туру без исключения — экспериментальную и традиционную, официальную и диссидентскую, документальную и художест­ венную. Писатели-традиционалисты, во главе с Солженицыным, демифологизировали прошлое, стремясь реконструировать его во всех деталях, во всей полноте, основываясь на реальных дан­ ных. Писатели экспериментального направления во исполнение рецептов Абрама Терца создали "искусство фантасмагории", в котором гротеск заменил реалистическое описание.

Послесталинская либерализация затронула не только об щественную, но и частную сферу. Наиболее яркое тому свиде­ тельство — литературная реабилитация сексуально-эротической тематики. При этом русская культура, в том числе и неофици­ альная, настолько политизирована, что непристойность неиз­ бежно приобретает политическое звучание. Шокирующие поли­ тические откровения производят еще более сильный эффект, если излагаются шокирующим языком и соседствуют с откро­ венными описаниями сексуального толка. Говоря словами Эдуарда Брауна о Юзе Алешковском, эти писатели-демифоло гизаторы с помощью непристойной лексики произвели гранди­ озный взрыв, который разносит официальный русский язык в клочья.

В отличие от большинства неофициальных писателей, Са­ ша Соколов до сих пор воздерживается от следования дисси­ дентской идеологической модели и от разработки советской исторической темы. Принадлежа к модернистской традиции, его проза направлена на слово, а не на идеологию. Очередной демонстрацией блестящей словесной пиротехники является и его новый роман "Палисандрия";

но в то же время он восходит и к неофициальной литературе. Вполне в духе господствующей в сегодняшней прозе тенденции, это роман о советской исто­ рии, и он являет собой настоящую оргию снятия запретов, как политических, так и сексуальных. Однако в отличие от других авторов, Соколов в "Палисандрии" почти исключительно паро­ диен. Он мистифицирует читателя, подсовывая ему в качестве политически заостренного и глубокомысленного романа-сви­ детельства псевдо-мемуары, передразнивающие к тому же мо­ тивы сексуальной революции и эмигрантской ностальгии. "Па­ лисандрия" воспринимается также, как полемическая игра с романами типа "Острова Крыма", написанного в жанре своего рода эмигрантской фантастики, и с эмигрантским романом "Это я — Эдичка", который всей своей системой ценностей и не­ нормативной лексикой скандализовал культурный истэблиш­ мент русского Зарубежья.

"Палисандрия" написана в форме мемуаров о советской олигархии сталинского и послесталинского периода, и, в свою очередь, рассчитана на скандальный эффект. Законченная в воображаемом году 2044-м и опубликованная в 2757-м, книга принадлежит перу Палисандра Дальберга, вымышленного кремлевского обитателя и графомана. В качестве псевдоме муаров роман представляет собой пародию на диссидентскую демифологизацию официальной версии советской истории и на литературные попытки восстановления исторической истины.

(Одной из наиболее очевидных мишеней насмешливого отно­ шения автора к моде на мемуары оказывается Светлана Алли­ луева). В качестве псевдопорнографии "Палисандрия" высмеи­ вает сексуальную эмансипацию и сопровождающую ее литера­ турную "распущенность" последнего десятилетия. Из этих двух установок и складывается Соколовское непочтительное прочте­ ние истории, тривиализирующее ужасы советского прошлого.

Ставшие каноническими образы безжалостного тоталитариз­ ма и ГУЛАГа подменяются нарочито уютными, одомашненны­ ми фигурами вождей и пикантными деталями их сексуальной жизни.

Соколов полемизирует не только с идейным и тематиче­ ским содержанием неофициальной литературы, но и с ее язы­ ком. Автор "Палисандрии" последовательно избегает употреб­ ления по крайней мере двух типов лексики, характерных для прозы послесталинского периода: партийно-советских штам­ пов и аббревиатур (а также их обыгрывания) и непристойных выражений. Хотя роман посвящен советской истории и об­ щим местам ее диссидентского переосмысления, и к тому же автор не чурается рискованных эротических обстоятельств, тем не менее присущая современным антисоветским и "порногра­ фическим" произведениям лексика блистает своим отсут­ ствием. Отсутствуют торжественные перечисления советских учреждений и штампов;

отсутствует и вольнолюбивая игра с бюрократическими клише, в стиле Зощенко или Ильфа и Пет­ рова, нашедшая своих продолжателей в лице Аксенова, Искан­ дера, Зиновьева, Алешковского и др. И главное — ни звука ма­ том. Язык книги отборно досоветский. Стилизованная под средневековый рыцарский роман, "Палисандрия" напоминает прозу Серебряного века: стиль изыскан, загадочен, изощрен.

Чистоту Соколовской лексики можно, по-видимому, объяс­ нить строгим эстетизмом автора, хотя нарочитая манерность соответствует также задачам пародирования приторно-невинно­ го и велеречивого стиля многих текстов первой эмиграции.

(Помимо прочего, "Палисандрия" — "эмигрантский роман", и ориентация на язык старой эмигрантской литературы — важ­ ный аспект его структуры). Но можно попытаться найти и дру гое объяснение — философское. Если принять, что язык опреде­ ляет реальность, то отсутствие в книге советизмов и грубой брани и замена их куртуазными и возвышенными рассуждения­ ми должны преобразовать реальный мир, показанный в романе.

Тогда печально известное советское прошлое, как бы по мано­ вению волшебной палочки, вдруг облагородится, и вместо пре­ словутых КПСС, ЧК, НКВД и КГБ страной станет править ке­ лейный орден Часовщиков.* Аллюзии и пародии, во множестве рассеянные по страни­ цам "Палисандрии", не ограничиваются контекстом современ­ ной литературы. Соколов метит гораздо выше. Роман, по-ви­ димому, задуман как образцовый текст русского постмодер­ низма, и в этом смысле его можно сравнить с "Петербургом" Андрея Белого, ставшим архетипическим произведением рус­ ского постсимволизма. Более того: "Палисандрия" — это, в сущности, антология аллюзий на классическую и романтиче­ скую мифологию, а также на русскую и западную литературу.

Здесь встречаются скрытые и явные ссылки на Пушкина, Го­ голя, Тургенева, Толстого, Достоевского, Гаршина, Блока, Белого, Ахматову, Мандельштама, Пастернака, Маяковского, Ильфа и Петрова, Булгакова, Платонова, Набокова, Терца, Сол­ женицына, Аксенова, Окуджаву, Лимонова;

на Гомера, Лопе де Вега, Флобера, Орвелла, Беккета, Беллоу и на многих дру­ гих прозаиков и поэтов.

Пародия на морализаторскую серьезность и антисовет­ скую тенденциозность неофициальной литературы прежде и яс­ нее всего выражена в повествовательном строе "Палисандрии".

В сюжете романа можно выявить две по сути дела совершенно разные линии — мифологически грандиозное по замыслу пу­ тешествие героя (эта линия развивается по схеме: отправка ге­ роя — инициация — возвращение) и повесть о нечестивых по­ хождениях в духе Дон-Жуана и отчасти Дракулы. Палисандр — * Титул Брежнева - Местолюбитель, Андропова - Кардинальный Хра­ нитель, Устинова - пороховых дел министр. А повествователь, полный тайных честолюбивых устремлений, называет себя дерзающим лицом, грамматически намекая тем самым на свой гермафродитизм, о котором читатель узнает лишь в конце книги. Обитатели Кремля названы кре­ постными - от слова крепость;

жители старческого приюта Мулен де Сен Лу - насельниками, как у Бунина, изгнание - посланием;

потеря гражданства - отлучением и т.д.

квазимифологический герой, умирающий и на манер Диониса рождающийся вновь, чтобы воскресить свой народ. Вместе с тем, в качестве совратителя престарелых женщин, он предстает перед нами одновременно псевдо-Эдипом и псевдо-Дон-Жуа­ ном российско-европейского масштаба.

Как и подобает герою мифа, Палисандр наделен качества­ ми, необходимыми спасителю нации, но в соответствии с иро­ ническим тоном повествования путешествие героя носит полу­ фарсовый характер, и его героическая торжественность снижа­ ется рядом способов. В повествовательном плане мифологи­ ческое путешествие пародируется второй сюжетной линией — той самой, на которую нанизаны бесчисленные гротескные ус­ пехи Палисандра в области секса. Используя каноны плутов­ ского романа, автор предлагает вниманию читателя эротиче­ ские похождения вымышленного кремлевского отрока-сиро­ ты, тайно участвующего в интимной жизни реальных советских руководителей и их жен. В числе донжуанских похождений, снижающих образ Палисандра как героя, разнузданные соития с женами и любовницами Ленина, Сталина, Брежнева, с Екате­ риной Великой и со множеством других женщин, великих и ма­ лых. Подобная социальная неразборчивость, как известно, бы­ ла свойственна и Дон-Жуану, в отличие от которого, однако, Палисандр "соительствует" почти исключительно с пожилыми, вампирического типа женщинами, чьи траченные временем те­ ла для него столь соблазнительны. Репутация Палисандра в ипостаси фаллического бога подмочена его некрофильской слонностью к старым и даже отмирающим прелестям. (В кон­ це романа тема некрофилии в духе Дракулы получает неожи­ данное развитие и становится одной из главных). Рассмотрим более подробно основные моменты героического и снижаю­ щего аспектов сюжета и способы их сплетения.

Герой мифа всегда дитя Провидения, но его путь к само­ реализации чреват препятствиями;

характер героя представ­ ляет собой комбинацию сильных и слабых черт. Несмотря на присущие ему от рождения необыкновенные таланты, он тер­ пит всевозможные лишения, и сама жизнь его то и дело оказы­ вается в опасности. Заметим, что рождение и раннее детство Диониса, а также и Эдипа, отмечены необычайными обстоятель­ ствами и опасностями. Двойственность натуры Палисандра проявляется уже с детских лет — его сиротская хрупкость ком пенсируется покровительством всемогущих отцов нации: Ста­ лина, Берии, Брежнева и Андропова. Физически сильный и чрез­ мерно активный в смысле фривольных утех уже в младенче­ стве, Палисандр, тем не менее, остается вечным ребенком и большую часть времени проводит в ванне, влажный комфорт которой определенно сродни уюту материнского чрева. В этом смысле Палисандр подобен герою рассказа Абрама Терца "Пхенц". Инопланетянин Пхенц, чье тело имеет растительную природу, нуждается в больших количествах воды. Вот почему он по ночам сидит в коммунальной ванне. Келейное — "ванное" — существование двух героев метафорически определяет их об­ щественную позицию, позицию отщепенцев. Андрогинные чер­ ты Палисандра, его гермафродитизм также свидетельствуют о его божественной натуре. Вспомним, например, Зевса, который, подобно женщине, произвел на свет Диониса из собственного бедра. В свою очередь Дионис тоже наделен чертами андроги на: в частности, в детстве его одевали как девочку. Традицион­ ный мотив подтверждения "царственной" природы героя отра­ жен в фантастической генеалогии Палисандра. Он потомок дио нисийца Распутина и змееборца Берии, а в предыдущих инкар­ нациях состоял в близких отношениях с выдающимися прави­ телями вроде Ивана Грозного и Екатерины Великой. Весьма возможно, что он принадлежит к роду Романовых, но уже сов­ сем абсурдно звучит его мегаломанское утверждение, что он в родстве с такими историческими фигурами, как Мария Стюарт и Уинстон Черчиль.

Путешествие героя как таковое начинается в тот день, ко­ гда Андропов, один из отцов-покровителей Палисандра, вер­ бует его в орден Часовщиков и дает ему ответственное задание — убить правителя страны — Леонида Брежнева. Разумеется, бо­ гом-покровителем ордена оказывается Кронос, чье пожирание собственных детей можно считать мифологическим прообра­ зом тех отношений между отцами и детьми, которые склады­ ваются в романе. В сознании политически ориентированного чи­ тателя современной русской литературы образ Кроноса, конеч­ но вызовет ассоциации со сталинским террором, хотя прямые упоминания о нем в книге подчеркнуто отсутствуют. Это один из характерных примеров иронического отношения Соколова к эзопову языку, столь популярному среди писателей-дисси­ дентов. Впрочем, усмешка эта адресована и диссидентам-чита­ телям.

После долгих псевдотерзаний и сомнений в духе Расколь никова и Ивана Карамазова кремлевский сирота принимает вы­ зов судьбы и соглашается выполнить задание Андропова. Но его согласие мотивировано не высокими политическими сооб­ ражениями, полагающимися эпическому герою, а сексуальной ревностью эдипова толка. Палисандр не может простить Бреж­ неву, что тот соблазнил его отроческую пассию — старую и за­ служенную правительственную куртизанку Шагане (она же ма­ дам Хомейни, она же кремлевская знахарка Джуна, она же мифическая праматерь Акка, римская волчица). Композицион­ но связывая героический вояж Палисандра с его дон-жуански ми похождениями, миф об Эдипе становится основой Соколов­ ской пародии на диссидентскую трактовку прошлого, а так же "закваской" палисандровых сексуальных переживаний. Эди повское прочтение советской истории опошляет ее ужасы и снижает ее сатанинские масштабы. Непочтительное отношение к ней автора отражено в одном из двух названий книги: — "Па лисандрия" вызывает в памяти "Одиссею", но внутри текста дан дополнительный заголовок романа — "Инцест кремлевско­ го графомана". Здесь — прямое указание на инцестуальный суб­ страт, вчитываемый автором в советскую историю. Однако с чисто литературной точки зрения это опошление истории при­ водит к ее ремифологизации — на основе архетипического ми­ фа греческой трагедии. Такая реинтерпретация истории под­ крепляет эстетическую позицию автора: литературу не сле­ дует смешивать с историей и политикой.

Взаимоотношения Палисандра с большинством материн­ ских и отцовских фигур в романе строятся по законам эдипо­ ва треугольника. О настоящих родителях героя известно толь­ ко, что они, как и Берия, покончили с собой (Палисандр назы­ вает свою семью "семьей потомственных руконаложников") и что отец его, подобно Берии, являлся членом ордена Часовщи­ ков. Вскоре после смерти родителей малолетнего Палисандра совращает его престарелая няня Агриппина, чей образ напоми­ нает Арину Родионовну. (В предыдущей жизни, которую Пали­ сандр порой описывает, эту неблаговидную роль сыграла се­ стра его матери Мажорет, взявшая на себя заботу о малыше в аналогичной ситуации. Позднее, явившись в образе вампири ческой femme fatale, Мажорет участвует и в одном из бурных эротических приключений Палисандра в его нынешней инкарна ции). Соблазнение им девичествующих многоюродных теток, словно бы сошедших со страниц тургеневских романов, — дань той же теме. И хотя мифический сын Кремля описывает совет­ ских вождей как добрых и заботливых отцов (таков, прежде всего, Сталин), он состоит в порочной связи с их женами и на­ ложницами. Некоторые из его свиданий лишь упоминаются, другие представлены крупным планом. В главе, где "без при­ крас и умолчаний" изображена "подлинная история" смерти "дяди Иосифа", ясно дается понять, что маленький Палисандр был любовником Надежды Аллилуевой и что Сталин убил ее из ревности. Подобно многим другим женщинам Палисандра, Аллилуева заменяет ему мать. Психоаналитическая трактовка сталинской гибели в романе также выявляет квазиэдипов под­ текст, причем подсознательное стремление "кремлевской дет­ воры" к убийству естественно объяснить фрейдистским мифом о первобытном родовом стаде ("Тотем и табу"). И хотя на сло­ вах Палисандр не питает никаких дурных чувств к Брежневу, а тем более к Сталину, он несомненно вовлечен в эдипов любов­ ный треугольник, как с тем, так и с другим.

В главе, посвященной гибели Сталина, кремлевские под­ ростки решают устроить любимому старику сюрприз. Доброду­ шие Сталина, особенно его теплое отношение к детям, напоми­ нает трафаретное изображение Ленина в произведениях социа­ листического реализма. Образ "хорошего диктатора" — стер­ жень Соколовской игры с диссидентской трактовкой истории.

Дети запирают собаку по кличке Руслан в платяной шкаф Ста­ лина, а сами прячутся в комнате и ждут возвращения генера­ лиссимуса. Очевидны как ссылка на "Верного Руслана" Влади мова, так и аналогия между соколовским Русланом и Стали­ ным: оба символизируют нестрашное, одомашненное зло, бывшая сторожевая собака стала ручной, а Сталин представлен как всеобщий добрый дядюшка. (В другом месте Сталин ха­ рактеризуется как "Дон Кихот без страха и упрека"). После того, как Руслана заперли, свет в помещении гаснет и, когда Сталин, вернувшись с прогулки, отпирает шкаф, пес в порьше радости "прыгает освободителю на грудь". Испуг полководца оказывается в буквальном смысле смертельным. Дети, естест­ венно, испытывают чувство вины. Родительский Совет Кремля приговаривает их к разного рода наказаниям. Но Соколов опять обманывает ожидания "эзоповского" читателя и таким образом пародирует литературу о сталинском терроре: наказа­ ния назначаются смехотворно мягкие. Одни участники этого нечаянного преступления отправляются в лагеря — пионерские, другие за границу на лечение. Палисандра ссылают в Дом масса­ жа правительства, расположенный в здании Ново-Девичьего мо­ настыря. Этой, по выражению героя, "каторгой эротических чувств" начинается палисандрово хождение по мукам, следую­ щие этапы которого — пребывание в привилегированной крем­ левской тюрьме и изгнание из России (и то, и другое — резуль­ тат его покушения на Брежнева).

"Книга Дерзания" (новодевичья часть романа) выдержа­ на в духе дионисийского карнавала с его характерным смеше­ нием политики, секса и религии, что опять-таки работает на снижение политической и героической тем. Деятельность Пали­ сандра в качестве новодевичьего ключника имеет явный эроти­ ческий подтекст. Из "Книги Дерзания" мы узнаем, что он доб­ лестный любовник и предпочитает иметь дело с пожилыми жен­ щинами. В Доме массажа работают разного рода проститутки, названия должностей которых эвфемистически соответствуют монастырской традиции: одни послушницы, другие прихожан­ ки, а Шагане настоятельница. В этой части романа Соколовская проза обнаруживает особенно сильное влияние литературной эротики Серебряного века. Здесь широко используется поэти­ ческий словарь начала столетия, и некрофильские наклонности Палисандра а ля Брюсов и Сологуб проявляются в полной мере.

Дионисийская карнавальность, характерная для Серебря­ ного века, призыв к которой содержался уже в статье Терца о социалистическом реализме, пережила новое возрождение в по слесталинскую эпоху. Классическим образцом русского мо­ дернизма с дионисийским подтекстом можно считать "Петер­ бург", где очень искусно переплетены мифы о Дионисе и Эди­ пе. Николай Апполонович, как и Палисандр, — это дионисий ский и одновременно христоподобный герой, страдающий эди­ повым комплексом. И в том, и в другом романе матери и "ма­ теринские фигуры" неразборчивы в связях и являются объек­ том вожделения сыновей, а образы отцов ассоциируются с по­ литической властью. Сыновья противостоят этой власти, одна­ ко скорее во фрейдистском смысле, нежели в идеологическом.

Наличествуют в "Палисандрии" и чисто языковые аллюзии на 'Петербург": Артак Арменакович Амбарцумян, например, пе­ рекликается с Аполлоном Аполлоновичем Аблеуховым, а стра­ ницы поэтически организованной прозы, полные аллитераций, напоминают прозу Белого в целом. Связь между книгами Со­ колова и Белого (особенно если учесть эдипов подтекст) пред­ ставляется явной, но, будучи произведением постмодернизма, по сравнению с "Петербургом" "Палисандрия" текст гораздо более холодный, начисто лишенный психологического драма­ тизма. Если у Белого взаимоотношения между отцом и сыном одновременно трагичны и комичны, то в "Палисандрии" соот­ ветствующие мотивы даны в условном ключе. Хотя убийство Сталина кремлевскими детьми описывается как бессознатель­ ный акт, Соколов отнюдь не извлекает из него психологичес­ ких эффектов, созвучных психоаналитической трактовке отце­ убийства. Эпизод воспринимается как чистая игра: обесценива­ ются и смерть Сталина и эдипов комплекс. Покушение же на Брежнева вообще носит чисто ритуальный характер.

Два изгнания Палисандра — после смерти Сталина и после неудавшегося покушения на Брежнева — символизируют смерть мифологического героя. Выдворение из Кремля и опре­ деление на службу в Дом массажа, а затем — тюремное заклю­ чение и последующая высылка в Европу — все это опять наво­ дит на мысль о мифе — инициации героя и его спуске в преис­ поднюю. Некрофильская любовная связь Палисандра с древ­ ней настоятельницей монастыря Шагане означает его нисхожде­ ние в царство мертвых;

описана она в изысканной манере art nouveau. Шагане сравнивается с дамой пик, ее лоно уподобляет­ ся темному гроту, груди подобны сосцам римской волчицы, вскормившей Ромула и Рема. Она — тоже героиня мифа: давно умершая мать, страстно желаемая сыном, который изгнан в чрево преисподней. Этот сюжет напоминает о последнем при­ ключении зевесова сына перед триумфальным возвращением на Олимп: в поисках своей матери Семелы Дионис спускается в царство теней. Характерно, что все эротические эскапады Па­ лисандра после гибели Сталина носят несколько потусторонний характер;

их словно бы осеняет смерть. Самые яркие, а вернее, наиболее мрачные примеры — его упадочнические соития со ста­ рухами на московских кладбищах. Тем не менее сомневаться в пародийной природе Соколовского декаданса не приходится.

Это явная издевка над эротическими писаниями, позволяющая датировать этот роман как постлимоновский. Секс-пародия Со­ колова основана на том, что он демонстративно выходит за рамки дозволенного в современной русской литературе. Но при этом он не употребляет бранной лексики, или, как со свой­ ственной ему куртуазностью называет их Палисандр, "крыла­ тых слов". Женские гениталии, например, синонимизируются так: межножье, лоно, ее обстоятельства, подводный грот, ле­ пестки лили, лабиринт и т.д.

Совмещение любви и смерти, в частности в мотиве клад­ бищенского свидания, свойственны эстетике и сентиментализ­ ма, и романтизма. Сентименталистская кладбищенская поэзия, романтические встречи у дорогих могил, безутешная любовь к умершим — давно знакомые мотивы. Пушкинский Дон Гуан влюбляется в Донну Анну у могилы ее мужа. Исполненное эро­ тики свидание на кладбище описано в тургеньевской "Кларе Милич": безумно увлеченный Кларой, Аратов вступает в связь с ее призраком. У Брюсова можно найти немало стихов о люб­ ви к умершей или напоминающей мертвую женщине. Один из первых образчиков откровенного кладбищенского секса в рус­ ской литературе встречаем в платоновском "Чевенгуре": Сер бинов предается любви с Софьей Александровной непосред­ ственно на свежей материнской могиле. Это ритуальное отож­ дествление матери Сербинова с предметом его вожделения во многом близко по духу кладбищенским совокуплениям Пали­ сандра со всевозможными матерями и бабушками. Только в "Палисандрии" романтическое сопряжение любви, смерти и ин­ цеста имеет иной психологический оттенок, ибо соития предла­ гаются читателю в пропорциях поистине раблезианских;

они гротескны по форме и пародийны по содержанию.

Один из наиболее важных эпизодов палисандрова путе­ шествия в царство смерти —прибытие командированного Анд­ роповым героя в замок Мулен де Сен Лу, расположенный в не­ зависимом княжестве Бельведер. Это резиденция этрусской княгини Анастасии Чавчавадзе-Оглы (урожденной Романовой), которая намеревается "увнучить" Палисандра. Слово "этрус­ ский" можно понимать как намек на русскую послереволю­ ционную эмиграцию и старомодность ее языка (ср. вымышлен­ ный язык яки в "Острове Крыме"). В главах о злоключениях героя в Мулен де Сен Лу автор иронизирует над аристократи­ ческими претензиями и устаревшими ценностями старой эми грации, представляющими своего рода аналог затянувшейся ин­ фантильности самого Палисандра. Будучи сиротой, одержимым эдиповым комплексом, Палисандр и в Мулен де Сен Лу ищет давно потерянную мать и любовницу;

но кроме того, претен­ дуя на роль будущего героя и спасителя России, он пытается выполнить возложенное на него задание и тем самым пройти обряд инициации. Именно сосуществование этих психологиче­ ских комплексов (инфантильности и героизма) способствует созданию пародийной атмосферы и эффекта временной дефор­ мации. В героическом плане романа Андропов отправляет Палисандра заграницу со шпионской миссией, выполнение ко­ торой должно начаться в замке Анастасии. Однако его прибы­ тие в Бельведер на дирижабле из презервативов представляет собой типичную фантазию сексуально озабоченного подростка и работает на снижающую, пародийную линию сюжета.

Мастерски описанное преображение Палисандра в замке Мулен де Сен Лу, где размещается теперь эмигрантская бога­ дельня, — может быть наиболее мифологизированная сцена ро­ мана. Узнав, что Анастасии давно нет в живых, а место ее при­ емного внука занято другим, юный фаллический бог неожи­ данно превращается в жалкого старика, ползающего по полу замка в поисках "жемчуга растраченных лет". Символическая смерть и преображение Палисандра — своего рода бога плодо­ родия Диониса — происходит перед зеркалом (намек на Дориа­ на Грея). В этом эпизоде Палисандр одновременно и Дионис, и Иисус Христос, которые умирают, чтобы воскреснуть и возро­ дить человечество. Кисти рук Палисандра уподоблены кистям винограда (Палисандр по-декадентски прикрывает их перчат­ ками), а на голове у него — горящий терновый венец. Кроме того, он сравнивается с библейской неопалимой купиной и с возрождающимся Фениксом. Подобно языческим богам при­ родного цикла Палисандр причастен к растительному миру:

имя его происходит от латинского названия розового дерева.

Последнее, хотя и несет в романе по преимуществу эротиче­ скую смысловую нагрузку, не может не напомнить о мифиче­ ском древе жизни и смерти. Впрочем, на первый взгляд пали­ сандровое дерево видится лишь как источник разнообразных растительных эвфемизмов, которые отчасти определяют роман­ тический и псевдо-куртуазный стиль повествования. Соблаз­ няя своих многоюродных теток, Палисандр утешал их "слова ми листьев", лобзал их "губами бутонов" и утолял их печаль "нектаром пестиков".

В философском или, лучше сказать, в мнимофилософ ском смысле, "Палисандрия" — роман о времени и вневремен­ ности, как это ясно видно на примере вышеописанной сцены в Мулен де Сен Лу. Герой видит себя одновременно шестнадцати­ летним юношей и стариком, точно так же, как Мажорет являет­ ся одновременно его дочерью и теткой. А совращение преста­ релых обитателей Мулен де Сен Лу отражает актуальную ныне в общественной жизни проблему растления малолетних. Важно отметить, что хотя и рассказывается о детстве, отрочестве и юности героя и параллельно — о его старости и смерти, какие бы то ни было упоминания о периоде его зрелости отсутствуют.

Возможно, что этот факт свидетельствует о легкомыслии авто­ ра и отказе от серьезного осмысления и реалистической трак­ товки советской истории, но, так или иначе, он лишний раз под­ черкивает дионисийский характер Палисандра. По традиции Дионис изображается молодым или умирающим богом, а не взрослым. Неприятие линейного течения времени обнаружи­ вается уже в прологе: Берия вешается на стрелках часов Спас­ ской башни и часы останавливаются. Так и в истории России, и в модернистской структуре романа начинается эпоха Безвре­ менья. А позже, по прибытии героя в замок Мулен де Сен Лу, выясняется, что она была также эпохой Беззеркалья, ввиду че­ го Палисандр имел о себе ложное представление как о вечном юноше. Впрочем, Палисандр живет в разных эпохах русской ис­ тории (при Иване Грозном, при Екатерине Великой, при Лени­ не, а также после Сталина), что создает эффект dj vu или уже было (неологизм Соколова), который усиливает эффект двой­ ной временной экспозиции.

Мифологический вояж достигает своей низшей точки, ко­ гда Карл Юнг и Мажорет Модерати, тетка и одна из совратитель­ ниц Палисандра, обнаруживают, что он - гермафродит, факт, державшийся в строжайшей тайне. К этому же моменту отно­ сится полное перерождение героя. В соответствии с поэтикой романа образ гермафродита и серьезен, и пародиен. Как и "Это я — Эдичка", "Палисандрия" — роман эмигрантский, и в этом смысле явление гермафродитизма героя знаменует собой силь­ ное преобразующее влияние эмиграции. В нем можно также усмотреть иронию автора по поводу раскрепощающего дей ствия, оказанного сексуальной революцией на русскую литера­ туру. Пародируя похождения Эдички, Соколов проводит Пали­ сандра по кругам чувственного ада. Палисандр-гермафродит приобщается к садо-мазохизму, трансвеститизму, проституции, гомосексуализму, он даже беременеет и ему приходится делать аборт. Хотя ни Эдичка, ни его автор в романе не упомянуты, но Палисандр живет в Париже по бывшему адресу Лимонова — на 54, Rue des Archives. В числе сатирических отображений за­ падных перегибов в области борьбы за права человека — орга­ низация Палисандром движения за права гермафродитов, за что он впоследствии и удостаивается Нобелевской премии Ми­ ра. С мифологической же точки зрения, гермафродит — образ вечной юности, который обычно знаменует начало космогони­ ческого цикла, как и завершение подвигов героя. Перерож­ даясь, герой преодолевает свою первоначальную природу. Как Шива в ипостаси Лингэма, Палисандр предстает перед нами "двуполым", наделенным и фаллосом, и вульвой. Он — андро гин, в своем двуединстве содержащий в себе всю жизнь и одно­ временно первоисточник жизни.

Сверхъестественные приключения мифологического героя должны заканчиваться тем, что он возвращается из царства мертвых и возрождает свой народ при помощи эликсира жизни.

После раблезианской оргии сексуально-экскрементального ха­ рактера и других событий, по ходу которых высмеиваются ко­ рыстолюбивые, а также либеральные повадки западного об­ щества, его литература и прочее, кремлевский сирота получает приглашение русского временного правительства вернуться на родину. За время его изгнания умерли Брежнев и Андропов.

На смерть первого Палисандр реагирует, как типичный облада­ тель эдипова комплекса. Он полагает, что Виктория открьшась супругу в своей измене с ним, Палисандром, и что эта весть окончательно расшатала здоровье вождя. Возвращение Пали­ сандра в Москву на поезде напоминает историческое возвраще­ ние Ленина в Петроград. Последним делом кремлевской сиро­ ты на Западе была скупка захоронений всех знаменитых рус­ ских эмигрантов с целью перенесения их на родную землю.

(Вспомним недавнее перенесение в СССР праха Шаляпина). Эти останки и играют роль того эликсира жизни, или той ритуаль­ ной добычи, с которой герой возвращается из царства мертвых.

Не исключена возможность, что этот образ Соколов позаим ствовал из мемуаров Нины Берберовой. В книге "Курсив мой" она описывает свой многолетней давности сон: она стоит на платформе в Петербурге, ожидая прибытия поезда с останка­ ми Ходасевича, Бунина, Рахманинова и других известных из­ гнанников. Однако соколовский поезд с прахом Герцена, Ога­ рева и многих других носит пародийный характер : с одной сто­ роны, это псевдонационалистический символ, но в то же время и гротескная метафора эмигрантской ностальгии. Эпический мотив возвращающихся на родину поверженных воинов с его животворными коннотациями снижается, в частности, благода­ ря очевидной перекличке с покупкой Чичиковым "мертвых душ". Тем не менее, при всей своей гротескности, образ поезда не заслоняет от нас главной идеи Соколова: Россия будет спасе­ на именно так — через мистическое, в духе Федорова, воссоеди­ нение с призраками диаспоры. Образ поезда также перекли­ кается с гоголевской птицей-тройкой, которая возникает в об­ ращенном к России внутреннем могологе Палисандра, венчаю­ щем эпизод его возвращения на родину. Этот монолог одно из немногих мест в романе, где пародийность почти полностью уступает место серьезности.

Мотивы белоэмигрантской ностальгии по России и воссое­ динение русской диаспоры с могучей метрополией образуют центральный стержень "Острова Крыма" — одного из напраши­ вающихся подтекстов Соколовского романа. Подобно Пали­ сандру, Андрей Лучников квази-герой, миссия которого — спасти Россию — должна быть осуществлена путем доброволь­ ного присоединения процветающего Крыма к многострадаль­ ной Родине. Оба автора высмеивают слащавый и наивный па­ триотизм старой эмиграции и либеральную благонамеренность Запада. Однако в отличие от "Палисандрии", "Остров Крым", несмотря на типичную аксеновскую арлекинаду, с полной се­ рьезностью преподносит типичный диссидентский урок: преду­ преждение свободному миру о советской опасности.

Разумеется, свободный мир "Палисандрии" гораздо менее политизирован, чем остров Крым. На Западе, который он иско­ лесил вдоль и поперек, Палисандр увлекается коллекциониро­ ванием могил — страсть, которую можно считать продол­ жением его некрофилии. Хотя мотив коллекционирования мо­ гил также представляет собой образчик соколовской сатиры на поветрия западной моды (вспомним повальное увлечение гроб ницей Тутанхамона), он отражает болезненные и извращенные вкусы героя, роднящие его с персонажами типа Дракулы.

Склонность Палисандра к вампиризму — еще один литератур­ ный ингредиент его образа. Классические вампиры обычно са­ моубийцы и физические или духовные уроды. Это мертвецы, которые отказываются покинуть мир живых и поддерживают в себе видимость полнокровного существования кровью жертв.

Выходец из семьи самоубийц (таковы его родители и Берия), Палисандр является физическим уродом: он гермафродит и, подобно своему деду Распутину, он семипал. К тому же у него репутация оборотня, и, как и Дракула, он живет и путешест­ вует в гробу — гробоподобной ванне, вода которой восстанав­ ливает его силы (ср. выше о ванне как образе материнского чрева). Вода выполняет здесь ту же функцию, что и кровь в мифе о Дракуле: это влага жизни. В отличие от традиционно­ го распределения ролей между вампиром и жертвой, Пали­ сандр не убивает вампирообразных женщин, а, напротив, воз­ вращает своих "жертв" к жизни;

а это, в свою очередь, нечто вроде обращения ситуации "Лолиты": автор сравнивает Пали­ сандра с Гумбертом Гумбертом, страсть которого, однако, направлена не на нимфеток, а на старух. Подобно набоковско му роману, "Палисандрия" представляет собой пародию на мод­ ные в современной литературе темы инцеста, романтической любви, мифологического поиска и на плутовской роман. Впро­ чем, у Палисандра больше общего с Лолитой, нежели с Гумбер­ том: он — сирота и, благодаря "совратительницам" псевдома­ теринского толка, у него "в детстве не было детства".

С публикацией "Палисандрии" Соколов как бы оставляет свою роль литературного аутсайдера и присоединяется к маги­ стральному направлению современной русской литературы.

Как литературный хэппенинг, "Палисандрия" нацелена на сен­ сацию, подобную той, что произвели многие диссидентские ме­ муары, обличительные книги о советской истории, а также так называемая порнографическая литература. Однако в романе от­ сутствует реальная жизнь, и мемуарность его сплошь фиктив­ на. От писателей-демифологизаторов ждешь правды о терроре, предательстве, страданиях, а Соколов вместо этого предлагает нам уютную кремлевскую идиллию и фарс-маскарад с половы­ ми извращениями. Ужасы советской истории представлены в сниженном, одомашненном или карнавальном виде, что скорее всего вызовет возмущение у политически ангажированных и праведно настроенных русских и западных читателей. Ибо по­ добное сочинение может показаться кощунственной насмеш­ кой над русской трагедией двадцатого века. Сделав своего ге­ роя самодовольным графоманом, который рассказывает прав­ дивую повесть о любви и смерти за стенами пресловутой кре­ пости, Соколов пародирует также массовое увлечение запрет­ ными темами и приток в литературу людей, желающих рас­ крыть и изложить всю правду, "как есть". Квинтэссенцией его пародии является образ русского писателя-мегаломана (в ду­ хе Козьмы Пруткова или Хлестакова), который считает себя "государством в государстве". Палисандр совмещает величие художника (он нобелевский лауреат) с политической властью (он становится правителем России), т.е., согласно пушкинской формуле, является одновременно "поэтом" и "царем". Это, конечно, вариация на тему исторически влиятельной роли рус­ ского писателя и его сложных отношений с государством. Но в отличие от своих современников, Соколов создал чисто литера­ турный текст, в фокусе которого скорее языковые и эстетиче­ ские, нежели идеологические и жизненные проблемы.

Жорж Нива ПЬЕР ПАСКАЛЬ ИЛИ "РУССКАЯ РЕЛИГИЯ" Пьер Паскаль умер 1 июля 1983 года, накануне своего 93 летия, в своей квартирке в Нейи, битком набитой книгами и бесценными брошюрами, которые он привез из России. Кварти­ ра ученого, всегда открытая ученикам, многие сотни которых любили своего улыбчивого учителя по "Школе восточных язы­ ков" или по Сорбонне, а десятки регулярно звонили в эту дверь, приходили побеседовать под шаткими лесами книжных полок, на старом диване, украшенном русской вышивкой, — ее алые тона были все еще свежи. Да, нас были сотни, которым пе­ репала частица этого преподавания — точного, методичного, яс­ ного, высвечивавшего филологию историей, литературу — про­ блемами общества, — преподавания, целиком проникнутого требовательной любовью к русскому языку. Скольких людей Паскаль буквально обратил, заразив своим восхищением перед глагольной изобретательностью и лексическим богатством русского языка! Улыбчивый учитель, разбирающий фразу из "Слова о полку Игореве", и вспоминается мне прежде всего. На своих знаменитых пятничных занятиях (в 5 часов вечера) он оспаривает, с чуть заметной иронией, тезис Андре Мазона, ко­ торый видел в "Слове" подделку XVIII века, на манер Оссиана.

Паскаль показывает нам, каким источником образов послужил русский национальный эпос для поэтов России от Пушкина до символистов. В аудитории на рю д'Ульм нас было двое в семи­ наре, на котором учитель извлекал из одной басни Крылова це­ лый социальный пейзаж откупных дел, целую сокровищницу фразеологических оборотов и этимологических ходов.

Пьер Паскаль поступил в Эколь Нормаль в 1910 году.

Ученик Паскаля, я потратил немало времени, чтобы узнать био­ графию учителя, который охотно слушал, но о себе рассказы­ вал скупо. А ведь уже в 1956 он пригласил меня в Нейи, в свою трехкомнатную квартиру на улице Женераль Кордонье, и я очу­ тился в тесном кругу учеников и друзей, которые по традиции собирались у него 29 июня, на праздник святых апостолов Пет­ ра и Павла. Здесь я понял, что у этого профессора с приветли­ вой, но загадочной улыбкой есть "другая жизнь" — не то чтобы двойное дно, но какая-то грань существования, которую он не открывает своим ученикам. (Да и немудрено: он никогда не позволял себе отступлений ни в своих курсах, ни в ученых тру­ дах). В Нейи госпожа Паскаль, "Женни", встречала всякого гос­ теприимно и оживленно, и вот ей-то не раз случалось обронить "лишнее" словечко. К тому же друзья героической эпохи, кото­ рых можно было встретить у него на Петра и Павла, — Лазаре­ вич, Суварин, Боди (двое последних умерли недавно), ученики из числа самых преуспевших, назначавшие друг другу свидания у него дома, послы вроде Жана Лалуа, инженеры, духовные особы — все они создавали представление не только о действен­ ности преподавания Паскаля, но и о богатстве его загадочного большевистского прошлого в России. Я появился слишком поздно, чтобы познакомиться у него с Николаем Бердяевым или Алексеем Ремизовым, но еще достаточно рано, чтобы уви­ деть Бориса Зайцева, старейшину русских писателей в Париже в 50-е годы, и Георгия Адамовича или Владимира Вейдле — по­ этов и утонченных эстетов. После конкурса на должность пре­ подавателя русского языка и моих собственных треволнений в России моя дружба с учителем еще больше окрепла. Кончина Эжени Паскаль в 1963 году, выбившая его из колеи на несколь­ ко лет, совместная поездка в Рим — вот этапы нашего сближе­ ния, которое привело к тому, что в один прекрасный день он показал мне крохотные записные книжки, мелко исписанные карандашом, — "Русский дневник". Я счастлив, что уговорил его опубликовать этот текст, столь подлинный и точный. Надо было найти машинистку, достаточно самоотверженную чтобы погрузиться в микроскопический почерк "Дневника". Ею ока­ залась мадемуазель Коклэн, "без которой эти заметки остались бы неразобранными", как гласит посвящение к первому тому.

Этот том, первый из четырех, появился в 1975;

подготовка по­ следнего, в который войдут разрозненные, менее систематиче­ ские записи 1928 — 1933, еще не завершена.

Следует отметить, что, начиная с 1968, когда Паскаля ста­ ли осаждать просьбами об интервью для всевозможных пере­ дач, посвященных 50-летию русской революции, его позиция неприметным образом изменилась. До той поры столь сдержан­ ный во всем, что касалось его активного большевистского про­ шлого и семнадцати лет в России, он заговорил, и заговорил публично. Ничто в его прошлом никогда не смущало его, во всяком случае — насколько мне известно. Он бьш марксистом и, в известном смысле, им оставался: до конца жизни он рабо­ тал над социально-экономической панорамой Российской им­ перии в 1913, и литература была для него только надстройкой, отражающей на свой лад явления общественной жизни. Он был католиком и остался им: каждый день у обедни, благочестивые чтения, статьи для "Catacombes", дружба с духовными лицами (в частности, с кардиналом Фельтэном, архиепископом Париж­ ским). Но в СССР он предстал перед "партийным судом" за свою двойную преданность — марксизму и христианству. Ста­ сова, секретарь ЦК, яростно на него нападала, Бухарин успеш­ но защищал. В неопубликованном интервью, которое я взял у Паскаля в 1969 для "Архива XX века", передачи Жан-Жозе Мар шана, так и не вышедшей в эфир, он следующим образом отве­ чал на один из моих вопросов :

"— Как же вы оправдывались перед этим страшным три­ буналом?

— Я уж не помню точно, но, должно быть, примерно вот как. В марксизме есть, грубо говоря, две части. Экономичес­ кая, против нее у меня серьезных возражений нет, ее можно ос­ паривать. И философская, материализм. Тут я не согласен кате­ горически. Вот и святой Фома Аквинский — у него тоже есть часть догматическая и затем нейтральная часть, она может быть политической или какой-нибудь еще, с нею можно спорить. Мо­ жет быть, доводы не слишком основательные, но должен при знаться, что допрос вели инквизиторы не такие уж грозные, все уладилось благополучно. Они просто решили, что я не могу быть секретарем французской коммунистической секции, а для меня это была не потеря".

Я привожу эти слова, чтобы осветить ядро личности Пьера Паскаля — парадокс "христианского большевика", как я наз­ вал его в одной статье, появившейся еще при жизни Паскаля 1.

А также — чтобы показать безмятежное спокойствие, с каким Паскаль судил о собственном пути. С 1923 — 1924 он считал, что русская революция, которую совершила не Партия, а народ, и стимулом которой была неотступная моральная взыскатель­ ность, стала пленницей Партии. И что сам он не связан солидар­ ностью с тюремщиками революции. Конечно, тут был некий па­ радокс, который трудно растолковать, и сдержанность Паскаля между 1936-ым, когда он еще снабдил предисловием брошюру рабочего-бретонца, возвратившегося после двенадцати лет, про­ веденных в России (псевдоним автора — Ивон, настоящее имя — Гизнеф, заглавие брошюры — "Во что превратилась русская ре­ волюция"), и 1968-ым, когда он снова согласился отвечать на во­ просы о своем революционном прошлом, объясняется рядом конкретных обстоятельств (диссертация, университетская и ученая карьера, война), но также и трудностью высказать во всеуслышание, как это возможно — безоговорочно осуждать советский коммунизм, ни в какой мере не отрекаясь от мо­ ральной Революции 1917 и почти не отрекаясь от Ленина. Я по­ лагаю, что, в известном смысле, события 1968 во Франции, и, в частности, в моем бывшем университете Нантерр, где старый друг Паскаля анархист Николай Лазаревич обрел тогда вторую молодость в студенческих боях, помогли Паскалю вновь заго­ ворить. Новое разъединение революционного идеала и "больше­ вистского абсолютизма" послужило благоприятствующим ус­ ловием. Так Паскаль вступил на путь известности гораздо бо­ лее громкой, чем слава переводчика и слависта, которой он пользовался между 1936 и 1968. Отблеск "великого света с Во­ стока", он становится одним из ветеранов, к которым могла обращаться молодежь, чтобы узнать побольше о событиях века о захвате власти Лениным, о "пленении" русской революции партией Ленина...

О своем детстве и семье Паскаль оставил нам текст, оза­ главленный "Мой отец Шарль Паскаль" 2. Коренной овернец, Шарль Паскаль преподавал латынь сперва в провинции и в Вер­ сале, а затем в лицее "Жансон де Сани". Каникулы семья прово­ дила в Иссуаре. "Россия была в моде, и в лицее ввели курс рус­ ского языка;

курс был недолговечен, но родители, видя мой живой интерес, пригласили частного учителя. Я уже мог читать русскую газету со словарем, когда мне случайно попался рево ционный листок, в котором я нашел такое извещение, адресо­ ванное французской буржуазии: как только мы придем к влас­ ти, мы откажемся признать долги царизма. Я предупредил ро­ дителей, но они мне не поверили". Так юный Пьер Паскаль встретился со знамением будущего. "Буржуазность" семьи бы­ ла ему не по душе, и этот короткий текст ясно свидетельствует, что он ставил в вину матери, — "лиможской барышне", уверен­ ной, что ее брак с простым учителем был мезальянсом, — бур­ жуазное ярмо, которое та взвалила на отца. Особенно его воз­ мущало обращение с прислугой. "Их помещали, где придет­ ся, кормили объедками с хозяйского стола, требовали услуг в любое время дня и ночи, безжалостно выставляли за дверь в случае болезни, без конца указывали на их место. Но мой отец в этих домашних делах вообще не имел права голоса".

В то же самое время, когда "религия буржуа" внушает от­ вращение юному Пьеру Паскалю, былины приводят его в вос­ торг. В 1910 и 1911 он едет в Россию, на встречу со страной, которую боготворит. Он открывает красоту Киева, посе­ щает лицей в Нежине, где ему показывают ученические тетра­ ди Гоголя, оттуда отправляется в окрестности Полтавы, к крупному помещику Неплюеву, который подарил свои земли крестьянам, общине в селе Воздвиженское.

То, что молодой студент Эколь Нормаль, вольно странство­ вавший по России (есть чему позавидовать сегодня!), навестил эту крестьянскую коммуну в Воздвиженском, — не случайно.

Он побывал там по совету аббата Кене, автора диссертации о Чаадаеве, убежденного славянофила и ученика аббата Порталя — лазариста, основавшего в Париже, на улице Гренель центр по изучению России и перспектив соединения церквей3. Мысль аб­ бата Порталя сыграла важнейшую роль в духовном созревании Пьера Паскаля: своим социальным христианством, близким к журналу и движению "Sillon" ("Борозда") Марка Саннье, своим восхищением русской духовностью, своим отказом от пропо­ веди индивидуального обращения в католичество, своим про ектом соединения русской православной церкви с католиче­ ской, при котором каждая будет заимствовать у другой, отец Порталь оказал решающее влияние на целую группу духовных лиц, которых позже, в 1917, — когда делались попытки сближе­ ния с Лениным и Троцким и когда провал профессиональных французских дипломатов, самодовольных и совершенно не знавших страны, обнаружился полностью, — Клемансо решит отправить с официальной миссией в Россию. Так уже в юный Паскаль, под руководством аббата Кене, открывает свой путь: воодушевленное изучение русской духовности и русско­ го общества в их наиболее оригинальных, наименее "западных" аспектах.

Возвратившись на рю д'Ульм, Пьер Паскаль активно участвует в кампании против "закона о трех годах" военной службы. Позже, в 1929, в Москве, он пишет о тех временах:

"Моим товарищам-католикам я старался показать антихристи­ анский, антикатолический характер патриотического идолопо­ клонства, изобретенного буржуазией взамен религии. Родина всегда казалась мне подобием медного кумира, исполинского и варварского, которого толпа в исступлении раскаляет до воп­ ля в самом металле и без конца наполняет молодыми челове­ ческими жизнями". Студент Эколь Нормаль, истово верующий, нонконформист и антипатриот, он возмущается свирепствую­ щей во Франции "мерзостью — воспитанием ненависти между народами". Русский царизм кажется ему прекрасным по срав­ нению с этой демократичной и парламентской "мерзостью".

На следующий год, в 1911, Паскаль снова в России, в Пе­ тербурге;

он находит "замечательную тему" для дипломной ра­ боты: Жозеф де Местр в России. Он пожирает журналы и доку­ менты (благо, встретился библиотекарь, всегда готовый по­ мочь) ;

в полдень он обедает в столовой публичной библиотеки в обществе Андре Мазона, который пишет диссертации о Гонча­ рове, и Андре Лиронделля, работающего над Алексеем Конс­ тантиновичем Толстым. Все находились "под покровительст­ вом" Санкт-Петербургского Французского института, который открылся осенью того же года. Он принят у историка Кареева и филолога Шахматова. Он в восторге. Но он должен вернуться — для конкурсных экзаменов по французской филологии, от­ крывающих доступ к государственной службе, и для выпускно­ го экзамена в Школе восточных языков. К счастью, в Париже он оказывается в обществе аббата Порталя и его учеников — аббатов Кене и Грасье;

последний работает над Хомяковым.

Все они мечтают о соединении церквей в духе соловьевской "России и вселенской церкви", вышедшей по-французски в 1886 г. Вот как Паскаль описывает себя тогдашнего: "Я еще не был по-настоящему университетским человеком. Не знаю, стал ли впоследствии, но в ту пору я был выпускником Эколь Нор­ маль - и только! С идеями, не вполне университетскими, вроде этого же самого интереса к России. Меня очень занимала идея соединения церквей. Вот почему меня очень привлекала рели­ гиозная сторона России. В целом и по сути к религии меня при­ вел Боссюэ. Идея соединения церквей добавилась к моей преж­ ней религиозной позиции, идущей от Боссюэ"4.

Паскаль сдает конкурсные экзамены первым, но должен волей-неволей отбыть воинскую повинность. Одному из това­ рищей по рю д'Ульм, Кассаньо, он пишет в январе 1914: "В этом году я ощущаю чаще, чем когда-либо, бессмысленность положения, в котором я нахожусь, и суетность той жизни, ко­ торую нас заставляют вести". Но вот вспыхивает война. Паскаль — лейтенант, он тут же уходит на фронт. Рана под Эпиналем, от­ правка на Дарданеллы, новая рана и возвращение во Францию, в Гренобль. Затем его откомандировывают в распоряжение Ге­ нерального штаба, куда его рекомендовал Поль Бойе, директор Школы восточных языков. Паскаль знает русский язык. "Вы знаете русский — займитесь дешифровкой болгарских теле­ грамм", — объявляет ему некий полковник в Шантийи. Нако­ нец, в апреле 1916 он отправлен во Французскую военную мис­ сию в России. Он сходит на берег в Архангельске с борта "Шам­ пани", на которой он плыл в обществе Гюстава Вельтера. Пас­ каль невысоко оценивает сотрудников по миссии и еще ниже — задачу французского агитатора, которая поручена ему лично. В Могилеве, в Ставке, он получает награду из рук Николая Вто­ рого. "Он не произнес ни слова, вид имел мрачный и подавлен­ ный;

у меня такое впечатление, что он подавлен всеми событи­ ями". Паскаль следит за событиями по русским газетам, знает о "заговоре Великих князей", видит, до какой степени власть расшатана, в частности — Союзом городов. Наконец, приходит февраль 17-го — огромная "разрядка всего, что было сжато так долго". Лейтенанта Паскаля посылают на Северный фронт — убеждать русских солдат в необходимости возобновить наступ ление. Но усилия союзнической пропаганды наталкиваются на безмерную озлобленность. Вдобавок Паскаль сочувствует тем, кто с ним спорит. Он заносит в записную книжку: "Из всех на­ родов мира русские всего меньше согласны подчиниться при­ нуждению. Военная дисциплина всегда казалась им дьявольс­ кой выдумкой... У русского народа обостренное чувство траги­ ческого характера этой войны, нежеланной и бессмысленной, которой и все человечество не должно хотеть и от которой он не может избавиться".

Режис Ладу, разобравший архив аббата Порталя, указы­ вает в своей диссертации, что Паскаль в ту пору усердно пере­ писывался с отцом Порталем и что уже в декабре предсказывал близкое восстание. Приготовленный к этой мысли трудами Ле руа-Болье, а также Кене, аббат продолжает работать над своим планом соединения церквей после октября 17-го. Его принима­ ет Клемансо, которому он предлагает отправить в Москву свою "русскую бригаду" из шести человек. Среди них — аббаты Гра сье и Кене, среди них — и Пьер Паскаль, "скромный юноша, ко­ торого надо уметь оценить и который способен принести неоце­ нимую пользу". Идея Порталя: необходимо больше, чем когда либо, "доказать русским, что, вопреки всему, мы не намерены бросить их на произвол судьбы".

Отправка "миссии Порталя" в Россию не состоялась: по­ сол Нуланс сумел ее провалить. По-видимому, именно этой не­ удачей можно объяснить отказ Паскаля вернуться во Францию (октябрь 1918), его переход на сторону большевиков, его участие в создании коммунистической французской секции в Москве (сентябрь 1918). "Петроград сегодня, — пишет Паскаль 26 декабря 1917, — невиданные доныне подмостки. На них разыгрывается поединок двух обществ — нынешнего и вчераш­ него. Понять друг друга они не могут, они лежат в разных плос­ костях. Общей почвы они не знают, потому что, помимо самих себя, они не признают ничего. Общую почву можно бы найти — это Церковь, потому что она над ними обоими, но ни те, ни другие не желают ее признавать, и потому обречены: одни — на гибель, другие — на неудачу. Все, что говорится против боль­ шевиков (т.е. социалистов, потому что единственно последова­ тельные социалисты — это они), что они предатели, агрессоры, сеятели смуты, с сегодняшней точки зрения совершенно верно.

Но это и не может, и не должно их трогать, потому что они объявили войну нынешнему обществу и не скрывают этого".

В сентябре 1918 Паскаль, преданный церкви более, чем когда-либо, ходит ежедневно к обедне, следит за трудами Собо­ ра православной церкви, посещает философско-религиозные собрания (там он знакомится с Андреем Белым), отмечает с сожалением: "Я разделяю социалистическое учение, оно пре­ красно и истинно до того момента, пока не отрицает христиан­ ства;

и я христианин, не отрицающий социализма. Осуждать социализм несправедливо: он еще сам не знает, что он такое".

Лейтенант Паскаль обвинен в измене, в "святотатстве про­ тив отечества". Он находит утешение у русского народа и у не­ скольких друзей-французов, которые его понимают. "Под усы панным звездами ясным небом как сладко беседовать с Мар­ селем Боди о России: доброта, чистота, истина, великодушие, безумие человечества, человек, жалкий в своем убожестве и великий в своих трудах и чувствах, трагизм сегодняшнего по­ ложения..."

В апреле 1917 Паскаль ходил слушать Ленина, прибывше­ го из Финляндии. Ему понравилась ленинская манера речи, про­ стая и решительная, обильные поговорки, "провинциальный выговор". Революция была следствием евангельского христи­ анства русского народа. На красных знаменах значились право­ славные литургические формулы, вроде "миру мир", сама жизнь преображалась по евангельским заветам... Паскалю было 27 лет, война оторвала его от обычного начала преподаватель­ ской карьеры (русская кафедра, учрежденная для него в Лио­ не, осталась пустой). Он был в стране, которую любил, еще свя­ занный с Францией своей принадлежностью к Военной миссии, но — все менее и менее, потому что, в его глазах, Франция толь­ ко и знала, что "пакостить" России. В "Дневнике" он взьюает почти молитвенно: "О русский народ, ты ищешь блага, а тебя обманывают всегда и повсюду!" Рассказать историю "коммунистической деятельности" Пьера Паскаля еще невозможно. В настоящее время и во Фран­ ции, и в США пишутся диссертации о политической роли Паска­ ля, о его влиянии во Франции, о "деле Паскаля" в архивах французского военного министерства. В апреле 1929 "Excelsi ог", газета с большим тиражом, дала "шапку": "Два француз­ ских большевика: бывший лейтенант и воспитанник Эколь Нор маль Паскаль, бывший журналист Рене Маршан", — и привела высказывания Паскаля: "Здесь правит новый разум, к нему нужно привыкнуть. Когда поймешь, начинаешь удивляться, как можно было жить до рождения большевизма". Читая "Рус­ ский дневник", мы убеждаемся, что в России и в коммунизме "Паскаль нашел свою "большую семью". Его восторг не знает границ. Осуществляются прорицания Псалма: могущественные низвергнуты с престола, и бедный поднят из грязи.

Паскаль движется путем, как раз обратным пути Макси­ ма Горького, одного из духовных отцов Революции. Горький не мог смириться с тем, что Революция конфискована "госпо­ дами Лениным и Троцким". В передовых статьях своей газеты "Новая жизнь", которые он озаглавливает "Несвоевременные мысли", Горький жалуется на цензуру, на власть черни, на раз­ гул варварства, "русской азиатчины". 22 марта 1918 он пишет:

"Если я вижу, что политика советской власти "глубоко нацио­ нальна" — как это иронически признают и враги большевиков, — а национализм большевистской политики выражается имен­ но "в равнении на бедность и ничтожество", — я обязан с горе­ чью признать: враги — правы, большевизм — национальное не­ счастье, ибо он грозит уничтожить слабые зародыши русской культуры в хаосе возбужденных им грубых инстинктов". Пас­ каль же, напротив, восхищается добротой, смирением, наход­ чивостью народа. "Грубых инстинктов" он не желает заме­ чать. Отмену формальных свобод приветствует с энтузиазмом ("По частным соображениям, я всегда был интернационали­ стом, врагом капитализма и парламентаризма").

В семье французских коммунистов в Москве не обош­ лось, естественно, без раздоров, вражды. Не остался в стороне и Паскаль: вместе с Жанной Лабурб, вскоре убитой в Одес­ се, он основывает свою группу. Внутри бывшей французской колонии он пользовался настоящей "консульской властью". Луи­ за Вейсс побывала у него в 1921 и была свидетельницей того, как он грубо напустился на злополучную француженку, в прошлом учительницу, которая пришла просить помощи у "высокопоста­ вленного соотечественника". Вот его слова в передаче Луизы Вейсс: "Кто вы такая? Чего вам от меня нужно? Мне плевать на ваших аристократов и их несчастья, мелкобуржуазная идиотка!

Паразитка на теле капиталистического строя! Вы не воспита тельница, вы враг, мешающий социализму проникнуть в контр­ революционные логова феодализма! Вы остались в живых — чего же вам еще? Убирайтесь вон, гадюка!" Возможно, Луиза Вейсс несколько преувеличивает, но "евангельский большевик" Паскаль, осаждаемый со всех сторон французами, которые сби­ лись с толку и с пути в революционной буре, уж конечно, не был ласков с "паразитами капитализма", не способными понять пришествие "нового человека". И все же он спасает многих, ор­ ганизует продовольственную помощь "Французскому приюту" и в своих записных книжках утверждает: я никого не посадил в тюрьму.

Пьер Паскаль поселяется в деревяном доме богатой куп­ чихи, торговавшей зонтиками, в Денежном переулке — "Тра­ верс де ля Моннэ" (он обожает переводить на старый добрый французский названия, слывущие непереводимыми) — с Боди (простым солдатом), Садулем (капитаном) и Робером Пети ("Боб"). Он работает в Народном комиссариате иностранных дел — секретарем Чичерина, человека утонченного, страстного любителя музыки, ушедшего в революцию несмотря на аристо­ кратическое происхождение. Паскаль присутствует при осно­ вании Третьего интернационала, каждую ночь выступает по ра­ дио с обращениями по-французски, написанными им самим или продиктованными Чичериным. Он максималист до такой сте­ пени, что Чичерин вынужден его утешать, когда дает ему пере­ вести положительный ответ на проект Мирной конференции в Париже, предложенный Ллойд-Джорджем. Паскаль задыхается от негодования при мысли, что советская власть будет вести пе­ реговоры с белыми под эгидой Антанты. Впрочем, Колчак и Де­ никин расстроили эту встречу...

Гильбо, социалист-пораженец, друг Ленина, прибывает из Швейцарии на учреждение Коминтерна. Неистовые споры меж­ ду ним и Садулем сотрясают коммунистическую французскую секцию. 30 января 1920 секция распущена, назначен комитет для ее перестройки. Садуль даже сеет слухи, будто Паскаль за­ думал его убить. Паскаль отмечает: "Как все это мелко и гнус­ но! Право, и я всегда это говорил: есть большевизм доброго русского народа, жертвенного, убежденного, наивного даже, идеалистического, и есть политика Центрального комитета, марксистского, интеллигентского (некоторые говорят —ев­ рейского, но это неверно), дипломатического, бессовестного.

К счастью, чаще всего она совпадает с большевизмом масс". В ту пору, по инициативе Радека, Паскаль читает курс о Франции студентам Московского университета.

В 1921 Паскаль встречается с секретарем-машинисткой Коминтерна Евгенией Русаковой, дочерью русского эмигранта социалиста, который жил в Марселе и был выслан из Франции в 1918. Во второй том "Русского дневника" Паскаль включил дневник своей жены, озаглавленный "Терзания одной семьи", — текст, брызжущий недобрым остроумием и рассказывающий о том, как юная девушка из Марселя оказалась в гуще советско­ го хаоса 1918—1919. Женни становится спутницей Паскаля в 1921;

они поженятся гражданским браком во французском посольстве перед отъездом из Москвы и обвенчаются в церк­ ви в Нейи в 1933. У Женни две сестры. Одна была замужем за бывшим анархистом, обратившимся в большевизм, Кибаль­ чичем, известным под именем Виктор Серж. С появлением Жен­ ни повседневная жизнь становится менее аскетической. С и вплоть до отъезда в 1933 Паскали живут в номере бывшей гостиницы "Малая Парижская", Собирается Второй конгресс Коминтерна. Приезжают Борис Суварин, Шарль-Андре Жюльен;

глава делегации — Лорио. Паскаль и Женни их принимают, за­ вязывается дружба. "Блокада" слабеет: что-то вроде новой Франции навещает группу - столь узкую! - французских ком­ мунистов в Москве. Впоследствии Борис Суварин, главный ви­ новник "Турского раскола", укажет: статьи и радиограммы Па­ скаля сыграли решающую роль в том, что он примкнул к боль­ шевизму.

Паскаль становится пропагандистом советского государ­ ства в крайне левой печати. Обширная, но все же неполная би­ блиография его работ и статей, которую мы находим в "Паска левских сборниках" 1961 и 1982 годов, начинается брошюрой 1920 года "В красной России, письма французского коммунис­ та", изданной Коминтерном и перепечатанной в Париже книж­ ной лавкой "Humanit" и заботами Бориса Суварина. Следую­ щая брошюра, "Нравственные итоги Советского государства", появилась в "Cahiers du travail" в 1921. Экономическое и нрав­ ственное равенство, восстановленное человеческое достоин­ ство, отмена классов, явление нового, коммунистического че­ ловека — вот главные темы, которые затрагивает Паскаль. "Без крика и шума коммунизм приступил к геркулесову труду пре ображения русского человека", и "новый человек эпохи ком­ мунизма уже не в зародыше только, не в отдаленном утопичес­ ком будущем. Он живет, он растет, он множится". Чтобы защи­ щать Революцию, нужна ЧК. Паскаль посещает лагерь-тюрьму в бывшем монастыре на Соловецких островах. Чувство, ко­ торым проникнуто его описание Соловков, граничит с востор­ гом. Как пишет Кристиан Желэн в своей последней книге 5, "ве­ ра Паскаля позволяет ему превратить зловещую Чрезвычайную комиссию в полицию почтенную, великодушную, справедли­ вую, пекущуюся о судьбе каждого". Чрезвычайные комиссии — это "активные участники в деле экономического преобразова­ ния страны".

В 1977 Фред Купферман спрашивал у Паскаля, что тот ду­ мает задним числом о своем восхищении революционными тюрьмами. Паскаль ответил: "Я возвращаюсь мысленно в те времена, когда я ездил по лагерям. Мой оптимизм поражает меня. Я видел все в розовом свете. Это не было заблуждением на все сто процентов. Просто я не связывал причин и следствий.

Вот пример: я писал, что проституция исчезла, и это была прав­ да, но проституток выслали в Сибирь, а этого я не знал" 6. Что это — слепота, лицемерие или, может быть, бесчувственность?

Подчеркнем, прежде всего, что он был настоящим мистиком русской революции. Анархист Морисиюс пишет о нем в своей книге "В стране советов* (1922) : "Пьер Паскаль, вероятно, единственный западный выходец, который о Западе не сожа­ леет. Его природный мистицизм еще возрос от соприкоснове­ ния с русской мистикой... Он живет уединенно, ни в какие склоки не вмешивается и упорно делает свое дело". Он "обра­ тился в коммунизм", как идут в монастырь.

Паскаль — та загадочная личность, которую видели на трех международных конференциях, где впервые участвовала советская власть. Чичерин привез его в Геную и в Рапалло в марте и в апреле 1922. Французский министр Барту издавал "тремоло бедствия". Все показывали пальцами на французско­ го перебежчика, "осужденного заочно" 7, который состоял в ран­ ге переводчика в советской делегации. Товарищи по Эколь Нормаль пишут ему и навещают его;

так, профессор Бастид из Монпелье просит у него экземпляр большевистского "Уго­ ловного кодекса". Массовая печать во Франции сообщает, что Паскаль выехал на Запад, чтобы начать переговоры с Папским престолом. Карикатурист Гассье набрасывает карандашом на обороте меню в ресторане гостиницы "Империаль Палас" (там помещается советская делегация) Пьера Паскаля: с шарфом мэра через плечо он совершает бракосочетание Карла Маркса с Пием XI... Отец Паскаля приехал в Рапалло на встречу с блуд­ ным сыном.

В июне Литвинов привозит Паскаля на конференцию в Гаагу. По всей очевидности, он пользуется полным доверием большевиков. Его статьи появляются теперь регулярно в "Clair t" и в "La Correspondance Internationale". Однако сомнения уже грызут Паскаля. Штурм восставшего Кронштадта, возглавлен­ ный Тухачевским по приказу Троцкого, смущает его, он ощу­ щает лживость официальных сообщений, он восхищается му­ жеством матросов, учредивших свою коммуну. В день сокру­ шения их коммуны — в Москве празднуют годовщину Париж­ ской коммуны. В 1922 Паскаля просят свидетельствовать на процессе партии эсеров. Суд был вопиющей несправедливос­ тью. Паскаль выступал свидетелем на этом единственном в сво­ ем роде процессе, повлияв этим на Садуля и Суварина. НЭП был для него "поражением революции, единственной револю­ ции, которая меня интересует, о которой мечтал русский на­ род, которая сулила новый мир, не знающий ни одного из на­ ших изъянов". Сомнения растут, но на протяжении всего года Паскаль продолжает работу пропагандиста.

Разочарование останавливает на время писание "Дневни­ ка". Зато Паскаль возобновляет свои путешествия по России.

Он едет в верховья Волги и очарован "этой жемчужиной Север­ ной Руси". Он останавливается в Угличе, где был убит царевич Дмитрий и построена церковь "На крови". Три лета подряд он проводит в Крыму, в бывшем помещичьем имении, где возни­ кает "коммуна": Паскаль и его подруга, Лазаревич, два ита­ льянских анархиста, нашедшие политическое убежище в СССР после захвата власти Муссолини, позже Борис Суварин, бретон­ ский рабочий Гизнеф... "Коммунары" разводят и продают ре­ диску, покупают у соседей-татар местные сладости, задаются без конца нравственной проблемой, может ли коммуна нани­ мать рабочую силу...

В один прекрасный день, в октябре 1924, ГПУ устраивает в коммуне обыск и изымает номера "Libertaire"... Летом Паскаль пускается в долгое странствие, которое, в конце кон­ цов, приводит его в Ашхабад. Он открывает русский "колониа­ лизм". Суварин исключен из Французской компартии, но Пас­ каль продолжает сотрудничать в "Bulletin communiste", кото­ рый остался под руководством Суварина. Суварин публикует его под разными псевдонимами — "Киевлянин", "Игорь", "Лео­ нид" и др. Паскаль сотрудничает также в "Rvolution prolta rienne" Монатта, исключенного за несколько недель до Сувари­ на. Борьба за власть находит в нем наблюдателя сугубо нейт­ рального. "Ленин был героем, теперь героев производят", — пи­ шет он, комментируя похороны Фрунзе, раздутую пышность этих похорон. По его мнению, революция стала пленницей. "Мы имеем дело с революцией буржуазной, только не вполне обыч­ ной". Государство сохранилось, оно угнетает рабочих;

сохрани­ лось и слово "социализм", но Паскаль теперь "ломает голову, стараясь угадать, что это значит на самом деле" ("Мое настрое­ ние", письмо к Розмеру от сентября 1923). Разумеется, между потерей коммунистической веры и прекращением служебной и пропагандистской деятельности пройдет некоторое время. В 1925 Паскаль уходит из отдела печати Коминтерна и поступает на должность "научного сотрудника" в Институт Маркса—Эн­ гельса, которым руководил бывший меньшивик Рязанов. Это тихая пристань для бывших энтузиастов. Паскаль работает во Французском кабинете над архивом Гракха Бабёфа, который Суварин купил у Анри Роллэна, редактора газеты "Temps". Ря­ занов был человек благожелательный и либеральный, Паскаль его предупреждал: "Я, знаете ли, совсем не марксист", на что Рязанов ответил: "Это не имеет ровно никакого значения". Ря­ занов был арестован в 1929, сослан в Саратов, и там и погиб вместе с женой. Одно письмо к Пьеру Монатту от 1927 пока­ зывает довольно точно, в каком состоянии духа находится Пас­ каль. Он считает, что настал период Директории. Время благо­ приятствует расторопным и проворным. Оппозиция почти не­ отличима от большинства;

правда, "она говорила о "демокра­ тии внутри Партии", но это пустые слова в устах таких закоре­ нелых тиранов, как Троцкий, Зиновьев и их шайка". Россия идет к американизации и к социал-демократии...

Мало сказать, что Паскаль разочарован — ему все опосты­ лело, и он без колебаний идет на риск, лишь бы известить внешний мир, что Революция предана. Так, в 1925 он передает текст "Завещания Ленина" Анри Торесу, защищавшему убийцу Петлюры и приехавшему в Москву в поисках документов, оп­ равдывающих его подзащитного. Марсель Боди описывает, как происходила передача этого секретного документа в доме Пас­ каля8... Паскаль живет уединенно, встречаясь лишь с нескольки­ ми "бывшими", разочарованными. С насмешкой он следит за лицемерными празднествами 10-й годовщины Октября;

он видит, как обхаживают Барбюса, который позволяет себя ку­ пить за несчетные королевские милости. Обманутый в своих надеждах, Паскаль мог бы вернуться, как Садуль, уголовное дело против которого было во Франции прекращено за отсут­ ствием состава преступления. Но он и не думает об этом, он — "русский", он обращается к глубинной России, хотя в то же время заканчивает работу над антологией ленинских текстов в трех томах, которые выходят по-французски в 1926-1927 под названием "Избранные страницы Ленина";

комментарии и разъяснения Паскаля отличаются большой точностью, в них нет ни малейшей уступки "культу".

На эти годы приходится упоительная встреча с Житием протопопа Аввакума. То было ученое издание 1916, где-то кон­ фискованное;

Паскаль случайно обнаружил его в подвале свое­ го Института. Я приведу отрывок из предисловия к его доктор­ ской работе "Аввакум и начало раскола" (Париж, 1938) : "Я на­ чал читать эту "Жизнь", и был очарован с первых же строк. По­ сле газетного и книжного жаргона, почти что международного, это был чистый и сочный русский язык, язык всего народа до Петра Великого и еще сегодня живой язык крестьян на Севере.

В противоположность марксистской "социологии", которая то­ гда заменила историю и свела все развитие человечества к схе­ ме революций и контрреволюций, это был московский XVII век, яркий и разнообразный, то отдаленный, то столь схожий с ХХ-м! Вместо "исторического материализма", который отрицал не только Бога, но и человеческую личность и засорял мозги неотступно, до умоисступления, тут была избранная душа, глу­ бокая и серьезная, неукротимая до самой смерти, питавшая свой гений именно верою в Провидение и неизменною привер­ женностью сверхъестественному". Паскаль погружается в рус­ ский XVII век, раздираемый нетерпимостью, век отчаянного сопротивления "старой веры" реформам патриарха Никона — как в ту же пору Пор-Рояль сопротивлялся королевской влас ти Людовика XIV. Старообрядцев и янсенистов объединяет "по­ каяние в огне и крови", "трепет перед грозным Богом, более близким к Иегове, чем к евангельскому Доброму Пастырю", и, в особенности, требование моральной реформы, отказ от ком­ промиссов...

Три лета подряд (1926-1928), по приглашению одного из приятелей, Паскаль ездит в глухую заволжскую деревню и систе­ матически изучает архитектуру, хозяйство, быт русской дерев­ ни, живущей по старинке, затерявшейся в лесах, которые всег­ да были твердынею Старой Веры. Впоследствии, в 1966, он пре­ вратит свои тогдашние заметки в статью, — почти что этногра­ фическое исследование, — и озаглавит ее "Моя русская деревня сорок лет назад". А в следующем году корреспондент "Комсо­ мольской правды" напишет в ответ другую статью — изобра­ жающую ту же деревню сорок лет спустя... Под искусственной оболочкой Советов Паскаль открывает внушительные остатки "мира" — старинной сельской общины с ее основным нравст­ венным принципом взаимопомощи. Ученый овернец, он вспо­ минает "помочи" в Верхней Оверни, основанные на том же принципе. "И отсюда я пришел к мысли о крестьянской циви­ лизации, которая существует реально, что бы там ни говорили, этической цивилизации, несущей в себе все, что может нести любая цивилизация, и материальной, и правовой, и художест­ венной" (Интервью 1969). Чтобы узнать побольше о старо­ обрядцах, Паскаль становится усердным посетителем Рогож­ ского кладбища и сходится по-приятельски с сыном старооб­ рядческого священника.

Он следил и за литературной жизнью. Он сразу оценил "Двенадцать", послал радиограмму о смерти Блока;

он бывал у Бердяева вплоть до высылки последнего в 1922 (в Париже они встретились снова);

он слышал Есенина в 1918 и шел за гробом поэта после его самоубийства в 1925. Но в целом лите­ ратурный процесс 20-х годов не очень его интересовал: в его глазах все было заражено формализмом — будь то футури­ сты, будь то Серапионовы братья, будь то собственно форма­ листы. Зато, начиная с 1925, он дружил с самым знаменитым из "попутчиков", купеческим сыном из поволжских немцев, авто­ ром "Голого года' — Борисом Пильняком. В марте 1933, когда Пьер Паскаль пускался в свой великий возвратный путь, Пиль­ няк был единственным русским на перроне московского вок зала. Арестованный в 1937 по обвинению в шпионаже, Пильняк погиб в лагере. Нет никакого сомнения, что та же участь ожи­ дала и Паскаля с женой, если бы они не вернулись во Францию.

В день проводов Паскаля Пильняк подарил ему свою послед­ нюю книгу ("Рассказы", Изд. Федерация, 1932) со следующей надписью :

"В прощальный день — в московские морозы пред парижской весной".

Я слышал разные версии этого возврата. Известную роль в нем сыграли Анри Валлон и Андре Мазон. Но также — и философ Луи Рожье. Выездной визы для Паскалей добился Эдуард Эррио.

Эжени Паскаль, которая, как она говорила, "очень струсила", убедила своего непреклонного спутника жизни вернуться к "буржуям" 9. Суварин нашел им квартиру в Нейи, рядом с собой.

Паскалю пришлось ждать четыре года, пока он был снова допу­ щен к государственной службе. В 1936 он получил назначение в Лилль, в 1937 — в Школу восточных языков в Париже и, нако­ нец, в 1959 занял кафедру Рауля Лабри в Сорбонне. В 1938 он защитил две докторские диссертации. С тех пор его ученая и преподавательская карьера протекала без осложнений до самого выхода на пенсию в 1969... Пьер Паскаль не отрекся от своей "русской религии". Более того: она наложила отпечаток на все его огромное творческое наследие — историка, переводчика, ис­ следователя русской литературы и религиозной мысли. Но не­ обыкновенные приключения овернского мистика, обративше­ гося в русский коммунизм, остались навсегда позади...

Первая группа работ Пьера Паскаля посвящена истории религии — в России, само собой разумеется, но также и во Франции XVII столетия. Его работы об Аввакуме проникнуты восхищением перед убежденностью и героизмом протопопа, чье мученичество на костре в Пустозерске 14 апреля 1682 усугуби­ ло церковный раскол. "Зарождавшееся бездушное государст­ во" показало, что оно точно оценило опасность, которою угро­ жала ему бестрепетная душа Аввакума.

Статьи о походе Пашкова, о старообрядческой эсхатоло­ гии, о митрополите Макарии и его больших литературных начи­ наниях дополняют это важное исследование, столь же незамени­ мое сегодня, как и вчера. Другие статьи — о западном благочес­ тии, о духовности Пор-Рояля, о Жане Жерсоне, об Ордене Свято го Причастия — образуют вместе с "русскими" статьями своего рода диптих. Для Пьера Паскаля поиски чистой веры в России были такими же пламенными, как во Франции, но потерпели не­ удачу из-за того, что государство наложило руку на религию, и нашли убежище в том, что он назвал "народной религией".

Эта "народная религия" — религия русского крестьянина.

И Паскаль посвящает русскому крестьянину несколько велико­ лепных этюдов, в частности, — "Крестьянка Северной России" ("Revue des tudes slaves", 1930) и "Крестьянская цивилизация в России" (лекция "про вениа легенди", читанная в Лилле в 1936 и опубликованная в 1937 в "Revue d'histoire de la philosophie et d'histoire gnrale de la civilisation"). К этой же группе работ о крестьянской цивилизации в России относится статья о Есени­ не, "поэте русской деревни" ("Oxford Slavonic Papers", 1947).

Расширяя сферу своих исследований, Паскаль становится историком в широком смысле слова. Всем студентам известна его "История России с древнейших времен до 1917" (1946);

менее известен его замечательный "Пугачевский бунт" (1971) — оригинальный и ученый монтаж архивных документов. В конце жизни Паскаль работал над проблемами русского об­ щества в 1913 году, и эта незавершенная работа может превра­ титься в важную посмертную публикацию.

Труд переводчика неизменно сопутствовал труду историка и даже иногда опережал его. Переводы "Жития протопопа Ав­ вакума", "Девгениева деяния", древнерусского извода "Иудей­ ской войны" Иосифа Флавия. К ним надо прибавить бесчислен­ ные литературные переводы: Достоевский, Толстой, Королен­ ко, Ремизов... С Ремизовым Паскаль дружил и был возведен в чин протопопа ремизовской "Великой Обезьяньей Палаты".

Как историк литературы Пьер Паскаль остается, прежде всего, автором двух больших исследований о Достоевском. В одном из них, вышедшем в серии "Писатели перед Богом" (1969), он анализирует бесчисленные ссылки Достоевского на Христа-Богочеловека и его молчание о Христе как о Второй Ипостаси Троицы и делает вывод, что "в какой-то миг своей жизни Достоевский, должно быть, пошел на "пари" о существо­ вании Господа Бога... Достоевский так рассуждал: доказать ис­ тинность моей православной религии я не в состоянии, но я должен исповедовать ее, потому что это отвечает строю моего мышления в целом, моего этического мышления, моего повсе дневного мышления. Да он и прямо говорит: религия — это, в первую голову, дело чувства" (Интервью 1969). "Соглашение", достаточно чуждое Пьеру Паскалю, который, со своею томист­ скою подготовкой, не испытывал нужды в оправдании веры ссылками на чувство. Но личность Достоевского очень ему близка, тем более, что он освобождает ее от всех двусмыслен­ ностей, нагроможденных психоаналитиками и фрейдистами.

Достоевский верующий христианин и социалист, остававшийся социалистом всю жизнь, даже после прихода к политическому консерватизму, — вот какой Достоевский близок и дорог Па­ скалю. Пример для подражания, в своем роде.

Так повсюду в необозримом творческом наследии Пьера Паскаля, "сокровищнице эрудиции и интуиции, посвященных русскому народу, его мыслителям, его поэтам" (Жан Лалуа), мы обнаруживаем одну и ту же скрытую страсть — "русскую религию". Он, поистине, антипод Кюстина. Его славянофиль­ ство идет вразрез с поверхностной традицией презрения к рус­ скому абсолютизму и азиатчине, столь богато представленной во все времена — от Вольтера до Кюстина и от Кюстина до наших дней. Паскаль не первый французский славянофил. Леруа Болье своей великолепной работой "Царская империя и рус­ ские" (1881) положил во Франции начало новому подходу — уважению, вдумчивому изучению, дружескому проникнове­ нию. Этот подход, усвоенный аббатом Порталем и сочетавший­ ся со страстным интересом к соединению церквей, каким его пророчески предвидел Владимир Соловьев в 1886, создал во­ круг лазаристов французскую славистическую школу, поража­ ющую своей энергией, точностью, оригинальностью. Остальное было делом классической культуры, привитой Паскалю Эколь Нормаль, его отвращения к французскому буржуа и его откры­ тия "русской крестьянской цивилизации". Все мы, ученики Па­ скаля, сознательно или бессознательно, унаследовали нечто от этого тройного "снаряжения" слависта — от точного историзма Леруа-Болье, от славянофильства аббата Порталя и его учени­ ков, от "идейности христианского большевика" Паскаля.

Паскаль успел прочитать Солженицына и был очарован об­ разами "праведников", которые нашел в его произведениях и которые, как ему представлялось, продолжают традицию Леско­ ва, почти неизвестного во Франции. В "Августе Четырнадцато­ го" он нашел воспоминания о той трудолюбивой и самоотвер женной России, которую открыл сам в 1910 и 1911. Он любил "земскую Россию", всех этих деятельных и бескорыстных ин­ теллигентов, которые самозабвенно трудились, не ожидая наг­ рад и почестей, и благодаря которым Россия 1914-го года неуз­ наваемо переменилась по сравнению с Россией 1861-го. В ходе интервью 1969-го года я попросил его определить свою любовь к России. Вот его ответ: "Я был глубоко поражен ее человеч­ ностью: это слово, наверное, всего лучше выражает совокуп­ ность достоинств, которые я нашел у русских, — чрезвычайная легкость отношений, чрезвычайная откровенность и откры­ тость даже с чужими, тогда как во Франции я видел массу ус­ ловностей... В России нет нотариусов. То есть они должны быть, но где-то прячутся, их не видно. Русские не занимаются под­ счетами. Это хорошо, или это плохо, но, во всяком случае, это возможно только в стране, где существует обмен добрыми чувствами, обмен великодушием и щедростью. Так вот, в Рос­ сии это так, там можно быть легкомысленным, потому что зна­ ешь: другие тебе помогут".

Я указал ему на то, что этот русский "евангелизм" привел к чудовищному провалу, и вот что он ответил:

"— Да, конечно, в политическом плане это полный провал, провал революционных иллюзий, иллюзий, будто народ, весь народ в целом, сам, стихийно, способен создать совершенно но­ вый строй, идеальный строй. И надо полагать, что это невоз­ можно, даже в России, где к тому были предпосылки. Но во­ прос в другом — вопрос в том, чтобы понять, сохраняются ли те качества, которые я узнал в русском народе. Трудно ска­ зать, ведь я больше не в России, ведь за пятьдесят с лишним лет стремления, чаяния, чувства могли перемениться. И потом еще вопрос: эти достоинства — не держались ли они на той цивили­ зации, на том особом ее этапе, который теперь ушел в прош­ лое? Для тревоги есть все основания. И, наконец, людей вроде меня тревожит будущее русского народа. Но ответа на вопрос сегодня у нас нет".

Пьер Паскаль был человеком классического образования и воспитания, янсенистского темперамента, блестящего интел­ лекта и в то же время народолюбцем. Он был, вероятно,од ним из последних европейцев, живущих ради той ценности (ны­ не уже утраченной), из которой его учитель Достоевский сотво­ рил себе краеугольный камень, - ради народа. Он терпеть не мог слова "я" и, видимо, не одобрил бы попытки написать его биографию. Мне потребовалось немало времени и усилий, что­ бы разглядеть яснее того, кого Борис Суварин окрестил "сфинкс Паскаль". Дружеского общения с этим несравненным учителем оказалось недостаточно: потребовались розыски его забытых статей, чтение его записных книжек, изучение воспо­ минаний его современников, где он всегда появляется загадоч­ но и на втором плане. Скоро труды историков осветят малоиз­ вестные стороны его личности. Россия утолила его жажду ми­ стицизма, его нравственную страсть, дала ему увидеть "образцы человеческой натуры совершенно необыкновенные, редкие, о которых здесь и понятия не имеют". Выходец из страны и из со­ циальной среды, ушедших далеко от христианства, Пьер Пас­ каль был христианским утопистом. Одним из тех, кто между 1917 и 1919 верил, что после двух тысяч лет ожидания Царство Божие утверждается на земле. И земля эта называлась Россия.

Эзри, ноябрь 1984.

ПРИМЕЧАНИЯ 1. Georges Niva, «L'itinraire exceptionel d'un bolchevik chrtien».

«Le Monde», 3 dcembre, 1982.

2. P.Pascal, «Mon pre Charles Pascal», - «Revue des tudes slaves», t. 54, fascicule 1-2 («Mlanges Pierre Pascal»), Paris, 1982, pp. 11-17.

3. В неопубликованной диссертации Режиса Ладу "Господин Пор таль и его окружение" собраны чрезвычайно ценные документы, осве­ щающие группу аббата Порталя и ее влияние на Паскаля с 1910 (диссер­ тация защищена в Лионском университете).

4. Выдержка из интервью Пьера Паскаля Жоржу Нива (1969, не опубликовано).

5. Christian Jelen, «L'aveuglement. Les socialistes et la naissance du mythe sovitique». Paris, 1984, pp. 239-247.

6. Fred Kupferman, «Au pays des Soviets. Le voyage franais en Union sovitique, 1917-1939». Paris, 1984, pp. 3640.

7. В Париже было открыто судебное следствие против Садуля и Паскаля. Садуль, вернувшийся в 1925, был оправдан. Генерал Гуро, во­ енный губернатор Парижа, закрыл "дело Паскаля", принимая во внима­ ние, что между Францией и СССР никогда не было состояния объявлен­ ной войны.

8. Marcel Body, «Un piano en bouleau de Carlie» (Пианино из карель­ ской березы). В частной беседе Боди уточнил, что на вопрос Суварина "Как поступить с документом?", Паскаль ответил: "Как вам угодно", слова же эти были написаны на почтовых карточках, отправленных в от­ крытую, но прятались под марками.

9. В грозных сигналах недостатка не было: арест Виктора Сержа, затем арест родителей Женни и ее сестры Аниты.

СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ Борис Шрагин ПОХВАЛА ПОЛЕМИКЕ "Основная жизнь журнала всегда в критике и полемике" — писал Юрий Тынянов. И приводил пример: "Читатель 20-х го­ дов (прошлого, очевидно, столетия — Б.Ш.) брался за журнал с острым любопытством: что ответит Вяземскому Каченов ский и как поразит острый А. Бестужев чопорного П.Катенина?

Беллетристика разумелась сама собой, — но главная соль жур­ нала была в критических драках".

— "Драки"?.. "Соль журнала"?.. "Пристало ли солидным и благовоспитанным людям, какими надлежит быть литерато­ рам, вдруг — драться"?

— Успокойтесь!

Тынянов в унынии наблюдал, как умирала полемика от удушья еще лет пятьдесят назад. Нам не довелось увидеть даже камня на ее могиле. Последний ее отчаянный выкрик — "Чет­ вертая проза" Осипа Мандельштама, произведение не солидное и не благовоспитанное: "Книги тают, как ледяшки, принесен­ ные в комнату. Все уменьшается... Все тает. И Гете тает. Не­ большой нам остался срок. Холодит ладонь ускользающий эфес бескровной ломкой шпаги, отбитой в гололедицу у водосточ­ ной трубы". Шпага — это полемика;

водосточная труба — это то, обо что ее обломили.

Когда Тынянов писал приведенные выше строки, литера­ турная борьба еще кипела. Изобильные группировки множи­ лись, сталкивались, каждая настаивала на своей правоте. Ритм духовного развития, хоть и замедляясь, все еще сохранял стре мительность. Направления вытесняли одно другое. Философы, поэты, художники, даже коммунистические политики куда-то двигались, чего-то искали, подчеркивая не только свое несогла­ сие с другими и свою правоту, но и то, что все существующие готовые ответы неудовлетворительны. Поэтому для нас, потом­ ков, культура 20-х годов пестра, красочна, множественна.

Правда, уже тогда проскальзывали в полемике мертвя­ щие интонации, недозволенные приемы. Полемистам было по­ рою невтерпеж настоять на своем, а потому то жестом, то пря­ мым словесным указанием они призывали в арбитры начальст­ во. Утрачивалась уверенность в силе слова;

росла вера в слово силы. Обличение политической нелояльности противника нару­ шило строгие, добропорядочные нормы полемической дуэли.

Ждали, что придет высокопоставленный "дядя" и все рассудит.

В памятном 1934 году "дядя", наконец, устал разбираться в ворохах литературных, философских и политических наве­ тов. Он одним махом распустил все группировки, а на их месте образовал единый союз писателей, а затем другие такие же еди­ ные "творческие" союзы. Тогда стало нормой признавать, что "попутчиков" больше нет, нет "пролетарских", "крестьянских" и "мещанских", а все — хорошие, "свои", "советские".

Недальновидные вздохнули с облегчением. Шум полеми­ ческих битв сразу затих. Различия программ, платформ и лич­ ных привязанностей потеряли смысл. Норма была дана напе­ ред, а потому и полемика потеряла смысл. Мнения могли рас­ ходиться лишь по поводу т о л к о в а н и я одной и той же ис­ тины. Уже не могло быть частично правых и частично неправых, а только правые и виноватые.

Наступившее замирение было зловеще. Приняв долж­ ность третейского судьи, "дядя" наглел. Дискуссии разыгрыва­ лись бы теперь на глазах свирепого зверя. Каждый спорщик должен был приготовиться не только подставить лоб под дуло пистолета, но и стать предварительно на край пропасти. Прими­ рительное определение "попутчик" сменилось лютым "враг на­ рода".

Впоследствии, когда амок смерти миновал, оглядываясь назад, некоторые объявили, будто во всем повинны стропти­ вые 20-е годы. Но нет ничего дальше от правды. "Врагов наро­ да" стало возможно изолировать и истреблять только после то­ го, как все остальные были признаны одинаковыми и равными "друзьями народа".

Головы от природы разные, а потому и думают, и чувст­ вуют они разно. Если настаивать на одинаковости, то в конце концов приходится ликвидировать конечную причину разно­ гласий, резать головы — с сухим треском, как кочаны капусты.

Об этом писал еще Гегель, анализируя террор якобинцев.

Террор был данью, которую пришлось платить за утрату вкуса к полемике.

Вот суждение Владимира Соловьева, — не только велико­ го религиозного философа, но и завзятого, въедливого, саркас­ тического и неизменно победоносного полемиста: "Полемика есть, без сомнения, самый неприятный способ выяснения исти­ ны... Но когда речь идет не о теоретических идеях, а о вопросах жизненных, решение которых в том или ином смысле имеет прямые практические последствия для множества живых лю­ дей, когда торжество или поражение известного взгляда связа­ но с благополучием или бедствием наших ближних, тогда фило­ софское беспристрастие и невозмутимость были бы совершен­ но неуместны. Тут уже вступают в свои права и моральное не­ годование и религиозная ревность;

тут уже недостаточно одно­ го изложения истины, а необходимо и беспощадное обличение неправды".

Тотальное отсутствие свободы лишило достоинства чело­ веческую личность, а вместе с нею — и самовыражение личнос­ ти, ее мнения и идеи, ее жизненные и философские убеждения, ее высказывания в печати. Мы напрочь разуверились в том, что печатное слово способно хоть что-либо переменить или опреде­ лить. Мы приучены, прочтя самые прожигающие слова, назавт­ ра влачить все то же существование, полностью отдавая себе от­ чет в его недостоинстве. Литература и жизнь, литература и бу­ дущее — наше собственное, наших близких, нашей страны, всех людей — уложены в нашем сознании на разных полочках. Еще до того, как усесться за письменный стол, наш автор уверен, что от его писаний ничего не изменится. А потому и горячиться не стоит.

— Худой мир лучше доброй ссоры. Пойдем, старик, вы­ пьем!

Наш автор не станет горячиться, не примется обличать не­ правду не только потому, что не знает правды, но и потому, что не верит в ее существование.

Полемика задушена нашим безразличием.

Безразличие, а не страх перед КГБ, объясняет, почему в СССР так мало диссидентов;

оно же привело советских людей в Чехословакию и Афганистан;

оно же, разными путями, вы­ бросило нас на берега Нового Света. Все это — сцепленный ряд последствий, одним из которых явилось превращение нашей литературы, почти сплошь, в имитацию.

Писатель пописывает, читатель почитывает. — К чему пи­ шет писатель? По привычке? Ради самоутверждения? Для сла­ вы? Чтобы заработать? — К чему читает читатель? Чтобы убить время? Чтобы культурно провести досуг? Чтобы иметь предмет для разговора со знакомыми: что-то похвалить, что-то пору­ гать, с чем-то согласиться, а чему-то высказать осуждение?

Я бы напомнил слова Михаила Гершензона, который об­ винил когда-то русскую интеллигенцию в "праздном обжорст­ ве истиной". Но где же они, наши истины?

Книги, статьи тают, как ледяшки, принесенные в комна­ ту. Потом лужицы высыхают и не остается следов.

История, культура — это не только преемственность, но и ошибки, разрывы, не только рождение идей и течений, но и их падение, гибель, — причем, насильственные.

Явился некогда Аристотель и сказал про своего учителя:

"Платон мне друг, но истина дороже". Так загорелась полеми­ ка, которая оживотворила мысль не только поздней античнос­ ти, но и средневековья, и Ренессанса. Спиноза вышел из карте­ зианства, но сказал свое новое великое слово только потому, что боролся с ним. Гений Пушкина оттачивался в полемике с архаистами. Поэзия Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой, Бориса Пастернака выросла из журнальных сражений акмеи­ стов с символистами, а футуристов — с теми и другими.

А из нас каждый предпочел бы дружбу с Платоном истине.

Но давайте не будем заблуждаться: это — не добродушие, а все то же равнодушие.

Усилия редакторов направлены на то, чтобы как-нибудь невзначай не предстать пред читателями как пристрастные пред­ ставители какого-нибудь определенного направления. Тем же заняты и авторы. Даже когда начинает прорезываться свой взгляд на вещи, который приходит в конфликт с другими, это считают нужным смазывать и скрывать, как неприличие. А в итоге получается некая вселенская смазь. Только кажется, будто у нас есть газеты и журналы. На самом же деле — это не газеты и журналы, а какие-то бессистемные антологии случайно подобранных материалов. Никто друг друга не слушает. Публи­ кации не рождают отклика, — разве что пустые похвалы по принципу "рука руку моет". Печатное слово застаивается и сгнивает, не сцепляясь в процесс, в столкновение противоре­ чий, в динамику идей и направлений.

Казалось бы, нам ли не знать, к чему приводит однопар­ тииность. Однопартииность душит свободу, но, кроме того, со­ провождается застоем и пыточной скукой. Чтобы впустить све­ жий воздух, чтобы хоть куда-то двинуться, нужны, по крайней мере, две партии. Это верно не только в политике, но и в лите­ ратуре, в искусстве — где угодно. Свобода предполагает выбор, а выбор возможен только тогда, когда перед нами есть разные возможности, резко очерченные, разработанные и продуманные в диалоге, то есть в полемике.

Но где же наши партии, где направления? Откуда мы вы­ шли и, главное, куда собираемся идти? — Мы не идем. Мы сто­ им.

Обжегшись на партийности, мы во что бы то ни стало на­ мерены остаться беспартийными. Однако, как нам же хорошо известно, однопартийность на самом-то деле подразумевает "блок партийных с беспартийными" или, говоря иначе, "блок активных с равнодушными". Беспартийность — это всего лишь иная — и необходимая — сторона однопартийности. Мы силимся избавиться от последствия, но цепляемся за предпосылку с та­ ким упорством, будто нас хотят кастрировать.

Да, полемика — это неприятный способ выяснения исти­ ны. Но разве вполне приятна какая бы то ни было борьба? В борьбе всегда есть риск получить фонарь под глазом. Но отку­ да же мы взялись — такие гедонисты, что откажемся от чего угодно, лишь бы не наживать неприятностей?

Сейчас мы напуганы так называемой "склокой" в эмигра­ ции. И тотчас нашлись добряки, которые бросились всех ми­ рить. По неопытности и по полному незнанию, что это такое, они приняли робкие еще зачатки полемики в нашей среде за "склоку". На самом же деле только должный полемический на­ кал нашей литературы способен предотвратить хулиганские вы­ ходки и столь же злобную, сколь и вздорную ругань в печати.

Эти выходки и ругань разоблачают полное нежелание и неуме­ ние вести полемику. Ими хотят зажать рот инакомыслящему еще до того, как он успеет его открыть.

Полемика — это высокое искусство, которое предполага­ ет и широту эрудиции, и умение аргументировать, и сарказм, и чувство юмора, и убежденность в жизненной важности своей правоты, и, между прочим, способность спокойно анализиро­ вать доводы оппонента. Обладай мы полемической культурой, никто бы и высунуться не посмел со "склокой". Где утверди­ лось рыцарство — блатным драчунам не место.

Полемика — это дань уважения чужому мнению. Это — проявление должного уважения и к собственному мнению, это — первый знак, что оно вообще существует. Когда ввязывают­ ся в полемику, признают, что если в споре и не всегда рождает­ ся истина, то все-таки происходит движение в ее сторону.

Нет полемики без плюрализма, но нет и плюрализма без полемики. Если уж существуют разные точки зрения серьез­ ных людей по жизненно важным вопросам, то неестественно им сосуществовать как параллельные прямые, которые выходят из неопределенной бесконечности и уходят в нее же, нигде не пересекаясь.

Полемика не завязывается, когда речь идет о пустяках между пустяковыми людьми.

Итак, друзья, — к барьеру!

ЧТО ТАКОЕ ЭМИГРАЦИЯ?

Предложенная "Синтаксисом" тема, оказалась весьма плодотворной.

Читайте в нашем следующем номере "ГОТИЧЕСКИЙ РОМАН УЖАСОВ ЭМИГРАЦИИ" 3.Зиника Андрей Синявский ДИССИДЕНТСТВО КАК ЛИЧНЫЙ ОПЫТ Мой опыт диссидентства сугубо индивидуален, хотя как всякий личный опыт он отражает в какой-то мере более широ­ кие и общие, разветвленные процессы, а не только мой жиз­ ненный путь. Я никогда не принадлежал к какомулибо движе­ нию или диссидентскому содружеству. Инакомыслие мое про­ являлось не в общественной деятельности, а исключительно в писательстве. Притом в писательстве на первых порах тайном и по стилю закрытом, темном для широкой публики, не рассчи­ танном ни на какой общественно-политический резонанс.

Первый период моего писательского диссидентства охва­ тывает примерно десять лет (с 55-го года и до моего ареста).

Тогда я тайными каналами переправлял за границу рукописи и, скрьшая свое имя, печатался на Западе под псевдонимом Аб­ рам Терц. Меня разыскивали как преступника, я знал об этом и понимал, что рано или поздно меня схватят, согласно послови­ це "сколько вору ни воровать, а тюрьмы не миновать". В ре­ зультате само писательство приобретало характер довольно острого детективного сюжета, хотя детективы я не пишу и не люблю и как человек совсем не склонен к авантюрам. Просто я не видел иного выхода для своей литературной работы, чем этот скользкий путь, предосудительный в глазах государства и сопряженный с опасной игрой, когда на карту приходится ставить свою жизненную судьбу, свои человеческие интересы и привязанности. Тут уж ничего не поделаешь. Надо выбирать — в самом себе — между человеком и писателем. Тем более опыт писательских судеб в Советском Союзе дает понимание, что литература это рискованный и подчас гибельный путь, а пи­ сатель, совмещающий литературу с жизненным благополучием, очень часто в советских условиях перестает быть настоящим писателем.

С самого начала литературной работы у меня появилось, независимо от собственной воли, своего рода раздвоение лич­ ности, которое и до сих пор продолжается. Это — раздвоение между авторским лицом Абрама Терца и моей человеческой на­ турой (а также научно-академическим обликом) Андрея Си­ нявского. Как человек я склонен к спокойной, мирной, каби­ нетной жизни и вполне ординарен. Соответственно, и люди ча­ ще всего ко мне, как к человеку, доброжелательно относятся.

То же можно сказать о моей научно-исследовательской или пре­ подавательской работе, которой я и в те годы занимался парал­ лельно писательству, и сейчас продолжаю заниматься. Хотя у меня и случались по этой части различные неудобства в жизни (в связи с тем, например, что я занимался одно время поэзией Пастернака), но это, в общем, пустяки. В целом моя научная и литературно-критическая карьера складывалась довольно удач­ но. И я был бы, наверное, до сего дня вполне благополучным сотрудником советской Академии наук и преуспевающим ли­ тературным критиком либерального направления, если бы не мой темный писательский двойник по имени Абрам Терц. Этот персонаж, в отличие от Андрея Синявского, склонен идти за­ претными путями и совершать различного рода рискованные шаги, что и навлекло на его и, соответственно, на мою голову массу неприятностей. Мне представляется, однако, что это "раз­ двоение личности" не вопрос моей индивидуальной психологии, а скорее проблема художественного стиля, которого придер­ живается Абрам Терц, — стиля ироничного, утрированного, с фантазиями и гротеском. Писать так, как принято или как ве­ лено, мне просто не интересно. Если бы мне, допустим, пред­ ложили описывать обычную жизнь в обычной реалистической манере, я вообще отказался бы от писательства. И поскольку политика и социальное устройство общества это не моя специ­ альность, то можно сказать в виде шутки, что у меня с совет­ ской властью вышли в основном эстетические разногласия. В итоге Абрам Терц — это диссидент главным образом по своему стилистическому признаку. Но диссидент наглый, неисправи­ мый, возбуждающий негодование и отвращение в консерватив­ ном и конформистском обществе.

Здесь уместно немного отвлечься и напомнить, что всякая настоящая литература в новой истории это чаще всего отступ­ ление от правил "хорошего тона". Литература по своей природе это инакомыслие (в широком смысле слова) по отношению к господствующей точке зрения на вещи. Всякий писатель это инакомыслящий элемент в обществе людей, которые думают одинаково или, во всяком случае, согласованно. Всякий писа­ тель — это отщепенец, это выродок, это не вполне законный на земле человек. Ибо он мыслит и пишет вопреки мнению боль­ шинства. Хотя бы вопреки устоявшемуся стилю и сложивше­ муся уже, апробированному направлению в литературе.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.