WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 15 ПАРИЖ 1985 Журнал редактирует :

M. РОЗАНОВА The League of Supporters : Т.Венцлова, Ю. Вишневская, И. Голомшток, А. Есенин-Вольпин, Ю. Меклер, М. Окутюрье, В. Турчин, Е. Эткинд Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1986 © Электронное издание ImWerden, 2006 http://imwerden.de Адрес редакции :

8, rue Boris Vilde 92260 Fontenay aux Roses FRANCE ИЗБРАННОЕ Эдуард Лимонов НАЧАЛО... И только Иван был чернее меня На журавлевском пляже Лет двадцать назад Ивана кляня С ним я сдружился даже Загар его был в цвет сажи...

Вот мы и ходили с Иваном вдвоем Средь них удивительным черным зверьем Ночами работали оба Запомню Ивана до гроба Его съел кожевенный старый завод А мне "Серп и молот" вдруг сунул расчет Свобода. И двести рублей И август. Принцесса и змей...

... И помню я водки холодный стакан Прическу под Элвиса Пресли Я харьковский вор. Я бандит-хулиган Пою под гармонику песни...

Мне Немченко Витька с похмелья играл Любил меня Витька Карпенко Сестра у него была полный отвал В нее был влюблен друг мой Генка...

Ирина? Нет кажется Люда? Ах нет...

Какое-то имя простое Я стал забывать по прошествии лет Начало исторьи героя...

СЕБЕ САМОМУ Времени все меньше Все тропинки уже Нет прекрасных женщин Воздух пахнет хуже Все мужчины — трусы За спиной — злодеи Скушны все Эльбрусы Все подруги — змеи Не доверь и брату А тем паче — бабе Ходишь по канату.

В молоке — быть жабе.

У любой столицы Ты равно — прохожий (И Москва-девица Сюда входит тоже) Не предаст лишь пуля Тихая и злая Эх ты моя гуля Пуля дорогая...

Бога тоже нету Лишь интеллигенты Верят в басню эту Да еще студенты Нет уже обмана Вам — Лимонов, бедный Оттого так рано Стали злой и вредный.

ФРАГМЕНТ Мы рот открыв смотрели на пейзажи На города на бледные моря В морях порой киты плескались даже Глазами темносиними горя В зеленых льдах веселые пещеры В руинах замков музыка и свет Прекрасных дам сжимают кавалеры Ведя порнографический балет С журналом мод в кустах лежат сатиры Ив Сен-Лоран наброшен на бедро И попки нимф похожие на лиры Среди камней расставлены хитро...

С подводной лодки спущен желтый ялик На тонкой мачте бьется черный флаг (Гляди на весла! О, Жолковский Алик, Сейчас взлетят, с волны сдирая лак!) То Фантомас в компании блондинки Спешит брильянты закопать в атолл Но вдоль луны (Здесь крупный план корзинки!) Воздушный шар с полицией прошел Вниз Шерлок Холмс сигает с парашютом Он курит трубку не снимая плащ А Робинзон, откушавший шукрутом, Следит за всем, труба торчит из чащ...

Мы рот открыв смотрели с Робинзоном На облака, на тучные стада Дышали морем, дымом и озоном И Пятниц приручали иногда...

В зеленых льдах... (реши, профессор Алик, кто повлиял? Бодлер или Рембо или Жюль Верн?) букашкой видит ялик В козлиной юбке Робинзон с трубо...

ЖЕНА БАНДИТА Роза стоит в бутыли Большая роза прекрасна Она как большая брюнетка Как выросшая Брук Шилдс до отказу А кто же принес мне розу?

Ее принесла мне... подруга Подруга — жена бандита.

Люблю опасные связи...

Ох, если бандит узнает, от распрей междуусобных с другими бандитами, сразу...

от маленьких проституток, которых он сутенерит...

ко мне и жене повернется...

Убьет он нас двух, пожалуй...

Имеет два револьвера И верных друзей впридачу...

Боюсь. Но любить продолжаю Я тело жены бандита И ласковый темперамент Сладки опасные связи...

Она подарила мне ручку И подарила цепочку И принесла мне розу Одела на палец колечко А кто я такой ей? Любовник.

Могла бы решить: "Не нужно Сделает и без розыт Даже коты умеют Знают как влезть на кошку...

На кой мне нести подарки..."

Из солнечной долины Где родилась... До Парижа Девочка докатилась Разные нас дороги Внесли в этот серый город...

Спасибо за твою ласку Подруга — жена бандита...

ДОМА На полу лежат несколько седых волос Эдуарда Их бы следовало подобрать руками или пьшесосом Но Эдуард настолько еще одурманен гашишем Что никак не может собраться...

Сконцентрироваться ему трудно и проходя мимо волос раз уже с десять он все-таки говорит себе "Позже.

Я ведь иду на кухню поставить чаю Чай важнее, чем сорный волос Подыму волос — о чае забуду...

Прямая существует опасность..."

Потому седые волосы. Коротки и прямы Лежат на полу и глаза мозолят О, гашиш ! Восточный источник лени !

Не курите, друзья мои, гашишу В запустение гашиш дом приводит...

ЛЮДВИГ Ох и Людвиг-поляк, ну он и Людвиг!

Зубы рыжие ощерит и смеется (Будто скачет разбитая телега поперек моего большого детства...) Кокаину нюхнет, а после пивом кокаинную светлость он снимает...

Рядом бегает черная собака...

Дальше прыгает сын в жерле квартиры Гости Людвига пьют да горлапанят Режиссеры... Актеры и актрисы (И Анук Эмэ была там с ними, только старая. Бедная, стеснялась...) Проживает Людвиг на Монмартре Он его поддерживает славу По монмартрским переулкам он качает Свою пивом надутую фигуру "Запердоляный в дупу" он гуляет...

Есть еще на свете и поляки...

Но однако Людвиг прост не так-то И свои проблемы он имеет И имея все свои проблемы Он однако их вовсе не решает...

14 ИЮЛЯ Инспектор тюрьмы и начальник работ Прекрасный вокруг народ Светлейшие лица, большие очки Добрейшие мысли и с флагом значки Французский флаг развевается вздут Под флагом каждый одет-обут Под флагом каждый с бутылкой вина И по паштету на говоруна Да здравствуют кролики разных народов Сплоченные вместе приятным трудом Повысим усилия кролиководов И больше кроликов произведем К утру через матку выходит кролик Ботинки. Жакет. Голубая плешь.

Зовут его Жан и зовут его Толик Возьми-ка морковку, дурак, и ешь Очки и пиджак и галстук на темя На жопу глаза и в карман — банкнот А ну, расступитесь, Товарищ Время К своей Демократии кролик идет Несет он ей губы и острые зубы Сосет ее грудь горячо Жандармы трубят во французские трубы Взнеся с аксельбантом плечо...

• • • Сосед англичанин надел кожух Подругу взял и пошел в кино И не возвращался часов до двух Вернулись вдвоем, я видал в окно В Париже холод такой густой Как будто Сибирь — Красноярский край И нету дома. "Пойду Домой!" А сам идешь в дровяной сарай Живу как волк и умру как волк Вчера пережрал и болит живот Свинину ел и была как шелк Но много съел и страдаю вот Была бы жена чтоб сказать "Постой!

Довольно съел. Потерпи до утра".

Но так как живу я вдвоем с собой Так ем раз в день и по полведра К чему эта жизнь меня приведет Как всех к концу, а конец один Я вижу как грубо мой труп кладет В большой чемодан чужой господин Нет он не поправит за членом член Чтоб мягко лежали, не терлись бы Его профсоюз ввиду низких цен Ведет забастовку против судьбы...

ЗАВИСТЬ Иосифу Бродскому, по поводу получения им денежной премии.

В камнях на солнце рано Лежу как обезьяна Напоминая мой недавний бред Между камнями на песке скелет Большой макрели. Чайки Тихоокеана От рыбы не оставят мяса. Нет.

Волна в волну, как пули из нагана Вливаются по воле их стрелка Как Калифорния крепка!

И частной собственностью пряно Несет от каждого прибрежного куска "КОРМИТЬ НЕМНОГИХ. ОСТАЛЬНЫХ ДЕРЖАТЬ В УЗДЕ.

ДЕРЖАТЬ В МЕЧТАХ О МЯСЕ И ГНЕЗДЕ".

Мне видятся Вселенского Закона Большие буквы... Пятая колонна Шпион. Лазутчик. Получил вновь — "На!" И будет жить как брат Наполеона Среди других поэтов как говна...

"Тридцать четыре тыщи хочешь?" Я крабу говорю смущен.

"Уйди, ты что меня щекочешь!" И в щель скрывает тело он.

Я успеваю вслед ему сказать "Тридцать четыре перемножь на пять" Какой поэт у океанских вод Вульгарно не поглаживал живот Мы все нечестен. Каждый нас смешон А все же получает деньги он" Мне интересно как это бывает Что деньги все же "он" все деньги получает Подставив огненному солнцу все детали И тело сваленному древу уподобив Лежу я, джинсы и сандали На жестком камне приспособив И чайка надо мной несется И грязная, она смеется, В камнях всю рыбу приутробив "Что ж ты разрушила макрель?" Я говорю ей зло и грубо Она топорщит свою шубу И целит подлая в кисель Оставшийся после отлива Прожорлива и похотлива Как Дон-Жуан косит в постель Мне все равно. Я задаю вопросы Не потому что я ищу ответы Не эти чайки — мощные насосы Говна и рыбы. Даже не поэты И нет не мир покатый и бесстыжий Мне не нужны. Смеясь а не сурово Я прожил целый прошлый год в Париже И как эстет не написал ни слова Однако б мне хватило этих сумм ИУДА НА БРОДВЕЕ Я шел по Бродвею, одетый в полковничий плащ Полковник был русский, а после — нацистский палач Покончив с войною, в Нью Джерси приплыл в пароходе И умер недавно согласно закону в природе В двадцатом-то веке уж можно ходить без калош На вашего Бога прохожий в калошах ужасно похож Бородка. Усы. Небольшие пустые глаза...

(Чуть что происходит, уверен, глаза орошает слеза) Характер истерика. Нервная дама, не муж Змея, — так гадюка, хотя это маленький уж Ему быть Христом, никогда не носить эполет...

Жил Слава Васильев когда-то. Тишайший поэт...

Он тоже немного, но Бога мне напоминал Ходил он по водам. Он в ливень бутылки сдавал Набьет свой рюкзак и идет и плывет по земле Где маленький Слава? Увы он окончил в петле...

(Он "кончил" буквально. Про это все знают давно Оргазм наступает, коль горло у вас стеснено Прямая есть связь между горлом и "кончил в петле" Из тех же чудес, как "рисует мороз на стекле") И жил некто овский- Вполне подходящий поэт Прошло уже двадцать по-моему всяческих лет А где этот овский? И где остальные, где дюжина?

Я помню был суп. И одна в этом супе жемчужина...

По мискам щербатым, что сделаны были в Астории Разлили мы суп в самом-самом начале истории Две тысячи лет пролетело. Жемчужина сальная Досталась Иисусу, а с нею и слава скандальная...

Так если ты миску рукою от брата берешь То помни последствия. "Бразэр" конечно хорош Однако предательство — тоже приятная миссия Кто самый известный? Иуда. Признает любая комиссия Любая статистика скажет — Иуда, глава романтической школы К Христу наклоняясь, мы помним, он шепчет глаголы Блистают глаза его. Дерзостно молнии мечутся И в суп попадая, шипят... умирают... калечатся...

Я шел по Бродвею, одетый в полковничий плащ Полковник был русский, а после — нацистский палач Он умер в Нью Джерси. Один, без друзей и родных Оставил он тряпки. И я унаследовал их...

Прекрасен Бродвей! На Бродвее просторно и ветрено Хотел написать о количестве монстров квадратном на метре, но Вдруг вспомнил, что грязный Бродвей полагается мерить количеством ярдов...и вдруг натыкаешься — "Бринкс"...и встречаешь двух гардов...

Мешки. Револьверы. Глаза под фуражками грозные Порезы от бритвы, и ох, подбородки серьезные...

А так как вы знаете, ветер средь нас по Бродвею гуляет То ветер естественно старшему гарду наклейку с щеки отгибает...

Манхэттан с Бродвеем готовят себя к Халуину Идя по Бродвею ты видишь внезапно витрину Где смерть как мужчина токсидо напялила гордо И держит за талию женщину-смерть она твердо Кровавая маска все крутит и крутит педали И кровь все течет. Как же ноги ей не отказали?

Кровавая маска, подпорчена скверной могилой Отчасти зеленая, детям она представляется милой...

Стоят три ребенка и просто раззявили рты Я думаю — "Дети-то нынче тверды и круты Кровавую маску, еще и фу, гадость! что в связи с могилой!

Лет тридцать назад не назвал бы я мальчиком милой...

(Вообще-то я думаю часть населения к празднику зря деньги тратит Для многих и маски не нужно, лица вполне хватит Манхэттан с Бродвеем достаточно монстров вмещают Таких выразительных, что Франкенстайны линяют...) Такие дела... А иду я в "Бифбюргер", ребята Хотя и писатель, однако живу не богато Предавший друзей. Ими преданный тысячу раз Иуда. Я жить научился один наконец-то сейчас Бродить по Бродвею и по Елисейским полям Чуть-чуть оживляться среди "обольстительных дам" И руки засунув глубоко в карманы, в полковничий плащ С достоинством шествовать средь человеческих чаш Чего там... Все ясно. И дамы и войны двух мух...

И слава... Увы человеческий это все дух И крепко вдохнув этот сыру подобный вонючему как бы рокфору Их запах... Иду, а Бродвей загибается в гору...

Абрам Терц ГОСТИ Они не созвонились, не условились о часе, вва­ лились развеселой компанией, будто про них и за­ кон не писан: " — Принимайте гостей! Есть кто до­ ма? Хозяева!" Я кинулся по лестнице вниз, с виз­ гом, предупредить жену, чтобы заперлась, не пуска­ ла, но, как всегда, опоздал, ослаб, раскаялся и ска­ зал сам себе, абстрактно, со злорадством: ага, попался?..

Они вошли, и я — замер. Я всегда замираю пе­ ред лицом опасности. Теряюсь. Исчезаю. Думаю с грустью: ну пусть войдут! пусть я умру — проне­ сет!.. Напрасно.

Слышу голоса в передней. Разбазаривают с женой, терзают вопросами.

— Ну как ремонт? — спрашивают. — Закончи­ ли ремонт? И где наш уважаемый?

Уважаемый это я. Но я не откликался. Знаю, знаю, чего им надо. Ходят в гости... Ремонт, ви­ дите ли, им подавай. Какой ремонт?..

Жена, как могла, виляла:

— Уехал с утра в Италию...

— В Италию? — они изумились. — Без вас?

Жаль, жаль, — мы так давно не видались...

Тоже скажут — давно! И года не прошло с по­ следнего вторжения. Правда, тогда я, помнится, испарился в боковую калитку и чуть не до рассве­ та, один, бродил по Парижу. Внушал себе: ничего!

будь камнем! будь мостовою внутри! и пусть по тебе ходят... Когда я был ребенком, я радовался всякое утро, что вот оно, утро! настало. А чем стар­ ше, тем больше клонит к вечеру, к ночи. С утра я вялый, вареный. Днем не знаю, за что взяться.

Лишь к вечеру оживляюсь. Ах, вечер, вечер! Ах, наконец-то ночь!.. И кажется, немного еще, и ду­ ша, перейдя в пальцы, поселится где-то поблизости, на кончике пера. Я стану бестелесен, невидим... Я сам у себя повисну на острие пера...

Но к трем часам все равно скисаю. К трем ча­ сам я скисаю...

Потом они месяцами, неделями трезвонили по телефону, грозя застать. Но я то слягу в по­ стель с высокой температурой, то прикроюсь ре­ монтом в доме. В конце концов, не хочется зря обижать. Уже и так поговаривают: вурдалак наш уважаемый — по ночам летает. Как же — улетишь от них! Нет и шести. И выходы перекрыты. А я только-только пристроился. Никого не трогаю.

И первая фраза сама собою, как бабочка, усе­ лась уже в голове. Наказание с этими незваными гостями. Расхаживают по этажам, как с палубы на палубу, под предлогом ремонта: а что у вас там, Мария Васильевна, покажите! а в кабинете писате­ ля?.. Тут-то я и ретировался в уборную.

Прекрасно: светло: окошечко в садик выхо­ дит. Блокнот, очки, самопишущая ручка — при мне. Дверь — тяжелая, на железном крючке, не выдернуть. Как в крепости. Нехватает запасного спуска в переулок. Либо люка в потолке —на чер­ дак...

Пытаюсь вернуться в исходное состояние.

Нет, упустил момент. Не то настроение. А упу­ стишь главную фразу, и что тогда? Куда я денусь?

Мелькнет здравая мысль, и уже погасла. Не вспом­ нить, не воссоздать.

Присел, не снимая штаны, на белоснежный унитаз. Просто затекают ноги, когда стоишь и не двигаешься. Достаю блокнот. Наслаждаюсь тиши­ ной одиночества и сознанием безнаказанности. Ес­ ли бы еще закурить! Вы не представляете, как тя­ нет курить спрятанного в засаде мечтателя. Душу готов заложить за понюшку табаку...

Приходишь в ярость. Срабатывает не разум, не талант. Срабатывает инстинкт. Инстинкт само­ сохранения автора посреди разверзшейся жизни.

Мы пишем от бессилия, ни от чего более. На чув­ стве окончательного, фатального бессилия. И не сердцем, не умом — остатками рук и ног. Пишешь от недостаточности. От нехватки. И только на этой нехватке и недостаточности еще живешь и рабо­ таешь...

Досадно, однако ж! Пачку сигарет забыл в го­ стиной, на камине, заветных сигарет — Толуаз"...

Теперь ее без меня растащат. Всю — раскурят. А где куплю? Эту пачку отсюда, можно сказать, я на­ сквозь вижу — через два этажа. Голубая. Под цел­ лофаном — шапка с крылышками. Крылатый во­ енный шлем. Летите, летите вдаль, сигареты "Gauloises"...

Пишешь впереди, а не сзади себя. Сзади — строишь планы, рассчитываешь. И все не так и не то, но это потом откроется. А когда пишешь — рождаешься и поэтому не помнишь, зачем и где ты живешь. Боишься умереть, не успев родиться.

Каждый шаг сулит: смотри, погибнешь, упырь!..

А я молчу. И тороплюсь, тороплюсь... И чем быст­ рее пишу, тем меньше и меньше во мне остается жизни. В результате, страшно сказать, пишешь как бы с того света. Будто уже умер заранее, и тебе все равно: бесчувственный. Читатель недоумевает:

откуда книга? Бежит в библиотеку справляться:

где автор? А никого уже нет, никого нет...

Но будем бдительны : враг не дремлет. Кто-то торкнулся в дверь, крюк подпрыгнул, но — выдер­ жал: сидит. Я притих, я пригнулся к унитазу. Не открою! Все равно не найдете! Внизу второй, про­ сторный туалет, пожалуйста, для всех, для гостей...

Нет, надо врываться. Безнравственно! Необъясни­ мо! Мало ли, может быть, труба засорилась? Бачок лопнул? Водопроводчики взяли и заперли на за­ кваску? И слышу торжественные, убывающие ша­ ги по лестнице. Веселый тенорок Сержа:

— Не трудитесь, Николай Иванович: занято!

Так я и поверил. Куда ему в Италию? Он вообще не выезжает, не выходит из дому. Сидит взапер­ ти, алхимик. Ну и вампир!..

Так уж и вампир! Да я, может быть, днем до­ нором работаю? "— А ночью, — спросят, — а ночью, Андрей Донатович?.." Сволочи.

Мне один сановник очень хорошо объяснил — сразу после лагеря. Опасались, не устрою ли прово­ кацию с иностранцами.

— Да что вы! — говорю. — Я человек тихий, смирный. Кабинетный человек. Мне бы только пи­ сать пером и никого не касаться. Что вы — сами не знаете?

— Знаем, — отвечает, — изучали. Кабинетный человек. Но ведь по правде, Андрей Донатович, ваш "Любимов" (это у меня повесть такая) тоже, как бы это выразиться, был написан в тишине ка­ бинета...

И я расхохотался! Не выдержал и расхохотал ся. Настолько мне за этим местоимением в тиши кабинета" вдруг послышалось: "— Вампи-и-ир!" Да хоть бы и вампир! Вам-то что! Никого не убил, не ограбил. Все сам с собой, сам с собой...

Это моя печаль, а не ваша! Подумаешь, вампир!

Напугали! И кровь, что меня насыщает, не ваша кровь — красная, христианская, — а моя, бесцвет­ ная, белая кровь — бумага. Чистописание. Потому что здесь, на бумаге, только-только и приходишь в себя. Обосновываешься, восстаешь из гроба. Ле­ тишь.

Книга — конец жизни. Но ее же восполнение.

Удавшиеся книги летают по ночам. И всякий раз оживают, восстанавливаются в своей омертвевшей коже. Вы не знаете, вы не пробовали, как это пре­ красно — оживать в книге, на время, о, разумеется на время, летать, превращаться, покончив счеты с действительностью?.. Прочитайте книги, массу книг, и вы убедитесь: все они ходят по воздуху, вниз головой, в какой-то уже сфере огня! Правда, на день за это спать укладываешься словно в пу­ стой гроб...

Вспомнил: чорт! на кухне — надкусанное яб­ локо. Сам оставил, случайно, не успел доесть. Уви­ дят, засекут и, чего доброго, с перепугу вызовут полицию. Иди разбирайся, откуда яблоко, если я в Италии. И главное — что надкусанное. В принци­ пе, если сделать экспертизу, по зубам, по отпечат­ кам зубов, можно догадаться, допустимо предста­ вить, что я где-то здесь обитаю и след от зубов еще совсем свежий, совсем свежий... Не доставало, чтобы меня поймали на яблоке. На яблоке?.. Ме­ ня?!..

А кто, вы думаете, оживает в книге, которую мы пишем? Андрей Донатович? Я? Здрасьте! От автора, между прочим, и следа не остается. Тем бо­ лее от мелкой, окружающей материи. От каких-то гостей. Пишешь, и все развеивается. Перечтешь внимательнее, и никого, ничего похожего на тебя, писавшего, на бумаге не существует. Отсутствуешь.

Просыпаешься другим человеком. Контраст! Пол­ ная противоположность! Я, например, человек роб­ кий, зависимый. А он, Андрей Донатович, или как бы мы ни прозвали нашего приятеля, очень, между прочим, смелый персонаж. Я — вежливый, каби­ нетный, принимаю гостей, усаживаю: "не хотите ли выпить виски с содовой?" — а он, между тем, си­ дит, как зверь, один, и не выходит из уборной.

Мне к женщинам, лично мне, заказано приближать­ ся. Не то, чтобы опасался, а не хватает решимости.

А он, смелый человек, щелкает этих женщин, как орешки, и путешествует по странам Америки...

Но в том-то и весь интерес: являешься не в своем облике! И в этом удовольствие, и, если угодно, из­ вращенность, вампирическая природа писательства — перестать быть собою. О, как это много!..

Выползаю на свободу. Пока они сидят, пере­ ругиваются в гостиной, пьют аперитив, — еле-еле слышно, сняв ботинки, в носках, как по клави­ шам, ступаю. Ни души. Лишь доносится соло, муж­ ское, Сержа, и смех женщин.

— Так где же наш Андрей Донатович? Ах да — в Италии!..

И снова смех...

Шут с ними. Схватил огрызок на кухне, и тут мне повезло. На блюдечке, рядом с яблоком, при­ ткнулась моя недокуренная, непочатая почти сига­ рета. С добычей, с уликой, лицом к опасности — назад!.. Проклятье! Задел помойное ведро, и оно как взорвалось по кафельному полу, на весь дом.

Гости приумолкли. Небось вычисляют, судят-ря­ дят: кто грохочет? Врос в стенку. Теплые ручейки — от подмышек — текли по ребрам. Если б вмазать­ ся в штукатурку!.. Но в оккультных науках, при знаться, я был еще не силен. Все больше по писа­ тельству, знаете. С бумагой. А так?..

Я ждал, прижавшись, когда они, перегляды­ ваясь и подталкивая друг друга, попрутся гуртом на кухню — выяснять... И тут уж я живым не дам­ ся! Нет, вы еще не читали, на что я способен! Ша­ лишь, но живым вы меня не увидите!.. Я вам не яблоко!

Мною овладело странное, я бы сказал, состоя­ ние человека, о котором я собирался писать. Буд­ то он это я, решительный, не идущий на компро­ миссы, делающий все, что заблагорассудится, на бумаге. Меня угораздило даже, на крайний момент, запастись со стола тесаком, каким режут мясо. Хо­ тите вампира? Замахнулся. Кровавые оргии разыг­ рывались у меня в голове...

И тут они отступились. К обоюдному удоволь­ ствию, брать приступом кухню никто не рискнул.

Возможно, к ним, в гостиную, перекинулось мое настроение. Будто по команде, возобновились и гогот, и речь. "— Позвольте виски?" "— Не позво­ лю!" "— Сонечка!" "— Содовой! содовой!.."

Пронесло.

Если бы тогда была под руками бумага (блокнот с ботинками в тайнике остался), я бы написал: "Дай Бог тебе здоровья, бумага! С тобой у меня по ночам расцветают крылья". Вообще-то, все прочее время я сплю и просьшаюсь только на тексте. Тут уж я внимателен, четок, разъярен, чув­ ствую себя тигром. Тут кровью запахло... Пора, пора, рога трубят, — и я сажусь за бумагу. Спраши­ ваю: а где моя самопишущая ручка? Где мои оч­ ки, выжигающие ночь? Очки, оставляющие пятна кислоты на странице. Не для того чтобы видеть, но для того чтобы писать...

И вот я снова в моей келье. Прихожу в себя.

Обуваюсь. Остываю. Записываю в блокнот: "Мой лоб пылал". Это трудно написать, но еще труднее произнести, чтобы сразу после "бэ" следовало бы "пэ", пылание, и все вместе получалось бы так, что лоб — пылал. Сколько ни пылает лоб, ничего уже не поделаешь с этими буквами и нужно думать, как использовать их с максимальным нажимом...

Смотрю, моя шариковая ручка тоже на исхо­ де, и одним махом сочиняю в ее честь, как Турге­ нев, небольшое стихотворение в прозе. Вот оно:

Самопишущая ручка Почему, когда пишешь самопишущей ручкой и видишь в прозрачном стаканчике у нее, что ша­ риковый заряд на исходе, почему же хочется все таки доработать стило и оставшиеся чернила из­ расходовать до конца? С тайным сознанием : пусть не кончается никогда, длись и длись на исходе, самопишущая ручка! Необходима именно ты, ты одна, кончающаяся, но неконченная, тянущая из рыжего рыльца свой последний скипидар. Благо­ дарность Ли это за то, что сошла на нет ради меня, но все еще верит и держится в руке? Кто хорошо работает, на том, говорят, и ездят. Или ты, как я, работаешь на истощении, на иссякании средств? И лишь тогда, при издыхании, что-то получается. Вон и ты, умирая, стала четче писать. Как растраченная жизнь, но растраченная недаром, и поэтому хочет­ ся, чтобы она продлилась. Как бывает нужна чело­ веку недописанная судьба, но не чужая, а своя. И то, что не осталось в ней пасты, но она продолжает писать, только это одно и заставляет полагаться на уходящее из-под пальцев, изнемогающее создание и мечтать с его помощью что-то досказать. Оттого, по всей вероятности, что весь этот абзац я действи­ тельно пишу точно такой шариковой ручкой, о ко­ торой рассказываю, которая истрачена, но вопреки очевидности старается ярче обычного, невместно нам расстаться с нею и перейти к другому сюжету.

Проще говоря, я не в силах ей изменить, потому что она кончается, но еще не кончилась. И я дол­ жен, как прикованный к тачке каторжник, солдат, следовать за ручкой, пока силы у нее не кончатся.

Не кончатся. Не кончатся. Не конч... На этом месте ручка была исчерпана. Я ее доканал и подумал себе в оправдание: "Я говорил с людьми, а на самом деле писал. Делал вид, что живу, а на самом деле писал. Но моя слеза, как снежинка, опустится с неба на землю и вдруг заси­ яет снизу, как звезда. И я ей скажу: — Сиди тихо!.."

Мне сделалось вдруг грустно. Столько време­ ни ухлопал, столько трудов. И всё впустую. Писать уже нечем. И нечем запалить ниспосланный свыше окурок. Спички-то я запамятовал на кухне из-за треклятого ведра. Моя жена, Мария Васильевна, всегда со мной мучилась. Такой умный, такой на­ читанный человек, говорит, и вдруг такая забывчи­ вость. Такая непрактичность. Бьшало убеждаю:

"— Потерпи, Мария. Скоро, уже очень скоро, я за­ кончу мой опыт, и мы с тобой, как на крыльях, улетим в Италию..." А она, бедняжка, бьшало по­ вторяет: "— Ах, милый друг, ты выпил из меня всю кровь! До капли..."

Так уж и до капли! Пускай и выпил, допус­ тим, в виде аллегории — но не всю же и не бук­ вально. И потом я ж из праха, из воздуха воззвал милый образ. Дал оболочку. Голову, глаза. Научил отвечать на вопросы. Никто не заподозрит. К нам ходят гости. С нами считаются. Уважают. Обмени­ ваются впечатлениями. И никому, никому неведо­ мо, что мы не те уже и не здесь... О если б еще за­ курить и быть невидимым! Как принц, на цыпоч­ ках, я спустился бы вниз. Я бы ходил незримо между ними и, воспользовавшись моментом, взи мал с победителей спички, мелкие деньги, салфет­ ки... Они бы и не хватились, вовлеченные в свой разговор. У одной нашей барышни я бы... но не бу­ дем домысливать. Нельзя жить на одном безответ­ ственном воображении. Нужно быть независимым и дышать полной грудью, как люди. Пусть не ду­ мают, что мы умерли...

Как живой вижу: вот Николай Иванович на­ клоняется к полке с книгами и берет пятый том сочинений Лескова. Пускай листает, я не против.

Я вообще никого не касаюсь. Я просто витаю во­ круг, как дух дома, как добрый гений. И даже не прислушиваюсь, о чем они разговаривают. Разго­ варивают — и прекрасно. Я только вздрогну ино­ гда от внезапных воспоминаний, если кто-нибудь спросит:

— Да где же Андрей Донатович?

И жена всякий раз заученно отвечает:

— Уехал в Италию.

Стыдно, однако ж, сидеть взаперти, словно у себя не хозяин. Какое-то средневековье. Тем бо­ лее на дворе заметно уже вечереет. В окошко ви­ жу: на фоне зари деревце спокойно растет в нашем садике. Как я его не сгубил?! Птичка прилетела и закружилась на месте, выбирая ночлег. Выбрала и сидит, не двигаясь.

У меня в голове вдруг как-то посветлело, проветрилось. Путь мой представился ясен и прям.

Может быть, я заснул на секунду, а потом очнулся.

Во всяком случае я созрел. Я вылез из укрытия.

Сперва, как спускался — тише воды, ниже травы, а на последних ступеньках как затопаю! В перед­ ней совсем задрал хвост. Расправил крылья. При­ чесался перед зеркалом. Зашаркал. Раскашлялся в предуведомление. Дескать, знайте, — прилетел ваш сокол!

Я ввергся в гостиную с сияющим лицом. При вет! Бонжур! Господа! Наше вам с тросточкой!

При виде меня они и рты поразевали. На Сержа просто было больно смотреть.

— Как приятно, — не даю опомниться, — как радостно, — перебиваю, — Мария Васильевна, что сегодня у нас, — со знаком восклицания, —гости!

Добрый вечер, старина Николай Иванович! А Со­ нечку я чмокнул в шелковую лапку, шепнув:

"— Давно мечтал!" Прочим общий поклон, чтобы не полезли целоваться. Корректно.

— Так вы, Андрей Донатович, — спрашивает Серж с некоторым сомнением в голосе, — разве не в Италии?

Мария побледнела. Мария всегда бледнеет в подобных положениях. Да что сказать: она же не знала, что я отвечу, и страдала за двоих. Но у меня была на этот счет уже заготовлена аксиома, вполне правдоподобная. Мол, действительно, вы правы, уезжал в Италию, однако с полдороги вернулся, потому что забыл паспорт. Такой, мол, чудак, про­ стофиля, безобидно. Пришлось пересесть на встречный поезд. А теперь, закончил я совсем уже весело, в вашем собрании, друзья, мне даже прият­ на эта маленькая неувязка.

По мере моих объяснений кровь медленно возвращалась к щекам Марии Васильевны. Но воз­ вращалась ровно настолько, насколько требуется.

Не переходя границ. Таким, вполне естественного человеческого оттенка, лицо ее оставалось до окон­ чания сеанса.

— Но как вы попали в дом? Мы и не слышали!

Серж не унимался. Серж у нас всегда слыл яс­ новидящим. Тут уж я восторжествовал. Подка­ тываюсь к столику и высасываю водочную рюмку ликера. Затем извлекаю из кармана недокусанное яблоко и догрызаю у всех на глазах. Выдерживаю паузу и показываю огрызок.

— Плохой из вас разведчик, Серж! На вашем месте Конан-Дойль по этой яблочной косточке на­ шел бы затерянный мир. Но не стану дразнить, господа, ваше любопытство. Я вошел в боковую калитку, и потому вы пока что ничего не обнару­ жили. Так сказать, со двора. Какой закат нынче!

Убиться легче. И какие птички! Почти как у нас в России!..

И все присмирели. А я спровадил тем време­ нем в пищевод вторую дозу ликера. Все-таки я решался на ответственный шаг и требовалось из­ вестное внутреннее сосредоточение.

— А мы без вас, Андрей Донатович, такие сти­ хи читали! — пропела добрая Сонечка на примири­ тельной ноте. — Новинка из Москвы! Слышали?

За Сонечкой я давно наблюдал легкую эроти­ ку. Не заставляя себя просить, она с жаром проч­ ла:

Отворите мне темницу, Дайте мне сиянье дня, Черноглазую девицу, Черногривого коня.

Я красавицу младую Прежде сладко поцелую, На коня потом вскочу, В степь, как ветер, улечу...

Все понимающе рассмеялись. Даже Мария Васильевна, слыша общий подъем, не могла не улыбнуться.

— Знаем, знаем, какого коня имел в виду наш анонимный автор! — прокричал сардонически Серж, заметно пьянея от одних звуков сонечкина голоса. — И какую темницу !..

Мне стало за них неловко. Но я не вмешивал­ ся: интересно, куда делись, тем временем, завет ные сигареты?.. О, да они на камине! Наконец-то, милые! Спасибо! Очевидно, к вам, без меня, по­ камест не прикасались...

Следом за хозяином гости тоже более или ме­ нее потянулись по карманам. Как если бы спохва­ тились, что столько уже не курили. Сознаюсь, мои "Gauloises" я никому не предлагал. Кто вынул ментоловые. Кто — крепкие, профессиональные.

Турецкие, быть может, или даже, быть может, ма­ рокканские черенки. Бог с ними! Мне всегда каза­ лось, что, независимо от состава курильщиков, со­ вместное курение располагает к тишине и обще­ нию с богами. Трубка мира, дружба мужчин. Пе­ ревернутое подобие нашего восхождения к небу.

И о чем разговаривать, к чему препираться? — Ку­ рим! Язычество, конечно. Реликт. Но имелась, зна­ чит, у кровожадных индейцев такая травка, табак, предусматривающая согласие, какого бы мы и достигли посреди всеобщей войны, когда бы вме­ сто бравады, в собрании старейшин, вдруг сели и закурили? Значит, существует?!.. И если на улице к вам, ночному прохожему, привяжется первый встречный: нет ли закурить? не угостите ли сига­ реткой, товарищ? или просто попросит огонек для папиросы, вы можете надеяться, что все еще обой­ дется и не так уж безвыходно в этом мире: поку­ рим !.. И не нужно ни о чем говорить, ничего дока­ зывать...

Наконец-то на минуту в гостиной воцарилось молчание. "Пых! пых! пых!" — неугомонный Серж изображал собою подобие парохода. Он плыл по течению за своей трубкой, не в силах ее раздуть.

Николай Иванович, единственный некурящий, заткнул рот леденцом, чтобы не дышать никоти­ ном. Сонечка, в соблазнительной позе, взглядывая на меня со значением, едва прикасалась губами к яшмовому мундштуку. В том, как она, не затяги ваясь, выпускала дымок изо рта, было что-то без­ вольное и немного тревожное...

Впрочем, я слабо различал уже очертания мо­ их добрых знакомых. Они расплывались по комна­ те, должно быть забыв обо мне, и, углубившись в себя, я тоже о них не думал. С каждой затяжкой на душе становилось легко и свободно. Как если бы я воспарял к потолку вместе с этими кольцами и туманными завитками. Все чище, все прозрачнее делалась моя голова.

Уже подлетая к распахнутому окну, я немно­ го придержался, чтобы узнать реакцию. Гости, как бараны, уставились в опустевшее кресло, где я только что восседал. Табачный мираж рассеивался.

Закат угасал.

— Где же Андрей Донатович?..

И усталым тоном, словно повторяя урок, же­ на отвечала:

— Где ему быть? Теперь он, вероятно, в Ита­ лии...

— Возможно ли? Вы все свидетели! Он — здесь! Здесь! Он — только что...

У Сержа в голосе звенела истерика. Серж у нас всегда числился аналитиком. И прежде чем ис­ чезнуть, я различил слова, произнесенные монотон­ но, будто с того света, во сне, бедной Марией Ва­ сильевной:

— Вы ошибаетесь, господа. Вам показалось. У вас галлюцинация. Повторяю, Андрей Донатович с утра уехал в Италию!..

ИСТОРИЯ И МИФОЛОГИЯ Г.Померанц РОЛЬ МАСШТАБОВ ВРЕМЕНИ И ПРОСТРАНСТВА В МОДЕЛИРОВАНИИ ИСТОРИЧЕСКОГО ПРОЦЕССА Часть I Когда какая-то идея оформляется в сознании, у нее всег­ да находятся предшественники. Так было и с идеей этой статьи.

Просматривая работу Дитмара Ротермунда1, я нашел, что мо­ ими предшественниками были И.Кант2 и Ф.Шлегель. Кант впер­ вые показал, что разумность или закономерность истории в значительной мере вопрос масштаба, приложенного к ней. Если масштаб мал, на первый план выступают случайности. Если масштаб крупен, становятся очевидными нарастающие процес­ сы, и можно указать на тенденцию к всемирному политическо­ му объединению (мировому правительству).

Эта концепция вызвала резкую критику Ф.Шлегеля. Опи­ раясь на опыт Индии (как раз тогда впервые захватившей умы европейцев), он построил романтическую модель истории, как ряда независимых локальных процессов. Все великие культу­ ры, с его точки зрения, равноценны. Каждая проходит путь от мистического откровения, в котором впервые рождаются ее основные ценности, к рациональным конструкциям, ведущим Прислано из России Rothermund D. Geschichtswissenschaft und Entwicklungspolitik. - «Vier tcljahrshefte fr Zeitgeschichte», Stuttgart, 1967, Jg. 15, Heft 4,S. 325-340.

Kant i. Ideen zu einer allgemeinen Geschichte in der weltbrgerlichen Ab sicht (1784). - In: Kant I. Die drei Kritiken. Stuttgart, 1949, S. 460 ff.

к поверхностной образованности и утрате творческого порыва.

Сейчас, через двести лет после Канта, можно заметить, что Запад в своем развитии действительно шел к Лиге наций, к Объединенным нациям, к Европейскому экономическому со­ обществу, Атлантическому пакту, к идее мирового правитель­ ства. Но логика индийского и китайского развития к этому действительно не вела.

В кантовской модели прямолинейной эволюции исчезали локальные различия, неевропейские культуры могли быть включены только на правах младших партнеров, как варианты древних или средневековых стадий развития, уже пройденных Европой. Напротив, в модели Шлегеля исчезало единство исто­ рического процесса. Диахроническая связь событий оставалась только в рамках отдельной культуры. Никаких общих часов, единого планетарного времени концепция не допускала.

Обе модели старше и Канта, и Шлегеля. Древнейшим ис­ поведником идеи единства истории был Св. Августин, отвер­ гавший циклические концепции во имя уникальности Иисуса Христа (единожды рожден был Сын Божий, единожды вос­ крес...). Истоки линейной концепции уходят еще дальше, в ев­ рейское обетование Мессии;

но в Библии есть и "возвращение на круги своя" (у Экклезиаста). В историографии греков, ин­ дийцев, китайцев циклическая концепция господствует;

одна­ ко есть и линейное движение, — только не вверх (к приходу Мессии, ко второму пришествию Христа, к светлому будуще­ му), а вниз (от золотого века к железному). Таким образом, вечное возвращение и нарастающее развитие в одном направле­ нии (хотя бы к упадку) созерцалось в течение тысяч лет.

Новое, внесенное Кантом, заключалось в открытии точ­ ки зрения историка: с одной точки (поодаль) видно законо­ мерное, с другой (вплотную) господствует хаос. Этого откры­ тия Шлегель не опроверг (то, что он демонстрирует, так же за­ кономерно). Однако закономерное — не обязательно линейно нарастающее и совсем не обязательно "прогрессивное". Нара­ стать может и упадок. Закономерное движение может быть циклическим, маятниковым, спиралевидным и т.п. Суммарное историческое движение внутренне сложно и аналитически раз­ деляется на много движений, каждое из которых становится отчетливо видным, выступает на первый план при известном масштабе членения исторического времени и пространства. Я склонен различать, по меньшей мере, 4-5 масштабов времени и столько же масштабов пространства. Нас может ограничивать околица (например, афинские или римские стены);

пределы страны, империи;

пределы культурного мира (мир ислама, христианский мир);

система из двух взаимодействующих ми­ ров (Восток и Запад Средиземноморья);

и, наконец, земной шар. Во времени — можно довлеть дневи, писать летопись цар­ ствований и династий, мыслить историческими эпохами и ар­ хеологическими периодами (палеолит, неолит, бронзовый век). Наконец, можно разделить все историческое на бесконеч­ ность космических волн правритти (разворачивания бытия, эволюции) и нивритти (сворачивания, инволюции).

Отбросим сперва сверхкрупный масштаб индийских ма­ хают и махакальп и разделим оставшиеся возможности на четы­ ре точки зрения. Если взглянуть на историю в крупном масшта­ бе (единица пространства — планета;

единица времени — поряд­ ка десятков тысяч лет для каменного века и тысячелетий — для периода писаной истории), то проблемы тупиков и зигзагов развития сами собой отпадают. Цивилизации доколумбовой Америки оказываются вне схемы: они слишком неустойчивый в нашем масштабе мелки, незаметны. Средние века занимают миллиметр, и после Архимеда можно прямо перейти к Гали­ лею. Удобнее всего так смотрится история первобытного об­ щества. То, что мы знаем, — разрозненные точки, отделенные пустотами в десятки тысяч лет. Соединяем их пунктиром, и по­ чти естественно возникает картина прогрессивного изменения, сапиентизации. Есть тупиковые ветви, есть провалы, но они не меняют картины. Цель развития — мы сами, и прогрессирую­ щее (нарастающее) совпадает с прогрессивным (хорошим).

Еще не достигнут нижний порог романтизма, и не возникает спор, что приносит развитие, — приобретения или потери. Са­ мые горячие романтики, насколько я могу вспомнить, не хотят снова стать обезьянами, питекантропами или хотя бы неандер­ тальцами. Они хотят оставаться разумными людьми — и поэто­ му процесс накопляющихся изменений, ведущих к разумному человеку, принимается всеми учеными примерно с одним и тем же чувством;

тупики развития и регрессивные линии едино­ душно оцениваются всеми как тупики и регресс, без романти­ ческого томления по волосатым лапам и надбровным дугам.

Продолжая мыслить в этом же плане, можно наметить лестницу накопляющихся прогрессивных сдвигов, так называе­ мых "революций":

1) орудийная революция (создание осколков определен­ ной формы);

2) изобразительная революция позднего палеолита (соз­ дание первых образов, связанных с первыми идеями "предме­ та вообще", отделившегося от конкретного бытия отдельного) ;

3) аграрная революция позднего неолита (начало обра­ ботки земли);

4) интеллектуальная революция "осевого времени" — I тысячелетия до н. э. (возникновение личностного мышления, вооруженного логикой, взамен фольклорного, мифологиче­ ского);

5) научно-техническая революция Нового времени.

Однако примерно с третьего пункта уже можно спорить, все ли сдвиги были прогрессивными. Как только человек начи­ нает оставлять следы своей духовной деятельности (т. е. с пер­ вых наскальных изображений), прогресс его становится сомни­ тельным. Тойнби оплакивает победу неолитического ремеслен­ ника над палеолитическим художником. Надо признать, что только полное отсутствие сведений о духовной жизни неандер­ тальцев делает их прогресс бесспорным. Накопляющиеся сдви­ ги (как только мы начинаем рассматривать их в широкой свя­ зи) оказываются в чем-то эвфункциональны (благоприятны), а в чем-то дисфункциональны (создают трудности и даже могут погубить человечество).

Можно пойти дальше и сказать, что рассмотрение духов­ ной историй человечества в крупном масштабе вообще вряд ли возможно и во всяком случае чрезвычайно затруднено. Напри­ мер, всякая эстетическая культура уникальна;

для любителя наскальной живописи она ничуть не ниже Рафаэля. Этический прогресс также спорен и без каких-то серьезных оговорок не может быть признан. Эти проблемы будут рассмотрены во вто­ рой части статьи.

Теперь обратимся к среднему глобальному планетарному масштабу. Единица пространства по-прежнему вся Земля, но единица времени — порядка века, 2-3 веков. Широкий прост­ ранственный охват гарантирует невнимание к локальным куль­ турам, зашедшим в тупик и погибшим. Они заметны, но как бы на втором плане. Глаз прикован к культурам субэкумен, существующим непрерывно в течение всей писаной истории.

Это Китай (с окружением дочерних цивилизаций), Индия (с таким же окружением), Ближний Восток и Запад (составляю­ щие вместе — как мы уже заметили — одну би (суб) экумену, Средиземноморье). Наблюдая их историю, мы сталкиваемся с проблемой "средних веков" (реакцией на интеллектуальный скачок осевого времени) и замечаем маятниковые движения.

Архаика — классика — средние века — новое время образуют своего рода меандр, узор, в котором эпохи инь ("женствен­ ные", обращенные более к целому, чем к частностям, и в этом смысле "темные") сменяются эпохами ян (мужественные, об­ ращенные к открытию мира и человека, мира рационально по­ стижимых предметов и в этом смысле "светлые"). Этот меандр можно обнаружить во всех субэкуменах (хотя в Индии и в Ки­ тае — с меньшей отчетливостью, чем в Средиземноморье). Ар­ хаическая мысль повсюду сильнее в понимании целого, чем частностей. Ее мифопоэтические и ранние философские кон­ струкции (созданные авторами упанишад, первыми даосами и досократиками) остаются потому непревзойденными, как модели единства культуры, но в частностях они темны, логиче­ ски недоработаны, или вовсе алогичны. Классическая мысль повсюду создает логику как особую науку1 и усовершенствует анализ частностей, но в какой-то мере теряет чувство целого.

Демифологизация культуры приводит к снижению ее уровня, к смене мудрецов — софистами, к торжеству "поверхностной об­ разованности", о которой писал Шлегель. Однако это вовсе не обязательно становится концом цивилизации, как он полагал.

История во всех субэкуменах превратила точку в запятую, и из кризиса, вызванного интеллектуализмом осевого времени, ро­ дилась раннесредневековая культура. Опираясь на некоторые, выдержавшие испытание, традиции архаики (иногда заимст­ вованные: еврейские традиции — Западом, индийские — Кита­ ем), она создает новую целостную систему. В ипостасных кон­ струкциях логические и мифологические ходы получили новое единство, и складывается общий язык символов, объединив­ ших образованные верхи с невежественными низами, оставши­ мися на архаическом и доархаическом, примитивном уровне.

Или как философскую школу, делающую ударение на логических ис­ следованиях;

например, ньяя=вайшешика.

Развитие Китая, Индии и Ближнего Востока на этом ста­ билизировалось, испытывая колебания в рамках одного и того же строя. Но на Западе синтез оказался неустойчивым, и из его кризиса родилось Новое время, создавшее современную гло­ бальную научно-техническую цивилизацию. Кризис этой циви­ лизации — первый всемирный исторический кризис;

теперь крах может быть всеобщим и решение извне, за счет прихода варваров, трудно себе представить. Мыслимы только внутрен­ ние сдвиги и изменение удельного веса культур, уже втянутых в глобальное общение (например, рост влияния Китая).

Ряд духовных сдвигов современности заставляет предпо­ ложить, что маятник демифологизации и ремифологизацйи продолжает свое движение, и мы вступаем в новую эпоху инь с новыми поисками единства в романтических мифах.

Третий масштаб может быть назван средним локальным.

Пространственной единицей берется локальная культура, вре­ менной — век или меньший отрезок (например, древнеегипет­ скую культуру можно мерить веками, современную — десяти­ летиями). При таком подходе прежде всего бросаются в глаза тупики эволюции. Устойчивых цивилизаций, успешно выходив­ ших из кризисов, очень немного. Это субэкумены и, может быть, еще 2-3 субэкуменальных узла1. Все остальные цивили­ зации были неустойчивыми и погибли. Говоря словами Анато ля Франса, "они рождались, страдали и умирали".

Так погибли ВСЕ древнейшие цивилизации, впервые под­ нявшиеся над племенным уровнем. Подобно обезьяне, громоз­ дящей ящик на ящик, чтобы достать банан, они создавали не­ устойчивые социальные конструкции, рушившиеся при первом серьезном толчке. Вряд ли имеет смысл искать, отчего погибла цивилизация долины Инда. Было бы удивительно, если бы она не погибла. В сравнительно близкие к нам времена цивилиза­ ции доколумбовой Америки подымались и рушились одна за другой. И если бы испанцы не разорили царства Монтецумы, оно все равно было обречено. Ему нечем было связать покорен­ ные племена. Цивилизации, разрушавшие племенные ценности, только очень нескоро, после многих катастроф, научились соз­ давать другие, универсальные, способные пережить внутренние кризисы и иностранные завоевания. Сперва это никому не уда Ср. мои статьи по теории субэкумен.

лось, и впоследствии удалось только немногим.

Если поставить все локальные культуры в один ряд, не выделив в особый случай субэкуменальные узлы и субэкуме ны, то легко найти аргументы в подтверждение исторического пессимизма (от Экклезиаста до Шпенглера и раннего Тойнби).

Бесчисленные цивилизации, начиная с Шумера, возникают и ис­ чезают, как сон. Преемственность между ними очень слаба;

иногда ее вовсе невозможно проследить. Например, что связы­ вает державы Атиллы и Чингисхана, возникшие и распавшиеся в одних и тех же степях, — через столько веков ! И даже земле­ дельческие цивилизации, пашущие одну и ту же землю, насле­ дуют друг у друга скорее приемы и орудия труда, чем то, что составляет их индивидуальность, их духовное ядро. Евреи, при­ шедшие в Ханаан, выучились обрабатывать землю, но не стали язычниками. Современные египетские крестьяне — в какой-то мере потомки коптов. Но они говорят по-арабски и сознают себя арабами и мусульманами.

Можно найти что-то общее между пирамидами Древнего Египта и Каирской мечетью. Но эта общность, геометризм сти­ ля, принадлежит всему Восточному Средиземноморью (отчасти Средиземноморью вообще) и выявляется только при сравне­ нии с архитектурой других субэкумен (например, Индии и Ки­ тая). На уровне собственно локальной, египетской культуры преемственность с классической и архаической древностью нич­ тожна (то, что унаследовано, прошло через греческие и араб­ ские руки). А старый, фараоновский Египет исчез, умер. Со­ хранились только каменные надгробия.

Чтобы перейти от исторического пессимизма к умеренно­ му оптимизму, надо вернуться от третьего масштаба ко второ­ му. Тогда можно будет сказать вместе с поздним Тойнби: ци­ вилизации живут и умирают, чтобы человечество сделало сле­ дующий шаг в духовном развитии. Круговорот рождения, зре­ лости и смерти локальной цивилизации подобен вращению цир­ кулярной пилы, которая с каждым оборотом все глубже вре­ зается в ствол... Таким образом, возможность смысла истории и исторического прогресса сохраняется, но только в том слу­ чае, если мы идентифицируем себя не с локальной культурой, а с мировой (по замыслу) религией, сфера влияния которой за­ хватывает, по крайней мере, субэкумену.

Четвертый масштаб можно назвать антропоморфным.

Его единица в пространстве и времени — человеческое пережи­ вание события. События кишат, как микробы в капле грязной воды. Некоторые события разрастаются и оставляют всемирно исторические следы. Но от этого они не приобретают постижи­ мого смысла. Их закономерность — очень тощая. Скажем, на­ беги степняков время от времени повторялись и всегда были возможны. Но не существует никакой причины, способной объ­ яснить грандиозные монгольские завоевания, помимо тех при­ чин, которые сплелись в личности Чингисхана. И если мы допу­ стим, что дело в медиумичности Темучина, ставшего "человеко орудием" 1 могучих демонов, — иррациональность просто пере­ носится на другой, демонический уровень. Если бы Темучин не стал Чингисханом, монголы вряд ли пришли бы на Калку;

и, следовательно, не было бы современной России. Восточные сла­ вяне сложились бы в какую-то другую политическую систему, — возможно, из нескольких стран, — и у них были бы другие характеры.

Точно так же закономерен, в известном смысле, антисе­ митизм. Но нельзя вывести из постижимых внеличных причин действия Гонты или Железняка в Умани или решение Гитлера принести подвластных ему евреев в жертву сатане. А в резуль­ тате гитлеровского сатанизма возникло государство Израиль и завязался нынешний ближневосточный узел.

Мировая история полна таких царапин, таких шрамов и язв. Как мыслящие существа, мы можем отвлечься от них. Но история от этого не отвлекается. И мы вынуждены вновь и вновь возвращаться к капризам Гитлера или Сталина. Даже с тем, чтобы показать, какие внеличные силы пробились через эти капризы.

На строго антропоморфном уровне факт неповторим и обобщения кощунственны. Единожды родилась Анна Франк, единожды погибла. История исчезает, остается поле нравствен­ ного действия, не заботящегося о своих результатах. Эта точка зрения развита Толстым (в эпилоге "Войны и мира"), Кьерке гором, Камю. Человек мыслится актером, играющим роль, по­ сланную ему провидением (или судьбой), и предоставившим об­ щий план постановки высшим силам. Разгадать замысел их не­ возможно, и попытки вмешаться в режиссерские функции бес Термин Д. Андреева.

плодны. Они только отвлекают от человеческого нравственно­ го долга, наделяют ложным сознанием "исторической миссии", "исторической значительности" и легко превращают деятеля, захваченного своими ложными идеями, в преступника или в пустоцвет (Наполеон и Ростопчин в "Войне и мире").

"История, — пишет Р.Нибур, — сфера, где самым неожи­ данным образом переплетается человеческая свобода и естест­ венная необходимость. Человеческая свобода постоянно творит самые курьезные, самые непредвиденные исторические собы­ тия и явления. Все попытки раскрыть процесс повторений, как это делали Шпенглер и Тойнби, или процесс развития, как это делали Гегель, Спенсер или Кант, будут насилием над беспре­ дельным разнообразием исторических форм" 1.

С точки зрения Нибура, разница между оптимистически­ ми концепциями линейного развития и пессимистическими концепциями повторения становится несущественной. Всякое крупномасштабное (и средне масштабное) сцепление фактов воспринимается с антропоморфного уровня как насилие над реальностью. Такая точка зрения приобретает большую силу в абсурдных ситуациях, когда историческую закономерность не­ возможно угадать, а то, что угадывается, — не утешает.

Антропоморфный масштаб иногда восполняется и под­ крепляется теоморфным (по нашему счету, — нулевым). Вво­ дится точка зрения Бога, для которого единица времени — веч­ ность. Вечность и время логически не коодинируются. Тем не менее, вечное вводится в историю как Провидение, стремящее­ ся к своей неисповедимой цели, или как игра (лила) Брахмана (или Вишну, или Шивы), которая ни к чему не стремится и не­ сет цель в себе самой. Теоморфный масштаб позволяет поме­ стить свои ценности на небесах, над бессмысленной прихотью судьбы, и, таким образом, придать человеческой жизни, лишен­ ной исторического смысла, некоторый духовный смысл.

Можно нарисовать круг воззрений на историю, верхняя часть которого характерна для научной цивилизации (1,П,Ш), а нижняя — для донаучной (или для ненаучного взгляда:

(IV + 0), Концепции I, II, III, как правило, плохо сочетаются друг с другом и выступают как непримиримые конкуренты (в особенности I и III). Напротив, IV и нулевой, антропоморфный Niebuhr R. The structure of nations and empires. N.Y., 1959, p.7.

и теоморфный масштабы составляют хорошо уравновешенное единство.

Просвещение, разрушив теоморфный масштаб, создало необходимость утешения прогрессом;

а кризис веры в про­ гресс отнял это утешение. Остался антропоморфный масштаб, сам по себе, без теоморфного, абсурдный. Камю выразил дух этой ситуации старым мифом о Сизифе.

С моей точки зрения, все масштабы рассмотрения исто­ рии действительны и ни один из них не может считаться исчер­ пывающим. Историческое движение, наподобие движение воз­ душных потоков в атмосфере, состоит из ряда слоев. Мы не­ посредственно живем в нижнем (антропоморфном) слое, но известные влияния на нашу жизнь оказывают и верхние слои. С помощью интеллектуальных шаров-зондов мы можем поды­ маться в историческую стратосферу и исследовать ее.

В заключение этой вводной части статьи хочется подчерк­ нуть, что слои исторической атмосферы разделены только в уме. Случайное мелкое происшествие может развязать давно накопленные силы и вызвать всемирноисторический перево­ рот, а некоторые крупномасштабные движения в известные пе­ риоды ускоряются и могут быть прослежены в масштабах лет и десятилетий (например, рост национального дохода, пороч­ ный круг слаборазвитости и т.п.). Разные типы исторических движений можно рассматривать независимо, рядом друг с дру­ гом. Но только осознанные масштабы пространства и времени создают простую метасистему, в которой отдельные системы (типы движений, типы закономерности) располагаются в объ­ ективном и в то же время осмысленном порядке.

Часть II.

Рассмотрим теперь более подробно некоторые частные проблемы взаимоотношений между разномасштабными точка ми зрения, начиная с первой. Мы можем фиксировать несколь­ ко параллельных накопляющих процессов: а) рационализацию человеческих взаимоотношений с природой;

б) рост произво­ дительных сил;

в) рост разделения труда;

г) дифференциацию культуры на отдельные сферы;

д) дифференциацию общества на отдельные слои;

е) укрупнение единиц социальной интегра­ ции (род — племя — народ и т.д.). Все это вместе можно на­ звать — по Тейяр де Шардену — движением к ноосфере, к неко­ торому гипотетическому состоянию зрелого человечества, или (при пессимистическом взгляде на процесс развития) — движе­ нием к глобальной катастрофе и развалу.

Маркс считал важнейшим из этих процессов, определяю­ щим все остальные, развитие производительных сил. Но что та­ кое производительные силы? По Марксу, это предмет труда, орудие труда и рабочая сила. Предметы труда сами по себе раз­ виваются очень медленно (например, болото может высохнуть, а луг заболотиться);

орудия труда без человеческой воли во­ все не развиваются. Движение производительных сил сводит­ ся поэтому к эволюции рабочей силы. А человек как рабочая сила — это условно выделенный аспект человека в целом, — действующего, созерцающего, играющего, мыслящего, моля:

щегося, танцующего и т.п. Первичность производительных сил означает поэтому только то, что трудовая деятельность челове­ ка мыслится как исторически самая важная;

что перепороты, не затрагивающие экономику, оказывают (согласно теории) меньшее влияние на ход истории, чем новый "способ произ­ водства". Я считаю более важным изменение кода культуры Но даже если встать на точку зрения Маркса, из нее не вытека­ ет, что все новое начинается в области экономики. Понос мо­ жет начаться в области беззаботной игры (приручение живот­ ­­­), отвлеченной мысли (многие открытия), религиозных поисков (движения, сыгравшие важную роль в генезисе капи­ тализма) и т.д. Кроме того, царство необходимости рассматри­ вается Марксом как предыстория, в рамках котором постоян­ но накапливаются элементы свободы, позволяющие в конце концов перейти от предыстории к истории. Отсюда анимание, с которым все настоящие марксисты относились к такой неэко­ номической активности, как развитие сознания, революционно­ го движения и проч.

Ср. "Параметры и ритмы исторического процесса".

Маркс вовсе не считал решающую роль хозяйственной деятельности вечным историческим законом. В будущем он предполагал отмену его, "прыжок из царства необходимости в царство свободы". Сейчас очевидно, что экономика не всегда решала и в прошлом. До известного периода — может быть, до самого Нового времени и, во всяком случае, в примитивных культурах — экономику как самостоятельную сферу общест­ венного бытия вообще невозможно обнаружить. Хозяйствен­ ная деятельность племен неотделима от культа, а в архаических империях входит в сферу администрации: невозможно гово­ рить о примате того, что лишено самостоятельного бытия. По­ этому до известного времени логически некорректно говорить о примате экономики. Более плодотворна другая формулиров­ ка Маркса, — что все эпохи истории можно рассматривать как эпохи прогрессирующего разделения труда. Если несколько расширить этот тезис и говорить о дифференциации человече­ ской деятельности вообще, то можно вывести из него концеп­ цию Дюркгейма и его школы (фактически действительно сло­ жившуюся после Маркса и, может быть, под его влиянием).

Дифференциацию человеческой деятельности чрезвычайно удобно рассматривать как красную нить исторического процес­ са. В больших масштабах она непрерывна, и все остальные на­ копляющиеся процессы с ней связаны.

Это не значит, что развитие орудий труда теряет свое зна­ чение знака известной стадии развития. В некоторых случаях у нас просто нет никаких свидетельств исторического процесса, кроме топоров, скребков и т.п. Термины: "каменный век", "бронзовый век", "железный век" — придуманы задолго до Маркса. Были также неоднократные попытки продолжить эту маркировку дальше: "в наш век, век пароходов и железных дорог" и т.п. Собственно, концепция Маркса — наиболее убе­ дительная из таких попыток, стройная система, позволяющая рассматривать всю "предысторию", от древнего каменного ве­ ка до наших дней, с одной точки зрения. Однако с тех пор, как в руках историка появляется больше материалов, собственно даже с верхнего палеолита, оставившего нам свои наскальные изображения, и особенно с периода писаной истории, появляет­ ся возможность одновременно исследовать несколько пере­ менных, развитие хозяйственное и духовное, политическое и религиозное и т.п.

Возникает проблема координации этих переменных и вы­ деления центральной переменной. И вот тут оказывается, что наиболее очевидное, материальная культура, по которой так удобно маркировать первые шаги исторического процесса, в качестве центральной переменной не годится. Что попытки вы­ вести (как говорил Маркс) структуру восточного неба из структуры восточной земли (т. е. религию из аграрных отноше­ ний) ни к чему убедительному не привели. Что социологиче­ ский анализ литературы непреодолимо становится вульгар­ ным... Напротив, чрезвычайно удобно положить в основу разви­ тия степень дифференцированности или другую характеристи­ ку системы в целом. Тогда состояние отдельных сфер надо вы­ водить не друг из друга (это не всегда выходит: застой в одной области может сопровождаться бурным развитием в другой), а из целостности социальной структуры, в которую все они дей­ ствительно входят, как в свои общие рамки, и рассматривать как "первичное" именно характер рамок, а не то, что в этих рамках развивается. При этом развитие целого вовсе не долж­ но предшествовать развитию частей;

напротив, новое обычно возникает в какой-то частной сфере и из нее воздействует на всю систему. Однако существенно то, что сама возможность по­ явления нового зависит от центральной переменной (скажем, от степени дифференциации общественной системы, от степени рациональности отношений и т.п.). В частности, С. Эйзенштадт показал, что возможность появления нового в любой из двух сфер, которые он исследовал — политике и религии, — тем боль­ ше, чем больше они отделились друг от друга. И эта общая сте­ пень социальной дифференциации существеннее, чем вопрос, где определенное явление началось. Могло начаться в области политики (сперва римская империя, потом христианство), а могло и в области религии (сперва буддизм, потом империя Ашоки и Канишки;

сперва ислам, потом халифат). Но только после того, как общество в целом достигло известного состоя­ ния, уровня.

Существенно еще и то, что состояние системы всегда на Это место, изложенное в 1968 году в Институте истории, вызвало го­ рячие возражения.

Eiscnstadt S.N. The political Systems of empires. Glencoe, 1961.

лицо, начиная с самых примитивных форм общественной жиз­ ни. Есть, например, бушменский род, хотя у него — как у глу повцев в начале истории — нет ни вероисповедания, ни образа правления: или, говоря точнее, нет ни экономики, ни полити­ ки, ни религии как обособленных сфер, а есть только аспекты единой общественной жизни. И поэтому примитивное общест­ во можно изучать только в целом (что и делают этнография, эт­ нология, социальная антропология). А возможность самой по­ становки вопроса, что первично, экономика или религия? — приходит сравнительно поздно.

Наконец, даже тогда, когда все эти сферы выделились, обособились и можно спорить, которая из них важнее, обще­ структурный подход сохраняет то удобство, что он позволяет о всех сферах говорить в одних и тех же терминах (за которы­ ми стоит реальное подобие отношений).

"В поисках общей переменной в экономическом, полити­ ческом, социальном и административном развитии, — пишет со­ временный американский социолог Ф. Риггс (мы прибавили бы к его списку интеллектуальное, религиозное и эстетическое развитие), — я нахожу тодько один ингредиент, который везде­ сущ — именно степень диффракции (т.е. дифференциации — Г.П.). Более производительные экономики всегда предполага­ ют высокую степень разделения труда, или дифференциации ролей, и это значит диффракцию. Спецификация функций ха­ рактерна также для наиболее эффективных административных систем..." (с. 419) 1. "Если мы решим избрать диффракцию как центральную переменную, определяющую экономическое раз­ витие, тогда можно сказать, что административное, социальное и экономическое развитие происходит одновременно (во взаи­ модействии, но не в односторонней причинной связи — Г.П.), и эти термины, возможно, означают просто различные аспекты одного и того же процесса" (с. 420). Эта идея всплывала и в других трудах по социологии развития. Ср. статью Фридмана в сб. African Socialism. Stanford, 1964 (выдержки — в моей рецен­ зии, "Народы Азии и Африки", 1967, №2.

Модель первичное-вторичное восходит к атомизму Демо Riggs F. Administration in developing countries. Boston, 1964.

крита. Целого здесь нет (есть только атомы и пустота). Кий на­ носит удар, и бильярдный шар катится в лузу. Базис нажимает на педали, и колеса надстроек вертятся. Движения шаров мо­ гут быть очень сложными, но если не будет удара кием, то ни­ какого движения не будет. Поэтому взаимодействие здесь ме­ тодологически неизбежно подчинено механической причинно­ сти, с такой же заранее фиксированной причиной, как бильярд­ ный кий или либидо в системе Фрейда. Маркс и Энгельс восста­ вали против вульгаризации своих идей, но их ученики раскры­ вали материальные интересы в основе политических и духов­ ных движений с такой же железной последовательностью, как фрейдисты — эдипов комплекс.

Напротив, модель истории как нарастающего разделения труда предполагает единое и его саморасчленение (наподобие пракрити, которая членится на три гуны — аспекта, ипостаси, — и из этих аспектов, после ряда дальнейших членений и комби­ наций, возникают предметы). Проблема взаимодействия здесь все время на первом плане, и механическая причинность объяс­ няет только сравнительно второстепенные, частные связи. Как философ, Маркс тяготел именно к этому. Но как революцио­ нер он искал рычага, чтобы перевернуть общество. А в жизни шли процессы, которые его поддержали: ускорился рост про­ изводительных сил, прежде такой медленный, что его просто не замечали, и то, что сегодня решало, показалось решающим все­ гда. Потом вылезли на первый план другие тенденции, другие движения (скорее, круговые и маятниковые), и нам кажется, что мы стали умнее. Между тем, мы просто живем в другое время и видим другой мир. Прогресс уступил авансцену вечно­ му возвращению, и нетрудно тыкать пальцем в ошибки, кото­ рые умный человек сейчас бы не сделал. Нынешняя теория эт­ носов ничуть не глубже теории Маркса;

эта теория такая же од­ носторонняя. Она так же объясняет кое-что — и не объясняет всего, на что претендует.

В теории развития центральной переменной может быть любой параметр, который в данное время отчетливо выражен.

Главное — не терять за деревьями леса, за параметрами — дви­ жения в целом, и постоянно иметь в виду, что не все нарастаю­ щее благотворно. Некоторые нарастающие сдвиги положи­ тельно дисфункциональны (губительны), другие и благотвор ны (эвфункциональны), и дисфункциональны. Например, с ростом возможностей, предоставленных развитию личности в дифференцированном обществе, связано много дурного: от­ чуждение, чувство затерянности, заброшенности в слишком сложном, непонятном, враждебном мире. Более дифференци­ рованные общества, как правило, менее стабильны. И в таком сильно дифференцированном обществе, как современное, угро­ за распада глядит изо всех углов. Мы вынуждены понять, что производительные силы — это разрушительные силы, и они спо­ собны разрушить всю биосферу. Что периодические замедле­ ния, приостановки развития так же необходимы, как скачки, и реставрация не менее плодотворна, чем революция.

Нельзя рассматривать периоды реставрации как несчаст­ ную случайность или действие косных сил, сопротивляющихся святому прогрессу (который сам по себе лишен противоре­ чий и прямо ведет человечество в светлое будущее). Практи­ чески всякое развитие есть и благо, и зло. Так в развитии жи­ зни: переход от одноклеточной структуры к многоклеточной связан с потерей возможности жить и жить, не зная смерти, как амебы и инфузории: возникает порог, который организм не в силах перешагнуть, и род продолжается только в потомстве.

Плата за сложность, за возможность духовной жизни — смерть...

Так и в истории общества. Каждый шаг развития, дифференци­ ации, есть одновременно шаг на край пропасти, угроза поте­ рять стабильность и развалиться.

"Первый шаг социологической мудрости, — писал Уайт хед, — это признание, что крупнейшие процессы цивилизации суть процессы, способные погубить захваченное ими обще­ ство... Искусство управления свободным обществом состоит, прежде всего, в поддержании существующих символов и, во вторых, в бесстрашной ревизии их... Те общества, которые не способны сочетать уважение к своим символам со свободой ревизии, неизбежно гибнут, — либо от анархии, либо от мед­ ленной атрофии жизни, задушенной бесполезными тенями"1.

Понимание развития как закономерной смены дифферен­ циации и дедифференциации, восстановления нарушенного единства, подводит нас ко второй точке зрения на историю, к Whitehead A.N. Symbolism. L., 1927, p. поискам ритма, управляющего чередованием эпох демифоло­ гизации и ремифологизации, классических и романтических, ян и инь. Этот ритм, как мы уже замечали, легче всего просле­ живается при втором масштабе, при наблюдении таких круп­ ных смен, как переход от античности к средним векам, от сред­ них веков к Новому времени. Однако, в рамках Нового време­ ни, которое мы лучше знаем, чем прежние времена, есть свой ритм, помельче, но совершенно подобный большому: ренессанс — барокко;

классицизм и просвещение — сентиментализм и романтизм;

натурализм — декаданс. Кажется, подобные сдвиги были и в средние века. И может быть именно поэтому, кроме большого Ренессанса в Италии XV-го века, были еще и малень­ кие ренессансы (Каролингский ренессанс, оттоновский ренес­ санс, французский ренессанс ХН-го века и т.п. вплоть до гру­ зинского и китайского). При этом маленькие ренессансы мог­ ли не уступать кватроченто по значительности своих достиже­ ний в философии, литературе или живописи, но решительно уступали ему исторически: они не были поворотным пунктом большого масштаба, они оставались в рамках средних веков, а не выводили к Новому времени.

Во втором масштабе (или со второй точки зрения, прохо­ дящей сквозь все масштабы) история смотрится как постоян­ ные внутренние противоречия, как своего рода тришкин каф­ тан, в котором приходится подрезать рукава, чтобы чинить по­ лы, или полы, чтобы чинить рукава. Это основное противоре­ чие всякого бытия. Чтобы оставаться конкретным и полным, бытие должно одновременно осуществиться как единое, целое, и как единичное, индивид. Но единое, становясь единичным, те­ ряет себя как единство;

а единичное, становясь единым, теряет себя как единичное. Поэтому Творец — если представить его за рулем — должен все время крутить баранку, то вправо, то влево, иначе машина не будет идти прямо по середине дороги.

А нам, в нашем замедленном восприятии времени, дрожания руля кажутся великими эпохами.

В сфере ценностей истина, добро и красота то соединяют­ ся в целостной святыне, то секуляризуются, обособляются и становятся независимыми друг от друга. Соединяясь, они теря­ ют свободу развития. Обособляясь, они теряют глубину. Мы рассматриваем, скажем, отделение искусства от религии как прогресс;

и в то же время ценим, как величайшие достижения, архаическую религиозную живопись, религиозную музыку.

В интеллектуальной сфере стремление к точности ведет к дифференциации знаний, а дифференциация - к утрате целост­ ного взгляда на вещи. Наука (знание определенной области ве­ щей и отношений) развивается, мудрость исчезает. Мудрец — такая же редкость на тротуаре Нью-Йорка, как ученый — в ар­ хаической Греции или Индии. Ученый знает свою область и 2- соседние, но Панург напрасно потратит время, если обратится к нему за советом. Когда знания растут как снежный ком, про­ блема мудрости становится немыслимо трудной. Бушменские колдуны знали ВСЕ, что известно было их культуре, для них не было противоречия между специальными знаниями и пони­ манием целого. То и другое вмещалось в одной голове. Фома Аквинский благодарил Бога за то, что не встретил ни одной не­ понятной страницы. В его время это было редкостью. Сейчас это вовсе невозможно. Знания общества становятся заколдо­ ванным замком, к воротам которого потерян ключ. Сложи­ лась особая наука — информатика — как отыскать отдельные крупицы знания. Но целостного знания информатика не дает.

В каждую эпоху, подобную нашей, — когда общество — и знания общества — резко усложнились, — возникали движе­ ния против знаний, против книг, против "буквы" — во имя ду­ ха, во имя непосредственного чувства жизни как целого. Пер­ вый след, оставленный таким движением, можно найти в упа нишадах и Даодецзине. Второй — в поздней античности и в ран­ нем средневековье. И наша эпоха снова ищет и восстанавливает мудрость в "ученом незнании".

Так же противоречив нравственный прогресс. Скорее можно говорить о прогрессе нравственных задач. Существует какой-то минимум солидарности, без которого никакой исто­ рический коллектив не сохранится. И когда коллектив растет (другими словами — с расширением границ социальной инте­ грации) этот минимум также растет. Бушмену достаточно быть солидарным с 40-50 людьми, вместе с которыми он кочует по пустыне. Это легко, и средний бушмен — хороший бушмен. А в большом племени солидарность дается труднее. Поэтому уве­ личивается роль внешней регулировки, всяких норм, законов, правил. Не надо думать, что законничество было только у древ них евреев. Племя того в Танзании регулирует такие вещи, ко­ торые ни Моисей, ни Эзре не пришли бы в голову узаконить, — например, муж ложится на правый бок и ласкает жену левой рукой;

хозяйки выливают помои непременно на Запад 1 —и т.д.

В ранних империях, смешавших племена, племенные за­ коны тоже смешались. Римские императоры попытались выйти из нравственного хаоса, поставив над старыми богами себя са­ мих и свои эдикты, но холодный государственный культ не за­ воевал человеческого сердца. И только Иисус, сын плотника из Назарета, сумел сделать то, что не сумел Цезарь. "Сын Божий", гений человечности, открыл в себе способность любить самого ничтожного человека, как собственного ребенка, открыл про­ стор любви, для которой нет чужих. И в этом был ключ к пре­ вращению массы, покорившейся римскому закону, в народ, связанный не только общим страхом, но и общей любовью.

Однако новый исторический коллектив в чем-то уступает племени и роду. Его нравственный потолок выше (бушменам не приходило в голову, что врагов не следует убивать;

даже Моисею это показалось бы странной и безнравственной идеей) ;

но до нового потолка подавляющее большинство "новых Ада­ мов", христиан, не доставало. Бушмены совершенно верны и духу, и букве своего закона (у них просто нет различия буквы и духа). Ветхие Адамы, по крайней мере, соблюдают букву за­ поведи. А новые Адамы не верны ни букве, ни духу христиан­ ства (и других высоких учений: буддизма, Бхагавадгиты).

Если взять достаточно большой масштаб, то можно гово­ рить о неуклонном прогрессе выявленных, осознанных нрав­ ственных задач;

но одновременно растет разрыв между этими задачами и поведением. Норма, икона становится все совер­ шеннее;

а средний человек — все менее совершенным. Визан­ тийцы поражали варваров своим коварством не потому, что в Константинополе почитали обманщика Гермеса;

там молились Христу, но (если воспользоваться гомилетической метафорой) повседневно распинали Его. Собственно, в этом именно и за­ ключается, с этической точки зрения, смысл распятия. Христос на кресте — символ этических принципов цивилизации в ее по­ вседневной жизни.

Совсем как советские газеты.

Говоря в терминах Маркса, можно назвать это относи­ тельным нравственным обнищанием цивилизации, по мере ее развития и роста ее нравственных задач. Известная степень об­ нищания терпима и компенсируется различными учреждения­ ми, заменяющими нравственную солидарность. Но есть какой то неуловимый предел, за которым гибнут Гоморра и Содом, гибнет царство Ашурбанипала, ЦиньШи-хуанди, Гитлера, Муссо­ лини. Потому что человеческое общество не может обойтись одними учреждениями и стереотипами, созданными пропаган­ дой, без какого-то минимума естественной, рожденной изнутри солидарности1.

Можно, впрочем, сказать, что именно на пороге гибели, в отчаянии, происходят какие-то духовные скачки, и вдруг от­ крываются в человеке (и в человечестве) новые духовные воз­ можности, как бы второе дыхание. Индийцы это понимали и выразили в мифе об аватарах Вишну. Бог-хранитель рождает сына не в хорошие, а в самые плохие времена, когда доброде­ тель топчется ногами и самый отвратительный порок открыто торжествует. Адонай избрал еврейский народ, который вовсе не был чист. Напротив, иберу (евреи) с самых первых своих шагов пресмыкались в мерзости рынка и из этой мерзости рва­ лись к святости. С этой точки зрения Хомяков смотрел и на Русь: она "всякой мерзости полна" и только сквозь мерзость свята. Святость рождается в такие времена и в таких народах, которые больше всего в ней нуждаются.

Как шел процесс физической сапиенизации, мы знаем только в самых общих чертах. Там были свои провалы. Но что то вело плоть дальше. И нынейшие кризисы не означают, что процесс духовной сапиенизации исчерпал себя. Ощущение сло­ жившейся жизни как невыносимой (ярче всего — в самых бла­ гополучных странах и слоях, т.е. там, где есть возможность осознать свое положение, где не отупила нужда и страх), ди­ кие вспышки буйства, терроризм — все это говорит скорее о нормальном течении болезни. Это, может быть, не более страш­ но, чем повышение температуры и лихорадочное состояние ор­ ганизма, выбаливающего заразу. Страшно скорее состояние На этом обрывается рукопись, написанная около 1970 г. и только слегка отредактированная в 1981-1982 годах. Дальнейшее заново напи­ сано по сохранившимся тезисам.

больных, которых постоянно убеждают, что они здоровы и счастливы, и до того убедили, что они сами этому поверили.

Фаустовская цивилизация отходит в прошлое. Но Евро­ па жила до Фауста и может жить после Фауста. Цивилизация до­ суга, к которой Запад пришел, — это цивилизация духовных за­ дач. Если это будет всерьез осознано, все остальное приложит­ ся. Из самого созерцания родится новый порыв к деятельно­ сти. Ибо в созерцании есть пружина, которой не замечают по­ зитивисты: пружина творческого состояния. Христианские и буддийские монастыри, как будто целиком посвященные со­ зерцанию, были великими очагами культуры и даже хозяйст­ венными центрами. В обществе, где созерцание прочно займет первое место, производство творческого состояния станет ос­ новой общественной жизни и удесятерит силы ученых так же, как сейчас научная информация удесятеряет силы рабочего.

Это может сбыться — если коляска истории не перевернется вверх дном на каком-то крупном повороте.

Переходя к третьему масштабу, хочется повторить Леви Стросса: веер культур в пространстве не менее широк, чем веер эпох во времени. Некоторые распределения в пространстве по­ добны распределениям во времени. Например, шиллуки (в Аф­ рике) более рационалистичны, чем динка. То же можно ска­ зать о Китае и Индии, о Франции и Германии. С.Маслов, иссле­ дуя историю архитектуры в Европе, подсчитал, что во Франции романтические периоды короткие, классические — длинные;

а в Германии — долгий романтизм и короткий классицизм (или просвещение). Как правило, классические культуры склонны к более упорядоченной администрации, а романтические — к гениальным духовным взлетам и политическому хаосу и про­ изволу.

Благодаря известному подобию между народами и эпоха­ ми, история Европы идет как смена гегемонии той или другой национальной культуры. Ренессанс был итальянским веком (точнее, веком городов Северной Италии), барокко —испан­ ский век, классицизм и просвещение — французский, роман­ тизм — немецкий, позитивный реализм — англо-французский;

и какой-то особый, онтологический реализм сложился в России...

Этот исторический механизм действовал еще в древности. Каж­ дая новая эпоха Средиземноморья — эпоха нового народа. Воз­ никает иллюзия, что все новое в истории вносится новым этно сом, глубины которого иррациональны и могут быть воспри­ няты только тайноведением.

Существуют, однако, Индия и Китай, в которых колеба­ ния культуры, несмотря на все усилия Л.Н.Гумилева, никак нельзя свести к появлению новых этносов. Да и в Европе — ка­ кие новые этносы появились во Франции в 1789 году? Или в Германии — в 1945? А между тем, французы 1793 года очень далеки от французов 1783 года. И так же немцы — 1950 года от немцев 1940-го. Еще более ошеломительно превращение свя­ той Руси в Русь безбожную. Идея, что этот поворот совершила кучка инородцев, завладевших огромной страной, — одна из самых жалких теорий, когда-нибудь созданных человеческим умом.

Дух истории играет на той клавиатуре, которую находит под руками. Если в Китае нет активных инородцев, он обхо­ дится и без них. Если же он встречает этническое многообра­ зие, то использует те группы, которые в данный момент подхо­ дят для его задач. Например, в Средиземноморье монотеизм пришел к евреям, философия — к грекам, создание системы права — к римлянам. А в Китае или в Индии — и религия, и фи­ лософия, и право развивались в рамках одной культуры. Одни и те же китайцы сперва жили простой жизнью, а потом — очень усложненной. Варвары иногда вторгались в Поднебесную, но явно не они создали китайские церемонии. И в истории рево­ люций, там, где были инородцы, революционная волна их под­ хватывает (в России — и военнопленных мадьяр, австрийцев;

а русская контрреволюция находит временных союзников в чехах и словаках)1. Но в Китае и революция, и контрреволю­ ция были чисто китайскими. Иногда делалась попытка дока­ зать, что тот или иной лидер (Лю Шао-ци, например) — китай­ ский еврей. Это напоминает мужика, который видит трактор и спрашивает: а где же лошадка?

Большой скачок и великая пролетарская культурная ре­ волюция обошлись без еврейских комиссаров, без латышских стрелков и т.п. российского антуража. Но эксперименты Мао не слишком отличались от экспериментов Ленина, Троцкого и Сталина. Повсюду дух утопии, при попытке воплотить его в Ср. также несостоявшуюся роль Дикой дивизии в 1917 году и вполне состоявшуюся роль бана Елачича в Австрии в 1848 г.

жизнь, рождал каких-то чудищ;

и в прошлом (опричники ца­ ря Ивана Грозного) 1, и в ХХ-ом веке.

Приход нового через новый этнос — по преимуществу сре­ диземноморская черта, слабо выраженная в Индии (в отноше­ ниях арийского Севера и дравидского Юга) и совсем не выра­ женная в Китае. Однако было бы нелепо отрицать, что иногда исторический процесс действительно шел так. Помимо указан­ ного уже возникновения религии, философии, права Запада в трех разных сферах, исключительно большую роль в истории Средиземноморья сыграли варвары.

Варвары патриархальны, солидарны и поэтому обладают известным преимуществом перед цивилизацией. Цивилизация, если взглянуть на нее глазами варвара, — вавилонская блудни­ ца. Льстивы суть греци и до сего дне, — пишет Нестор о своих учителях, византийцах. Это отвращение иногда доходит до про­ роческого нравственного пафоса. Историки говорят, что такой пафос был у Чингисхана. Его идея — объединить честных ко­ чевников и покончить с проказой человечества, с гнездами по­ роков, с источниками коварной политики, натравливавшей од­ ну орду на другую. Психологию Чингисхана можно сравнить с религиозным фанатизмом. Его завоевание — гигантский погром.

Но сама победа варваров лишает их солидарности, верно­ сти вождю и боевого духа. Эту эволюцию проследил Ибн Хал­ дун (XIV век). Последний омейядский правитель Испании был утонченный поэт. Его свергли Альморавиды, недавно обращен­ ные в ислам берберы, горевшие примитивным фанатизмом.

Через несколько поколений городской жизни их фанатизм ос­ лабел. Тогда их свергли Альмохады... Ибн Халдун разработал общую теорию круговорота племенных варварских) и детри бализованных систем (цивилизаций). Он разделил процесс на четыре этапа. Сперва примитивная цельность, попадая в диффе­ ренцированное окружение, пытается подавить его. Потом она поддается очарованию культуры и сама раскрывается, рас­ цветает. Но вслед за расцветом приходит распад. Дифференциа­ ция заходит слишком далеко, вчерашние варвары быстро ста­ новятся деспотами, солидарность полностью выветривается, и Опричнина с русским административным восторгом воплощала ви­ зантийский, по происхождению, идеал (царство-монастырь во главе с царем-игуменом).

Вавилон (если перейти с языка Ибн Халдуна на язык проро­ ков) готов пасть к ногам новых завоевателей.

Иногда роль варваров играли провинциалы. В Японии это были пограничные войска, действовавшие против айну. В XII XIII веках провинциальные самураи обрушились на столицу, лишили аристократов-придворных фактической власти и уста­ новили новую систему власти, сёгунат. Сегун, главнокоман­ дующий в походе против северных варваров, — обладал всей полнотой власти, тэнно (император) только оформлял его вступление в должность (в Европе аналогичную роль играл па­ па). Через некоторое время первая династия сегунов пресек­ лась, ее сменили регенты, потом (после гражданской войны) новая династия, едва контролировавшая войну всех против всех. В конце концов, свирепый воитель, Ода Нобунага, заново объединил страну (сам он погиб в бою, но пришли к власти его помощники — сперва Хидэёси, потом Токугава Иэясу). И вот оказалось, что шла не простая резня. Шел процесс аккультура­ ции. Варвары (в данном случае, провинциалы) приобщились к культуре и вносили в нее нечто, недостававшее утонченной при­ дворной среде: свою мужественность, свою энергию. Поздней­ шая Япония все это унаследовала: изящество придворных дам X века, Мурасаки Сикибу и Сэй Сёнагон, и дух воинов XII-XVI веков.

Примерно то же самое можно сказать о варварском за­ воевании Западной Римской империи. На первый взгляд, — просто погром. Но в конечном счете — основание новой циви­ лизации. В данном случае — за счет нового этноса (германцев).

А в Японии — за счет резервов одного и того же этноса 1.

Варварство — вовсе не нуль культуры. Это культура, сильная своей недифференцированностью (т.е. цельностью). Не будь варваров — остался бы Запад единым римским народом, усталым и порочным, и рухнул бы, как Византия... От варваров идет и национальная структура Европы (поддержанная католи­ ческой церковью), и суд присяжных, и вольности общин, из которых выросла современная европейская демократия.

Погромные движения варваров имеют вулканический ха Если не играть словом "этнос" и не называть этносом любую новую социальную группу, в том числе школу импрессионистов - как делает Л.Н. Гумилев, - то японцы ХШ в. не перестали быть японцами.

рактер. Они не подчиняются стройной закономерности, как процессы волновые (демифологизации и ремифологизации), не идут медленно и неулонно (как, по большей части, разви­ ваются накопляющиеся процессы: дифференциации и т.п.).

Вдруг появляется Чингисхан и организует монголов во все­ мирную боевую силу. Примерно так вдруг появился Железняк, взял Умань, вырезал всех жидов и ляхов... В этих движениях решает личность, чувствующая настроение массы и дающая этой массе центр притяжения — свою веру в успех и свой орга­ низаторский дар. Не было бы Чингисхана — не было бы и мон­ гольской империи.

Движение вулканического типа хорошо описывают две теории: харизматического руководства (М. Вебера) и пассио нарности (Л.Н. Гумилева). Вебер берет в качестве модели отно­ шения пророка с его учениками — и переносит это на Кромве­ ля, на Наполеона;

чувство исторического призвания он сравни­ вает с чувством призвания Божьего, харизмой, благодатью, осе­ нявшей Моисея или Иисуса Навина. В ХХ-ом веке ученики Ве­ бера признали харизматиками Ганди, Гитлера, Ленина, Кваме Нкруму и прочих вождей национальных и социальных движе­ ний, вокруг которых стихийно возникало преклонение (то, что у нас официально назвали культом личности Сталина, забыв, что Сталин унаследовал этот культ от Ленина). Теория Вебера предусматривает и рутинизацию харизмы, т.е. перенос прекло­ нения на наследника. Например, папа римский, вступая на пре­ стол, как бы наследует харизму Петра и Павла, вне зависимо­ сти от своих личных качеств...

По теории Л.Н.Гумилева движение начинает пассионарий (страстная натура, внезапно загоревшаяся новой идеей) или группа пассионариев. Вокруг них возникает консорция, общи­ на, напоминающая брак по любви, — союз, заключенный ирра­ ционально (полюбится сатана лучше ясного сокола) и не до­ пускающий вмешательства разума, чистым порывом веры. Ве­ ра постепенно иссякает, и тогда консорция (если она не погиб­ нет) превращается в конвиксию, инерционное социальное тело, распадающееся при новом взрыве пассионарной энергии.

У концепции Л.Н.Гумилева есть свои достоинства. Внима­ ние Вебера слишком поглощено личностью героя — такого, как Моисей или Наполеон. Между тем, вдохновение может сразу охватить целую группу (из примеров Л.Н.Гумилева: викинги, импрессионисты) 1. И важно состояние группы в целом (кон сорция или конвиксия?), а не только ее руководства. Но в дру­ гих (очень существенных) отношениях веберовский подход бо­ лее плодотворен. Вебер никогда не был пленником одной тео­ рии. Его концепция глобальной истории (рационализация отно­ шений со средой) перекликается и соперничает с марксизмом.

Его идеальные модели восточных культур — нечто вроде "куль­ турных кругов" Шпенглера. И в харизме Вебер не видит отмыч­ ки ко всему историческому процессу. Это только подступ к по­ ниманию вулканических взрывов, извержений, которые бы­ вают, — наряду с медленным накоплением некоторых характе­ ристик и волнами вечного возвращения. Пожалуй, никто луч­ ше Вебера не понимал, что историческое движение многомер­ но и должно рассматриваться с разных точек зрения. У Вебера больше вопросов, чем ответов, и ответы — разные. А Л. Н. Гуми­ лев дает один решающий ответ на все вопросы истории. Это (несмотря на частное совпадение с Вебером) сближает его с мо­ нопараметрическими теориями ХIХ-го века, при случае способ­ ными стать основой научной идеологии (теория классовой борьбы, теория расовой борьбы и т.п.).

С точки зрения Л.Н. Гумилева общины ранних буддистов и христиан, дружина викингов, орды Чингисхана, староверы и импрессионисты одинаково суть этносы. Это ничуть не лучше, чем объяснять историю всех предшествовавших обществ клас­ совой борьбой или эдиповым комплексом. Только вместо борьбы классов — борьба этносов. Навязывается мысль, что ис­ торией правит биология, кровь, раса и какие-то дополнитель­ ные физические факторы (влияние звезд, солнечная актив­ ность и т.п.). Это несравненно ниже того уровня, на котором мыслит Вебер.

Для Л.Н.Гумилева несущественно, что Будда учил бес­ страстию, и называть его пассионарием (т.е. ставить на один уровень с Чингисханом и Железняком) — значит совершать ин­ теллектуальную ошибку и кощунство против Святого Духа.

Будда не пассионарий, и по сути Христос тоже не пассионарий.

Страсти — то, над чем оба они поднялись. Между тем, дело их пережило народы, среди которых началось. Этносы приходили Можно прибавить к этому руководителей Французской революции.

Никто из них не обладал безусловной харизмой.

и уходили, а буддизм и христианство оставались и обещают на­ много пережить теорию этносов.

Теория этносов не замечает, что вулканические движения неглубоки и недолговечны. Монгольская держава быстро воз­ никла, но почти так же быстро распалась. Крестовые походы не достигли своей цели, не сумели вернуть христианству Иеруса­ лим. Завоевания крестоносцев были скоротечны, как фейер­ верк. То, что они оставили после себя, — это знакомство с вос­ точной цивилизацией и развитие торговли (итог многих варвар­ ских набегов). Ничего не могли изменить и погромы в Речи По сполитой. На другой день после хмельниччины и гайдамаччины евреи снова торговали, арендовали земли, шили штаны и тача­ ли сапоги, потому что собственного, нееврейского третьего со­ словия в Речи Посполитой не хватало. И на другой день после набега степняков землевладелец снова восстанавливал арыки в долине Аму-Дарьи или корчевал пни в долине Оки. Иногда на восстановление уходили десятки лет. Но в конце концов грани­ ца между распаханными землями и степью существенно не ме­ нялась;

а если и менялась, то в пользу плуга.

Однако бури на поверхности социальной структуры не всегда проходят без влияния на ее глубины. Достаточно часто глубинные движения переплетаются с поверхностными, подтал­ кивают их и сами испытывают их толчки. Можно требовать яс­ ности мысли от историка, моделирующего движения разных уровней и типов, но Провидение оставляет жалобы рационали­ стов без внимания и безнадежно запутывает картину историче­ ского процесса. Поэтому Маркс может всюду видеть классо­ вую борьбу, а Л.Н. Гумилев — этносы.

Движения разных уровней постоянно накладываются друг на друга. Экспансия ислама — это и переход племенных культур к монотеизму, и союз варваров для разгрома цивили­ зации. Стремительность успехов Мохаммеда и первых халифов напоминает успехи Чингисхана и Батыя. А устойчивость араб­ ских завоеваний подобна распространению буддизма или хри­ стианства. Можно интеллектуально отделить от погрома и вос­ стания революцию (как движение, поставившее себе историче­ ски назревшие рациональные цели и руководимое образован­ ным и рационально мыслящим меньшинством) - но Великая Французская революция не обошлась без сентябрьских убийств (а это чистейшей воды погром). Движение Богдана Хмельниц кого было национальным восстанием — и серией кровавых по­ громов. Как правило, революции выманивают из трущоб внут­ ренних варваров, городскую и сельскую чернь, обладающую всей жестокостью варваров внешних — без их племенных до­ бродетелей. Действия оторванных от корней масс, пролетар­ ских и полуобразованных — постоянный кошмар, носившийся перед воображением Достоевского. В революционных движе­ ниях ХХ-го века этот кошмар стал реальностью. Причем дело очень мало менялось от того, какие лозунги возбуждали тол­ пу: социальные (в России), национальные (в Германии) или ре­ лигиозные (в Иране).

Только очень редко вулканом удавалось управлять, и чернь оставалась под контролем разумных вождей, ставивших перед собой разумные, исторически достижимые цели (например, во время американской революции). Чаще можно говорить о двойственных результатах и возможности различных оценок. В монгольских завоеваниях, после первых страшных разруше­ ний, можно подчеркнуть порядок, благоприятный для между­ народной торговли и культурного обмена. А восстание Гонты и Железняка описывалось как героическая страница националь­ но-освободительной борьбы. Тейяр де Шарден пытался смот­ реть на тоталитарные империи ХХ-го века как на попытки инте­ грации человечества. Габриэль Марсель, мысливший в ином масштабе, не мог понять своего знаменитого земляка, привык­ шего к масштабам палеонтологии. Для Марселя Сталин или Гитлер были просто бичи Божьи.

В некоторых случаях стихийные взрывы используются пла­ номерно действующим государством или церковью и становят­ ся звеном в их политике. Например, восстание Богдана Хмель­ ницкого стало предлогом для расширения границ Московско­ го государства. А восстание Железняка было петербургскому кабинету невыгодно, и русские войска его подавили. Богдану Хмельницкому поставили помятник, Железняка сослали в Си­ бирь. Впрочем, Шевченко поставил Железняку памятник в поэ­ ме "Гайдамаки". То, что было кровавым кошмаром в истории еврейского народа, для украинского поэта — национальный эпос.

Оценка погромных движений и варварских набегов — один из самых спорных вопросов истории. Евразийцы считали, что монголо-татарское иго принесло России больше хорошего, чем дурного. Такова и точка зрения Л. Н. Гумилева. Историк, пы­ тающийся здесь объективно подойти к делу, встречает непрео­ долимые трудности. Татарское влияние слилось с византий­ ским, с победой осифлян над нестяжателями, с возникнове­ нием идеи Третьего Рима. Вычленить из этого клубка собст­ венно татарское вряд ли возможно. Во всяком случае, взгля­ ды Л. Н.Гумилева — это не точка зрения Авдотьи-рязаночки, уведенной в татарский полон. Этническая пассионарность вос­ стает здесь против космополитической теории, и она обруши­ лась на Гумилева со страниц журнала "Наш современник"...

Взрывные процессы своевременно обостряют чувство за­ хваченноети историческим вихрем — "ветер, ветер на всем Бо­ жьем свете..." — и чувство заброшенности в истории. Забро­ шенный дух пытается вырваться изо всякой истории в созер­ цание, из глобальной истории в локальную, из нарастающего процесса дифференциации в вечное возвращение, из неустойчи­ вого, валящегося в пустоту настоящего — в альчеринт (мифи­ ческое прошлое — вечное у австралийцев). В хаосе воюющих царств Конфуций создал свой проект восстановить значение имен, т.е. тех значений слов, которые они имели в древности.

Это значило остановить время (как для греков оно останови­ лось на Олимпе), вернуться в прошлое. И каждое китайское восстание, свергая прогнившую династию, стремилось осуще­ ствить это возвращение вспять, восстановить древние нормы. В сущности, того же хочет Солженицын. Его идеи можно изло­ жить в духе Конфуция: чтобы Россия снова была Россией, рус­ ский царь — русским царем и русский народ — русским наро­ дом. И чтобы время остановилось на 150-200 лет, пока метафи­ зическая Россия, залечив свои раны, станет реальной Россией и как реальная Россия вернется в мировую историю. Мне кажет­ ся, что мировая история ждать не будет, и северовосточный план Солженицына — утопия. Но доказать мою правоту может только опыт, и я искренне хочу, чтобы жизнь предоставила Александру Исаевичу случай попробовать, можно ли строить национальную жизнь как закрытую систему, без участия в решении глобальных вопросов? Можно ли на 150-200 лет вер­ нуться к локальному времени, замкнутому в круг, выключить­ ся из европейского прямолинейного и калькуляционного вре­ мени (которое считают, как деньги)? Выключиться из мирово­ го соревнования, — кто лучше использует это калькуляцион­ ное время?

Время, замкнутое в круг, не располагает к бесконечно­ му счету. Оно не распадается на абстрактные единицы. Это утро или вечер, весна или осень. Это Дао: путь как цель, путь как круг, каждая единица которого бесконечно ценна. Только цель, вынесенная вперед, предвещает путь в железнодорожную ко­ лею, аккуратно разбитую на километры. На этой модели време­ ни основана вся современная экономика и техника.

На меня произвела большое впечатление статья об опыте маленькой религиозной общины Айеторо, в Нигерии. У нее не было никаких капиталовложений. Но в каждом доме повесили часы (дешевые ходики) и отрьшной календарь, с которого каждый день аккуратно срывался один листок (какой надо).

Автор статьи вспомнил, что в городах Нигерии он видел кален­ дари, но с них либо срывали все листки сразу, либо не срывали вовсе. А часы, если они и были, то показывали Бог знает что.

Калькуляционное время, чувство, что время — деньги, позво­ лило общине Святых Апостолов в Айеторо за несколько лет создать микро-экономику западного типа, с уровнем жизни, на­ много более высоким, чем у соседей. А начинали — с мотыгой.

Другой пример: Насер в 1967 году не мог понять, откуда в Из­ раиле взялось столько самолетов. Их просто обслуживали на аэродромах быстрее, чем в Египте, и они делали не по два боевых вылета, а по восемь в день. Третий пример: читая ин­ дийские газеты, никогда не находишь даты — когда произо­ шло событие. Пишут по-английски, но думают по-индийски: не­ давно1. Дату (выступление премьера и т.п.) находишь, взяв в руки английский или американский журнал. И в этой мелочи видна безнадежная отсталость индийской экономики.

Я представляю себе трясину нашей отечественной эконо­ мики и думаю: как подымать ее, если потерять и то (довольно чахлое) чувство калькуляционного времени, которое мы нажи­ ли? Головоломка состоит в том, что для восстановления свя­ зи с вечностью время надо как бы остановить. И в то же время, чтобы жить во времени, — его нельзя останавливать. Поворот к новому темпу, к новому стилю развития может сделать толь­ ко Запад в целом (включая Россию), мир в целом. Попытка остановить одну страну либо провалится, либо (в случае мало­ вероятного успеха) повторит судьбу Тибета.

recently Этого, к сожалению, не видно с четвертого уровня рас­ смотрения истории, антропоморфного. Здесь все уникально.

Каждая личность уникальна, и уникальна национальная, собор­ ная личность. Неповторима и непередаваема немецкая заду­ шевность1, русская широта, японское "чувство чая" и то, что "негр думает, танцуя" (Сенгор). На этом уровне:

Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить:

У ней особенная стать...

Существует своего рода уникальная историография, по­ священная неповторимым чертам исторического события, исто­ рического героя, исторического народа. Лучшие сочинения в этом жанре приближаются к портрету в живописи и роману в литературе. Опыты поэтического историографии сохраняют свою ценность даже для читателя, который понимает, — в отли­ чие от Д.С.Лихачева, — что многие русские черты встречаются по всей Азии и Африке и отсутствуют только на Западе. Это не­ важно. Все всегда уже было, но все всегда было не так (с дру­ гими интонациями, оттенками). Человек остается личностью и тогда, когда мы отнесем его к известному типу. Кромвель это Кромвель, а Наполеон это Наполеон. И так же остается непов­ торимо своеобразной национальная личность.

Есть, наконец, точка зрения, с которой историография во­ обще немыслима. Для узника Колымы или Освенцима, для по­ следнего из праведных А.Шварцбарта и для девочки в "Котло­ ване" А.Платонова истории нет. Их личная судьба упирается прямо в вечность.

А. Белый в начале революции писал о "великом трусе" (землетрясении, геологическом перевороте). О.Мандельштам ответил ему:

Мне на плечи кидается век-волкодав, Но не волк я по крови своей, Запихай меня лучше, как шапку, в рукав Жаркой шубы сибирских степей, — Gemtlichkeit.

Чтоб не видеть ни труса, ни хлипкой грязцы, Ни кровавых костей в колесе, Чтоб сияли всю ночь голубые песцы Мне в своей первобытной красе...

Наверное, можно выделить и логически обособить значи­ тельно больше масштабов и точек зрения, чем я это сделал 1. Но нечто все время ускользает от ума: история в целом. Построе­ ние модели моделей вряд ли удастся. Разум не в силах перешаг­ нуть через свои противоречия. На это способно только вообра­ жение. И оно схватывает общую картину — в мифе.

Мой миф - клубок духовных сил;

может быть, создан­ ных нашей духовной жизнью;

может быть, совечных миру...

Этот клубок подхватывает отдельных людей и целые народы, превращая их в свои "человекоорудия" — и приобретая взамен отпечаток их личности. Герои истории — ее рабы, пленники ис­ торических духов, идей, символов. След, оставленный Наполео­ ном, — плата за проданную истории душу. Харизматический ли­ дер, пассионарий велики только по историческому счету, срав­ нительно с мнимыми героями, которые задач истории не пони­ мали и плыли в вихрях времени, как щепки, воображая, что держат в руках руль корабля. Наполеон велик сравнительно со взяточниками из Директории. Но сравнительно с сильно разви­ той личностью, идущей сквозь историю, Наполеон — духовное ничтожество.

Сильно развитая личность идет сквозь время к вечности, не по периферии круга, а к центру. Царствие ее — не от мира сего, не на поверхности, а в глубине: как у Будды, как у Хри­ ста. Освобожденный дух проходит сквозь исторические победы и исторические поражения, как подвижник сквозь видения — не принимая их и не отвергая, не давая охватить себя.

Освобожденный дух понимает ложность всякой единст­ венно истинной религии, всякой единственно истинной доктри­ ны. Ибо такие доктрины превращают своих адептов в рабов, — как это сделалось с марксистами и завтра может случиться с антимарксистами. У освобожденного духа нет исторических счетов, нет желания найти виноватого и осудить его. Он помнит слова Христа на Голгофе: прости им, Господи, ибо не ведают, Этот post scriptum целиком написан в 1981-1982 годах.

что творят. Ибо те, кто на авансцене истории, — ее рабы, и недо­ стойно свободному человеку судиться с рабами.

С этой точки зрения я пытаюсь, по мере своих сил, подой­ ти к решению всех великих исторических вопросов — о причи­ нах событий, об ответственности, о вине. Я спрашиваю: кто ви­ новат в распятии Иисуса Христа? Что к этому привело? Преда­ тельство Иуды? Перестраховка Пилата? Кайафа и Анна с их религиозным национализмом? (Лучше один человек погибнет, чем весь народ... это и сейчас повторяют многие почвенники)...

Или Христос распят за грехи всего человечества, по вечной во­ ле? И событие это родилось в глубине истории, созревало тыся­ чи лет и только свершилось в царствование Тиберия кесаря, при Понтийском Пилате?

Я думаю, что к распятию вели вихри вихрей, и человек мог только выбрать роль в предустановленной драме, но не из­ менить ее ход и исход. Как разбойники, распятые одесную и ошую, могли сделать и сделали свой выбор: один язвил Хрис­ та, другой — попросил его благословения. Но ни тот, ни другой, не могли изменить судьбы Христа. Только свою собственную.

Двенадцать апостолов услышали слова Христа: один из вас предаст меня. Предал один. Мог бы предать и другой. Тот, кто предал, погубил себя (все равно, почему, по каким дорож­ кам дьявол проник в его душу). Но если бы никто из апосто­ лов не предал — разве Христос спасся бы? Все равно его бы схватили, отдали властям и распяли. Не так трудно найти и схватить человека, который проповедует на площадях. Ника­ кой необходимости в Иуде Искариоте не было. Была необхо­ димость появления Христа. Необходимо было врачу прийти к больным. И почти неизбежно, что врач, пришедший в чумной барак, погибнет. А Иуда или кто другой ускорил его гибель, — не все ли равно? Иуда сделал свой личный выбор. Судьбы че­ ловечества он не изменил. Уникален Христос, а Иуда, готовый предать Христа, всегда найдется.

Так и с любым крупным историческим событием. Миро­ вая война могла начаться в 1906, 1909, 1911 годах. Она нача­ лась в 1914 году из-за выстрела Гаврилы Принципа. Ну, а если бы Гаврила промазал? Тогда война началась бы несколькими годами позже. Но она началась бы. Герцен предвидел мировую войну за несколько десятков лет. Он говорил защитникам "по­ рядка", раздувавшим националистическое безумие, чтобы за держать развитие безумия социалистического: "будет вам вой­ на семилетняя, тридцатилетняя..." А война вытолкнула в ре­ альность то именно, от чего национализм должен был спасти:

утопию. Удесятерила порыв к утопии и дала ему победить.

Именно война 1914-1918 годов превратила историю в невыно­ симый кошмар. И спасением от этого кошмара показалась со­ циалистическая утопия. Оказавшаяся сверхкошмаром.

XX век требовал перехода к более высокой организован­ ности, к увеличению роли государственного и международно­ го регулирования. Но этот поворот мог иметь реалистический характер (постоянно проверяемый опытом) и характер фанта­ стический, пренебрегающий опытом во имя единственно пра­ вильной мнимонаучной идеи. При попытке вколотить эту уто­ пию в жизнь непременно что-то не выходит. И непременно ка­ жется, что виноваты злодеи: классовые враги, вредители, дву­ рушники, космополиты... И время от времени общество, зара­ женное вирусом утопии, охватывает судорога кампании по ликвидации врагов, вредителей, двурушников... И на первое место неизбежно выдвигается провокатор, которому утопия, собственно, ни к чему, а главное — сами судороги, мучения миллионов и власть мучить миллионы людей. А потом, когда судороги кончаются и страна лежит в изнеможении и гниет, и заражает мир тлением — нет сил преодолеть инерцию царства химер, возникшего от брака утопии с реальностью. Все это мы увидели. Все это мы испытали — и, испытав, поняли. Но увиде­ ли и поняли задним числом, после эксперимента, совершенно­ го дедами.

Можно теперь винить сколько угодно и кого угодно: ли­ бералов, революционеров, инородцев, Григория Распутина, ца­ рицу, царя. В конце концов, при самодержавном правлении от царя очень многое зависит. Больше, чем от всякого другого.

Так что если виноват в разрухе один человек, то прежде всего Николай Второй. Неумный, безвольный, колеблющийся, не способный ни самостоятельно править (распустив Думу), ни стать конституционным правителем, поручив прогрессивному блоку сформировать кабинет, — он то уступал, то брал назад уступки, и сам втянул либералов в борьбу за власть, открыв­ шую дорогу смуте.

Однако Николай вовсе не был злодеем. И Григорий Рас­ путин — не такой уж злодей. Что поделать, еспи у него была сила на десятерых баб сразу... Герои исторической драмы, по большей части, — маленькие люди, не понимавшие то, что они делали (во всяком случае, — не понимавшие отдаленных и кос­ венных последствий своих поступков). Царица спасала своего сына и приблизила знахаря Распутина. Милюков шел по испы­ танному пути просвещения. К ним в полной мере относятся сло­ ва Христа: прости им, Господи, ибо не ведают, что творят.

Задним числом все вышли виноваты — но намного ли больше, чем Генри Форд в экономическом кризисе или устрои­ тели Ближневосточного агентства для помощи беженцам — в терроре? Я не шучу. Автомобиль — один из главных источни­ ков отравления естественной среды. Чудо техники на конвейе­ ре, он становится бичом, скатившись с него. И речи Милюкова, — блестящие в стенах Думы, — становились разрушительными на просторах России, в народе, который не понимал правил пар­ ламентской игры. А благотворители, давшие образование де­ тям беженцев? Они создали интеллигенцию, оторванную от всех корней, и она пытается найти свой потерянный путь в су­ дорогах террора. Совершенно как русские интеллигенты, выра­ щенные Петром, Ломоносовым, Белинским, Чернышевским (ср. статью Г.П.Федотова "Трагедия интеллигенции"). Не толь­ ко ад — все дороги к пропастям истории вымощены благими намерениями. Если бы добрые люди хоть немного понимали сложность исторического процесса, его скрытые западни и про­ валы!

Начиная действовать, мы никогда до конца не знаем, как наше начинание сплетется с другими и что из этого выйдет. Мо­ жет и ничего не выйти. Это не самое худшее. Последний импе­ ратор Византии храбро выполнил свой долг;

Византия пала, но история запомнила Константина, как героя. Так в памяти ин­ теллигентов остались повешенные народовольцы. Так в памяти многих остался сегодня Столыпин, — хотя революции он не ос­ тановил, и дело его пошло прахом. Хуже, когда дело удается.

Побежденные роком, — по словам Тютчева, вырывают из рук богов победный венец... И этот венец чище лавров Цезаря или Октавиана Августа.

А результат... В конечном результате все временное ру­ шится. "В конечном счете мы все мертвы", — пошутил лорд Ксйнз, когда его упрекнули в недолговечности предложенных мер. Медсестра должна дать умирающему стакан воды. А что старик умрет — на то воля Божья.

Все великое земное Разлетается, как дым...

Антонины на целый век задержали упадок Рима — но не остановили его. Мудрые правители не могут следовать один за другим непрерывной цепью. В конце концов, всегда найдется Коммод (развратный сын добродетельного Марка Аврелия), при котором процессы распада пойдут вскачь. А в ХХ-ом веке шло несколько таких процессов, обрекавших Российскую им­ перию на гибель.

Распадались все традиционные империи. Утопия стала ма­ териальной силой. И из смуты рождались новые, идеологиче­ ские империи. Можно было задержать болезнь (как лекарства­ ми, облучением, ножом задерживают рост раковой опухоли).

Но шансы на полное выздоровление были ничтожны и граничат с вероятностью чуда.

В 1917-1918 годах распались четыре империи. Это не про­ стое следствие неудачной войны. Россия, Турция, Австрия про­ игрывали раньше войну за войной, не распадаясь. А в ХХ-ом веке распались и колониальные империи держав-победитель­ ниц. После победы, несмотря на победу. Англия уходит из Ин­ дии, Голландия из Индонезии... Франция пытается удержать Вьетнам, удержать Алжир — но ничего не выходит.

А утопия? Идея утопии существует, по крайней мере, с XVI века. Но она витала над историей Западной Европы как об­ лако, как сон. Реальная история Запада шла так, что не распо­ лагала выпрыгивать из нее. Безумие левеллеров и Робеспьера быстро исчерпало себя. Гракх Бабёф со своим заговором рав­ ных — одиночка. Только в развитии незападных стран, в про­ цессе вестернизации, выворачивания из своей собственной исто­ рической колеи, возникло некоторое состояние беспочвенно­ сти, в котором утопия могла показаться наукой и захватить ак­ тивное меньшинство, способное поставить других на колени.

Идея утопии побеждает не там, где она долго вынашивалась, не в Англии, Франции, Германии, а в России, Китае, во Вьетнаме — и может оказаться притягательной (после всего исторического опыта России) в Гвинее, Анголе, Эфиопии... Эта идея и на Запа­ де сливалась иногда с волей к власти;

но на Западе не было традиций русской революционной интеллигенции, русского бунта и русского административного восторга, веры во всемо­ гущество государства, живой памяти Ивана IV и Петра I. Что то подобное было в Китае (Цинь Ши-хуанди, Ван Ман, Ван Ань ши), и Китай подхватил русский опыт. В России и в Китае уто­ пия вдохновила великих политиков : Ленина и Мао. На Западе крупные политики — не коммунисты.

Я не буду описывать в подробностях, как золотой сон утопии при попытке осуществить его превращался в шигалев ский кошмар. Я намечаю процесс только в самых общих чер­ тах. Достаточно этого, чтобы увидеть, какие гигантские истори­ ческие силы пробивались сквозь безвольные шатания Николая II и самовлюбленное красноречие Милюкова или Керенского.

Все почти актеры на исторической сцене 1916-1917 годов жи­ ли в прошлом: Николай — в XVIII-ом веке, прогрессивный блок — в XIX-ом, а шел уже ХХ-ый, и единственным полити­ ком, угадавшим, что он живет в ХХ-ом веке, был Ленин. Пото­ му он и выигрывал... Хотя сейчас, когда идея утопии в России выдохлась и внушает отвращение, трудно понять, что Ленин в нее верил и что миллионы людей заразились этой верой и не хо­ тели видеть все более голой борьбы за власть, вырвавшейся из подсознания в сознательную деятельность большевизма.

Это не панегирик победителю, это даже не оправдание.

Просто объяснение. Заниматься историей — это видеть живых людей, их идеи и их страсти (прячущиеся под идеями), и в то же время понимать направление ветров, наполняющих паруса одних кораблей и оставляющих в дрейфе другие. Понимание силы ветров не изменяет отношения к капитану и к команде корабля. Одних мы любим, других — нет. Но становится легче понять, почему корабль не пришел в гавань. И легче выполнить заповедь: не судите и не судимы будете.

1966- Мих. Вайскопф РОЖДЕНИЕ КУЛЬТА (Ленин как мифологический тип) В восковую персону он превратился задолго до смерти.

Распилив покойнику череп, врачи обомлели: вождь был полый.

Одно полушарие мозга съежилось до размеров грецкого ореха, и сосуды обызвестились;

"при вскрытии, — пишет Семашко, — по ним стучали металлическим пинцетом, как по камню".

Ему было немногим больше двадцати, а сослуживцы по революции уже прозвали его Стариком. Эстетические пристрас­ тия Ленина отдавали покойницкой: любимая пьеса — "Живой труп", любимая с детства опера — "Аскольдова могила". В Па­ риже молоденькая и жизнерадостная Мария Эссен полюбопыт­ ствовала у него о местных достопримечательностях — Влади­ мир Ильич посоветовал ей обозреть кладбище Пер-Лашез, му­ зей революции и музей восковых фигур. Так проступали кон­ туры мавзолея.

Биографов озадачивает отшельническая и, я бы сказал, вполне мавзолейная замкнутость нашего героя — ни одного друга за все детские годы. А потом? "Скрытный, невниматель­ ный и даже невежливый", — аттестует исключенного студента В.Ульянова ректор Казанского университета, человек с неожи Редакция осуждает бестактные замечания Мих. Вайскопфа по ад­ ресу христианской религии — впрочем, несколько извинительные в свя­ зи с его национальной принадлежностью. (Прим. автора).

данно символической фамилией Кремлёв. Единственный едино­ мышленник, с которым Ленин приятельствовал в молодости, — Кржижановский, партийная кличка Суслик;

со временем охладел и к Суслику. Семейные привязанности? Казнь любимо­ го брата ничуть не помешала гимназисту Владимиру Ульянову превосходно сдать выпускные экзамены.

Была, была в нем роковая анатомическая ущербность, ас симетрия: сморщенная половина мозга, чуть приметное косо­ глазие;

по близорукости он постоянно щурил один глаз (ме­ муаристы уверяли, будто зоркость второго сверхестественно возрастает, так что вождь начинал смахивать на циклопа). За год До смерти у него парализовало правую сторону тела, и Ильич сделался, выходит, олицетворением левизны.

Пустоты образа заполнялись мифами, клочьями тумана, чахлыми абрисами. Всю жизнь Ленина обступали призрачные самозванцы, жаждущие воплощения. Так русская поэзия, словно глумясь над ульяновской неприязнью к стихам, одари­ ла Ильича и его покойного брата несусветными двойниками. В 1912 и, соответственно, в 1914 годах вышли из печати однотом­ ники Пушкина и Лермонтова, составленные В. Лениным (псев­ доним В.И.Сытина, сына издателя);

предисловия сочинил не­ кто А. Ульянов.

Или вот, в октябре 1917 возвращается вождь из Финлян­ дии, в парике и с фальшивыми документами на имя рабочего Иванова — надо же, не проходит и года, всамделишный рабочий Иванов ловит с поличным террористку Каплан.

В силу злокозненного стечения обстоятельств обзаводи­ лись двойниками и близкие к нему люди. Сожительница Бау­ мана, обладавшая роскошным, многоэтажным именем Капи толина Поликарповна, почему-то окрестила себя Надеждой Константиновной, произведя Ильича как бы в двоеженцы. В 1897 в газетах промелькнуло объявление о кончине Марии Александровны Ульяновой — Ленин решил, что это его мать, оказалось — другая.

И наоборот: ближайшие апостолы, страстотерпцы Перво­ апрельских тезисов, проваливались в небытие. Кто бы, допус­ тим, мог вообразить, что через 20 лет после Октября товари­ ща Зиновьева будут бить сапогами?

Собственно, почти сразу определились два Ленина: мо­ гильный истукан — и шустрый, развязный, говорливый щел кунчик, по-прежнему умиляющий советских либералов с при­ личным окладом. За целую эру до того, как Осинский объя­ вил: "Он — с одной стороны, Ульянов, а с другой стороны, он — Ленин", что-то неладное, естественно, первыми заподозрили дети. Пятилетняя дочка Лепешинского, внимательно изучив обличье большевистского Януса, спросила:

" — Ленин, а Ленин, отчего у тебя на голове два лица?

— Как так два лица? — подскочил вопрошаемый.

— А одно спереди, а другое сзади..."

Увы, с земным ликом вождя, с тем лицом, что сзади, де­ ло обстояло крайне неблагополучно. Взять хотя бы его знаме­ нитую человечность или любовь к детям. К детям — и к котя­ там, ласково уточняет Луначарский.

"Владимир Ильич, — застенчиво признается хорошо знав­ ший его Лепешинский, — если не ошибаюсь, не очень-то долюб ливал маленьких детей, т.е. он всегда любил эту сумму загадоч­ ных потенциальных возможностей грядущего уклада челове­ ческой жизни, но конкретные Митьки, Ваньки и Мишки не вы­ зывали в нем положительной реакции... Поскольку его всегда тянуло поиграть с красивым пушистым котенком (кошки — это его слабость), постольку у него нет ни малейшего аппетита на возню с двуногим "сопляком"."

Положительную реакцию Владимира Ильича, ценившего все полезное, вызывал, правда, детский труд. В Шушенском господам Ульяновым прислуживала тринадцатилетняя девочка Паша, "худущая, с острыми локтями". Барыня, Надежда Кон­ стантиновна, обучала ее грамоте и начаткам классовой созна­ тельности.

На подчиненных Ленин взирал с деловитой заботливо­ стью начальника, пекущегося об исправности вверенного ему инвентаря: "За неосторожное отношение к казенному имущест­ ву (2 припадка) объявляется А.Д.Цюрупе I-ое предостереже­ ние".

Его личность была пропитана угрюмым утилитаризмом. И если уж он смеялся, то это был не праздный обывательский, а по наблюдению Луначарского, научно аргументированный "смех, вытекавший из глубокой уверенности в правильности своего анализа событий и неизбежности победы".

Не то чтобы он чурался прекрасного. Напротив. Он пла­ кал над "Травиатой", обожал Курочкина, гражданскую скорбь Некрасова и романс "У тебя есть прелестные глазки";

из гим­ назии вынес заповеданное начальством да маменькой почтение к немецкой музыке, Тургеневу и Толстому (обстоятельство, не помешавшее цензору-Крупской, во всем солидарной с му­ жем, в 1923 изъять из библиотек толстовские сочинения). Из новейших авторов Владимир Ильич признавал только Авер ченку, в чем сходился со своим предшественником — рас­ стрелянным государем (сам-то юморист не жаловал обоих по­ клонников), а насчет других писателей обращался за разъяс­ нениями к Анатолию Васильевичу: в совнаркоме Луначарский служил музой, пока Сталин не уволил его за глупость.

Государственное обожествление такой фигуры, как Ле­ нин, имеет славный генезис — оно восходит к традиционному русскому почитанию юродивых. И вместе с тем, создание ле­ нинского культа отвечало сокровенным потребностям револю­ ционной России, охваченной тоской по новой церковности. Бо­ гостроительство Луначарских и базаровых явилось симптомом застарелых глубинных процессов.

Все начиналось исподволь, загодя, с переоценки духовных сокровищ. Немецкий "Капитал" вступил в борьбу с "Русским Богатством", а истории досталось раскавычить метафоры.

Интеллигенция любовно подбирала свеженькие иконы, которым суждено было смениться фотографией на белой сте­ не. Жена П.Б.Струве с умилением писала жене В.И.Ульянова о своем сынишке : "Уже держит головку, каждый день подносим его к портретам Дарвина и Маркса, говорим: поклонись дедуш­ ке Дарвину, поклонись Марксу, он забавно так кланяется". Ма­ лыша звали Глебом, впоследствии это известный американ­ ский профессор-славист.

Лондонские съезды РСДРП проходили в храме Божьем — пасторы сочувствовали социализму;

позднее участник этих ра­ дений Максим Горький убеждал Василия Розанова, что "социал то демократия — внешнее выражение — хаотического пока еще — творчества всенародного, направленного к возведению новой церкви". Смежных взглядов придерживался в 1905 году и о. Гапон, хороший знакомый Ильича. Грядущее приоткрыва­ лось в прозрачных метафизических символах. Первая легаль­ ная большевистская газета называлась "Новая жизнь". Заим­ ствуя название у Данте, издатели могли бы задуматься над тем, что за Новой жизнью у того последовал Ад.

Новое божество обнаруживало себя в Ленине неуверенно, наощупь, тяготясь оскорбительной топорностью оболочки. Со­ ратники замечали, конечно, его колдовские чары — он, напри­ мер, "незаметно передавал окружающим свой материалистиче­ ский метод мышления", — но долго не могли подыскать нуж­ ной аналогии. Повадились, в частности, сравнивать его с Сокра­ том, хотя что уж тут сходного, кроме страхолюдной жены?

Нет, не выходит, печалится Анатолий Васильевич: "У Сократа, судя по бюстам, глаза были скорее выпуклые". Не беда, мыс­ ленно утешаю я Луначарского, выпуклые глаза были зато у Надежды Константиновны, мог бы наверно получиться синте­ тический образ. Признаться, меня подкупает параллель Ленин — Сократ, больно с нею расстаться, я теряю чувство меры и по­ лучается у меня черт знает что: платоновский Симпозиум в Горках.

Лежит себе Ильич на неприбранном ложе, зябко прикры­ вая ноги хламидой, ученики перешептываются отсыревшими от слез голосами, а у входа деликатно переминается с чашей цику­ ты один чудесный грузин.

Нет-нет, все не то, вечный раздор мечты с существенностью.

Подбирались и вздорные литературные предки. Горький уподобил было Ильича своему Данко, вырвавшему из груди сердце, чтобы озарить путь человечеству, но, поразмыслив, снял этот пассаж — по-видимому, вспомнил пушкинское: "Ос­ тавь герою сердце;

что же он будет без него? Тиран!" Совсем недавно, подчиняясь провинциальной традиции, кто-то сопоста­ вил нашего героя с Раскольниковым. Гораздо ближе к истине были меньшевики, прозвавшие Ленина Собакевичем.

Шушенский страдалец изображался порой в виде не то ле­ шего, не то языческого божка — губителя лесного зверья и по­ кровителя деревенских стад. "Раз бык какого-то богатея забо­ дал корову маломощной бабы", — эпически повествует ленин­ ская вдова, напирая на аллитерацию и тонко расставляя классо­ вые акценты. Маломощная баба "прибежала жаловаться Влади­ миру Ильичу". Обидно, Крупская не уточняет, чем кончилась история, но верится, что Ильич воскресил корову и покарал обидчика.

Что ни говори, жилось в Шуше спокойно. Ленин сносно проводил время, расстреливая зайцев и штудируя Каутского.

За трапезой он, как патриарх, вкушал агнца: "Обед и ужин, говорит Н. К., — были простоваты — одну неделю для Владими­ ра Ильича убивали барана, которым кормили его изо дня в день, пока всего не съест;

как съест — покупали на неделю мя­ са, работница во дворе, в корыте, где корм скоту заготовляли, рубила купленное мясо на котлеты для Владимира Ильича".

— Совершенно верно, мы подбираемся к теме яслей.

Спустя много лет родился сюжет о титане, тонущем в снежных заносах. Все это чепуха, природа в Шушенском была покладистой, и тонул Ленин разве в дерьме — в самом что ни на есть прямом, материалистическом, а не каком-нибудь поту­ стороннем смысле. Село, сетовал он в письме к родным, "окру­ жено навозом", через который ему всякий раз приходится про­ бираться.

Ленинское хождение по навозу представляется мне пол­ новесным посредующим звеном в череде символических мо­ тивов.

Исааку Лалаянцу довелось в 1893, по прибытии в Самару, испытать два чарующих впечатления: "подробный и живой" рас­ сказ местного интеллигента, доктора Португалова, об устройст­ ве парижской канализации и, на следующий день, знакомство с Владимиром Ильичом.

"Один раз, — повествует Андреев, его соученик по Сим­ бирской гимназии, — Володя раскопал норку навозного жука.

Отверстие в норку жука было очень широкое, и нора была глу­ биной около метра. Нора была разделена на камеры. В одной камере оказался большой склад навоза, а в другой, на самой глубине, лежали аккуратно скатанные навозные шарики...

Потом он (Владимир Ильич. — М. В.) рассказывал нам, что в Древнем Египте высекали их (жуков) изображения в храмах или как талисманы носили на теле. Нам это показалось очень смешным, и мы все перепачкались в глине, пытаясь вы­ лепить талисман в виде навозного жука".

Году в 1924 прохудилась кремлевская канализация, не выдержав большевистского натиска. Мавзолей залили нечисто­ ты, и какой-то священник (якобы сам патриарх) изрек: "По мощам и елей".

Постепенно, шаг за шагом, наиболее проницательными жрецами отыскивался главенствующий прототип, и едва он был найден, разъяснились и дурацкая мимика, и плешивость, и ужимки подвыпившего телеграфиста. "Ибо Он взошел... как росток из сухой земли;

нет в Нем ни вида, ни величия".

"Прост, как правда", — сказано о Ленине в евангелии от Максима;

следовало бы написать "Правда". Пускай это была та самая простота, что хуже воровства, ей придавалось иное, ис­ ходно богословское толкование: душа есть субстанция прос­ тая, неделимая...

Личины распределены. "Глушь Симбирска" сходит за вифлеемские ясли, роль скотов молчаливо отводится безропот­ ной мордве и чувашам. Благо, город и без того поражал патри­ архально-скотоводческом укладом. Местный уроженец, поэт Коренев, живописал его "пастушеские нравы, стада баранов и коров", и вдохновившись этой буколикой, маленькая Аня Ульянова как-то преподнесла папе самодельное стихотворение "Пастух". Славился Симбирск и святоотеческим благочестием, двумя монастырями и двадцатью девятью церквами;

лиц ду­ ховного звания насчитывали в 26 раз больше, чем фабричных.

Богородицу, как положено, зовут Марией, она скромна и чадолюбива. Отец — человек, опять-таки богобоязненный, ра­ ботящий и бережливый — в часы досуга мастерит учебные по­ собия. Хоть и не плотник, но случалось ему увлекаться дере­ вянными поделками — велел вдруг распилить дубовое бревно и изготовить из него 12 стульев: впрок, по числу апостолов.

Есть в Ульянове-старше м и нечто от его библейского тез­ ки, провозвестника мессии, — нечто от Ильи-пророка, повеле­ вающего громами и всяческими небесными стихиями. Илья Ни­ колаевич занимается метеорологическими пророчествами и из­ гоняет молнии посредством громоотводов.

Место рождения вождя провиденциально: "дикая окраи­ на" города, тупик над обрывом в конце Стрелецкой улицы;

дом упирается в тюрьму. Сменив несколько жилищ, Ульяновы переезжают на Московскую. В новом доме — почти церковная упорядоченность быта, несколько попахивающего, впрочем, Миргородом. Мать за обедом сидит у западного, отец — у вос­ точного конца стены. По правую отцовскую руку — первенец, Саша. Соседи вполне гоголевские: с западной, где помойка, стороны дома — Мандрыкины;

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.