WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 11 ПАРИЖ 1983 Журнал редактирует M. РОЗАНОВА The League of Supporters: Т.Венцлова, Ю. Вишневская, И. Голомшток, А. Есенин-Вольпин, Ю. Меклер, М.

Окутюрье, А. Пятигорский, В.Турчин, Е. Эткинд Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1983 © Электронная публикация Адрес редакции :

8, rue Boris Vild 92260 Fontenay aux Roses FRANCE СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ Аноним СЕМЬ ВОПРОСОВ И ОТВЕТОВ О РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ 1. Как вы оцениваете сегодняшнюю церковную ситуацию?

Я считаю, что в настоящее время Русская Православ­ ная Церковь (РПЦ) пребывает в состоянии кризиса. Этот кризис имеет две стороны — внешнюю и внутреннюю. Внеш­ няя состоит в том, что Церковь вынуждена существовать в атеистическом, более того — богоборческом государстве, которое постоянно заявляет в открытую, что его цель — полное и окончательное уничтожение религии. Это государ­ ство подчинило в настоящее время РПЦ жесткому и жесто­ кому контролю;

насильственно закрыло и удерживает за­ крытыми подавляющее большинство храмов, монастырей и духовных школ;

препятствует своевременному, доста­ точному и правильному формированию кадров духовен­ ства;

поставило под свое тотальное влияние и в значитель­ ной мере подкупило большинство епископата, сформиро­ вав его согласно своим нуждам и понятиям. РПЦ не имеет своих свободных печатных органов, вообще не издает ни­ какой религиозной литературы (не имеет возможности) ;

Св. Писание, молитвенники и богослужебные книги издает небольшими тиражами, недоступными для простых верую­ щих простым путем.

Прислано из России.

От ред.: Номер "Синтаксиса" был уже набран, когда вышел из печати "Вестник РХД" №137 с этой же статьей. Но мы решили ее все-таки напечатать, поскольку круги читателей "Синтаксиса" и "Вестника" не всегда совпадают, а статья Анонима во многом отве­ чает нашему пониманию религиозно-общественной проблематики в современной России.

Государство постоянно вмешивается во внутренние дела Церкви;

оно навязало ей принятие так называемого "Синодального постановления" Архиерейского собора 1961 г., абсурдного по своей сути (передача дел внутренне­ го административно-хозяйственного управления церков­ ной общиной от священника двадцатке мирян) ;

требует противозаконной регистрации крестин и других церков­ ных треб;

не признает за церковной общиной права юриди­ ческого лица;

конституционно отрицает за Церковью пра­ во "на пропаганду", сохраняя его для атеистов;

оно пре­ пятствует верующим воспитывать в религиозном духе сво­ их детей;

категорически запрещает законодательством бла­ готворительную деятельность, а также какие бы то ни было кружки верующих — будь то библейские, детские, юноше­ ские, женские, по изучению веры или даже любой светской дисциплины. Последним обеспечивается разобщенность и дезориентированность православных кругов в стране, ко­ торые, по сути дела, существуют на полулегальном поло­ жении. В стране вообще невозможны какие бы то ни было церковные организации, даже такая, на первый взгляд ес­ тественная, как, например, совет объединенных приходов;

вообще все существование верующих в Церкви атеистичес­ кие власти хотят свести к пребыванию "внутри стен хра­ ма".

Внутренняя сторона кризиса состоит в том, что сама РПЦ не использует, то есть, видимо, не может использовать, не в состоянии использовать даже те возможности, кото­ рые ей предоставлены. Государство поставило епископат под жесткий контроль и подкупило его — но ведь еписко­ пат дал поставить себя под контроль и подкупить. У нас ма­ ло храмов и монастырей, но и в тех храмах, которые от­ крыты, огромное большинство священства либо вообще не произносит проповедей, либо делает это, скажем, от­ кровенно плохо. Те немногочисленные монастыри, кото­ рые мы имеем, могли бы "брать качеством" — одна только Оптина Пустынь в прошлом веке определяла духовную ат­ мосферу существенной части русского общества. Наши мо­ настыри не соответствуют этим требованиям. Мы имеем две духовные академии и три семинарии. Для 260 милли­ онов это вообще ничто. Тем более блистательных пасты рей они должны были бы выпускать. Должны были бы, но не выпускают. Наконец, уровень тех немногочисленных и худосочных журналов, которые разрешено выпускать Мос­ ковской Патриархии ("Журнал Московской Патриархии" и "Православный вiсник"), весьма невысок, и это уже не вина безбожников (эта характеристика не относится к "Богословским трудам").

Наконец, духовенство почти совсем не работает с при­ хожанами, особенно с тем большим числом новопришед ших, которое все продолжает расти последние годы. Даже если причина этой пассивности — запуганность, для пасты­ рей она никоим образом не может служить оправданием;

но, к сожалению, создается впечатление, что все наоборот — причина состоит в пассивности священства, а "запуганно­ стью" лишь оправдывают эту пассивность. Вместе с этой пассивностью воистину бич многих священников — консер­ ватизм в обрядности и богомыслии, какая-то удивительная боязнь религиозного творчества, не говоря уже о страхе пе­ ред братскими христианскими исповеданиями, боязнь лю­ бых, даже самых разумных заимствований и обновлений, вообще общая косность, грозящая со временем вырожде­ нием русской церковности в этнографическую. Печальнее всего, что эти косность, традиционализм и этнографизм легко подхватываются многими новообращенными, еще вчера "критически мыслящими интеллигентами" или кем то подобным.

Вместе с тем, оценивая сегодняшнюю церковную си­ туацию всесторонне, следует подчеркнуть, что РПЦ за пери­ од 1917-1943 и в меньшей степени 1960-65 гг. претерпела столь страшные, жестокие и планомерные гонения, что ос­ тается, говоря житейским языком, лишь удивляться ее жизнеспособности. Несмотря на физическое уничтожение основной части священноцерковнослужителей и мирян, на эмиграцию или высылку значительного числа выдаю­ щихся богословов и священнослужителей, разгром школ и монашества, уничтожение крестьянства (т.е. носителей на­ родной "традиционно-естественной" религиозности), раз­ рушение огромного количества храмов и монастырей, введение волчьих антицерковных законов, систематичес­ кое оболванивание населения "научно-атеистической" ахи неей, наконец, несмотря на растерянность самой РПЦ и рас­ кол внутри нее в годы гонений (обновленцы, григориан цы и т.д.), Русская Церковь, как только ей предоставлена была возможность, оказалась способной восстать из пеп­ ла, сохранила неприкосновенной апостольскую и учитель­ ную преемственность, сакраментальную часть и даже дух противостояния — пусть пассивного — безбожному режи­ му. Когда с конца 60-х годов в РПЦ начался все растущий в настоящее время приток молодых сил, она, несмотря на все ее вышеперечисленные недостатки, оказалась в состоя­ нии принять серьезно ищущих и ответить серьезно вопро­ шающим.

Следствием чего явилось безусловное повышение ав­ торитета и престижа РПЦ в обществе вообще и в образован­ ной его части в особенности. Вообще об этом приходе сле­ дует сказать отдельно. Вот уже свыше десятилетия как представители самых разных социальных групп и катего­ рий, не останавливаясь, идут и идут в РПЦ, причем число новообращенных возрастает в геометрической прогрессии.

Какими бы причинами ни руководствовались иные из этих людей, сам по себе факт безусловно свидетельствует в пользу Церкви, хотя, разумеется, объясняется силой и ве­ личием Христа, а не высоким уровнем нашей современной церковности (этот уровень, повторяю, пока недостаточно высок, и приход в Церковь осуществляется вопреки, а не благодаря ему). Впрочем, каков бы ни был уровень цер­ ковности каждой конкретной Поместной Церкви в каж­ дый конкретно-исторический момент ее бытия, к счастью, в Церковь нас всегда принимает Иисус Христос, а уж потом община, пресвитер, епископ...

2. В чем, на ваш взгляд, заключаются причины сегодняш­ него положения Церкви?

Это чрезвычайно сложный вопрос. Проще всего было бы ответить, что причины сегодняшнего кризиса — во вче­ рашних гонениях безбожной власти, а также и в том, что и сейчас Церковь в нашей стране, по сути дела, поставлена в положение, когда ей остается лишь выживать до лучших времен. Поэтому, мол, она и держится за архаичное бого служение, чисто обрядовую сторону церковной жизни, по­ этому боится активного воздействия на массы, стремясь пока что сохранять хотя бы возможность совершать таин­ ства. Но, во-первых, такой ответ, объясняя слабость РПЦ во многих аспектах современной церковной жизни и кон­ серватизм большинства ее представителей (культовый и богословский), никак не проясняет, почему епископат дал себя подкупить в прямом смысле слова, почему свя­ щенство столь пассивно даже в том, что ничем ему не гро­ зит, почему многих мирян (даже из новообращенных) столь быстро начинает устраивать традиционное обрядо­ вое благочестие (или "благочестивое" обрядоверие?) и богословствование, почему их так пугает любое религиоз­ ное творчество новых форм (разумеется, на основе ста­ рых). Кроме того, этот ответ не объясняет, отчего РПЦ в целом не использует даже тех возможностей, которые име­ ет.

Наконец, этот ответ проходит мимо того вопиющего факта, что пресловутая безбожная власть возникла в госу­ дарстве, где РПЦ в продолжение многих веков являлась духовным стержнем основной части общества;

именно в ее руках находилось дело нравственного воспитания наро­ да, и если это дело принесло столь плачевные плоды, как торжество атеизма в народных массах, приходится ли нам обвинять безбожников? Кто виноват: стадо или пастыри?

Вот почему мне думается, что на вопрос о причинах сегодняшнего положения РПЦ однозначно ответить почти невозможно. Разве что в нескольких томах. Однако, по­ скольку каждый из нас имеет какие-то личные соображе­ ния на этот счет, я просто попытаюсь поделиться своими, подчеркнув только, что отсутствие места вынуждает ме­ ня раскрывать лишь выводы, следствия размышлений, но не ход самих этих размышлений как таковых.

Современный кризис Русской Православной Церк­ ви коренится в целом ряде важных факторов российско­ го прошлого. Это:

— особенности принятия и существования христиан­ ства в России;

— особенности русского национального характера и душевного строя;

— особенности православия вообще и русского пра­ вославия в частности;

— особенности вопросов, волновавших Русскую Цер­ ковь и русское общество.

Вполне осознавая, насколько серьезны поставленные здесь пункты, я все же попытаюсь теперь раскрыть каждый из них так, как это понимаю, не вдаваясь в многочислен­ ные частности, каковых, конечно, весьма много и которые гораздо более серьезны и значительны, чем это может пока­ заться на первый и даже на второй взгляд.

Едва ли не основной причиной всех исторических и современных "минусов" Русской Церкви, а следовательно и русского общества, я считаю совсем недавнее принятие Россией христианства. Лично для меня "корень всех бед России" именно в этом... но именно в этом и надежда на будущее (и всегда наличествующее в потенции) возрожде­ ние и Русской Церкви, и русского общества, и России. Ибо позднее принятие Русью Христова благовестия - не вина страны, даже не беда ее, но просто - объективный истори­ ческий факт, который всегда следует учитывать и иметь в виду.

Под особенностями существования христианства в на­ шей стране я подразумеваю тот факт, что в России не толь­ ко был в первое время осуществлен, как и во всех других странах, компромисс с язычеством (и в этом смысле кон стантиновскую эпоху, видимо, следует именовать эпохой не христианских царств, но христианизированных царств и народов), но и то, что этот компромисс, именно в силу позднего принятия христианства, вообще существовал чрезвычайно долго — практически до нашего времени.

Россия всегда была христианизированной, а вовсе не хри­ стианской страной. И это опять же не вина, не беда, а объ­ ективный факт;

кроме того, подобную характеристику можно отнести далеко не только к одной России и далеко не только к странам православной культуры.

И второе. Если поначалу церковнославянский язык и облегчал понимание Св. Писания и богослужения (хотя и здесь таились свои соблазны: ведь наличие латинского или, например, арабского языков не исключает глубокого понимания теми или иными католиками или мусульмана ми Библии или Корана), то со временем он, наоборот, пре­ вратился в своего рода барьер между народом и Словом Божиим. На современный русский язык Библия была пе­ реведена лишь около ста лет назад;

таким образом, если может идти речь о христианизации России, то о евангели зации нашей страны и населяющих ее народов почти и го­ ворить-то не приходится. Исключая отдельных христиан, каковые были на нашей земле в X, равно как и в XX веке, русская масса в своей основе до сих пор почти не еванге лизирована. Когда же она пыталась "самоевангелизиро ваться", то, как и в других странах, это приводило к воз­ никновению сект и ересей.

Прежде чем перейти к особенностям русского харак­ тера, следует оговорить, что в понятие "русские" я вклю­ чаю все три ветви восточнославянского племени (белорус сов, великороссов и украинцев) и всех, хотя бы частично (на уровне языка, быта, культуры, образа мышления, кро­ ви, даже только среды проживания), русифицированных представителей иных народов — в первую очередь, евреев, затем немцев, поляков, угро-финнов, кавказцев, татар и т.д., каковые неизбежно, хотя и незаметно для себя, насле­ дуют — таково мое личное убеждение — основные архе­ типы русской "психеи", несомненно сочетающиеся в самых разнообразных структурах с собственными национальными архетипами и всем этим в целом постоянно обогащая "об­ щерусский" или российский тип. Иными словами, под рус­ скими в широком смысле слова я понимаю не только "бе локурых-славян-великороссов-православных", как под американцами подразумеваются не только "белые-англо­ саксы-протестанты".

Сделав такое вступление, остается объяснить, что же понимается под особенностями российского национального характера и душевного строя, вернее, какие их черты ока­ зали влияние на формирование русской религиозности, русского благочестия и Русской Православной Церкви.

На мой взгляд, таких основных черт две. Первая — национальная специфика русской (или, если угодно, рос­ сийской) души и характера заключается в неумении идти средним путем, в постоянном бросании в крайности. Это то, о чем писал в конце XVII в. тонкий наблюдатель России, хорватский католический священник, предтеча поздней­ шего славянофильства Юрий Крижанич: "Не умеют наши (русские) люди ни в чем держаться меры и идти средним путем, а всегда плутают в крайностях и погибелях" ("Бе­ седы о правлении")*. Эта черта, признаваемая и многими отечественными мыслителями, и иностранцами, связана, видимо, в том числе и с какой-то глубокой внутренней за­ комплексованностью, неуверенностью в себе, в свою оче­ редь вызванной как раз предыдущим фактом позднего приобщения к христианству, т.е. и к мировой цивилизации.

"Нет у нас природной бодрости (духа) и некой благород­ ной и славной осанки или дерзости и воодушевления, чтоб мы с достоинством относились к самим себе и к своему на­ роду", — восклицает с горечью тот же Крижанич. Именно поэтому, как мне кажется, россияне (из великороссов или украинцев, евреев или татар...), обращаясь к православию, готовы принимать его в любых самых косных и консерва­ тивных формах, подменяя живого Иисуса этнографизмом или культом Отцов Церкви, покорно принимая сергиан скую (а вовсе не иосифлянскую, кстати) доктрину о под­ чинении любым властям, враждебность к инославным и страх перед новыми формами религиозно-церковной жиз­ ни, — иными словами, принимая традицию, они принимают ее, как правило, в крайней форме и некритически.

Именно поэтому же россияне, не удовлетворяясь су­ ществующей формой церковности или осознав многие не­ дочеты современной им Церкви, из-за того, как писать имя Иисус, могут уйти в раскол, или по любым иным причинам (и важным, и неважным) переходить в соседние исповеда­ ния христианства — только не оставаться там, где их поста­ вил Господь, ибо последнее требует упорного, повседнев­ ного, незаметного и даже "серенького" труда.

Именно Россия дала наиболее яркие проявления рели­ гиозных самоубийств (самосожжение старообрядцев), ко­ торые оправдывались их апологетами именно нетерпением и жаждой решительных действий: "Как уже сгорел, ото всего уже ушел!" Иначе придется "и поститься, и кланять­ ся, и молиться;

а если в огонь — тут и все покаяние: ни * Юрий Крижанич, "Политика", М., 1965, с. 496.

трудись, ни постись, разом в рай вселись;

все-то грехи очи­ стит огонь" (Старец Ефросин, "Отразительное писание о новоизобретенном пути самоубийственных смертей", 1691 г.). И наконец, только Россия породила такое явле­ ние, как христианская (!) секта скопцов.

Вторая черта, на мой взгляд не менее важная, берет начало в специфике славянской общины с ее всеобщим ра­ венством (в отличие от романской и германской, где изна­ чальное неравенство требовало тщательной кодификации внутриобщинных отношений). Этот фактор в дальнейшем обусловил недоразвитость в восточнославянских общест­ вах таких понятий, как общественный договор, права лич­ ности и т.д. Нас интересует здесь следующее: аморфность общественного сознания и неразвитость идеи личной ответ­ ственности (перед Богом за общество и перед обществом за Бога и ближнего). Отсюда опять же легко осуществля­ емый уклон в некритический традиционализм или любую форму инославия, с одной стороны, с другой же стремле­ ние подменять личные отношения со Христом внутри своей Церкви (а всякие личные отношения подразумевают и из­ вестный юридизм и ответственность) эстетизмом, обрядо любием, "красотой", утонченностью — в том числе и утон­ ченным аскетизмом, либо любым "идеологизмом", будь то защита старины, восхищение римской вселенскостью или протестантской общинностью.

Под особенностями православия вообще я разумею в данном случае: а) отсутствие замкнутой догматической (можно даже: рационализированной) системы;

б) отсут­ ствие единоначалия в Восточной церкви, существующей, несмотря на всеобщее признание первенства за константи­ нопольским патриархом, в виде целого ряда Поместных Церквей. Оба пункта имеют и свои сильные, и свои слабые стороны. Будучи православным, я верю в эти сильные сто­ роны, вижу их и принимаю. Будучи православным же, я не могу не отметить и слабых сторон этих пунктов, тем более, что именно они, как мне кажется, повлияли на современ­ ную кризисную ситуацию в РПЦ.

Отсутствие четкой догматической системы может приводить — и приводило в Византии, и трагически привело в России — к путанице в вопросе о том, кому принадлежит высшая административная и даже догматическая власть в Церкви — патриарху, синоду, архиерейскому собору или вообще императору. Я говорю не о том, что эта сфера в православии не разработана, а о частных конкретно-истори­ ческих разрешениях проблемы.

Отсутствие единоначалия в сочетании с предыдущим пунктом может вести — и приводило — к "национализа­ ции" Церкви, к отождествлению церковности и народно­ сти, следствием чего явилась беззащитность поместной цер­ ковной иерархии перед "поместной" национальной свет­ ской властью, пусть даже и именующейся христианской.

С другой стороны, здесь всегда таится еще и та опасность, что как только на очередном зигзаге истории народ удаст­ ся убедить, что его "народность" в ином, как Церковь ли­ шится большинства своих членов.

Под особенностями русского православия, в частно­ сти, я разумею: а) изначальный довольно сильный раскол Церкви и мира в стране — утонченный византийский аске­ тизм монашества в полуязыческой массе;

б) вследствие потери независимости при татарском иге — быстрая "наци­ онализация" веры и Церкви, отождествление православ­ ной церковности с русской народностью;

в) вследствие Флорентийской унии 1439 г. и падения Византии греки на­ чинают рассматриваться на Руси как наказанные за отступ­ ничество и падшие, так что светильник подлинного благо­ честия стал признаваться только за Россией. Церковь у нас окончательно становится национальной, а следовательно, попадает в зависимость от национальной светской власти;

тот факт, что РПЦ активно поддерживала княжескую власть в борьбе против Орды и за национальное единение страны, постепенно глубоко закрепляет традицию подчи­ нения Церкви христианизированному русскому кесарю.

А если он дехристианизируется?.. г) отсюда возникнове­ ние соблазнительной теории о "Москве — Третьем Риме", т.е. о России как о единственной хранительнице христиан­ ского правоверия, которая в конечном счете служила лишь дальнейшему усилению светской власти, понимавшей тео­ рию все более однобоко, так сказать "по-мусульмански":

"Если Москва все равно Третий Рим и Четвертому не бы­ вать, то остается лишь хранить, что есть да присоединять, хотя бы и насильственным путем, к числу заведомо спа­ сенных россиян новые земли и новые народы — для их же блага" (следует оговорить, что это не цитата, а моя соб­ ственная интерпретация);

д) в результате всего вышеска­ занного князь официально, почти канонически становится земным покровителем русской Церкви, а РПЦ начинает за­ висеть от него целиком и полностью. И хотя совершенно понятно, что причиной этого была сложная историческая ситуация, а также что подобное положение складывалось далеко не только в России, наши сердца болят за нашу Церковь, и речь идет именно о ее нынешнем кризисе. Оче­ видно главное — на деле и небесным, и земным покрови­ телем Церкви может являться и реально является только Иисус Христос.

Наконец, об особенности вопросов, волновавших Русскую Церковь и русское общество. Следует прежде за­ метить, что, возможно, вопросы, о которых пойдет речь, занимали и другие Поместные Церкви, как западные, так и восточные. Мне неведом круг проблем, казавшихся жиз­ ненно важными для христиан Кипра, Португалии, Эфиопии или Австралии. Однако мне думается, что подобно тому, как каждому человеку присущи только его болезни, ком­ плексы, переживания, фобии, только его индивидуальные "проклятые вопросы" или интересы, так и каждый народ во Вселенской Церкви избирает вольно и невольно свой определенный круг проблем, в рамках коего и развивается его религиозное творчество.

Лично мое мнение таково, что для России и россиян самым волнующим, даже мучительным вопросом был во­ прос о соотношении Церкви и мира, причем, именно в силу той самой нашей национальной склонности к крайностям, в решении этого вопроса преобладало то отрицание мира, то отрицание Церкви. Вопрос о соотношении Церкви и ми­ ра в целом, и более узко — церковной и светской властей, - особенно ярко был проявлен в полемике между иосиф­ лянами и заволжскими старцами (XV-XVI вв.), хотя под­ нимался достаточно остро уже и в XIV в. (учение инока Акиндина о реальности власти князя над епископом;

спор митрополита Киприана с Дмитрием Донским). Борьба стя­ жателей и нестяжателей, полемика Курбского с Иоанном Грозным, патриарха Никона с царем Алексеем Михайло­ вичем - "что выше: священство или царство", — старооб­ рядцев с никонианами, поповцев и беспоповцев внутри ста роверия — все основные споры, раздиравшие русское об­ щество в допетровский период, имели основным своим камнем преткновения вопрос о Церкви и мире, духовной и светской властях. В озападненной и полусекуляризован­ ной петровской России этот же спор косвенно ощущается в полемике Феофана Прокоповича со Стефаном Яворским.

Не решенный по-настоящему русскими православны­ ми христианами до сих пор, этот вопрос явился причиной двух трагических явлений санкт-петербургского периода на­ шей истории, прямо обусловивших современный кризис РПЦ: а) окончательное подчинение "священства" "царст­ вом", Церкви мирской властью, миром;

ликвидация пат­ риаршества и низведение духовенства до роли обычных го­ сударственных чиновников, к тому же еще и лишенных до­ статочных средств для нормального существования, что крайне подрывало авторитет РПЦ;

б) образование в рос­ сийском обществе новой квазирелигиозной секты (или "ордена"), объявившей в результате войну и царству, и священству — интеллигенции.

Итак, причины сегодняшнего тяжелого и кризисного положения Церкви в России, на мой взгляд, в том, что во время страшной всероссийской смуты XX века, пассивно тянущейся и до сего дня, РПЦ не смогла, как в былое вре­ мя, сыграть роль духовного стержня народа как в силу многонационального, имперского характера всей страны (результат неправильно понятой миром доктрины "Мос­ ква — Третий Рим"), так и оттого, что ее авторитет в наро­ де был чрезвычайно сильно подорван сведением церковно­ го аппарата к одному из государственных ведомств;

а так­ же тем, что три последние века из Церкви уходили, по-сво­ ему решая вопрос об отношении к миру, в большом коли­ честве весьма энергичные и полные сил люди (вначале рас­ кольники, затем интеллигенция), причем и те, и другие обычно объявляли войну и светской, и духовной властям — надо признать, что победили они все-таки светскую. При­ чины этого ухода здоровых сил из Церкви, а также подчи­ нения последней государству коренятся, как уже говори лось, в тех исторических, культурных и психологических факторах, о которых было написано выше.

В силу тех же самых причин РПЦ, как мне думается, не смогла и не может адекватно сопротивляться атеисти­ ческому хилиазму марксизма как сила национальная, но смогла и может сопротивляться ему, несмотря на самые страшные гонения, на подкуп и плененность, потому что является Телом Христовым, потому что в ней дышит Св.

Дух, т.е. как сила религиозно-мистическая.

3. Были ли в истории РПЦ времена, похожие на нынешнее время?

Если брать за критерий тот факт, что РПЦ была ко­ гда-то безусловным духовным стержнем для большинства населения в России, что православие было той закваской, на которой создавалась и русская культура, и русская об­ щественность, и русская государственность, то, наверное, надо признать, что ситуация, подобная сегодняшней, имела место в истории России и РПЦ только в X и XI вв., когда подавляющая масса населения страны, как и сейчас, была и не христианизирована, и, тем более, не евангелизирована.

В каком-то смысле так и есть: попытка компромисса с язычеством ("христианские царства" константиновской эпохи) закончена, ситуация вернулась "на круги своя", и РПЦ, все же гораздо более влиятельная и обогащенная опы­ том, чем в X-XI вв., имеющая национальные корни и зна­ чительно преобразившая за эти десять веков духовный, культурный и социальный климат страны, должна теперь продолжать работу по евангелизации народов России без поддержки каких бы то ни было внешних земных институ­ тов.

С другой стороны, и когда РПЦ безусловно была на­ циональной Церковью для большинства населения страны, в ее истории бывали достаточно кризисные времена. "При­ ведут ко мне мужика (ставиться в попы или диаконы), жалуется на состояние Церкви в XV в. старший современ­ ник св. Иосифа Волоцкого новгородский епископ Генна­ дий, — я велю ему Апостол дать читать, а он и ступить не умеет;

велю Псалтырь дать, — и по тому еле бредет... Я ве лю хоть ектениям его научить, а он и к слову не может при­ стать: ты говоришь ему одно, а он — совсем другое. Ве­ лишь начинать с азбуки, а он, поучившись немного, просит­ ся прочь, не хочет учиться... А если отказаться посвящать, мне же жалуются: такова земля, господине: не можем най­ ти, кто бы горазд был грамоте..." (цит. по: П. Милюков, "Очерки по истории русской культуры", т. 2. Спб, 1899, стр. 17). В следующем веке один из основных авторов тео­ рии "Москва — Третий Рим", старец Елеазарова монастыря Филофей, пишет, что "Русия царство аще и стоит верою в православной вере, но добрых дел оскудение и неправда умножися... Вси уклонишася вкупе" (Послание к Велико­ му князю Василию Ивановичу). О вопиющей безграмотно­ сти и духовенства, и мирян свидетельствует Стоглавый Со­ бор 1551 г.: "Ставить хотящих во дьяконы и в попы стави тися, а грамоте мало умеющих, для святителей сопротивно священным правилам. А если не поставить, то святые цер­ кви без пения будут, а православные христиане учнут без покаяния умирать... (А если спрашивают) почему мало умеют грамоте, они ответ чинят: "Мы де учимся у своих отцов или у своих мастеров, а больше нам учиться негде:

сколько отцы наши и мастеры умеют, по тому и нас учат".

А отцы их и мастеры их и сами потому мало умеют и силы в божественном писании не знают, что учиться им негде. А прежде сего в российском царствии на Москве и в великом Новгороде и по иным городам многие училища бывали" (Стоглав, гл. 25). Скажут, что эти примеры свидетельству­ ют в основном о низком уровне церковной образованно­ сти. А разве это не первейшее и не очевиднейшее свидетель­ ство кризиса? Кроме того, "Стоглав" вообще рисует дале­ ко не радужную картину состояния РПЦ;

вспомним, что именно в этот период ее первоиерарх св. Филипп принял мученический венец от убийц Грозного и Скуратова, до са­ мого конца не отступив перед мирской властью в обличе­ нии ее зла и неправды. В следующем, XVII, в. мученичество принимает в Смутное Время уже патриарх (св. Гермоген) ;

кроме того, это век церковного раскола, а в Юго-Западной Руси — насильственного насаждения униатства (я имею в виду не тех, кто принял унию добровольно, а именно то, что сказал). Эти же процессы происходили и в Северо-За падной Руси: известно, например, что полоцкий архиепи­ скоп Иосафат Кунцевич силой отбирал церкви у право­ славных, подвергал аресту священников и требовал запре­ щения всяческих "сборищ" православных под тем предло­ гом, что они собираются не для молитвы, но для обсужде­ ния мятежных действий против правительства (аналогии очевидны). До 1632 г. РПЦ в Речи Посполитой даже не при­ знавалась легальной.

Гонения на Русскую Православную Церковь "просве­ щенным абсолютизмом" Екатерины, а до нее Петра, обще­ известны, равно как и бедственное положение РПЦ в XVIII столетии в целом. Необязательно даже обращаться к исто­ рикам;

подлинные представители российской культуры конца XVIII — начала XIX вв. прекрасно осознавали все зло и всю пагубу для страны этих притеснений. "Екатерина яв­ но гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченно­ му властолюбию и угождая духу времени, — писал А.С.

Пушкин. - Но, лишив его независимого состояния и огра­ ничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народному. Семинарии пришли в совершен­ ный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках.

Бедность и невежество этих людей, необходимых в госу­ дарстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностью. От сего происхо­ дит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к оте­ чественной религии... Жаль! ибо греческое вероисповеда­ ние, отдельное от всех прочих, дает нам особенный нацио­ нальный характер" (А.С. Пушкин, "Заметки по русской истории XVIII века", ПСС, в 6 тт., т. 6, М., 1959, с. 10).

Можно было бы привести гораздо более систематизи­ рованные и разнообразные высказывания, но это не науч­ ный трактат. В истории РПЦ были времена, похожие на ны­ нешние: в целом — в начале истории христианской Руси;

в частностях — от времени до времени на протяжении почти всей ее истории.

4. Если были, то каким образом РПЦ смогла преодолеть и выстоять времена неблагоприятные?

В каждой конкретной кризисной ситуации были свои конкретные пути выхода из кризиса. Однако они станови лись до конца ясны лишь со временем — потомкам. Види­ мо, есть и какие-то конкретно-исторические пути преодоле­ ния и нынешнего кризисного состояния РПЦ;

о них проч­ тут в учебниках или напишут сами наши правнуки.

Если же попытаться найти более общий ответ, то мне кажется, что РПЦ, как и всякая иная Поместная Церковь, с одной стороны, всегда имеет потенциальную возможность обновления благодаря животворящему ее Св. Духу, а с другой — это обновление становилось действительным и времена неблагоприятные преодоленными, когда РПЦ, не­ смотря на, казалось бы, безвыходное положение, продол­ жала "приносить плод в терпении" (Лк. 8, 15), стремилась поверх всех политических и идеологических систем и тео­ рий (в том числе и своих собственных) твердо и спокойно созидать в своих детях внутреннего Христа, соработать Христу в деле преображения и обожения мира.

Иными словами, Церкви вообще и РПЦ в частности тогда удавалось преодолеть внутренний кризис, когда она поднималась высоко над заботами века сего и вновь загля­ дывала в глаза Иисуса, вечно устремленные на нее как на Свою Невесту и на каждого ее члена как на Своего Сына.

Этот ответ может показаться со стороны довольно-та­ ки абстрактным, но для меня он более чем конкретен.

5. Если, на ваш взгляд, обстановка неблагоприятна, что вы предлагаете?

Это очень хороший вопрос. Дело в том, что люди час­ то склонны относиться к подобного рода вопросам полу­ иронически — "что, мол, от нас зависит!" На самом же деле каждый действительный христианин обязан иметь альтерна­ тивное решение современному кризисному положению, ре­ шение обдуманное, пережитое, пропущенное "через себя" и осуществляемое всей своей жизнью. Когда нас спрашива­ ют, что мы предлагаем, не надо думать, что раз наше мне­ ние не примет немедленно на вооружение патриарх или архиерейский собор, то оно не имеет никакого значения.

Оно имеет огромное значение — для нас самих, а может быть, и для некоторых наших братьев по вере, умеющих прислушиваться к чужим мнениям.

То, что предлагает каждый из нас, он предлагает в первую очередь самому себе. На большее не претендую и я, хотя готов выслушать встречные мнения и постараться со­ вместно прийти к общему решению.

В настоящее время перед РПЦ стоят весьма остро две задачи, поставленные не столько известным кризисом, сколько временем вообще.

Первая из них — задача по формированию активной христианской общины. Время отождествления правосла­ вия и русской народности (к счастью или к несчастью, не знаю) кончилось. Мирская власть в стране открыто имену­ ет себя антихристианской, лишив Церковь своей традици­ онной поддержки. РПЦ, всегда привыкшая опираться на местную национальную власть, не знающая иных традиций, кроме цезарепапистских, отныне оказалась предоставлен­ ной сама себе, да еще в лапах враждебной и агрессивной структуры. И вот именно в этих тяжелых — но далеко не безнадежных — условиях и должна теперь РПЦ перестраи­ ваться внутренне, вновь обретать действенность и энергию, требуемые от каждого свидетеля о Христе. Сейчас эта пе­ рестройка только начинается;

в этом смысле мы живем в некотором "пересменке" (отсюда и кризис), который, не­ сомненно, минует. Привыкшая полагаться на светские об­ щественные институты христианизированного кесаря, РПЦ не развила в себе дух общинности, свободного общинного самоуправления, необходимого для достойного, активного и спокойного самостоятельного существования. Католиче­ ство в общем представляет собою одну наднациональную (хотя и категорически не антинациональную), четко орга­ низованную общину верных;

протестантизм, наоборот, рас­ падается на множество мелких самоуправляющихся, не ме­ нее четко организованных общин;

православие же тради­ ционно оставляло мирскую, социальную сферу за христи­ анизированным государством — особенно это относится к РПЦ, к России с ее пристрастием к крайностям и глубоким расколом между Церковью и миром.

Означает ли это, что православие чем-то "хуже" пере­ численных выше братских конфессий? Ни в коем случае.

Плоды православной духовности — в том числе россий­ ской, русской — достаточно очевидны, чтобы тратить время на их доказательство. Пусть те, кто их отрицает или под­ вергает сомнению, заглянут в собственную душу: там, а не в православном исповедании христианства отыщут они причины этого неприятия. Наоборот, сейчас перед правосла­ вием открывается — хотят того или не хотят иные излишне ретивые ревнители старинного благочестия и благолепной пассивности и косности — новая чудесная страница актив­ ного религиозного творчества в социальной сфере. Тем бо­ лее, что РПЦ все равно превратилась в одну из религиоз­ ных общин, пусть даже до сих пор самую крупную в госу­ дарстве.

Таким образом, лично мое мнение таково, что буду­ щее в РПЦ — за христианством активным и деятельным, так сказать, за "православными-инициативниками" (как есть "инициативники" баптисты и адвентисты, хотя наименова­ ние это, конечно же, условно). Но деятельность и актив­ ность, во-первых, ни в коем случае не должны подменять внутренней душевной и духовной работы, умного делания, созерцательной и мистической жизни. Речь может идти лишь о гармоническом сочетании обоих видов деятельно­ сти. Деятельность и активность, во-вторых, должны быть направлены не слепо вовне и уж тем более не на политичес­ кую борьбу (здесь я совершенно не согласен с былыми установками о. Дм. Дудко, хотя и продолжаю уважать его как борца и после его телепокаяния). На что же должны быть они направлены? На внутрицерковное строительство.

Поскольку вопрос о роли епископов, священников и мирян задан отдельно, будет достаточно ограничиться лишь объяснением, что под всем этим имеется в виду конкретно.

Представляется реально осуществимым, безопасным (при достаточном уме и осторожности), действенным и весьма быстро приносящим плоды путь созидания многочислен­ ных мелких общин активных мирян, находящихся в кон­ такте с одним или несколькими священниками, а через них, может быть, и с отдельными епископами. В зависимости от личностных особенностей их организаторов или участников эти общины могут насчитывать от трех до двадцати чело­ век;

каждый их участник и участница должны вести регу­ лярную и интенсивную личную церковную жизнь, иначе пропадает смысл таких общин (посещение богослужения, ежемесячное причащение и исповедь, напряженная молит­ венная жизнь, самообразование в интересующей церковной сфере, какая-либо индивидуальная работа для Церкви и конкретно своей общины). Чрезвычайно важно, чтобы эти малые общины были не просто собраниями "христианских активистов и активисток", но и — не боюсь этого слова — тесными и дружескими компаниями. Разумеется, речь опять же идет не о подмене общинности "компанейско стью", а братских трапез дружескими пирушками, но о том духе подлинно братской любви, который приводит к тому, что люди постепенно просто не могут не видеть друг друга, не собираться во имя Христа, не идти вместе по жизни, не делить сообща и радости, и горести, и даже "серую" повсе­ дневность ("цвет" повседневности, кстати, тоже зависит от нас самих). В нашей стране законодательно и в нарушение элементарных норм законности и свободы совести запре­ щено верующим вести молитвенные собрания, библейские и любые другие кружки и группы (Постановление ВЦИК и СНК РСФСР от 1929 г. "О религиозных объединениях").

Но никто не может запретить друзьям собираться, хотя бы и регулярно, никто не воспрещает компании близких лю­ дей посвящать какое-то время совместной молитве или совместному чтению и толкованию Писания.

Эти общины призваны не заменять собою церковно­ приходскую жизнь, но дублировать ее, поскольку послед­ няя в настоящее время пока что не может развиваться сво­ бодно. Иначе говоря, эти малые общины — не "альтернати­ ва нынешней Церкви", но сама эта Церковь;

они должны существовать с ведома и благословения священства, а по возможности и епископата. Впрочем, последнее — дело бу­ дущего, и особенно гнаться за этим не следует.

Хорошо также, если каждая из этих общин со време­ нем поставит перед собою какую-либо определенную цель (специализация), а также если каждый или почти каждый член такой общины будет ходить и еще в какую-нибудь (взаимосвязь между общинами) — все это будет способ­ ствовать созданию одновременно и плюралистического и единого в главном церковного организма, постоянно обо­ гащающего самого себя. Кроме того, это создаст действен­ ную и живую среду для поступательного роста православ ных кругов (роста и вверх, и вширь, и вглубь), среду, са­ мо существование которой облегчит и христианское фор­ мирование наших детей, и приобщение к Церкви новых лю­ дей извне, и возможность тайно, но эффективно воздейст­ вовать даже на общественную жизнь. Христиане обязаны составить "всемирный заговор" — "против духов злобы поднебесных" (Еф. 6,12) и князя мира сего, который окончательно ныне "изгнан будет вон" (Ин. 12, 31).

Само собой разумеется, новокрещенный не обязан "сломя голову" бросаться в "общественную деятельность".

Существует множество человеческих типов, характеров, особенностей;

дело лишь в том, что Церковь существует тогда, когда христиан двое или трое... И пока личность не решит как-то свои индивидуальные отношения с Богом и ближними, с Церковью и традицией настолько (ибо решать их приходится всю жизнь), чтобы стать способным выхо­ дить на проповедь и труд, не может быть разговора о поло­ жительном участии в строительстве Православной Общины.

Дух любви, радости, мира, долготерпения, благости, мило­ сердия ни в коем случае не может подменяться соблазном "общего дела", трудная и трезвая глубина соборности — сомнительной привлекательностью "православного кол­ лективизма".

Вторая задача, вставшая сейчас вообще перед миро­ вым христианством, а следовательно и перед РПЦ, как ча­ стью Апостольской Церкви, определяется посредством все­ го двух слов: "церковное единство". Я подчеркиваю: не объединение, а единство. Все попытки унии между Западом и Востоком (во всяком случае, что касается РПЦ) терпели неудачу. Это оттого, что всякая уния есть явление внешне­ го характера, тогда как подлинное объединение может быть только внутренним. Нельзя не согласиться с мнением папы Иоанна-Павла II о том, что "единение христиан осуще­ ствляется не иначе, как через глубокое созревание в истине и через постоянное обращение сердец" ("Символ", № 4*, с. 113). Именно поэтому сказано: не объединение, а един­ ство. Ибо Церковь будет объединена лишь тогда, когда окончательно осознает себя внутренне единой. Осознавать *Ст. 17 "в" (СУ РСФСР, 1929, №35, ст. 353).

себя членом единой Святой Соборной и Апостольской цер­ кви, постоянно переживать и ощущать это религиозно в своем сердце, свидетельствовать об этом единстве перед своими братьями по вере, твердо бороться со всяким ду­ хом самозамыкания, разделения, отпадения или недове­ рия — в этом, по моему мнению, состоит сейчас священ­ ный долг каждого христианина.

Этот вопрос чрезвычайно сложен: еще и потому, что искусственно усложняется. Дело в том, что среди россий­ ских православных в силу ряда уже упомянутых особен­ ностей мышления и характера бытуют две крайности. И, как всякие крайности, они обе неверны...

Одни православные братья наши под лозунгом охра­ ны предания и церковной самобытности всячески отстаи­ вают изоляционизм РПЦ и ее замкнутость на самой себе.

Все прочие исповедания, даже братская Западная Церковь (а для некоторых — даже прочие православные церкви) объявляются ими враждебными или даже еретическими.

Вся аргументация таких людей строится на системе натя­ жек, умолчаний или на обыкновенной безграмотности;

все, что они принимают за чистую монету, давно было под­ вергнуто критическому разбору и изжито передовыми рус­ скими иерархами, богословами, церковными публициста­ ми и историками уже к концу XIX в., и тем более в нашем столетии (назовем хотя бы трезвый анализ разделения Цер­ квей в 1054 г. проф. М. Поснова в его книге "История Хри­ стианской Церкви"*).

Характерно, что эти наши братья, крепко замыкая "двери православия", чтобы к ним не проникла никакая свежая струя, зачастую сводят свое христианство к соблю­ дению буквы, устава, какой-нибудь второстепенной тради­ ции (иногда даже и не традиции вовсе!). При подобной по­ зиции часто отрицается богословское образование, деятель­ ность в миру, иногда культура вообще. При подобной уста­ новке, снимающей ответственность за мир, неудивительно, что РПЦ как бы "терпит крах" в мирской сфере. Перед на­ ми все тот же российский комплекс вражды к миру — то * Париж, дек. 1980;

"Встреча папы Иоанна-Павла II с французской молодежью".

есть самое настоящее монофизитствование. И при этом в еретичности подобные "монофизиты" всегда склонны об­ винять других.

Другие, еще только вчера придя в православие (го­ раздо реже: прожив в нем много лет) и натолкнувшись на явно кризисную современную ситуацию, выбирают вторую крайность и переходят в католичество. Православие скоро становится для них "безблагодатным". Я твердо разделяю убеждение, что эта категория ничем не отличается от пре­ дыдущей. Обе группировки ведут к разделению и вражде, к бессмысленной трате энергии, сил, людей. Во втором слу­ чае слишком уж явственно просматривается "печоринский комплекс" ненависти к России*, которым, быть может, и должны переболеть мы все, но лишь для того, чтобы пере­ жить и изжить его, чтобы выздороветь и переходить к сози­ дательному труду единения, а не вносить новые зерна враж­ ды и разделений.

Обвинять какое бы то ни было христианское испове­ дание в "безблагодатности" — это и есть самое настоящее богохульство, хула на Духа Святого.

Иисус призвал нас к Себе в России, через ту Помест­ ную Церковь, которая здесь существует. История показала, что всякие попытки "привить" древо католичества на рус­ ской почве не только оказывались безуспешными, но и — в тех случаях, когда частично удавались, — часто были на­ сильственны и сопровождались разрушением русского на­ ционального типа (полонизация русин, мадьяризация кар патороссов). Быть принятым в российскую поместную об­ щину Единой Вселенской Церкви и перейти затем в "юрис­ дикцию папы" — не означает ли отрицать за этой помест­ ной общиной ее причастность к Единой Церкви? Если так, то эта позиция несет в себе свое собственное опровержение, поскольку дает печальную возможность любым другим лю­ дям отрицать причастность к Единой Церкви всей римской юрисдикции или хотя бы тех же самых ренегатов из право­ славия.

Такая позиция непоследовательна еще и потому, что как раз наносит жесточайший удар делу единения Церквей:

* Брюссель, 1964.

ведь если все православные, ощущающие свое единство с Западной Церковью, будут решать проблему путем фор­ мального перехода, формальной смены юрисдикции (и ес­ ли так же будут поступать все католики), то вместо еди­ нения будет осуществляться вечное "переливание из право­ славного в католическое" и обратно.

Конечно, бывает, что человек вследствие тех или иных причин может испытывать "острую боль" от того, что за литургией не поминают "Иоанна-Павла, папу Римского", он может принципиально желать читать открыто Символ веры с филиокве и признавать причастие действительным только на пресном хлебе. Наконец, человек может иметь сколь угодно много психологических или идеологических причин для перехода в католицизм. И вообще, в конечном счете это его право. Но точно такие же идеологические, дог­ матические и психологические предпосылки мы можем найти и у представителей первой крайности. Наконец, я прямо считаю, что сведение всего многообразия Церкви к одному типу благочестия, богомыслия и организации есть обеднение и в этом смысле искажение замысла Иисуса Хри­ ста о нас.

Владимир Вейдле писал: "Россия станет вновь Росси­ ей, только сделавшись снова европейской страной" ("Бе­ зымянная страна", Париж, 1968, с. 21). Перефразируя это высказывание, можно было бы продолжить: российские христиане вновь станут детьми Единой Церкви, только сде­ лавшись снова по-настоящему православными. И наобо­ рот: сделаются по-настоящему православными, лишь став внутренне детьми Единой Церкви.

Наша цель — воссоединение Православной и Католи­ ческой Церквей, а не присоединение пусть даже большин­ ства православных к римской юрисдикции. Во всяком слу­ чае, я понимаю эту проблему так. И считаю, что это самое воссоединение должно прежде всего осуществиться в серд­ цах каждого православного и католика. Признавая за на­ шими православными право и на ту, и на другую край­ ность, я не могу в то же время не считать эти крайности крайностями и лично для себя склонен твердо проводить в жизнь средний путь, намеченный в ответной речи Вселен­ ского Патриарха Димитрия I папе Иоанну-Павлу II:

"... началась новая эра в развитии братского общения между двумя Церквами... Мы вступаем в новую эпоху, эпоху официального богословского диалога между Рим ско-Католической и Православной Церквами... Является ли этот диалог между Римско-Католической и Православ­ ной Церквами, начало которого мы сегодня благословили, нашей конечной целью? Отвечая на этот вопрос, мы оба мо­ жем сказать: — нет. Более того, мы можем сказать, что нашей главной и конечной целью является не только един­ ство наших двух Церквей, но и единство всех христиан в одном Господе и в одной Чаше" ("Символ", № 3*, с. 145) 6. Какова на сегодня роль мирян в Церкви? Священников?

Епископов?

МИРЯНЕ. По всей видимости, традиционному разде­ лению церковного народа на активных пастырей и пассив­ ную паству пришел конец. Изживает себя и традиционная система приходов. Сейчас в РПЦ вернулось и возвращается очень большое число ее детей. В основном это люди, при­ надлежащие к образованному слою, в возрасте от двадцати до сорока лет. Они не могут официально поставить в из­ вестность общественность о своей религиозной принадлеж­ ности, так как это лишит их возможности учиться и рабо­ тать на прежних местах. Поэтому эти люди не имеют воз­ можности сочетать официальную работу на службе с офи­ циальной церковноприходской работой. С другой стороны, руководство любого прихода состоит в основном из пожи­ лых женщин, далеко не всегда единодушных с пришедши­ ми и даже доброжелательных к ним (хотя бы в силу воз­ растного и образовательного "ценза"). Со временем это по­ ложение, конечно, изменится, но сейчас оно таково. Мы безусловно должны стремиться "наполнять собою" суще­ ствующие приходы, но в нынешних условиях этого недо­ статочно — таков смысл слов, что традиционная, прежняя система приходов себя изживает: на ее основе требуется не * Париж, апр. 1980, "Встреча папы Иоанна-Павла II со Вселенским Патриархом Дмитрием I".

кое активное обновление, действенная внутренняя пере­ стройка (а ни в коем случае не разрушение).

Можно обратиться за историческим примером опять же к истории Западной Руси. Когда часть мирян и священ­ ства, большинство архиереев и многие монахи приняли там Брестскую унию с Римом, значительный процент право­ славных не захотел к ним присоединиться. В эту ситуацию были привнесены чисто политические, человеческие момен­ ты, и православные Западной Украины и Белоруссии стали подвергаться гонениям. Именно тогда заботу о возрожде­ нии православия, о распространении и печатании книг, под­ готовке и содержании хороших проповедников и богосло­ вов, всю культурную работу, а также самозащиту — а она может осуществляться лишь в полной солидарности — взя­ ли на себя западнорусские церковные братства. Вот что пи­ шет о них известный историк Западной России М.В. Дов нар-Запольский : * "... Братства — явление очень старое, едва ли не коре­ нящееся в обычаях древней Руси. На Руси существовало обыкновение, в силу которого союзы, корпорации соеди­ нялись в какие-нибудь праздники;

в эти праздники такое братство собиралось в общее собрание, причем готовилась братчина, т.е. мед, распитием которого заканчивалось со­ брание, а воск отдавался на братскую церковь. Повидимо му, под братчиной разумелись союзы для разнообразных целей, в том числе и религиозных;

повидимому, братский праздник был иногда просто праздником целой сельской или городской общины, или цеха. Но к концу XVI века за­ падно-русские братства, по примеру старейшего из них Львовского, возродились... Братчики делали в братство известные взносы, собирали деньги, недвижимые имуще­ ства. Целями братства были поддержание веры и единение в среде братства. В них не было деления на сословия, и родовитый шляхтич за братской трапезой или на братском собрании ни в чем не имел особых преимуществ перед бед­ ным сапожником. Братства заботились о распространении образования, заводили школы, устраивали типографии. Они * Так в получ. копии;

следует читать "Вот что пишут о них... М.В.

Довнар-Запольский и Д.З. Шендрик".

поддерживали ученых проповедников и писателей... Желая иметь духовенство соответственно своему религиозно нравственному настроению, братства стремились к устрой­ ству собственных церквей... так как право патроната дава­ ло им возможность избирать священников по собственно­ му желанию. Братства также стремились к получению от патриарха ставропигии, т.е. освобождения от епископской власти. Братства таким образом явились "яко щит некий в помощь самой церкви", как выражается грамота алек­ сандрийского патриарха Мелетия. Это — очень верная ха­ рактеристика. Но надо заметить, что стремления братств к самостоятельности часто вызывали отпор в среде духов­ ных иерархов... Почти при всех этих братствах были шко­ лы, а при некоторых... и типографии" ("Россия. Полное географическое описание нашего отечества", под редак­ цией В.П. Семенова, т. IX*, с. 99-100).

Подобные братства вновь стали возрождаться у нас в XIX и особенно XX веках — свидетельство, что уже тогда миряне начали осознавать свою активную и ответственную роль в Церкви (об этом подробнее смотри в "Вестнике Русского Христианского Движения", № 131**).

Приводя эти примеры, я вовсе не имею в виду бук­ вальный перенос былых исторических реалий в наши вре­ мена. Я лишь хочу сказать, что активные организации ми­ рян вполне присущи российской православной традиции.

И более того. Даже если бы они и не были ей присущи, сей­ час настали времена, когда они необходимы.

Несколько выше уже писалось о том, что понимается под подобными братствами в наши дни — малые общины деятельных мирян, пребывающих в постоянном контакте с приходским духовенством и через постоянное участие в та­ инствах - со всей Церковью. Выше подчеркивалось и то, что эти активность и деятельность должны сочетаться с со­ зерцательностью, молитвой — с внутренним деланием. Да * Гл. 4 - "Исторические судьбы Верхнего Поднспровья и Белорус­ сии и культурные их успехи. М.В. Довнар-Запольекого и Д.З. Шен дрика".

** 1980: ст. Н. Шеметова "Православные братства (1917-1945 гг) " С. 147-181.

иначе и никакая внешняя деятельность не будет получать­ ся, или заведет совсем в другую сторону, так что "вызовет отпор в среде духовных иерархов".

Мы, миряне, — не просто "прихожане". Через таин­ ство миропомазания мы получаем сан мирянина;

св. апо­ стол Петр ко всем нам обращает свои огненные слова: "Вы — род избранный, царственное священство, народ святый, люди взятые в удел, дабы возвещать совершенства При­ звавшего вас из тьмы в чудный Свой свет" (1 Пет. 2,9). И в соответствии со всем этим у мирян есть особая миссия в Церкви.

Прежде всего — именно на нас возложена непосред­ ственная задача по христианизации мира. Настало время со­ вершенно прямо говорить об апостольстве мирян Русской Православной Церкви: мы члены Апостольской Церкви не только в смысле того, что она сохраняет апостольскую пре­ емственность, но и в том, что наше прямое предназначение — быть апостолами.

"Да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного" (Мф. 5,16) — сказал наш Господь. "Идите, научите все на­ роды, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам" (Мф. 28, 19-20) эти слова давно уже относятся не только к священству и епископату, нет, всех нас Иисус послал и посылает "пропо­ ведовать Царствие Божие и исцелять больных" (Лк. 9,2), хотя понятно, что в евангельском контексте применитель­ но к апостолам все эти выражения имеют совершенно особый, уникальный смысл.

Что же понимается под апостольством мирян? Миря­ не должны: а) свидетельствовать о Христе в миру;

б) быть орудием Церкви в миру. Постоянный и действенный кон­ такт с пастырями необходим как раз для последнего.

Под внутренним деланием каждого мирянина пони­ мается необходимость: а) исследовать Писания (Ин. 5,39) и Предание, постоянно и планомерно самообразовываться в церковных и богословских дисциплинах под водитель­ ством опытных наставников (в том числе и воспитанных в своей среде) и высококачественных пособий, каких не­ мало было издано у нас до революции и немало издается сейчас обеими Церквами за рубежом;

б) постоянно бодр­ ствовать и молиться (Лк. 21, 36), трезвиться (1 Пет. 5,8), приносить плоды духа (Гал. 5, 22-23) в терпении (Лк. 8, 15), вообще неустанно и сознательно употреблять усилие в своей религиозной жизни (Лк. 16, 16;

Мф. 11, 12).

Мы можем также говорить о своего рода пастырстве мирян : все мы должны стремиться стать хорошими пропо­ ведниками в прямом смысле этого слова и просить у Бога дар мудрости (Мф. 10, 16), чтобы быть достойными свиде­ телями о Христе и иметь возможность на высоком духов­ ном уровне помогать другим приходить в Церковь и ре­ шать свои внутренние проблемы. А для этого прежде всего требуется сострадание и жертвенная любовь.

Под внешним деланием каждого мирянина понима­ ется необходимость а) строить внутрицерковную общин­ ную жизнь вместе с духовенством, помогать в этом свя­ щеннослужителям, быть их деятельными "агентами" в ми­ ру;

б) участвовать в самостоятельной внутриобщинной ра­ боте, сознательно и направленно отдавать себя и свои ду­ шевные силы братьям и сестрам во Христе;

в) используя свои знания, трудиться и для Церкви, и в миру (в целях его конечного преображения в духе Христа) там, где при­ званы и поставлены (1 Кор. 7, 20), и при этом всегда быть не от мира. Лично мне не близка позиция иных братьев, ко­ торые после принятия христианства сознательно бегут от мира в сторожа, лифтеры и т.д., хотя ничье право на подоб­ ные поступки оспаривать я, естественно, не берусь;

г) во­ обще евангелизировать мир через наши повседневные заня­ тия и заботы, наполнять светом Иисуса Христа и Его Ду­ хом быт, социум, культуру...

На первый взгляд, это педантичное изобилие пунктов может вызвать протест. Но я убежден как в том, что мы обязаны ставить перед собой как можно более высокие и разнообразные цели, так и в безусловной выполнимости всех пунктов. Естественно, что все это при условии актив­ ной христианской позиции. Если для человека христиан­ ство — просто мода, или если он ходит в храм и участвует в таинствах раз в полгода, если не знает вообще, что такое правильная индивидуальная молитва, то о какой его "дея­ тельности" может идти речь? Да и христианин ли он вооб ще? Ведь первейшая наша деятельность — участие в литур­ гии (что, кстати, и означает по-гречески "общее дело", "общественное служение").

Важно сказать и еще об одном аспекте. В наши дни мало кто приходит к Богу через традицию и авторитет.

Приходя к Христу, человек обычно сталкивается с Ним в глубинах своего сердца, а потом уже закрепляет свою веру через авторитет Церкви и укореняет ее в существующей традиции. Вот почему мы, как мне кажется, на первое мес­ то ни в коем случае не должны ставить обрядность или на­ циональную традицию, хотя я ни в коей мере не выступаю ни против того, ни против другого. Не буква, а дух, не внешние формы благочестия, а личный контакт с Божест­ венной Личностью, постоянно выверяемый с помощью ду­ ховника — вот что должно быть основой внутренней жиз­ ни всякого деятельного мирянина. А вся его внешняя жизнь, именно вся, должна быть ответом на Божий призыв.

Могут возразить, что это требовалось от наших мирян во все времена существования РПЦ в истории. Это безусловно так. Но сейчас времена особые (они всегда особые!) — послеконстантиновская эпоха! — и требования должны быть повышенные. "Лучше больше да лучше!" СВЯЩЕННИКИ. Какова сегодня роль священников в Церкви? Чрезвычайно важная и высокая. Священники — не просто "требоисполнители" и даже не просто соверши­ тели таинств;

это в полном смысле слова духовные на­ ставники. Совершенно очевидно, что для такой ответствен­ ной роли не достаточно только иметь веру и знать требуе­ мые чинопоследования. Конечно, в каком-то смысле свя­ щенник — слуга мирян по образу Христа, Который "не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить" (Мф. 20, 28). Но это лишь одна сторона его служения.

Прежде всего он предстоятель перед Богом за мир, возно­ сящий Ему приношения "от всех и за вся". Это та сторона, которой он обращен к Богу. Но священник посредник между Богом и человеком, свидетель перед Богом духов­ ного становления и духовной работы человека. Он неиз­ бежно обращен также и к человеку и в этом смысле обязан быть подлинным пастырем душ. Никакая безбожная власть, никакие беззакония и ограничения не могут ему служить в этом препятствием.

Являются ли сейчас наши священники в своем целом духовными пастырями общества? Многие бы ответили, что нет, не являются. Лично я с этим не совсем согласен. Какое бы ни было в настоящее время общее состояние приход­ ского духовенства, оно, видимо, соответствует тем требо­ ваниям и запросам, которые предъявляются ему церков­ ным обществом и обществом вообще. Повысятся запросы — повысится уровень духовенства в стране. Дело всегда не в "них", а в каждом из нас. Не в пастырях, а в народе.

Есть здесь и обратная связь. Вот почему отношение между мирянами и священниками я бы определил таким образом: они должны формировать нас, а мы — их.

Само собой разумеется, что священники всегда должны быть открыты мирянам и миру, они должны хо­ теть иметь вокруг себя людей, а не ждать пассивно, когда человек "приползет" в церковь. Если бы каждый священ­ ник сформировал вокруг себя группу близких ему актив­ ных мирян, пусть даже числом в три-пять человек - какая это была бы сила! Разумеется, это лишь первый шаг, но ни в коем случае не конечная цель. Для вышеупомянутого же требуется постоянно повышать свой уровень в апологети­ ке, догматике и пастырском богословии и стараться, на­ верное, пребывать в регулярном общении с другими свя­ щенниками.

Каждый священник обязан проповедовать;

в наших же условиях, когда число и открытых храмов, и служаще­ го духовенства насильственно удерживается небольшим, проповедовать должны были бы и дьяконы, и церковно­ служители, и (по благословению) некоторые из активных мирян, что ни в коем случае не нарушает нашу традицию.

Говорят, что в Римской Церкви каждый священник обязан ежедневно совершать евхаристию, даже если он и в одино­ честве. Думается, что это замечательный и высокодухов­ ный обычай, и нам, русским православным, следовало бы подумать о нем. Во всяком случае то, что он безусловно ведет к постоянному внутреннему росту священника, — очевидный факт.

Несколько выше писалось, что едва ли следует ста вить на первое место обрядность или национальную траге­ дию. Это не значит, что они не должны трезво и твердо сто­ ять у нас на втором. И в этом священники остаются наши­ ми учителями и водителями, с одной стороны, и слугами, помощниками — с другой. Малые общины активных ми­ рян, о которых писалось, вообще всякие миряне необходи­ мо пребывают в постоянной связи с духовенством, с послу­ шанием принимая его советы и решения. Со своей стороны, и священники должны поощрять активную и самостоятель­ ную деятельность мирян, направлять и развивать ее, фор­ мируя в нас чувство ответственности и перед собой, и пе­ ред Богом, и перед Богом в миру — Церковью.

ЕПИСКОПЫ. Роль епископов в сегодняшней РПЦ са­ мая тяжелая. Епископы сегодня — это те князья Церкви, которые стоят между нею и безбожной властью, постоян­ но стремящейся Церковь подавить, поработить, в чем-то ущемить. Епископы — увы! — должны уметь лавировать, идти на компромиссы и уступки, руководствоваться соо­ бражениями стратегии и тактики. А ведь их противники и гонители — партия профессиональных политиканов и заго­ ворщиков, основным принципом изначально провозгла­ сившая беспринципность путей и средств. Понятно, что в таких условиях иным епископам бывает не до небесной премудрости — столь озабочены они овладением премуд­ ростью земной. Епископы — внешняя стена Церкви. Они и принимают на себя первый удар, именно их и пытается пер­ вым делом уязвить, разложить советская власть. И не все­ гда безуспешно. Уже говорилось о том, что власти за семь десятилетий удалось отчасти сформировать путем физичес­ кого уничтожения, отбора, подкупа и постоянного давле­ ния требующийся ей "советский" тип епископа, о чем, в частности, писал еще в 1966 г. о. Всеволод Шпиллер (Пи­ сьмо митрополиту Никодиму, март 1966;

опубликовано в журнале "Россия и Вселенская Церковь", Брюссель, 1966 67, № 4 (70) и 1 (71), с. 57-84). Но не все наши епископы относятся к подобному типу. И явления такого рода в ис­ тории бывали не раз: Церковь их с успехом переживала:

вспомним хотя бы Авиньонское пленение пап.

Мы можем только молиться за наших епископов, па­ мятуя, что они рискуют потерять душу свою за нас.

Конечно, епископ остается и строителем церковной жизни в своей епархии;

конечно, он должен стремиться всеми средствами обвести "вокруг пальца" уполномочен­ ного по делам религий данной области и рукополагать все новых и новых священнослужителей;

конечно, он должен стремиться быть блистательным и высокодуховным пропо­ ведником, а не просто сверкающим позолотой и источаю­ щим благоухание утонченным "князем", время от времени снисходящим до посещения приходов.

Но главное — епископ должен твердо знать, до каких пределов он отступает. Он обязан четко ощущать, где кон­ чается кесарево и начинается Божие, и в случае, если кесарь требует себе последнее — быть готовым на мученичество.

Однако сам я "в саккосе" епископа никогда не был и не считаю себя вправе говорить еще что-либо сверх того, что уже сказано. Единственное, что можно добавить, — это по­ вторить: мы не имеем никакого права судить наш внешне пассивный и плененный епископат, поскольку не знаем, как бы сами вели себя на его месте;

мы можем лишь еже­ часно молиться о тяжелейшей миссии и судьбе наших архи­ ереев. И помнить: христианство — религия Богочеловече ства. Отдавая себя, епископы надеются не только на Хри­ ста. Они надеются и на нас. Оправдываем ли мы их надеж­ ды? Укрытые за их стеной, не просто ли отсиживаемся в уюте церковного полумрака и ароматах фимиама, фари­ сейски уверенные в собственной праведности и спасенно сти?

Что касается самого факта пассивности и плененности нынешнего епископата РПЦ, я склонен объяснять его как раз теми самыми причинами, которые изложены в ранее упомянутом целом ряде факторов российского прошлого.

7. Ваш взгляд на будущее Русской Православной Церкви?

Безусловно оптимистический. Как и всякую иную Поместную Церковь, "врата ада не одолеют ее" (Мф. 16, 18). Христос с нами до конца времен. Даже если погибнет Россия — во что я, впрочем, тоже не верю, — РПЦ выстоит и будет существовать.

Но в то же время: если Россия, русский народ, рос сийские народы не вернутся к Церкви, никакого возрож­ дения, обновления и освобождения России не произойдет.

Все останется так, как есть, и даже еще хуже. Общество будет продолжать деградировать и нравственно, и физиче­ ски. Ведь дело всегда в нас, а не в дурных властителях, даже если эти последние действительно дурны. А мы-то сами?

И хотя я верю в возрождение и воцерковление России в целом, можно сказать так: если что и останется из облом­ ков России (в случае краха), то это будет Русская Право­ славная Церковь.

Если говорить о непосредственном будущем, то уже сейчас видны симптомы преодоления кризиса. Это и массо­ вый приток в Церковь свежих сил, людей, разочаровавших­ ся в ценностях, которыми жило в своем большинстве наше обманутое общество последние шесть десятилетий. Этот приток по-настоящему лишь начинается, и хотя многие идут в Церковь на гребне моды, даже если волна отхлынет, жемчуг останется. Если этот приток в Церковь будет столь же широк и глубок еще хотя бы десять лет — а остановить его может либо массовое гонение на верующих типа "ежов ского", с физическим уничтожением и переполненными ла­ герями, либо резкое повышение материального уровня жизни в стране по типу США или Западной Европы, — то к концу столетия РПЦ будет, логически должна быть, одной из ведущих сил в нашем обществе. А сферам тайной дея­ тельности христиан нет числа. Это и больницы, и детские сады, и школы, и суды. Наука и сфера обслуживания, ис­ кусство и литература... Наша цель, цель российских право­ славных — христианизировать незаметно и постепенно об­ щество "изнутри";

в тех же слоях, контакт с которыми у РПЦ на данный момент утерян, аналогичную работу ведут баптисты и адвентисты. И это тоже благо, ибо, во-первых, мы сами виноваты, что потеряли доверие определенных со­ циальных слоев, а во-вторых, лучше собираться и петь псал­ мы, чем собираться и пить "на троих".

Следует также отметить, что новопришедшие в РПЦ не только вступили в контакт с активными силами духо­ венства, не только активизируют (хотя пока и медленно) прочее духовенство, но и начали поставлять кадры священ ников из своей среды, в чем им помогают некоторые епис­ копы. Возразят, что число таких епископов мизерно. Это верно. Верна будет и гораздо более острая критика. Но от­ вет здесь один: все в будущем.

Мне представляется, что каждый народ в Церкви — Новом Израиле — переживает свою священную историю по типу истории Ветхого Израиля. РПЦ прошла через "египет­ ское рабство" татарского ига и ныне переживает период "вавилонского пленения". Это гораздо более соблазнитель­ ное время, и не все захотят покинуть Вавилон. Но и Исход будет гораздо более велик и победоносен.

"Православие не только еще не выразило, но лишь начинает себя выражать на языке современности и для со­ временного сознания", — писал о. Сергий Булгаков. Эти слова целиком и полностью можно отнести к РПЦ, которой как институту еще придется какое-то время приходить в себя после всероссийской смуты. Но которой, как и Рос­ сии, предстоит большое и долгое будущее. И творить это будущее во имя Христа — всем нам.

В издательстве «Синтаксис» вышел сборник стихов Геннадия АЙГИ «ОТМЕЧЕННАЯ ЗИМА» Издание подготовила В. Лосская Предисловие Пьера 'Эмманюэля Цена 96 фр.фр.

При заказе в издательстве скидка 20 '% Михайло Михайлов БЕЗОТВЕТСТВЕННОСТЬ И НЕДОМЫСЛИЕ Жгучую озабоченность за судьбы духовной свободы вызывает у внимательного наблюдателя до сих пор мало осознанный факт, что среди многочисленных эмиграции из всевозможных тоталитарных стран, теперь уже почти со всех континентов, единственно в среде русской эмиграции существует и крепчает с каждым годом антидемократичес­ кое течение, принципиально отвергающее право отдельного человека самому решать свою судьбу во всех сферах лич­ ной, общественной и государственной жизни.

Если до недавнего времени приходилось отвечать на вопрос - "почему это русские всегда ссорятся?" — причем ответить было не так уж и сложно, ссорится ведь всякая эмиграция, да и не только эмиграция, а сам факт разно­ мыслия скорее свидетельствует о политической зрелости среды, чем об ее отсталости, — теперь все чаще приходится отвечать на вопрос "почему русские против демократии?".

(И имеются в виду именно диссидентские круги, а отнюдь не советская власть).

Для человека, уверенного в том, что по своей приро­ де люди не могут предпочитать рабство свободе (религиоз­ ным языком говоря, человек создан "по образу и подобию Божьему"), ответить на вопрос о причинах отрицания демо­ кратии в среде новейшей русской эмиграции, и даже в не­ которых диссидентских кругах в самом Советском Союзе, отнюдь не просто.

Ведь существует же и чешская, и венгерская, и юго­ славская, и кубинская, и десятки других эмиграции из коммунистических стран, — и, несмотря на множество часто воюющих между собою политических группировок, — не­ возможно отыскать такую, которая бы выступала против демократизации порабощенного отечества. В то время как беженцы из других коммунистических стран, даже ярые националисты, всегда подчеркивают, что их цель освобож­ дение их родины от диктатуры и возвращение или введе­ ние демократических, выборных порядков их народам, — в русской эмиграции даже люди, не считающие себя нацио­ налистами, нередко выступают с оправданием авторитарно­ го строя для посткоммунистической России. В то время как у других народов даже монархисты провозглашают, что восстановление монархии в своих странах видят лишь как лучшую гарантию демократического строя, наподобие ан­ глийской монархии, — в русской среде даже люди, отри­ цающие самодержавие, нередко отдают предпочтение авто­ ритарной, сильной власти, перед демократическими поряд­ ками и многопартийной выборной системой.

И что самое парадоксальное, определенно можно ут­ верждать, что первая русская эмиграция, вопреки сильней­ шим течениям монархистов и множеству людей, кровно связанных с дореволюционным режимом, — была несрав­ нимо более демократически настроена, чем та, не такая уж большая, но чрезвычайно напористая, антидемократическая часть новейшей эмиграции. Во всяком случае, если на уров­ не разных "землячеств" или отделов РОВС'а нетрудно бы­ ло отыскать людей, видящих идеал общественного порядка в нарождающихся фашистских странах, подавляющее боль­ шинство эмигрантской интеллигенции (и либеральной, и консервативной) — было принципиально демократическим.

Для того, чтобы в этом убедиться, надо только перелистать подшивки русских зарубежных газет и журналов, печатав­ шихся между двумя мировыми войнами. "Современные записки", "Новый Град", "Социалистический Вестник" и десятки других журналов все еще являются недосягаемым образцом духовного и идеологического творчества и высо­ кокультурного политического плюрализма. Монархисты в основном были за конституционную думскую монархию, социалисты — за плюралистический демократический соци­ ализм, демократы и деятели Февраля — за европейскую парламентарную систему. Однако никому и в голову не при­ ходило утверждать, что русский народ не дорос до демо­ кратических порядков и что ни в коем случае нельзя рус­ ским давать свободу, так как это плохо кончится. Всем еще памятны были ленинские атаки на "парламентский идиотизм". Те же части русской эмиграции, принципиаль­ но не принимающие демократию ни в каких ее формах, влились в две струи противоположного направления, но одинаково гибельные: одна струя вела к признанию совет­ ской власти (сменовеховцы и младороссы), вторая — к поддержке гитлеровской Германии (кроме генерала Крас­ нова и его казаков — Русский Корпус в Югославии;

да из интеллигенции — Мережковские). Были еще где-то там на Дальнем Востоке и "Русские фашисты", — но это уже анекдот. Единственная политическая организация русско­ го зарубежья, основанная до Второй мировой войны и все еще существующая — Народно-Трудовой Союз, начала свой путь как националистически-авторитарная и лишь после войны, под давлением исторических событий, во многом отошла от национализма и от авторитарности. Отношение второй эмиграции к демократии не так легко определить.

Многим из них даже гитлеровская Германия показалась более свободной страной, чем сталинский СССР, — да и обидели их немало западные демократии выдачей в руки СМЕРШ'а десятков тысяч невозвращенцев. И все же откры­ того и принципиального неприятия плюралистической, де­ мократической системы со стороны людей, принадлежащих ко второй эмиграции, что-то не припомню. Или их не так уж и слышно было.

Словом, в серьезной зарубежной русской публицис­ тике до самого последнего времени о благах и преимуще­ ствах авторитарного строя перед демократическим, даже в смысле "переходного периода", после чаемого падения комдиктатуры - не было и речи. В то время, как нетрудно отыскать начало этого странного возрождения тяги к не­ свободе (все пошло с легкой руки Солженицына и его "Пи­ сьма вождям" в 1974 году), — будущее этого "возрожде­ ния" для нас скрыто в туманной дали истории. В настоя щем — не так уж легко найти номер толстого журнала, да и газеты, без одной хотя бы статьи, не содержащей объяс­ нений, почему именно для русского народа демократия со­ вершенно неприемлема, какие ужасы подстерегают челове­ чество в том случае, если после падения коммунистической власти в СССР вместо авторитарного строя появится плю­ ралистический, многопартийный и так далее, и тому по­ добное.

Дело дошло до того, что забеспокоились даже тради­ ционно беспечные американские правительственные чинов­ ники, благодаря тому, что в русских передачах Радио Сво­ боды отразилось это самое "авторитарное возрождение" и попытки дискредитации демократии. И если участники пра возащитногоидемократического движения, ныне находящи­ еся на Западе, не выступят более решительно с осуждением всех поклонников авторитарного строя, присвоивших себе, благодаря типично "большевистской хватке", якобы право выступать от имени русского народа, — не совсем уж фан­ тастической представляется такая возможность, что в один прекрасный день приехать даже на гастроли в США рус­ скому эмигранту будет так же сложно, как это теперь для заведомых врагов свободного общества — бывших членов нацистской партии и теперешних членов коммунистичес­ кой. Словом, навестить Америку, например, Синявскому или Максимову будет не легче, чем итальянскому генсеку Берлингуэру. И, к сожалению, это отнюдь не шутка.

После большевистского Третьего интернационала да зарождения нацистского и фашистского движения ны­ нешнее "авторитарное возрождение" в среде русского дис­ сидентского движения и на Западе и в России явилось са­ мым серьезным духовным врагом демократической вы­ борной системы. И этот факт отнюдь не теряет своего зна­ чения в виду того, что у противников демократического строя пока что нету власти. Мир не забыл того, что нацист­ ское движение началось после Первой мировой войны с группки в семь человек. Как говорит пословица — нет на­ добности съесть все яйцо, чтобы понять, что оно гнилое.

В то время как авторитарные движения в небольших наро­ дах и государствах не являются серьезной опасностью для демократического мира, — всякое антидемократическое течение у больших народов, как например русский, ставит под угрозу существование свободы на всей планете.

К счастью для русских поклонников авторитарности, в демократическом мире не очень уж многие читают рус­ скую прессу. А если бы внимательно читали, то вот что, на­ пример, могли бы прочесть:

"... Можно лишь диву даваться, насколько хитер дья­ вол, притворно разделившийся надвое... и так называемая демократия, и пресловутый тоталитаризм — глухие тупики.

Выход, конечно, есть: русским надо излечиться от своего тоталитаризма, а американцам и западноевропейцам - от своей демократии... Направить Россию по пути так назы­ ваемой западной демократии было бы последним бесчело­ вечным экспериментом над этой многострадальной стра­ ной, на живом теле которой было уже испытано столько политических изобретений... То, что называют сейчас демо­ кратией, на самом деле есть охлократия — власть стада, торжество толпы... Когда, например, спрашивают: "Доро­ сла ли Россия до демократии?", никто не задает встречного вопроса: "а может быть, она давно переросла демокра­ тию?" и не обсуждают проблемы: "доросла ли Америка до аристократической формы правления?"... Чтобы увидеть порочность современной демократической системы, не на­ до быть глубоким философом. Задумавшись об этом хотя бы несколько минут, нельзя не понять, что суммированием голосов нельзя получить никакой истины, а значит, и оты­ скать наиболее достойных руководителей страны... Эта система ведет лишь к капитуляции власти перед числом, перед массой. Но даже если эти соображения покажутся кому-нибудь слишком сложными, он может убедиться в неэффективности демократической системы на фактах, так как кандидаты, собравшие большинство голосов, сплошь и рядом оказываются жуликами и наносят нации значитель­ ный вред... На демократии будто помешались... Нетрудно понять, где тут зарыта собака. Весь пафос современной де­ мократии состоит не в выборности власти, а в ограничении ее компетентности, в отвоевании у нее так называемых "прав человека", а точнее — прав индивидуума... Но у ин­ дивидуума на первом плане стоят шкурные биологические интересы, элементарные потребности данного момента. Он не способен заглянуть в будущее, лишен исторического мышления и исторической интуиции, а поэтому безответ­ ственен... В центре мировой охлократии — Соединенных Штатах... Но вот, скажем, в России... если... провозгласить демократию, которая включает в себя право свободного предпринимательства, то это будет никакое не предприни­ мательство, а повальный грабеж... Но независимо от того, разрушит ли одна из фракций всемирной партии бездухов­ ности другую фракцию, навязав ей смертельные для нее собственные формы жизнеустройства, или же их спор бу­ дет продолжаться, создавая иллюзию, будто существуют разные точки зрения на мир, дела наши на исходе двадца­ того века нельзя назвать иначе, как из рук вон плохи­ ми..." ("Континент", № 25, статья Виктора Тростникова "Конец эпохи самоугождения").

Прочтя такое замечательное отождествление демокра­ тии и тоталитаризма, нельзя не согласиться с автором, что дела наши и впрямь из рук вон плохи. Что самое интерес­ ное, тот же Тростников написал замечательно интересную книгу "Мысли перед рассветом" (напечатанную ИМКА Пресс в прошлом году), в которой на профессиональном научном уровне показал, как современная наука подошла к признанию существования принципиально не наблюдае­ мой реальности, от которой зависит наша наблюдаемая, физическая реальность. Надо надеяться, что только из ува­ жения к автору такой хорошей книги, да к тому же все еще живущему в СССР, редакция "Континента" ни словом не отмежевалась от идей, высказанных в статье Тростнико­ ва... Как будто какой-то рок тяготеет над современной русской мыслью, как только речь заходит об устройстве общества и свободе человека. Те же самые люди, добив­ шиеся замечательных успехов в своем профессиональном (научном, литературном и т.п.) поприще, начиная думать об общественных проблемах, всю беду видят в свободе от­ дельной личности, а выход лишь в как можно более силь­ ной авторитарной власти. Доколе же бить человека?..

Правда, существует академик Сахаров, да и не он один, но все-таки вот такие голоса, как Тростникова, ставшие теперь чрезвычайно многочисленными, компрометиру­ ют диссидентское движение и русский народ больше, чем десятки клеветнических статей в "Правде".

Самое симптоматичное во всех восхвалениях автори­ тарного строя — это то, что никто из ныне многочисленных его приверженцев не попытался дать ответ на вопрос — "а кто же, в конце концов, будет иметь власть?" Сказать про­ сто — "авторитарный строй" — это значит только выска­ заться против демократического строя, отнюдь не опреде­ ляя содержание авторитарности. Это дает возможность вся­ кому понимать авторитарность, как вздумается. Авторита­ рен и фашистский строй, и нацистский, и расистский в Юж­ ной Африке, и всевозможные военные диктатуры, и рели­ гиозно-клерикальный, как в нынешнем Иране, и совет­ ский, и русский самодержавный, и еще сотни разновидно­ стей недемократических обществ. Все они отличаются од­ но от другого, но то общее, что их делает авторитарными, — это принципиальное признание за определенным слоем людей права власти над большинством, которое никаким путем не может влиять на свою судьбу. А так как человек всегда и всюду тяготеет к свободе, то авторитарное обще­ ство неосуществимо без сильнейшего аппарата подавления и террора.

Конечно, между СССР и Российской Империей суще­ ствует огромная разница, не в пользу СССР. Однако этот аргумент, часто употребляющийся в целях восхваления авторитарности, нуждается в маленьком дополнении: до­ революционная Россия, особенно в последнее десятилетие, в результате революции 1905-го года и вынужденных ре­ форм, была намного свободней и демократичней, чем ны­ нешний Советский Союз. Значит, и это сравнение говорит в пользу демократии, а не авторитарности.

Просто так высказываться за авторитарный строй — безответственно. Как это остроумно заметил Чалидзе:

"Кто принимает решения? Царь? Патриарх? Верховный писатель? Никаких разъяснений..." ("Континент", № 23).

Единственная группа в русской эмиграции, имеющая разъ­ яснение на этот счет — НТС, НТС, конечно, имеет в виду самого себя. Тут можно хоть с чем-то поспорить, и это уже хорошо. Правда, НТС оговаривается, что имеет в виду пе­ реходный период (к "солидаристскому строю"), как мож­ но прочесть в "Посеве" за декабрь 1980 г., в докладе Александра Югова на 23-й конференции журнала:

"Но, мне кажется, Солженицын, со свойственным ему темпераментом, а вслед за ним и Шафаревич, совершают чисто тактическую ошибку, не подчеркивая в должной ме­ ре переходно-временный аспект авторитарной системы, ее вынужденную необходимость именно в данных условиях...

Я бы определил авторитарную систему в послекоммуни стической России как своего рода гигантскую декомпрес сионную камеру, призванную поднять страну из тотали­ тарной глубины... на демократическую поверхность... это требует твердого, уверенного руководства, даже не "ди­ рижизма", а, пусть временно, но абсолютной власти".

Вот и опять пошла речь об абсолютной власти. Югов очень проницательно замечает, что "навряд ли такая поста­ новка вопроса будет приемлема для верных рыцарей де­ мократии". Верно, коммунисты тоже хотели абсолютную власть и тоже только для переходного периода к "царству свободы". Кроме того, отнюдь не все поклонники автори­ тарной власти согласились бы с Юговым, что цель все-таки демократия или, словами Тростникова, "охлократия". На­ оборот — большинство открыто отрицает демократию или же все еще не решило, что предпочесть.

Такую же точку зрения, как и Югов, высказывает ре­ дактор "Континента" Максимов. В интервью журналу "Презенса Либерале", напечатанном в "Новом Русском Слове" (14 августа 1981), Максимов, говоря о населении России, "которое никогда не знало демократических форм существования", утверждает, что "начать сразу же с демо­ кратии едва ли возможно. Это неминуемо приведет к но­ вой диктатуре. И еще более жестокой, чем существующая".

Знает ли история такие переходы от абсолютной вла­ сти к демократии? Да, знает. В XX столетии можно указать на три таких случая: введение демократического строя в Западной Германии после разгрома нацистов, в Японии (имевшей меньше демократических традиций, чем Россия) и в Турции, после прихода к власти младотурков. Однако в Германии и Японии демократический строй вводили ок­ купационные власти после военного поражения этих стран, а Кемаль Ататюрк — после кровавой революции. И задачей при этом отнюдь не было "обучение демократии", а лишь недопущение формирования какой-либо монопольной по­ литической организации и ликвидация прежних монополь­ ных структур общества.

Однако именно такой путь, как прихода к власти, так и перехода к демократии (покуда ее принимают как ко­ нечную цель), — менее всего имеют в виду русские автори­ таристы. Наоборот, Максимов, например, открыто говорит:

"не дай Бог" революция. О военном поражении тоже никто и не думает. Так каким же образом "после падения ком­ мунистической власти" вводить авторитарность? Ведь ав­ торитарные режимы в наше время появляются только и ис­ ключительно в результате войн, революций и военных пе­ реворотов. Даже гитлеровцы называли свой переворот "на­ ционал-социалистической революцией". И если когда-либо советская власть настолько расшатается, что сама падет на­ подобие русского самодержавия, то ввести авторитарный строй будет возможно единственно "ленинским путем".

То есть, путем переворота и гражданской войны.

Словом, дело обстоит как раз наоборот, чем это тол­ куют авторитаристы. После падения советской власти на­ чать сразу же с авторитарности "едва ли возможно" без кровавой резни и новой диктатуры, еще более жестокой, чем существующая. "Гигантская декомпрессионная каме­ ра" была бы уместна исключительно в случае поражения СССР в войне или (что совсем невероятно!) внезапного дворцового переворота в Кремле, с приходом к власти лю­ дей, желающих ввести демократический строй. Наоборот, весь опыт борьбы против диктатуры в Восточной Европе говорит о том, что возможен только такой путь, каким развиваются польские события вне зависимости от того, как они закончатся, то есть путь борьбы за плюралистичес­ кое общество, без всяких авторитаризмов. Говорить об "абсолютной власти" после падения нынешней — уже, к счастью, не совсем абсолютной — просто недомыслие.

Правда, есть и другое понятие об авторитарной вла­ сти, какого придерживается, например, Владимир Буков­ ский. Вот что он пишет:

"В одну из бесед в тем же 1977-м году спросил меня Солженицын осторожно, — согласен ли я, что прямо вот так, от тоталитарного режима, перейти сразу к демократии невоз можно. Нужен какой-то подготовительный, переходный пе­ риод. Разумеется, я был согласен, и мы дипломатически не стали вдаваться в детали, развивать эту тему. Для меня этот переходный период означал борьбу общественных сил в стране за свою самостоятельность, борьбу, в результате которой тоталитаризма все меньше, а демократии все боль­ ше, до той поры, когда и революции уже не надо. То есть, этот переходный период, с моей точки зрения, уже начался.

Для него он все еще зиял впереди черным провалом. И где же тогда взять мудрого автократа, чтобы сдержать стихию?

Разве что в православии... А значит, уже сейчас нужно по­ стараться ослабить тенденции либеральные и усилить право­ славие.

Удивительная это, конечно, мысль, что свободе и де­ мократии нужно людей обучать, как тригонометрии. В основе ее нечто вроде порочного круга: сразу к свободе пе­ рейти нельзя, не обучены, а как же обучать в условиях не­ свободы? Религия тут — плохой помощник. Христианство существует почти две тысячи лет, однако не уберегло нас ни от коммунизма, ни от фашизма. Тем более не спасет коррумпированная, подконтрольная православная цер­ ковь. Уж если и учиться демократии, то только в процессе борьбы за свои права (разумеется, ненасильственной). В этом смысле роль солженицынского автократа исполняет сейчас советская власть" ("Континент", № 23, стр. 193).

Вот с таким пониманием автократии, как у Буков­ ского, с удовольствием можно согласиться. Но в таком случае отпадают все "после" (падения коммунистической власти) и "в начале" (посткоммунистического периода).

И, конечно уж, отпадают все восхваления авторитарного строя со стороны тех, кто открыто осуждает демократи­ ческий путь.

Или процесс освобождения уже начался, а советская власть именно и является тем чаемым авторитарным стро­ ем, и тогда все, что говорят Солженицын, Максимов, Югов, Шафаревич, Парамонов, Краснов и многие, многие другие, просто вредная бессмыслица, — или же надо открыто ска­ зать, как это делает Тростников, что демократия является злом, равным "пресловутому тоталитаризму", и поэтому совершенно открыто поставить точки над "i", то есть рас крыть содержание желаемого недемократического строя.

Монархистский? Националистский? Клерикальный? Фа­ шистский? И, конечно, объяснить, на основании какой идеи и идеологии такой строй будет воздвигнут.

Писать же и повторять, что: "Нельзя к примеру меха­ нически ввести демократию в такие структуры, как Китай, и вообще в азиатские страны. Колонизируя Африку, Запад совершил роковую ошибку, попытавшись внедрить здесь собственную форму общественного существования. Что из этого получилось — всем известно: Африка превратилась в клубок кровавой междоусобицы... Так и в России", — как это делает Максимов и многие другие, — просто неверно.

К сожалению, Запад отнюдь не колонизировал другие континенты в целях приобщения живущих там народов к европейским демократическим формам общественной жизни. Тех, часто урезанных, демократических институтов и форм правления колониальные народы добились в долго­ летней кровавой борьбе с колониальными империями. Луч­ ший пример тому — история борьбы индийского народа.

Это только после второй мировой войны, после победы ан­ тиколониальных движений в нескольких больших коло­ ниях, да из-за боязни, что коммунисты могут воспользо­ ваться борьбой колониальных народов, — великие империи начали распускать свое колониальное царство. К тому же синтетика стала успешно заменять натуральное сырье, и нужда в колониях ослабла. Кровавые же междоусобицы в Африке именно результат того, что коммунистические и вообще недемократические радикальные движения расцве­ тают только на почве вековой несвободы и порабощения, а ни в коем случае благодаря якобы введенным демократи­ ческим структурам, как это думает Максимов.

В этом же странном интервью, в котором Максимов утверждает, что: "Степень несвободы в Советском Союзе одинакова для всех. И Брежнев так же несвободен в своем выборе и в своих решениях, как рядовой колхозник или рабочий" — система виновата (раньше говорили "среда за­ ела"), — а поэтому и сопротивление тоже носит всеобщий характер: "Все пьют, начиная от... Брежнева... Это... тоже форма внутреннего подсознательного неприятия сложив­ шегося положения", — Максимов повторяет марксистский миф о том, что свобода и демократия являются лишь воз­ можным результатом общественного и культурного разви­ тия, поэтому для демократии Россия не доросла. Надо яко­ бы сперва воспитывать народ, и хотя Максимов отдает дань "привлекательности, высокой гуманистичности, высокой культуре позиции Сахарова", — однако высказывается в том смысле, что "альтернатива, которую предлагает обще­ ству Солженицын, намного приемлемее, ибо это в психоло­ гии народа, в его традициях... ибо... народ никогда не знал демократических форм существования... массовой базе она чужда" (настораживает даже советская терминология "массы, база"). И в то же время, когда идет речь о том, поддерживает ли русский народ нынешнюю советскую власть, Максимов утверждает, что так же, как и в Польше (по проведенному неофициально опросу общественного мнения), и в СССР не больше трех процентов бы голосова­ ло за КПСС на свободных выборах. Он даже говорит: "По­ этому, когда у меня спрашивают, что думает народ, я от­ вечаю: вы дайте ему, этому народу, проголосовать, тогда узнаете". Но если это так, а я тоже совершенно в этом уве­ рен, то спрашивается, зачем же тогда вообще нужен авто­ ритарный строй и "воспитание к демократии"? Почему бы это "массовой базе" были ближе идеи подавления сувере­ нитета личности и пока что никаким содержанием не на­ полненный авторитарный строй, чем демократический?

Ведь и советский авторитарный строй, и царский, самодер­ жавный, были введены отнюдь не демократическим путем!

Если бы русские люди совершенно свободно и доброволь­ но избрали и поддерживали советскую систему, — ну тогда уж в самом деле можно было бы говорить о том, что Рос­ сия "не доросла" до демократии. Однако и Максимов, и все другие критики демократии именно это отрицают. А раз так, раз в самом деле во всех коммунистических стра­ нах народ бы проголосовал, если когда-либо дело дойдет до свободных выборов,против монопольной диктатуры,— то вещать о благах авторитарности — вредное и безответ­ ственное недомыслие.

Кстати, о "воспитании к демократии". Воспитанию и обучению подлежат только специфические формы, в кото­ рых демократия выражается. Самой же основе демократии — суверенитету личности над обществом, государством, на­ цией — никакая, даже самая просвещенная власть не мо­ жет обучить людей. Как это верно заметил Буковский, свобода и демократия не тригонометрия. Единственный способ обучения — это активное сопротивление тотали­ тарному строю. Свобода не есть результат общественного и культурного развития, а предпосылка всякого разви­ тия!

Даже когда оккупационные власти вводили демокра­ тический строй в послевоенную Германию и Японию, их главной задачей было не "воспитание к демократии", а освобождение личности от монопольных национально-ав­ торитарных структур и недопущение их возрождения. И не будь стремление к свободе, к суверенитету личности, а зна­ чит и к демократии, заложено в человеческой душе, — все дело демократических армий окончилось бы полным про­ валом. Как мы знаем, этого не произошло.

Величайшая демократия наших дней — американская — родилась отнюдь не в результате "воспитания к демокра­ тии", а как и все ценное в этом мире, в борьбе против ко­ лониальных и авторитарных структур английской империи.

Впрочем, и английская демократия родилась не благодаря авторитарной власти, а в борьбе с нею, отвоевывая с тяж­ ким трудом и кровью каждую частицу суверенитета лично­ сти от власти государства. (Очень симптоматично то, что в своем противоречивом интервью Максимов, говоря о, по его мнению, желанном будущем России, отождествляет личность и "общину", в которой еще русские ранние марк­ систы видели, с полным правом, именно антиличностное начало коллективизма). Именно в Америке не было ни традиций, ни государства, ни авторитарного воспитателя, ни примера, которому надо бы следовать, а была лишь не­ ограниченная свобода и безграничные просторы, так схо­ жие с русскими просторами, и вот именно это отсутствие чего-либо ограничивающего суверенитет личности, кроме воли Божьей, — и создало то блестящее развитие страны, по отношению к которой не только Россия, но и вся Евро­ па кажется убогим захолустьем. Кстати, именно полное не­ понимание того, что в Америке "консерватизм" именно и означает приверженность принципу суверенитета личности над государством, породило комичное недоумение в среде новейших эмигрантов из СССР, — почему это консерватор Рейган не пересажал либералов и все еще не разогнал либе­ ральную "Нью-Йорк Таймс".

Вначале была лишь свобода, а все остальное прило­ жилось. Никто не пытался "воспитывать" либо в духе Мая­ ковского — "бери пример с товарища Дзержинского", ли­ бо в том странном духе (тоже довольно-таки советском), которым пропитано поздравление Сахарову с шестидеся­ тилетием на третьей странице обложки 28-го номера "Кон­ тинента" и под которым почему-то подписана не только редакция, но и редколлегия журнала: "... Было все — го­ лод, очереди, любовь, увлечения, учеба, война!.. — но не было одного — живого примера... Примера - как жить...

А как он нужен в двадцать лет. Да и в тридцать, и позже...

И мы завидуем тем, кто растет сейчас. И дома, и по другую сторону Берлинской стены. У них есть Пример. И этот При­ мер — Вы, Андрей Дмитриевич! И для нас тоже, перевалив­ ших уже за пятьдесят и даже шестьдесят... Будьте же здо­ ровы и несгибаемы, как всегда, дорогой наш Пример и Об­ разец, Андрей Дмитриевич Сахаров!" Никто в Америке не воспитывал на "примерах и об­ разцах", не вел к демократии, не обучал демократии, а про­ сто свободные одиночки с оружием в руках, не признавая никакой суверенной власти над собою (США единственная страна в мире, в которой с самого начала Церковь была от­ делена от государства, несмотря на сильную религиозность населения), — отстаивали свою свободу. И именно поэтому с самого начала и по сей день, свободолюбивые люди всех стран так часто бегут в Америку, благословение которой именно состоит в отсутствии авторитарных структур вла­ сти, несмотря на то, что и здесь бытует немало "властепо клонников", которые, подобно Тростникову, хотят видеть "власть — истину" и считают, что выборная система это "капитуляция власти перед индивидуумом", а все прези­ денты — отъявленные жулики.

Основа бытия, источник всякого творчества — не об­ щество, не нация или класс, не государство или раса, а ис­ ключительно — личность, в которой, религиозным языком говоря, заложен образ, созданный Творцом. Демократия и есть такой строй, в котором основой основ является суве­ ренная личность. Тот факт, что часто на выборы не выходит половина избирателей, говорит лишь о том, что в демокра­ тическом обществе исполнительная власть чрезвычайно ограничена (вся суть демократии в разделении властей в интересах того, чтобы не была разделенной личность, как в авторитарных, а тем более тоталитарных странах), и вли­ яние главы государства не затрагивает почти что никак сферу жизни рядового человека. Когда в кризисных ситуа циях идет речь о решениях, которые в самом деле могут за­ тронуть жизнь каждого человека, — то и к избирательным урнам является подавляющее большинство граждан. Даже факт, что в выборах участвует часто не больше пятидесяти процентов населения, говорит в пользу демократии, а не против нее.

Все это, конечно, отнюдь не значит, что саму идею де­ мократии нельзя критиковать. Однако восхваляя автори­ тарный строй, необходимо ясно сказать — кто и почему должен решать вместо каждого из нас. Кого и почему мы все должны признавать лучше знающим, чем мы сами, — что нам нужно. У коммунистов хотя бы есть оправдание для "диктатуры пролетариата", а у наших авторитаристов, кроме ссылки на традиции и незрелость русского народа, ничего другого нету. Кстати, несмотря на глубокое уваже­ ние к деятельности НТС (особенно — издательской) и на личную дружбу с его возглавителями, — приход к "абсо­ лютной власти" НТС в России, думается, был бы отнюдь не менее трагичен, чем приход к власти (тоже абсолютной) — большевиков. Старая поговорка гласит, что абсолютная власть абсолютно развращает. Думать надо о том — как со­ здать в России такие общественные институты, которые не позволят никогда, никому взять монопольно власть в свои руки.

Совершенно верно, что истина только одна, однако у каждого свой путь к ней. Когда какой-либо авторитет (ху­ же всего, если - христианский, церковный) отбирает у лю­ дей возможность своим путем искать и находить Истину и даже заблуждаться, — тогда Истину можно найти исключи­ тельно в сопротивлении такому авторитету. Нельзя забы­ вать крылатых слов Бердяева, что "авторитарность есть антихристово начало" ("Русская идея). И традиции тут не при чем. Вот, балтийские страны тоже ведь никогда не имели демократии, а получив ее после Первой миро­ вой войны, сразу же зажили образцовой демократической жизнью. Безо всяких традиций. То же самое произошло бы в России, не будь большевистских поклонников абсолют­ ной власти, тоже считавших, что народ надо "воспитать и перевоспитать" и что парламентная, выборная демократия — один обман и жульничество.

Идея демократии — отнюдь не западная, а всечелове­ ческая, лишь впервые расцветшая на Западе. Сказать, что демократия лишь западная идея, как говорят русские авто­ ритаристы и недалекие западные деятели, — значит то же, что сказать, что философия и геометрия — греческие идеи, а взрывчатые вещества — типично китайская специальность (так как китайцы изобрели порох). Попав на Запад, я, так же как и Буковский, полностью удостоверился в том, что люди всюду одинаковы. Разница лишь в типе власти, в от­ личии между монопольной властью и умышленно разделен­ ной во имя суверенитета личности. Разложение монополь­ ной власти в СССР, процесс, который можно заметить не­ смотря на постоянные репрессии, ведет, если не будет вой­ ны, к демократическому плюралистическому строю, и этот процесс может остановить и опять восстановить монополь­ ную абсолютную власть только антидемократическое те­ чение в русском диссидентском движении. Вред и опас­ ность этого не только для России, но и для всего свободно­ го мира - самоочевидны, а идея авторитарности — нелепа.

Тем более нелепа, что даже в Китае, имеющем еще меньше демократических традиций, чем Россия, диссидентское движение подчеркнуто демократично.

В 1950-м году один из авторов "Социалистического Вестника" Р. Абрамович писал: "... Главная задача состоит в том, чтобы убедить русский народ... что в той мировой борьбе, которая разыграется между... диктатурой и демо­ кратиями, он (народ) тоже должен выбрать свой лагерь в лагере демократии. Он может это сделать пока не физиче­ ски, а морально, психологически. Но даже чисто моральное занятие позиций может сыграть огромную роль". ("Конти­ нент", № 28, стр. 130). Все те, которые так легкомысленно и якобы очень реалистически (в отличие от "идеалиста" Са­ харова) провозглашают авторитарный путь более подходя­ щим для России и, отнюдь не разъясняя, что конкретно под авторитарностью подразумевают (солженицыновский "чело­ веколюбивый авторитарный строй" отнюдь не описывает его структуру, а лишь является пожеланием, логически схожим с "горячим льдом"), и осуждают "западную" демо­ кратию, — делают дело прямо направленное против осво­ бождения России в будущей возможной военной схватке между демократией и тоталитаризмом.

Все то, что в моральном смысле приобрело дисси­ дентское движение в СССР, — полностью может быть ском­ прометировано восхвалениями авторитарности. Невольно начинаешь понимать, читая высказывания новоявленных поклонников сильной абсолютной власти, где корни того расистского отношения к русским в некоторых кругах на Западе. Именно из их уст можно услышать слова: "Демо­ кратия - не для русских, им нужен кнут", слова так схо­ жие с тем, что говорят авторитаристы. Я не вижу более важной задачи для всех участников диссидентского и пра­ возащитного движения и в СССР, и выехавших на Запад, как заявить во весь голос, что нынешние восхвалители ав­ торитарности не являются ни в коем случае выразителями чаяний русского и других народов СССР и что они просто наследники тоталитарного образа мышления, какие водят­ ся во всех народах мира, и что по ним судить о русском на­ роде — нелепо. Другими словами, диссидентам остается повторить то же самое, что они уже сделали в отношении советской власти: открыть миру глаза на суть авторитар­ ности и показать, что русский народ не обречен на вечное рабство.

В начале статьи я написал, что совсем не легко отве­ тить на вопрос — "почему русские против демократии?".

Только для знающего хорошо суть тоталитарного строя и в то же время знающего психологию новоявленных по­ клонников авторитарной власти, а также и демократичес­ кий мир, со всеми его недостатками и непоследовательно­ стью именно в области защиты демократии, — ответ выри­ совывается довольно ясно. Стремление к сильной власти, властепоклонство, осуждение "распущенной демократии" — все это является самым страшным душевным послед­ ствием и наследием советского тоталитаризма. Впрочем, так же и ленинский большевизм вобрал в себя все самые худшие стороны российского самодержавия. Вот это и яв­ ляется ответом на теперь уж постоянный вопрос. Самое страшное — не уничтожение деревни, не уничтожение лите­ ратуры и культуры, не загрязнение природы, а потеря са­ мого понятия о личности и ее правах, о ценности свободы отдельного человека, ценности высшей, чем класс, нация, государство, родина. Верно, что человек достигает высочай­ ших духовных вершин в жертве даже собственной жизни за надличные цели и ценности. Однако только тогда, когда он это делает по своей свободной воле. Поэтому свобода, а не власть является предпосылкой создания и осуществле­ ния всех вообще ценностей человеческой жизни.

Первостепенной задачей для судеб России и всего ми­ ра является осознание этого в рядах русского диссидент­ ского движения и соответствующая тому деятельность.

Ж УРнал - Г АЗета ТРИБУНА ТРИБУНА РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ: П.Егидес, П.Литвинов, К.Любарский, Михайло Михайлов, А.Синявский, Б.Шрагин, Е.Эткинд, ТРИБУНА Подписка на 10 номеров ЦЕНА НОМЕРА (150 фр.фр.) 18 фр.фр.

принимается по адресу.

• 31. Jardins Boieldieu Переписка по адресу:

92600 Puteaux. France 8, rue Boris Vilde Mme ZVORYKINE 92260 Fontenay aux Roses FRANCE ЖУРнал-ГАЗета выпускается на личные средства членов редколлегии и поддерживающих это издание лиц.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО Борис Хазанов ВЕЛИЧИЕ СОВЕТСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ О литературе нельзя судить, как судят о писателе — по его лучшим, высшим достижениям. Писатель рожда­ ется и созревает внутри некоторой традиции, но степень его значительности измеряется тем, насколько ему удалось вы­ ломиться из традиции. Всю жизнь писатель ведет открытую или тайную войну с вскормившей его литературой — либо сдается, превращаясь в ее заурядного представителя. Та­ ким образом, к литерутаре применимо понятие парадигмы, которое было учреждено в науковедении Томасом Куном, автором нашумевшей книги "Структура научных револю­ ций". По Куну, эволюция науки не есть процесс неуклон­ ного накопления знаний наподобие того, как копятся кни­ ги в библиотеке. История науки — это история смены науч­ ных парадигм, причем новая парадигма не надстраивается над старой, а опрокидывает ее.

Слово "парадигма" заимствовано из грамматики, где оно означает образец склонения существительных, спряже­ ния глаголов и т. п.;

в данном случае под парадигмой разу­ меется представление о том, какой должна быть "настоя­ щая", то есть нормальная наука: круг проблем, достойных рассмотрения, система взглядов, которые основаны на до­ стижениях, признанных классическими и неоспоримыми, поле аксиом, предписывающих, что считать научным, а что ненаучным. В нормальной науке, как в нормальной семье, никаких трагедий не происходит. Здесь спокойно трудятся, воспитывают потомство, благоустраивают быт. Нормаль­ ная наука предполагает мирную исследовательскую и педа­ гогическую деятельность под сенью чтимых монументов, по великим образцам, — в разное время ими были "Физи­ ка" Аристотеля, "Альмагест" Птолемея, "Вращения небес­ ных сфер" Коперника, "Начала" Ньютона и так далее.

В литературе существование внутри парадигмы столь же почтенно, ибо тоже осенено бессмертными образцами.

Литературное сообщество — аналог сообщества ученых — сознательно принимает позу благоговейного ученичества у великих мастеров. Их творения принято называть непре­ взойденными. Не так легко усвоить жестокую истину, что "Войну и мир", подобно "Альмагесту", может упразд­ нить какой-нибудь новый Коперник. Вместо этого литера­ тура обязуется свято исполнять свой долг — коллектив­ ным усилием нести светоч, выпавший из могучей руки основоположника. Делать это можно только шагая в еди­ ном строю. Поэтому литература находит свое наиболее адекватное воплощение не в лучших, аномальных образ­ цах, а в худших — нормальных. В образцах, отвечающих парадигме. Поэтому не Пушкин и Чехов представляют нор­ мальную русскую литературу XIX века, а Бенедиктов и По­ тапенко. Литература — враг писателя. Чехов написал кому то: "Мы можем взять усилиями целого поколения, не ина­ че... некоторым образом артель". Но сам-то он уклонился от участия в этом субботнике.

Это предварение понадобилось, чтобы объяснить не­ обходимость особого подхода к предмету нашего анализа — советской литературе, — хотя слово "анализ", конечно, звучит слишком громко. Автор — не специалист по совет­ ской литературе и вообще не литературовед;

его самоуве­ ренность оправдана разве лишь тем, что он имел возмож­ ность сравнить содержание произведений советской литера­ туры с той действительностью, которую она будто бы ото­ бражает. Одно из серьезных препятствий для изучения книг советских писателей — скука. Когда в "Новом мире" был напечатан роман Федина "Костер", вдруг оказалось, что ни­ кто в редакции не прочел рукопись. Ее только перелистали.

Это заставляет отнестисть с уважением к критикам, имею щим время и силы читать сочинения, которые им приходит­ ся обсуждать. Автор этой статьи не может, положа руку на сердце, утверждать, что он прочитал все главные произве­ дения современной русской литературы от корки до кор­ ки. Таким образом, наши рассуждения неизбежно будут носить дилетантский характер. Но есть необходимость от­ дать себе отчет в некоторых вещах. К сожалению, академи­ ческое литературоведение всегда уделяло слишком мало внимания так называемой плохой литературе. Что можно сказать об учебнике зоологии, где благородному оленю по­ священы десятки страниц, а презренному шакалу - две-три небрежных фразы? Или о справочнике минералов, в кото­ ром говорилось бы только о драгоценных камнях? Знато­ ков литературного процесса интересуют лишь enfants ter­ ribles литературы, и они неохотно обращают свой просве­ щенный взор на регулярную словесность, которая соб­ ственно и есть нормальная литература. В этом смысле со­ ветская литература представляет собой чуть ли не целину для исследователя — но не только в этом. Самый критерий, по которому эта литература обыкновенно оценивается как недолитература, недостаточен, а может быть и неверен. Ко­ роче говоря, автор призывает отказаться от снобизма во взгляде на советскую литературу и настаивает на том, что к ней надо отнестись серьезно, без ехидных улыбочек и кар­ тинного умывания рук, отнестись как к сегодняшней фор­ ме существования русской литературы.

Ибо о ней мало сказать, что она кормит восьмитысяч­ ное сообщество литераторов и утоляет духовную жажду двухсотсемидесятимиллионного народа. Советская литера­ тура, ее эстетика и философия составляют необходимую среду, куда погружен почти каждый пишущий и говоря­ щий по-русски. И разве неправда, что те из нас, для кого эти поэмы, романы, эпопеи, выпущенные тиражами, кото­ рые не снились никакому "настоящему" писателю, — всего лишь презренная имитация, дешевый сплав бездарности и сервилизма, кучка нарванных листков в клозете, разве не­ правда, что и они вскормлены этой литературой и прямо или косвенно усвоили ее уроки. Между русской и совет­ ской литературой не существует демаркационной линии, как нет границы между понятиями русского советского и просто русского народа. Некогда вождь, если верить леген­ де, ответил генеральному секретарю Союза писателей, ко­ гда тот пожаловался на несознательность подчиненных: "В настоящее время мы не можем назначить для вас других пи­ сателей". В настоящее время советский писатель — это и есть среднестатистический русский писатель. И сколько произведений так называемой свободной русскоязычной литературы могут быть смело причислены к литературе со­ ветской: ибо они удовлетворяют ее рецептам, если не идео­ логическим, то художественным- Вырвавшись на простор, бывший советский беллетрист пишет все тем же пером, хоть и макает его в другую чернильницу.

Итак, не будем пытаться обозревать советскую лите­ ратуру во всем ее многообразии или следить ее историчес­ кий путь: то и другое автору, с его эрудицией, не по зу­ бам. Не будем останавливаться на книгах, заслуживших признание серьезных интерпретаторов литературы, на писа­ телях, о которых говорится, что даже в жестоких условиях несвободы они сумели и т.д. Но постараемся рассмотреть этот феномен в его модельном выражении и будем иметь в виду образцовые творения этой литературы, те, которые ставятся в пример молодым, удостоены премий, вошли в учебники, ее золотой фонд. Словом, худшее, что она про­ извела на свет. Но опять же худшее — с какой точки зре­ ния?

С точки зрения "подлинной", "настоящей" литерату­ ры. Литературы, которую никто не сеял, не сажал. Тут воз­ никает первая и главная трудность: она состоит в том, что мы применяем привычные мерки культурологии к явле­ нию, для которого они не вполне адекватны. Мы называ­ ем по старинке художественными произведениями тек­ сты, которые, строго говоря, ими не являются. Мы толку­ ем о литературе, а какая это, в сущности, литература. Так, ерунда собачья.

Приходится обратиться к сути дела, не заботясь о словах. Вообразим некоего творца, который в первый день отделил свет от тьмы, во второй день верхние воды от ниж­ них, сотворил землю, тварей земных и так далее, и на седь­ мой или восьмой день, когда все было готово, когда уже были созданы производительные силы и соответствующие им производственные отношения, сконструирован государ­ ственный механизм, сочинена идеология, изобретена пар­ тия, создана печать, — сказал себе: а теперь придумаем ли­ тературу. Подберем писателей, установим для них прилич­ ные гонорары, построим дома творчества, учредим комис­ сии, семинары, секции, редакции, придумаем литературные жанры и способы сочинения художественных произведе­ ний, сочиним универсальную теорию литературы и назо­ вем ее социалистическим реализмом. Не следует видеть в этих словах кощунственную игру воображения. Подобно библейской модели мира, модель организованной литера­ туры не так уж далека от действительности. Знаменитая статья Ленина, впервые сблизившая эти два понятия — ор­ ганизация и литература, — содержит, несмотря на двусмы­ сленность своей терминологии, исчерпывающую програм­ му такого конструирования. То, о чем идет речь, есть в са­ мом деле организация, прежде всего организация. В извест­ ном смысле советская литература тождественна тому, что ее представляет, — Союзу писателей, системе государствен­ ных издательств и учреждений контроля;

остальное — кни­ ги, тексты, "литература" — просто продукты жизнедеятель­ ности этой организации.

Таким образом, это литература, которая существует не потому, что существует;

не потому, что она возникла, есть и ничего тут не поделаешь. Но потому, что в тщательно выверенной, смонтированной по единому проекту государ­ ственно-общественной машине предусмотрен вид оснастки, называемой художественным творчеством;

это литература, которая не порождает литературную бюрократию, а сама порождена ею. Оттого, между прочим, нельзя ставить знак равенства между советской литературой и мещанской ли­ тературой, литературой бульвара, на которую она так по­ хожа;

решающее отличие — не в оттенках идеологии, а в самом принципе существования. В одном случае это ры­ нок, а в другом — государственное делопроизводство.

По той же причине нельзя представлять дело так, что есть литература и есть надзирающие за ней инстанции, есть писатели и есть цензура. Сказать, что советская литература существует и развивается в условиях несвободы, значит польстить ей или оклеветать ее. Термин "цензура" не под ходит к явлению организованной литературы, не случайно его нет в официальном лексиконе. Ибо он подразумевает нечто внеположное литературе, тогда как в нашем случае цензура — это и есть литература. Правда, к услугам пишу­ щих имеется Главлит. Но при всем его могуществе, при том, что недреманые очи без устали обшаривают все, что те­ чет мимо них, так что ни одно печатное произведение вплоть до билетов в цирк не может увидеть свет без их поз­ воления, Главлит играет скромную роль в функционирова­ нии литературы и ее самосознании. Самосознание это уже включает внутренний самоконтроль, вернее внутренний ме­ ханизм самоусовершенствования. В либеральную эпоху на­ ходились смельчаки, намекавшие, что-де не худо бы уме­ рить цензуру. Можно предположить, что даже полное упразднение Главлита не изменило бы облика советской литературы.

Стороннему взгляду открываются по крайней мере три системы, обеспечивающие правильное самовоспроиз­ ведение советской литературы. Это, во-первых, лестница редакторов, заведующих отделами, руководителей редак­ ций и т.д., — все они соучастники творческого процесса. Во вторых, система опекающих редакции и издательства пар­ тийных кураторов. И, наконец, невидимое, но повсемест­ ное присутствие органов государственной безопасности. В решающих обстоятельствах этой инстанции принадлежит последнее слово, хотя в качестве потусторонней силы она сама его никогда не произносит.

Но мы недаром употребили выражение "сторонний взгляд". Очарованный величественным архитектурным ансамблем литературной организации, ее колоннадами и куполами, он скользит мимо окон нижнего этажа, где соб­ ственно и обретаются творцы литературы. Ибо повести и романы сочиняют все же не редакторы и надзиратели, а писатели. Вся система устройств выпрямляющего контро­ ля, комбинация шлюзов и сит, назначение которых — вы­ давать высокоочищенный продукт, наконец, интимная связь литературы с ведомством безопасности, наглядно выраженная в том, что многие сотрудники этого ведом­ ства сами являются видными писателями, а многие вид­ ные писатели — сотрудниками ведомства, все это необхо димым и законным образом встроено в механизм литера­ туры, без этого он не мог бы работать. И однако первичной и, в сущности, главной инстанцией, контролирующей писа­ теля, служит сам писатель. Он сам оценивает себя совокуп­ ным взглядом всех инстанций, выполняя роль и автора, и редактора, и партийного опекуна, сам стучит на себя неви­ димому оперуполномоченному, который думает его мыс­ лями и берет аккорды на его пишущей машинке его соб­ ственными руками. Советские писатели пишут не по пар­ тийной или чьей-либо указке, но по указке сердца. Это из­ речение Шолохова есть бесспорная истина. Сердце, ум и не­ что еще более глубокое — подсознание — подсказывают советскому писателю, как ему стать еще более советским.

Поэтому нужно считать весьма своевременным пред­ ложение реорганизовать Союз советских писателей в спец­ подразделение наподобие офицерского корпуса, ввести чины и знаки отличия. В некотором смысле это уже осу­ ществлено, и очень может быть, что в каком-нибудь узком и доверенном кругу, на боевых смотрах и совещаниях выс­ шего уровня Георгий Марков появляется в маршальском мундире, а Расул Гамзатов — в газырях, чалме и формен­ ных шальварах национально-колониальных войск.

Перед нами вырисовывается поистине небывалый тип писателя. Специфика литературы как дисциплинарной организации делает вовсе ненужными качества, которые предполагались необходимыми в спонтанной литературе.

Это хорошо видно на примере наиболее преуспевших пред­ ставителей советской литературы, тех, кем она гордится, кто занимал или занимает ее верхние ступени, эквивалент­ ные генеральским званиям, креслам академиков, высоким партийным должностям. Деградация литературных способ­ ностей Федина происходила пропорционально росту его влияния и славы. То же можно сказать о Фадееве. Похвала­ ми и отличиями увенчано творчество более чем скромно одаренных Гончара, Проскурина, Стельмаха, Анат. Иванова и т.п., малограмотность и отсутствие таланта не стали поме­ хой на блестящем пути Мих. Алексеева. Аналогичным свое­ образием отмечена этика члена организованной литерату­ ры, где традиционные добродетели писателя — честность, совестливость и независимость - оказываются такими же бесполезными, как творческий дар и культура. Внутренние пружины карьеры Софронова и Грибачева хорошо извест­ ны, подвиг Вадима Кожевникова, препроводившего в орга­ ны безопасности рукопись романа Гроссмана, стал хресто­ матийным примером;

вообще сотрудничество писателей с социалистическим гестапо настолько обычно, что наводит на мысль о закономерной причинно-следственной связи между органическими заслугами и литературным успехом.

Что особо примечательно, такие заслуги не всегда держатся в секрете. Это говорит о том, что доносительство в принци­ пе не рассматривается как порок.

Таким образом, контраст между нравственно-патрио­ тическим пафосом советской литературы и специфическим моральным обликом ее творцов оказывается мнимым: ду­ ша советского писателя отнюдь не раздвоена. Его менталь ность есть ментальность организации, его этика — этика де­ ла, которому он служит. Если следование этой этике обес­ печивает материальное преуспеяние, хорошую пищу, заго­ родную дачу и автомобиль, то это вовсе не говорит об ее ущербности. Напротив, это говорит о ее правильности.

Всем своим обликом, всем своим существованием, всеми ста томами своих партийных книжек советский писатель свидетельствует против пословицы насчет трудов правед­ ных и палат каменных.

О чем же они, это сто томов? Выше мы упомянули о социалистическом реализме, универсальном рецепте со­ ставления книг;

автором этого термина принято считать Горького, хотя на самом деле он был впервые употреблен Иваном Гронским — председателем оргкомитета I съезда советских писателей, впоследствии арестованным по доно­ су. Соцреализм принадлежит к числу понятий, конкрет­ ное содержание которых установить трудно. Обширная ли­ тература, посвященная социалистическому реализму как методу советской литературы, избегает содержательных определений, заменяя их похвалами методу. Существует формулировка, предложенная одним американским лите­ ратуроведом: произведение соцреализма — это такое, кото­ рое теми или иными средствами, в той или иной форме вы­ зывает у читателя чувство гордости за свою родину и ком­ мунистическую партию. К сожалению, здесь утрачена спе цифика художественной литературы. Следуя такому опре­ делению, мы не увидели бы разницы между произведением соцреализма и произведением, трактующем о соцреализме.

Высказывалось мнение, что социалистический реа­ лизм есть просто фикция. Это неверно, потому что дело не в формулах. Смысл усилий, предпринимаемых теоретика­ ми советской литературы, дабы представить наиболее орто­ доксальную интерпретацию соцреализма, заключается не в этой интерпретации, а в том, что организованная литерату­ ра предполагает наличие штата теоретиков, то есть людей, обязанных заниматься словопрениями о соцреализме. Со стороны может показаться, что критики наставляют писате­ лей, как надо писать. Однако чтобы понять, чем отличается литература, представленная именами, лучшие из которых названы выше, от литературы, которую никто не сеял, не сажал, нет нужды в особых наставлениях. Отсюда следует, что социалистический реализм - не изобретение доктрине­ ров, а реальность. Безо всякой теории в сознании советско­ го писателя живет представление о том, каким должно быть произведение социалистического реализма.

Первая и главная особенность такого произведения заключается в том, что оно не оставляет сомнений в пре­ данности его автора государству, на иждивении которого он состоит. Хотя произведению соцреализма не противопо­ казаны прямые декларации этой преданности (обычно на­ зываемые лирико-публицистическими отступлениями), хо­ рошим тоном считается ее образное претворение — в фор­ ме высказываний, вложенных в уста положительного ге­ роя. В любом случае предпочтительнее дать понять, что автор не заимствовал свои убеждения из директивных документов партии, а как бы сам, своим умом дошел до них, путем приобщения к самой действительности. Поэто­ му произведение обыкновенно излагает историю жизни ге­ роя, которая оказывается историей о том, как ему наконец открылась правда всепобеждающих идей. Торжество поло­ жительного начала устраняет всякие подозрения относи­ тельно того, что автор может быть недоволен жизнью в стране и существующим порядком.

Во-вторых, это произведение доказывает, что автор близок к народу. О близости к народу свидетельствует на родный характер положительного героя, рабочего или се­ лянина, который либо трудится на родной ниве и у станка, либо становится крупным руководителем, не теряя, одна­ ко, связи с народной толщей;

условием народности явля­ ются также насыщенность повествования реалиями народ­ ного быта, недвусмысленность общей концепции произве­ дения, понятный язык. Литература должна быть понятна народу. Ближайший смысл этой формулы сводится к тому, что произведение должно быть понятно начальству, понят­ но другим писателям и понятно читательской массе.

Наконец, третье качество оговорено в самом назва­ нии метода. Эта литература именует себя реалистической.

Попытки уточнить это понятие вновь заводят нас в тупик, поскольку литература социалистического реализма рисует жизнь, имеющую весьма мало сходства с действительно­ стью. На это можно было бы возразить, что она конструи­ рует некоторый высший мир, который относится к этой жалкой действительности как мир Платоновых идей к ми­ ру вещей. Но тогда ей следовало бы придумать для себя другое название — либо оговориться, что термин "реализм" употреблен здесь в его классическом, средневековом зна­ чении. Однако речь идет о литературе, а не о философии — и тем более не о жизни. О литературе нужно судить с точки зрения литературы, а не с точки зрения жизни;

замечатель­ ная особенность советской литературы состоит в том, что она не меньше, чем "настоящая" литература, является ис­ кусством для искусства. Дело в том, что понятие литера­ турного реализма относится исключительно к поэтике, а не к предмету изображения. Произведение социалистического реализма именуется реалистическим не потому, что оно имеет претензию изобразить правду жизни, только правду, ничего кроме правды. Такая претензия немедленно приве­ ла бы писателя в подвалы ведомства, столь хорошо ему из­ вестного, и во всяком случае лишила бы его статуса совет­ ского писателя. Но оно должно быть названо реалистичес­ ким потому, что оно выполняет свои задачи — задачи пар­ тийности и народности — ясными и доступными средствами жизнеподобия, отсылающими читателя к знакомым ему элементам действительности. Именно эти средства гаранти­ руют ту необходимую меру банальности, которая прибли жает произведение к апробированным образцам, делает его близким народному мировосприятию и мировоззрению ли­ тературно-идеологического начальства и удостоверяет бла­ гонадежность писателя.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.