WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 10 ПАРИЖ 1982 Журнал редактируют:

M. РОЗАНОВА А. СИНЯВСКИЙ The League of Supporters: Т.Венцлова, Ю. Вишневская, И. Голомшток, А. Есенин-Волышн, Ю. Меклер, М. Окутюрье, А. Пятигорский, В.Турчин, Е. Эткинд Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1982 © Электронное воспроизведение ImWerden, 2006 http://imwerden.de Адрес редакции :

8, rue Boris Vilde 92260 Fontenay aux Roses FRANCE Уехавшие и оставшиеся... Мы поддерживаем связь, но насколько мы друг друга понимаем?

Чтобы не аукаться в темном лесу, мы десятый но­ мер "Синтаксиса" отчасти и посвящаем этим стол­ кновениям мыслей, идущих отсюда и оттуда. На подобной перекличке и на этом споре идей и мо­ жет осуществиться нам кажется, единство, пока весьма еще зыбкое, русской культуры. Не "объе­ динение рядов", не создание "программы", а вос­ становление сложной и разветвленной речи, при всех разнообразных и даже противоположных точ­ ках зрения все-таки внятной спорящим сторонам, — такова задача нашего журнала.

Мы в особенности признательны авторам, ко­ торые присылают в "Синтаксис" свои статьи и ма­ териалы из Советского Союза.

Счастливой Почты !..

СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ Фридрих Горенштейн С КОШЕЛОЧКОЙ Авдотьюшка проснулась спозаранку и сразу вспомни­ ла про кошелочку.

— Ух ты, ух ты, — начала сокрушаться Авдотьюшка, — уф, уф... Вчерась бидон молока несла, ручка подалась, про­ худилась... Успеть бы зашить к открытию.

И глянула на старенький будильник. Когда-то будиль­ ник этот будил-поднимал и Авдотьюшку, и остальных...

Кого? Да что там... Есть ли у Авдотьюшки ныне биогра­ фия?

Советский человек помнит свою биографию в под­ робностях и ответвлениях благодаря многочисленным ан­ кетам, которые ему приходится весьма часто заполнять. Но Авдотьюшка давно уже не заполняла анкет, а из всех госу­ дарственных учреждений главный интерес ее был сосредо­ точен на продовольственных магазинах. Ибо Авдотьюшка была типично продовольственной старухой, тип не учитыва­ емый социалистической статистикой, но принимающий дея­ тельное участие в потреблении социалистического продук­ та.

Пока усталый трудовой народ вывалит к вечеру из своих заводов, фабрик, учреждений, пока измученный об­ щественным транспортом в часы пик, втиснется он в жар­ кие душе губки-магазины, Авдотьюшка уже всюду пошны рять успеет, как мышка... Там болгарских яичек добудет, там польской ветчинки, там голландскую курочку, там фин­ ского маслица. Можно сказать, продовольственная геогра­ фия. Вкус родимого владимирского яблочка или сладкой темно-красной вишни она уже и вспоминать забыла, да и подмосковную ягодку собирает, как помощь к пенсии, а не для потребления.

В еще живые лесочки с кошелочкой пойдет, как в продовольственный магазин, малинки-землянички подку­ пит у матушки-природы, опередит алкоголиков, которые тоже по-мичурински от природы милостей не ждут, малин­ ку на выпивку собирают. Так лесочки оберут, что птице клюнуть нечего, белке нечего пожевать. Оберут братьев меньших, а потом на братьев-сестер из трудящейся публи­ ки насядут.

Продаст кошелочку подмосковной малинки — пяти­ десятиграммовую стопочку по рублю, купит килограмм бананов из Перу по рупь десять кило. Продаст чернички по руль пятьдесят стопочку, купит марокканских апельсин по рупь сорок кило. Чем не жизнь при социализме? Правильно говорят западные борцы за мир. Жаль только, что в нагляд­ ной своей агитации не используют они Авдотьюшкин ба­ ланс, Авдотьюшкину прибавочную стоимость.

Социализм — это распределитель. Каждый кушает по заслугам. А заслуженного народа при социализме множе­ ство. Едоки с правительственных верхов или с ледовых арен, или с космических высот, или из президиумов твор­ ческих союзов общеизвестны, и они вне нашей темы. Наш рассказ не про тех, кто ест, а про тех, кто за ними крошки подбирает.

Справедливости ради следует сказать — трудная это работа. Вот уж где принцип социализма полностью соблю­ ден: кто не работает, тот не ест. Только работа эта не в том, чтоб производить продукты, а в том, чтоб добывать про­ дукты. Принцип, собственно, не новый. Испокон веков продукт можно было либо купить, либо взять разбоем. Но в период развитого социализма оба эти элемента оказались объединенными. Продукт и надо сначала взять разбоем, а потом уж его купить. Ибо не в лесу мы, не на большой дороге. Соловью-разбойнику здесь делать нечего. Кистень, гирька на веревочке, привязанной к палочке в качестве орудия труда, здесь не проходит. Гирька теперь в товаро­ обмене используется, не для проламывания черепа, а для взвешивания-обвешивания. Хотя череп проломить могут, если как следует "пихнут". Однако про "пихание" ниже.

Следует только добавить, что как при всяком труде нужен профессиональный опыт и соблюдение техники безопас­ ности. Авдотьюшка, продовольственная старуха, в торго­ вом разбое участвовала давно, опыт имела, а орудием тру­ да у нее была кошелочка. Любила кошелочку Авдотьюшка и готовясь к трудовому дню приговаривала:

— Ах ты моя кормилица, ах ты моя Буренушка.

И план у нее был заранее составлен. Сперва в "наш" — это магазин, который рядом с домом. Посля в булочную.

Посля в большой, универсальный. Посля в мясной. Посля в молочный. Посля в "килинарию". Посля в магазин возле горки. Посля в другую "килинарию". Посля в магазин, где татары торгуют. Посля в овощной ларек. Посля в булоч­ ную против ларька. Посля в магазин возле почты...

Нехороший магазин, опасный. Скорее всего там "пихнуть" могут. Народ там неснисходительный, из бли­ жайших домов завода резиновых изделий народ. Но там­ бовский окорочок двести граммов Авдотьюшка именно там добыла. Полмесяца назад это приятное происшествие случилось. Однако, авось опять повезет. А пихнут, падать надо умеючи, не так, как Мартыновна. До сих пор в боль­ нице лежит. Полезла к прилавку, а там продотряд приго­ родных, прибывших на автобусе.

Подобные автобусы в большом количестве направля­ ются местными фабрично-заводскими комитетами из под­ московных городов для ознакомительных экскурсий с культурными объектами столицы: "Третьяковская гале­ рея", достопримечательности Кремля, Большой театр...

Народ приезжает крепкий, широкоплечий, или юркий, хит­ рый. И до зубов тарой вооруженный. Организованный на­ род. Но о культурных экскурсиях сообщим по ходу...

Время уже на будильнике позднее. Вот-вот откроются продовольственные объекты, и начнется у Авдотьюшки ра бочий день. Собрала Авдотьюшка кошелочку, яблочко при­ пасла пососать, валидольчик для спасения, перекрестилась, пошла...

Зашла в "наш" и сразу в горячее дело попала — кур дают... Да не мороженных, каменных, а охлажденных и полупотрошенных... Как бы курочку Авдотьюшке. Стара уже Авдотьюшка, острого организм не принимает. Огур­ чика-помидорчика солененького съест — так рыгает, так рыгает...

Намедни побаловалась помидорчиком солененьким с картошечкой. Вышла подышать. Ноги старые быстро уста­ ли. Села на скамеечку. А рядом молодые, он да она, сидят шепчутся — оговариваются и в промежутках целуются. Он ее поцелует, Авдотьюшка рыгнет. Он снова, и Авдотьюшка опять. Он подходит и шепотом.

— Уйди, старая, а то последний зуб выбью.

"Ух, ух — напужал Авдотьюшку, уф, уф".

Но Авдотьюшка не пужливая.

— Я по закону организма рыгаю, — говорит, — а ты против закона общества фулиганишь! Сейчас мильцинера позову...

Сильна Авдотьюшка, сильна. Социализм ее права ограждает, старость бережет. Молодежь доцеловываться на другую скамейку ушла, а Авдотьюшка здесь свое доры гала помидорчиком.

Хорош помидорчик-огурчик, да сердит. А бульончик старые косточки пожалеет, погладит. От куриного мясца голова не тяжелая и поноса нету. Как бы курочку Авдоть­ юшке, чтоб силы поддержать, не уступить прежде времени место в жизни наглой молодежи.

Пригляделась Авдотьюшка опытным глазом. Очередь хоть и большая, да мирная, вялая, народ говяжий стоит.

Лицо — затылок, лицо — затылок... Пошла потихоньку Авдотьюшка, пробирается и к курам приглядывается с любовью. "Цып, цып, цып, — про себя приговаривает ста­ рая лисица-сестрица Авдотьюшка, — поем курятинки, по­ ем. Народ говяжий, шуметь не станет. Объем народец на одну курочку". Вот он, курятник на прилавке. Которую курочку цап-царап Авдотьюшка? Которая в кошелочку ляжет?

Да вдруг беда... Беда-злосчастье — слепая идет... Ав дотьюшка слепую эту знала и избегала в своей борьбе за продовольствие. Слепая эта была женщина средних лет или даже ниже средних лет, и лицо имела обычное, говяжье, из очередей. Но имела привилегию, не видела окружающую действительность и гордилась этим перед народом, словно она депутат или герой Союза. Придет, сразу вперед лезет, толкается, на народ сердито кричит. Если бы попросила или хотя бы молча подошла, народ бы смолчал. Но идет специально свое превосходство и привилегию показать и набирает много.

— Сколько надо, столько и беру, — кричит, — и еще если слепой придет, возьмет по закону сколько надо, а вы, зрячие, здесь стойте до охренения.

Кричит и гребет курицы с прилавка... На весы и к себе, на весы и к себе... В руках не кошелочка, рюкзак...

Руки крепкие, жилистые... Волчица... И ту курочку сгреб­ ла, которую Авдотьюшка себе приглядела. Разозлилась Ав дотьюшка, забыла, что сама не в очереди.

— Не по закону, — кричит, не по закону.

Заволновалась и очередь. Мирная-то она мирная, да ведь кастрюли, миски, ложки за спиной — семья. Задние зашумели — не достанется, и передним обидно - два часа в духоте на ногах.

— Не положено, — кричат, — пусть слепым, кривым, глухим отдельный магазин организуют.

А слепая волчица с очередью скандалит.

— Ты сама такая, — кричит.

— Не такая, а такой, — отвечают ей.

Глазами не видит, а когда очередь шумит, мужской голос от женского не всегда отличишь.

— Дура, — кричит.

— Это ты дура, — отвечают ей, — а я дурак, раз третий час на ногах стою.

Сама Авдотьюшка виновата. Не закричала бы, может и очередь смолчала бы... Ох, беда-злосчасть... К такой оче­ реди не подступишься, не выпросишь у такой очереди ку­ рочку... Да и слепая волчица слишком много награбила...

Ушла с пустой кошелочкой Авдотьюшка. С горя в булоч­ ную зайти забыла, сразу зашла в большой магазин.

В большом магазине покою никогда нет. Человек туда нырнул, волны подхватили, понесли... Из бакалеи в гастрономию, из гастрономии в мясной... И всюду локти — плечи, локти — плечи... Одно хорошо — пихнуть здесь не могут, падать некуда. Но локтем в обличье — морду, это запросто.

Вот вывезли на тележке горой плоские коробки се­ ледки. Для Авдотьюшки такая ситуация мед-печенье...

Очереди-порядка нет, разбой в чистом виде. Кто схватит.

Тут не лисья хитрость Авдотьюшке нужна, а мышиная.

Как в цирке — раз, два — тележка уже пустая. Оглядыва­ ется народ, смотрит, что у кого в руках. Мужчины схва­ тили одну-две... Некоторые схватили воздух, стоят злятся.

Лидируют крепкие, умелые домохозяйки — по три-четыре коробки. Есть и одинокие старушки среди лидеров. У Авдотьюшки три коробки в кошелочке...

Вообще, если продовольственные старухи объединя­ ются — это грозная сила. Однажды семь старух, в том числе Авдотьюшка, перли к прилавку, друг на друга опираясь цепочкой. А передняя, Матвеевна, которая ныне с перело­ мом в больнице, опиралась на палку-клюку. Всех раскида­ ли, добыли польской ветчинки. Правда, предварительно си­ туацию оценивать надо. Например, в такую ситуацию, кото­ рая у мясного отдела, лезть нельзя... Что-то вывезли, а что не ясно. Полутолкучка, полупотасовка. Некоторые натяну­ то улыбаются. Это те, кто пытается свое озверение превра­ тить в шутку. Однако большинство лиц серьезные и злые.

Работают...

Ой, уходи, Авдотьюшка. Схватила селедочку, уходи.

Селедочка не бульончик, по кишкам плывет щекотно, и от­ рыжка у ней болезненная... Но ведь хочется. Не докторам же все угождать, и себе угодить надо. Картошечка соль возьмет, а сладкий чаек вовсе успокоит. Схватила жирной селедочки, уходи, Авдотьюшка, пока цела. Уходи, Авдо­ тьюшка...

Да день неудачный, все не так... Поздно спохватилась Авдотьюшка. Было не повернешься, стало не вздохнешь..

И новым запахло — махрой-самосадом, дегтем, дегтем по­ садским... Приехали... Вот и автобусы их экскурсионные возле универсама. В каждом автобусе передвижной штаб продотряда. Сюда купленное-награбленное сносят. Весь ав­ тобус в кулях, мешках, авоськах. В разных направлениях движутся бойцы — крепкорукие мужчины и женщины. А в разведке верткая молодежь. Бежит деваха конопатая.

— Дядя Паршин, тетя Васильчук велела передать, рас­ тительное сало дают.

— Какое еще сало, лопоухая?

— Желтое, — радостно кивает конопатая, — я влезла, смотрю, дают... А тетю Васильчук какой-то как поддал плечом...

Но дядя Паршин уже не слушает.

— Ванюхин, Сахненко! С бидоном!

Побежал боевой расчет с бидоном на сорок литров...

Ох, много посадских, ой, моченьки нет... И еще бидон вперли.

— Ой, помо... помосите! Помо... сите!

Лихо работает посад. Колбасу, сыр, крупу по воздуху транспортирует. Жатва идет. Не пожнешь, не пожуешь. А не пожуешь, возьмешь партийную газетину — раздражаешься.

Худо, если в посаде идеологические шатания начнутся. По­ сад, это ведь кто? Это лучшие драчуны России... "Мы если хоть как-то сыты будем, кому угодно накостыляем... Че­ хам-полякам во имя борьбы за мир на лысину плюнем, чтоб остыли... Мы ж раньше велосипедными цепями, смо­ ченными в керосине, дрались, а танками-ракетами любому империалисту морду набьем. Ты только свистни, ЦК, ты только крикни: "Товарищи, полундра!" Но вовсе без еды никак нельзя, ЦК. Посад твоя опора, батька ЦК, а ты шлю­ ху Московию кормишь... Хотя у тебя и в Московии не все­ гда водка в наличии для заправки организма".

Вот трое московских пролетариев. Одутловатый в очках митингует.

— Надо председателю Моссовета звонить, что нет вод­ ки и мяса.

Это уже в другом месте. Это магазин возле горки.

— В Моссовет звонить надо!

Пролетарий поумней.

— А разве он виноват?

— Кто? А как же? Он обещал сделать Москву образ­ цовым городом... На бумаге... На бумаге... На бумаге!!!

— третий раз крикнул, чуть не раскололся.

Седой пролетарий, по виду общественник, к работ­ нице магазина.

— Почему ничего нет?

Работница магазина :

— Нигде нет.

— Неправда... Вовремя заявку не дали. Где заведую­ щая?

— Идите, — усмехается работница магазина, — в отде­ ле бакалеи.

Пошел... Пошел русский человек правду искать...

Любимое занятие. Долго ходить будет... Мы за ним не пой­ дем, мы за Авдотьюшкой.

Спаслась Авдотьюшка. И кошелочку спасла... Авдо тьюшка вдоволь на свете пожила, умная. Она не правду ищет, а продукты питания. Да день такой, что уж не по пла­ ну. Зашла в одну "килинарию". Тихо, спокойно, воздух чистый и прилавки чисто прибраны. Хоть бы что туда поло­ жили для виду. Хоть бы кость собачью. Продавщица сидит, рукой щеку подперла. Народ входит, ругается-плюется.

А Авдотьюшка вошла, постояла, передохнула и спрашива­ ет.

— Лангетика посвежее не найдется, милая? Или антри котика помягче?

— Ты, видать, бабка, адресом ошиблась, — отвечает ей продавщица, — тебе не в кулинарию надо, а к глазному врачу... Не видишь, разве, что на прилавке?

Авдотьюшка не обиделась.

— Спасибо, — говорит, — за совет.

И в другую "килинарию". Заходит — есть! У какой-то "шляпы" почки отбила.

Почки эти как в анатомичке одиноко мокли на блюде и "шляпа" их изучал-нюхал. То снимет очки, то оденет. Ав­ дотьюшка быстро к кассе и отбила.

— Как же, — кричит интеллигент, — я первый.

— Вы нюхали, а мамаша отбила, — говорит торговый работник.

— А другие?

— A других нет... Вот купите деликатес, редко быва­ ет.

Глянул интеллигент — что-то непонятное. Прочитал этикетку: "Икра на яйце". Пригляделся, действительно, не свежее, но яйцо вкрутую, пополам разрезанное. А на серо­ водородном желтке черный воробьиный навоз.

— Где же икра?

— Сколько положено, столько есть. Тридцать грамм.

А сколько вы хотели за такую цену?

Цена такая, что еще при волюнтаристе Хрущеве, еще накануне исторического октябрьского пленума 1964 года, внесшего перелом в развитие сельского хозяйства, за та­ кую цену двести грамм хорошей икры купить можно было в любом гастрономическом магазине. Быстро же движется Россия, словно за ней собаки гонятся... А куда спешим?

Сесть бы передохнуть, подумать, отереть пот со лба. Но по­ пробуй скажи. Политические обозреватели засмеют.

Каждый вечер обозреватели-надзиратели в камеру заглядывают, телевизионную, как в тюремный глазок. Про западные неудачи рассказывают, и про восточные успехи.

Успехи, конечно, есть, отрицать нельзя. Икру эту, напри­ мер, для яйца только на электронных весах взвесить мож­ но, как элементарные частицы.

Так рассуждал язвенник-интеллигент. А Авдотьюшка отбитые у интеллигента почки в кошелочку, и пошла. Оно и лучше. Интеллигент этот почки на сковородку бросит, обуглит, прожует вместе с горечью, сглотнет комками, а потом к нему ночью скорую помощь вызывай. Авдотьюш­ ка же почки в холодной водице вымочит, горечь сольет, проварит. Мягонькие станут. Потом на сковородку с мас­ лицем, ложечку мучицы, лучку добавит. Если и пойдет от почек отрыжка, то спокойная, аппетитная.

Вот так живет Авдотьюшка, продовольственная ста­ руха без биографии. Приспособилась. Заглянет ь ее малень­ кий телевизор политический обозреватель — а она почками лакомится. Исказится, перекосится лицо политического обозревателя, заорет он не своим голосом, поскольку теле­ визор давно неисправный. Да что поделаешь. Икорку или колбаску сырокопченую уже употреблять запретили, а почки еще жевать разрешено. И иные продукты все ж еще окончательно не реквизированы. Обильна, обильна Россия.

В одном месте очередь за индийским чаем, в другом за бол­ гарскими яичками, а в третьем за румынскими помидора­ ми. Стой и бери.

Вошла в молочную Авдотьюшка. Мирный и покой­ ный продукт молоко, безалкогольный напиток. Его мла­ денцы и диетчики потребляют. Случаются здесь и спокой­ ные очереди. Да только не сегодня, когда финское масло в пачках дают.

Голоса из очереди, это не голос очереди. Вообще оче­ редь, как коллектив, еще недостаточно изучена социолога­ ми. Очередь формирует психику человека, его отношение к жизни. Да где взять этим социологам опыт Авдотьюшки.

Вошла Авдотьюшка, послушала: очередь звенит, как циркульная пила, когда на предельных оборотах она на ка­ мень натыкается... Лицо у очереди гипертоническое, бело красное. Вот уж поистине кровь с молоком... Авдотьюшка задком, задком и к татарам в магазин, где татарин заве­ дующий, а его жена сок продает...

А на татар украинский степной набег... Махновцы...

Форма у всех одна: платки, плюшевые тужурки-кацавейки.

Руки тяжелые, багровые, лица малиновые и чесноком ды­ шат...

Хотя и русский человек, особенно почему-то мили­ ционер, в последнее время чесноком дышит... От колбасы, что ли, некачественный состав которой хотят чесноком заглушить?

Перекликаются махновцы.

— Текля, де Тернь?

— 3 Горпыной за шампаньским пишов.

Если посадские-пригородные грабят предметы пер­ вой необходимости, то махновцы грабят предметы роско­ ши. Привезут на рынок мешки тыквенных семячек или груш скороспелок, набьют мешки деньгами, а потом в те мешки дорогие деликатесы.

Вот Горпына помогает взвалить Текле на плечо ме­ шок шампанского. Вот у Терня в обеих руках раздутые рюкзаки с плитками шоколада, с коробками шоколадных конфет.

Вспоминаются смазанные дегтем партизанские тачан­ ки с награбленным дворянским имуществом. Но теперь грабеж особый. Не по Бакунину, а по Марксу. Товар — деньги — товар...

Советский магазин — это и история и экономика го­ сударства, и политика, и нравственность, и общественные от­ ношения.

Деревянный ларек. Торговля овощами.

— Сейчас закрою, не буду отпускать!

— Не закроешь, это государственная торговля, не частная лавочка. И люди стоят государственные.

Лучшее применение овощам из государственной тор­ говли — выбросить их. Но стоит народ, надеется, что не все сгноили, не все привезли зеленым, незрелым.

Рыбный.

— Две рыбки.

— Я буду еще две рыбки...

— Хулиганка!

— Кто?

— На...

— Себе возьми...

— Пошел...

Идем дальше... Какой-то еще отдел.

— Сколько дают?

— Все равно всем не достанется...

— По два кило...

— Вы стоите?

— Нет, я лежу...

— Что?

— Пошел...

Перманентная холодная война горячего копчения не затихает. Вот где раздолье борцам за мир. Вот где бы ино­ странным дипломатам изучать проблемы. Взять авоську, набить пустыми кефирными и винно-водочными бутылка­ ми, одеть грязную рубашку, постоять перед калорифером, вспотеть и идти в магазин. Надо уметь толкаться локтями, зло пялить глаза и знать по-русски одну фразу.

— Пошел ты...

А конец фразы можно произносить на своем языке.

Все понимают, куда посылают. Но иностранец в России лич­ ность привилегированная. Она или в "Березку", или на Центральный рынок.

На Центральном рынке изобилие высококачествен­ ных продуктов и иностранные марки автомашин. Страна умеет выращивать крепкие солнечные помидоры и про­ хладные пахучие огурцы, десертные груши с маслянис­ той мякотью и ароматные персики, которые так красивы, что могут не хуже цветов украсить праздничный стол. Стра­ на может выложить на прилавки нежные желтовато-белые тушки гусей, уток, кур, индеек. Груды свежего мяса. Кус­ ки малосольного тающего во рту сала, пряной рыбы, жир­ ного бело-кремового творога, густой сметаны... Здесь на Центральном рынке время нэпа, здесь нет поступательного движения вперед к коммунизму, нет перевыполнений пла­ на, грандиозных полетов в космос, борьбы за мир. Здесь приобретенный по обмену руководитель чилийской ком­ партии мирно копается в грудах пахучей грузинской зеле­ ни, напоминающей ему родную латиноамериканскую.

Хорошо на Центральном рынке. Но и обидно до слез.

Хочется подойти к генеральному секретарю чилийской компартии, пока у него лицо не злого пулеметчика, а доб­ рого повара и сказать.

— Уважаемый камрад Лучо, гражданин начальник, — мы б польстили даже ему, на тщеславие бы ставку сделали, — вы же боретесь за освобождение угнетенных и голодных от эксплуатации. Так помогите Авдотьюшке, как интер­ националист. Пожалейте Авдотьюшку, раз она сама себя пожалеть не может. Она старая, больная, у нее катар желуд­ ка, плохое зрение, больная голова и другие недостатки трудной старости, как следствие трудной молодости. Ска­ жите там, наверху вашим друзьям, товарищам по мировой революции, нашим непосредственным руководителям про Авдотьюшку. И про дураков посадских скажите, их тоже жалко. И про интеллигента в шляпе. И даже про "махнов­ цев", которые мешками шампанского себе сосуды расши­ ряют, сердце надрывают. Вы не обижайтесь, камрад, не зе­ ленейте от гнева, не искажайте свой известный профиль пламенного революционера. Если про эксплуатацию мы не­ удачно сказали, то берем свои слова назад. Мы не с край­ них позиций выступаем. Мы не согласны с теми, кто счита­ ет, что политбюро умышленно мучает Авдотьюшку в оче­ редях и морит ее голодом. Можно было бы расстелить какое-нибудь красное знамя-самобранку и сказать: "Ку­ шайте — наслаждайтесь, Авдотьюшка" — политбюро бы это с радостью сделало. Конечно, гонка вооружений ме­ шает. Но ведь и на Западе гонка, однако берлинские и лондонские старушки в очередях не мучаются. Почему?

Сталинский колхоз Авдотьюшку притесняет, главное на­ следство Сталина нынешним начальникам партии и прави­ тельства. Чтоб накормить Авдотьюшку, нужны коренные изменения, равные реформам 1861 года, отмене крепостно­ го права. Конечно, это потяжелей, чем танки куда-либо по­ слать или в космос интернациональный экипаж запустить.

Такие реформы и в прошлом не под силу были одному лишь правительству. Ныне тем более не под силу, какой бы внешней неограниченной властью оно не обладало. Для та­ ких реформ необходима помощь правительству со стороны живого свободного общества.

Мы умеренно с Лучо говорить будем, а он возьмет да и вытащит из кармана милицейский свисток. Потому что каждый из партийных функционеров, какую бы должность он не занимал, остается постовым партии.

Вот те раз... Мы ведь еще конкретное предложение внести не успели. Пока до великих реформ дойдет, Авдо тьюшке сегодня жить надо. И посадским. И интеллигенции.

На Западе немало теневых сторон, там пособия по безрабо­ тице. А здесь при развитом социализме, может, пособия вве­ сти для работающих? Чтоб хоть иногда Центральный рынок посещать могли, рядом с вами в грузинской зелени поко­ паться, рядом с неграми свежего мясца выбрать...

Да где там, уже свистит Лучо, камрадов-интернацио­ налистов из ближайшего отделения милиции созывает...

Бежать, бежать надо... А то поведут, глянет Авдотьюшка из ближайшей очереди и скажет посадским.

— Вона, карманника поймали...

Нет политического сознания у Авдотьюшки, нет по требности в свободе слова и свободе шествий у посадских.

Об этом еще старик Плеханов говорил. Но потребность в мясце у них есть. Хотя в настоящее время на Центральном рынке потребность эту классово чуждый элемент удовле­ творяет. Племенные вожди-дипломаты из африканских стран. Колониальное прошлое позади, как бы к людоед­ скому позапрошлому не вернулись...

Говорят, вкусно человеческое мясцо. Молодую сви­ нинку напоминает. Один прогрессивный негр-гурман сво­ ими соображениями поделился... Может, преждевременно минули времена каннибализма? Может, лучше было бы, если б Гитлер был не вегетарианец, а людоед? Да и Сталин удовлетворился бы тем, что съел зажаренного Зиновьева под соусом "ткемали" и похлебал бы супец из крови Буха­ рина Николая Ивановича. Есть чернина, польский супец из гусиной крови. А чем человечья хуже? Точно так же можно смешать ее с уксусом, чтоб она свернулась, добавить в бульон из потрохов Николая Ивановича, туда же сушеные фрукты, овощи, лист лавровый... Вкусно... Позавтракает товарищ Сталин кем-нибудь из Политбюро, пообедает па­ рочкой пожирней из ЦК, а поужинает представителем ре­ визионной комиссии... Съест один состав, другой на парт съезде выберут. Жалко и этих, но что ж поделаешь, если человеческая история жертв требует. Только раньше их ели, а теперь их жгут или закапывают. Вот и негры теперь уже не те, прогресс свое взял. Покупают свежей свининки, говядинки, баранинки, а кого убьют, в землю закапывают.

Продовольственный продукт даром пропадает.

Про негров Авдотьюшке как-то Матвеевна рассказы­ вала.

— Первым, — говорит, — к нам Поль Робсон приехал...

Но тот хоть пел, а эти только зубами блестят и зубочистка­ ми наш хлеб выковыривают...

Несознательная Матвеевна, интернациональных прин­ ципов не понимает. И Авдотьюшка несознательная.

— Ух, ух... Ух ты, ух ты... Бестии какие...

А где же она, наша Авдотьюшка? Совсем ее потеря­ ли... Да вот же она в передвижной очереди... Имеются и та­ кие... Подсобник в синем халате тележку везет, на тележке импортные картонные ящики. Что в ящиках, непонятно, но очередь сама собой построилась и следом бежит. А к очере­ ди все новые примыкают. Авдотьюшка где-то в первой тре­ ти очереди-марафона... Должно хватить... Взмокли у Ав дотьюшки седые волосы, чешутся под платком, сердце к горлу подступило, желудок к мочевому пузырю прижало, а печень уже где-то за спиной ноет-царапает. Но отстать не­ льзя. Отстанешь, очередь потеряешь. Подсобник с по­ хмелья проветриться хочет на ветру, везет, не останавли­ вается. Кто-то из очереди, умаявшись:

— Остановись уже, погоди, устали мы, торговлю начи­ най...

А толстозадая из торговой сети, которая в коротком нечистом халате сзади за тележкой ступает.

— Будете шуметь, вовсе торговать не стану.

Тут из очереди на робкого бунтаря так накинулись, затюкали.

— Не нравится, домой иди прохлаждаться... Барин какой, пройтись по свежему воздуху не может. Они лучше нас знают, где им торговать. Им может начальство указание дало.

Бежит дальше Авдотьюшка вслед за остальными. А пьяный подсобник нарочно крутит-вертит. То к трамвай­ ной остановке, то к автобусной... И толстозадая смеется...

Тоже под градусом... Измываются опричники...

В нынешней государственной структуре имеют они непосредственную власть над народом наряду с участко­ выми, управдомами и прочим служилым людом... Авдоть­ юшка как-то в Мосэнерго приходит, куда ей добрые люди дорогу указали, плачет. Девчонки молодые там работали, еще не испорченные, спрашивают:

— Что вы плачете, бабушка?

— Бумажки нету, что за электричество плотят. Вы­ ключат, говорят, электричество. А как же я без электриче­ ства буду? В темноте ни сварить, ни постирать, — и протяги­ вает старую книжечку, исписанную, которую добрая сосед­ ка заполняла.

— Ах, у вас расчетная книжка кончилась? Так возьми­ те другую.

И дали новенькую, копейки не взяли. Как же их Ав дотьюшка благодарила, как же им здоровья желала. И сколько же это надо было над ней в жизни поизмываться в разных конторах, чтоб такой страх у нее был перед слу­ живым народом. А здесь не просто служивые, здесь кор­ мильцы.

Бежит Авдотьюшка, хоть в глазах уже мухи черные.

А подсобник вертит, подсобник крутит. Куда он, туда и очередь, как хвост. На крутом повороте из очереди выпал инженер Фишелевич, звякнул кефирными бутылками, хрустнул костьми. Не выдержал темпа. Но остальные с дис­ танции не сходят, хоть силы уже кончаются. Спасибо, под­ собник перестарался, слишком сильно крутанул, и картон­ ные ящики прямо посередине мостовой повалились... Не­ сколько лопнуло, и потек оттуда яичный белок-желток.

Обрадовалась очередь — яйца давать будут. Легче уже. И товар нужный, и бежать за ним более не надо. Стоит оче­ редь, дышит тяжело, отдыхает, пока подсобник с толсто­ задой совещаются-матерятся. Выискались и добровольцы перенести ящики с середины мостовой под стенку дома.

Началась торговля...

Отходчив душой русский и русифицированный чело­ век... Быстро трудности-обиды забывает, слишком быстро забывает.

В связи с катастрофой приняли подсобник с толсто­ задой на совещании решение: по просьбе трудящихся от­ пускать — десяток целых, десяток треснутых яиц в одни руки. И вместо "яйца столовые" присвоить звание и впредь именовать их "яйца диетические" с повышением цены на этикетке. Но при этом будут выдаваться полиэтиленовые мешочки бесплатно. Хорошо. Авдотьюшка целые яички в один полиэтиленовый пакетик, треснутые, уже готовые для яичницы — в другой пакетик, расплатилась по новой цене, все в кошелочку сложила и пошла довольная. Зашла в бу­ лочную, хлебца прикупила. Половина черного и батон. За хлебцем в Москве пока очередей нет. Если еще за хлебцем очередь, значит уж новый этап развитого социализма начал­ ся. В целях борьбы с космополитизмом запретят амери­ канское, канадское, аргентинское и прочее зерно потреб лять. Но пока еще в этом вопросе мирное сосуществование.

Хорошо выпечен хлебец из международной мучицы. Мясца бы к нему. Курятины-цыплятины не досталось, так хоть бы мясца... Мясной магазин вот он, перед Авдотьюшкой. Шу­ мит мясной, гудит мясной. Значит — дают. Заходит Ав дотьюшка.

Очередь немалая, но без буйства. Обычно мясные очереди одни из самых буйных. Может, запах во времена пращура переносит, когда представители разных пещер вокруг туши мамонта за вырезку дрались? Человеку оди­ чать легче, чем кружку пива выпить. Каждый знаком с не­ кими неясными позывами, с неким томлением в груди.

Хорошо еще, если на основании подобных позывов человек принимает решение облить кипятком тещу. А то ведь и важные государственные решения принимаются: газами удавить, расстрелять, в тюрьме сгноить. А дали б такому гражданину, вождю-фюреру возможность без штанов на де­ рево залезть, может история народов выглядела бы по иному.

Вот такие мысли приходят в московской мясной оче­ реди, когда ноздри щекочет запах растерзанной плоти. При­ нюхалась и Авдотьюшка, хищница наша беззубая. Пригля­ делась... Вона кусочек какой лежит... Не велик и не мал...

Эх, достался бы... Авдотьюшка б уж за ним как за ребеноч­ ком поухаживала, в двух водах обмыла, студеной и тепло­ ватой, от пленочек-сухожилий отчистила, сахарну косточ­ ку вырезала и в супец. А из мякоти котлетушек-ребяту шек бы понаделала... Выпросить бы мясца у очереди Хри­ стом-Богом. Не злая, вроде, очередь.

Только так подумала, внимательней глянула — об­ мерла... Кудряшова в очереди стоит, старая вражина Ав дотьюшкина... Кудряшова матерая добытчица, становой хребет большой многодетной прожорливой семьи, которую Авдотьюшка неоднократно обирала... У Кудряшовой плечи покатые, руки-крюки. Две сумки, которые Авдотьюшка и с места не сдвинет, Кудряшова может на далекие расстоя­ ния нести, лишь бы был груз-продовольствие. Кудряшова и роженица хорошая. Старший уже в армии, а самый малень­ кий еще ползает. Сильная женщина Кудряшова, для очере­ дей приспособленная. Кулачный бой с мужчиной обычной комплекции она на равных вести может. Но если схватить надо, а такие ситуации, как мы знаем, в торговле бывают, тут Авдотьюшка расторопней Кудряшовой, как воробей расторопней вороны. То кочанчик капусты из-под руки у Кудряшовой выхватит, то тамбовский окорок в упаков­ ке.

— Ну погоди, ведьма, — ругается-грозит Кудряшова, — погоди, я тебя пихну.

— А я мильцинера позову, — отвечает Авдотьюшка, — ишь пихало какое.

А сама боится: "Ой, пихнет, ой, пихнет".

Теперь самое время сообщить, что ж это такое — "пихнуть". Есть старое славянское слово — пхати, близкое к нынешнему украинскому — пхаты. По-русски оно пере­ водится — толкнуть. Но это не одно и то же. Иное звучание меняет смысл, если не в грамматике, то в обиходе оба сло­ ва существуют одновременно. Толкнуть — это значит ото­ двинуть, отстранить человека. Бывает, толкнули и извини­ те, говорят, пардон. А если уж пихнули, так пардону не просят. Потому, как пихают для того, чтоб человек раз­ бился вдребезги.

"Ой, пихнет, - думает Авдотьюшка, — ой, пихнет".

Но очередь тихая, не воинственная, и Кудряшова ти­ хая. Исподлобья на Авдотьюшку косится, но молчит. В чем тут причина? Не в мясе причина, а в мяснике.

Необычный мясник появился в данной торговой точ­ ке. Мясник-интеллектуал, похожий скорее на ширококост­ ного из народа профессора-хирурга в белой шапочке на се­ деющей голове, с крепким налитым упитанным лицом, в очках. Мясник веселый и циничный, как хирург, а не мрач­ ный и грязный, как мясник. Очередь для него объект весе­ лой насмешки, а не нервного препирательства. Он выше очереди. Огромными, но чистыми ручищами берет он кус­ ки мяса и кладет их на витрину, на мясной поднос. И в от­ вет на ропот очереди, требующей быстрей обслуживать, без запинки читает "Евгения Онегина".

— Чего там, — ропщет некая с усталым лицом, видать не впервой сегодня в очереди стоит, — чего там... Вы для обслуживания покупателя поставлены.

— Глава вторая, — отвечает ей мясник, — Деревня, где скучал Евгений, Была прелестный уголок;

Там друг невинных наслаждений Благословить бы небо мог.

Господский дом уединенный, Горой от ветров огражденный, Стоял над речкою. Вдали Пред ним пестрели и цвели Луга и нивы золотые, Мелькали села;

здесь и там Стада бродили по лугам, И сени расширял густые Огромный, запущенный сад, Приют задумчивых дриад.

Странная картина. Странные она вызывает идеи. И неожиданные из нее проистекают выводы. Первый вывод — Пушкина мясной очереди должен читать мясник. Соб­ ственно, это главный вывод, ради которого есть смысл не­ много поразмышлять в духоте магазина. Цинично, вуль­ гарно бренчит мясник на Пушкинской лире, но все ж чув­ ства добрые пробуждает. Народ безмолвствует, соответ­ ственно финальной ремарке из "Бориса Годунова". Тихо стоит. Не слушает Пушкина, но слышит. Попробуй про­ честь мясной очереди Пушкина крупный профессор-пушки­ нист или известный актер-исполнитель. Хорошо, если это вызовет только насмешки. А то ведь еще злобу и нена­ висть. Нет, культуру народу должна нести власть. Скажете, что ж это за культура, что ж это за Пушкин? Ответим на это совсем с иного конца. Ответим тоже вопросом. Вам приходилось наблюдать, как восходит солнце? Не над пыш­ ной субтропической зеленью, которая знает, что такое солнце, которая сознательно живет им и которая академи­ чески солидно ждет его восхода. И не над тихой поросшей травой лесной поляной, которая сама составляет крупицу солнца, которая верит в него и для которой восход солнца есть ее собственное интимное чувство. Мы имеем в виду восход солнца над безжизненными северными скалами. Ка­ залось бы, зачем мертвому жизнь? Зачем холодным кам­ ням солнце? Спокойно, тяжело, монотонно лежат камни в глухой ночи, покрытые льдом и снегом, безразлично встре­ чают камни серый, короткий день, принимая на бесчув­ ственную грудь свою острые порывы ветра. Но восходит над ними солнце, слабое подобие жаркого, плодоносного или ласкового мягкого знакомого нам солнца, восходит солнце, от которого субтропической зелени или лесной по­ лянке стало бы страшно и тоскливо. А скалы вдруг меня­ ются. Розовеют камни, мох да лишайник появляются, и ка­ кое-то невзрачное насекомое выползает из расселины на­ встречу этому короткому празднику. Хоть и не осознает, может, откуда пришел свет, почему утих ветер, почему нет безразличия к холоду и что это за новое не чувство даже, а ощущение теплоты и покоя. А взойди над северными камнями южное или даже мягкое умеренное солнце, это была бы катастрофа. Потрескались бы холодные камни, высох лишайник, погибло бы, сгорело невзрачное насе­ комое. Холодному северу нужно холодное солнце.

Вы скажете, пример слишком уж отдален от постав­ ленного нами вопроса. Слишком много разного смешано.

Природные явления, очередь в мясном магазине и приоб­ щение народа к культуре. Однако, нет здесь эклектики.

Души человеческие так же разнообразны, как природа, но способны к большим переменам. Холодное солнце офици­ альной культуры может сделать эти перемены плодотвор­ ными. Вот где б только найти просвещенных мясников, помнящих наизусть "Евгения Онегина"? Остро отточенный топор редко сочетается даже с дурно настроенной лирой.

Так думал интеллигент-"шляпа" без почек, стоя в мясной очереди и наблюдая, как под бренчащие, но все-та­ ки звуки Пушкинской лиры народ получает мясо. Притих народ. Размяк народ.

— Мы согласны с вами, — кто-то из очереди размяк­ ший мяснику, — нам бы мяса.

Глаза мясника сверкают насмешкой за стеклами про­ фессорских очков, но хирургически чистое ручище держит тяжелый мясной топор. Решается Авдотьюшка.

— Мне б мясца, — говорит жалобно, — стоять не могу, ноги не держат.

Народ устал, настоялся народ, недоволен народ. Но просвещенный мясник учит народ деяниями своими.

— Вам какого, бабушка? — соизволил проявить ми­ лость монарха мясник.

— Мне бы этого, — и пальцем в облюбованный кусок.

Берет мясник кусок своими белыми ручищами. Хо­ рош, сочен кусок. И косточка рафинадная. Глазам своим не верит Авдотьюшка. Счастье-то какое.

— С праздничком вас, — это она мяснику польстить хочет, чтобы не передумал.

— Я вам признателен, — отвечает мясник, — с каким?

Партийным или церковным?

Ропот рассеивается. Весело народу, хоть и тесна оче­ редь. А вместе с весельем и сознание появляется.

— Нам тяжело, — говорит кто-то, — а старикам одино­ ким как же?

Тянется к мясцу Авдотьюшка. Не дает мясник. Даже разволновалась Авдотьюшка. И напрасно.

— Разрешите, я вам в кошелочку положу, — говорит мясник.

Легло мясцо в кошелочку. Повернулась радостная Авдотьюшка уходить, а мясник ей вслед.

— Спасибо за покупку.

— Дай Бог здоровья, — отвечает Авдотьюшка.

Вышла Авдотьюшка, идет — улыбается. За угол за­ шла, из кошелочки мяса кусок вынула, как ребеночка по­ нянчила и поцеловала. Может, цыплятина и лучше, да цып­ лятина не родная, Авдотьюшкой не куплена, а это мясцо свое. Плохо день у Авдотьюшки начался, да хорошо кон­ чается. Раз везет, значит этим попользоваться надо. Решила Авдотьюшка в магазин сходить далекий, который редко посещала. "Ничего, там по дороге скамеечка, посижу и дальше пойду. Авось чего-либо добуду..."

Пошла Авдотьюшка. Идет, отдыхает, опять идет.

Вдруг навстречу дурак. Знала она его в лицо, но как зовут, не знала.

Дурак этот был человек уже не молодой, голову имел обгорелую и потому всегда кепку носил. Ездил этот востроносый дурак городским транспортом и из бумаги профили людей вырезал. Похоже, кстати, но за деньги. А ранее работал дурак на кожевенном комбинате художни­ ком. Однако раз вместо лозунга: "Выполним пятилетку за четыре года" написал: "Выполним пятилетку за шесть лет".

Чего это ему в голову пришло? Впрочем, родной брат дура­ ка, герой-полковник, ордена, квартира в четыре комнаты, почетный ветеран Отечественной войны и вдруг публично заявил: "Сегодня по приказу Верховного главнокомандую­ щего товарища Сталина в городе выпал снег". А товарища Сталина к тому времени не то что на этом свете, но и в мав­ золее-то уже не было. Как же он мог снегу приказать? Ду­ мали, неудачно шутит полковник, пригляделись, искренно излагает и глаза нехорошо блестят. Одним словом, дурная наследственность. Может, оно и так, дурак-то он дурак, но говорят, что младший брат полковника художник, подаль­ ше от своего района, там где его знают поменьше, подошел к самой пасти кровожадной свирепой многочасовой очере­ ди на солнцепеке, выстаивавшей к киоску, где продавали раннюю клубнику, и произнес: "Именем Верховного Сове­ та СССР предлагаю отпустить мне три килограмма клуб­ ники". При этом он предъявил собственную правую руку ладонью вперед. Ладонь была пуста, но народ ему подчи­ нился, и он взял три килограмма клубники... Вот тебе и дурак...

Увидел Авдотьюшку дурак и говорит:

— Бабка, а в пятнадцатом магазине советскую колба­ су дают... И народу никого.

Мужчина, который рядом шел и тоже услышал, гово­ рит:

— Что это вы болтаете... У нас вся колбаса советская, у нас еврейской колбасы нету.

— Вкусная колбаса, — отвечает дурак, — пахучая. Я такой давно не видал.

— Да он же того, — шепотом Авдотьюшка мужчине и себя по платку постучала.

— А, — понял антисемит и пошел своей дорогой.

Пятнадцатый же магазин тот, куда Авдотьюшка шла.

Приходит. Магазин длинный, как кишка, и грязней грязно­ го. Даже для московской окраины он слишком уж гряз ный. Магазин, можно сказать, сам на фельетон в газете "Ве­ черняя Москва" напрашивается. Продавщицы все грязные, мятые, нечесанные, стоят за прилавком, как будто только что с постели и вместо кофе водкой позавтракали. И кас­ сирша сидит пьяная, а перед ней пьяный покупатель. Лепе­ чут что-то, договориться не могут. Она на рязанском языке говорит, он на ярославском. А подсобники все с татуиров­ кой на костлявых руках и впалых, съеденных алкоголем грудях... У одного Сталин за пазухой сидит, из-под грязной майки выглядывает, как из-за занавески, у другого орел скалится, у третьего грудь морская — маяк и надпись "Порт-Артур".

Знала Авдотьюшка про этот магазин, редко здесь бы­ вала. Но ныне пошла. Заходит Авдотьюшка озираясь, ви­ дит всю вышеописанную картину и уже назад хочет. Одна­ ко глянула в дальний угол, где написано — гастрономия.

Глянула, глазам не поверила. Правду сказал дурак. Лежит на прилавке красавица-колбаса, про которую и вспоминать Авдотьюшка забыла. Крепкая, как тёмнокрасный мрамор, но сразу видно, сочная на вкус, с белыми мраморными прожилками твердого шпига. Чудеса, да и только. Как по­ пало сюда несколько ящиков деликатесной, сырокопченой, партийной колбасы, словно бы прямо из кремлевского распределителя? И почему ее сам торговый народ не разво­ ровал? Видать, по пьянке в массовую торговлю выпусти­ ли. И этикетка висит — колбаса "Советская". Не соврал ду­ рак. Цена серьезная, но те, дешевые, с крахмалом и чесно­ ком. Матвеевна говорила, в колбасу мясо водяных крыс подмешивают, из шкур которых шапки шьют. А здесь мя­ со чистокровное, свинина-говядина. И мадерой мясо пах­ нет... Чем ближе Авдотьюшка подходит, тем сильнее запах чувствует. Это ж если тонко нарезать, да на хлеб, надолго празднично можно завтракать или ужинать.

А ведь было время, ужинала Авдотьюшка не одна.

Самовар кипел червонного золота, баранки филипповские.

Он красавец был. И у Авдотьюшки коса ржаная. В два­ дцать пятом году это было... Нет, в двадцать третьем...

Колбаски полфунта в хрустящем пакете. Колбаска тогда по-другому называлась, но эта она, самая... Принесет, гово­ рит: "Употребляйте, Авдотья Титовна. На мадере приготов­ ленная". И балычку принесет... "Употребляйте" — говорит.

— Ну что, девка, — говорит Авдотьюшке пьяная нече санная продавщица, — покупаешь колбаски? Раз в десять лет такую колбаску достать можно.

А Авдотьюшка не отвечает, ком в горле.

— Какую берешь? — спрашивает продавщица, — эту?

- и поднимает крепкий сырокопченый батон.

А Авдотьюшка не видит, слезы в глазах.

— Чего плачешь? — спрашивает продавщица, — зять из дому выгнал?

— Нет у меня зятя, — еле отвечает Авдотьюшка и всхлипывает, и всхлипывает.

— У ней, видать, украли что-то, — предположил под­ собник с морской грудью, — украли у тебя что-нибудь, ста­ рая?

— Украли, — сквозь слезы отвечает Авдотьюшка.

— Ты что ль, Микита? — и к тому, у которого Сталин из-за майки-занавески выглядывает...

Микита этот, кстати, Сталиным своим очень гордился и в разных местах, за разными бутылками одну и ту же ис­ торию рассказывал про сержанта, которого в сорок пятом году расстреливать должны были, так как он немку-мало­ летку изнасиловал... Отомстил немецким карателям, кото­ рые сожгли его хату со всем, что в ней было живого и не­ живого. Насилует сержант немку и плачет, и кричит: "За мать мою, Василису Тихоновну! За деда Прокопа! За се­ стру Надьку! За пацанят Надькиных Леньку и Женьку и за пацанку Надькину Людку!" А в конце вогнал немке в то самое место бутылку с криком: "Смерть немецким окку­ пантам!" Умерла немка, а сержанта приговорили к расстре­ лу. Вывели его расстреливать, он рубаху на груди разорвал, там Сталин. И не расстреляли, послали в штрафной баталь­ он... Правда, всякий раз по-новому Микита рассказывал.

Иногда сержант этот был из другого полка, иногда из со­ седней дивизии, а иногда он сам Микита этим сержантом и был...

— Ты что ль, Микита?

— Да я ее в глаза не видел, — отвечает Микита, — у ней старой только геморрой украсть можно.

— Украли, — говорит Авдотьюшка и слезы льются, льются... Давно так не плакала.

— Украли, в милицию иди, не мешай торговле, — го­ ворит продавщица и сырокопченый батон на весы кладет, антисемиту вешает.

Видно опомнился антисемит, вернулся, поверил дура­ ку. И другой народ подходит все более и более. Растрезво­ нил дурак про советскую колбасу.

О советской колбаске следует сказать особо. Колбас­ ные очереди наряду с очередями апельсиновыми являются главным направлением торговой войны между государ­ ством и народом. Мы с вами в настоящих колбасных и апельсиновых очередях не стояли, потому что Авдотьюшка их избегает. Хитра Авдотьюшка, и посадские хитры. И ук­ раинцы-махновцы редко там попадаются. Они больше по окраинам, где какой дефицит выбросят. Кто же стоит-вою­ ет в тех очередях? Вокзалы. А что такое вокзалы? Это сам СССР. Но за апельсинами СССР поневоле стоит. Выращива­ ет СССР в обилии вместо груш-яблок автомат "Калашни­ ков", а третий мир апельсин выращивает. Натуральный об­ мен вне марксова капитала. Не свой, не привычный про­ дукт — апельсин. От него у СССР отрыжка горько-кислая.

Не серьезный продукт апельсин, под водку не идет. Детиш­ кам дать погрызть, разве что. Иное дело колбаска...

В колбасных Москвы вокзальный дух, вокзальная духота... Кажется, вот-вот прямо в московских колбасных, вызывая головную боль, закаркает диктор.

— Внимание, начинается посадка на поезд номер...

И пойдут поезда прямо из московских колбасных на Урал, в Ташкент, в Новосибирск, в Кишинев... Вокзаль­ ный народ не буйный. Посад хитер, а вокзал терпелив. Хит­ рость — она резиновая, а терпение — оно железное.

Раньше в московских колбасных приятно пахло коп­ ченостями. Теперь там запах давно не мытых дорожных тел. Да не просто тел. Ногами в колбасных воняет. Наму­ ченными взопревшими ногами. Не на час, не на два, на це­ лый день вокзал устраивается. Садятся некоторые передох­ нуть, разуваются. Железо ждать умеет. И свое соображение у железа тоже есть. Знает, какие продукты на какие рассто­ яния везти можно. Ведь образование в СССР шагнуло да­ леко вперед. Высок в очередях процент образованного на рода. Инженеры стоят, химики-физики... Стоят, рассчиты­ вают... До Горького мясцо доезжает и маслице. А до Каза­ ни мясо протухает, но колбасы вареные выдерживают. За Урал копчености, чай, консервы везти можно. Апельсины те же для баловства ребятишкам. Но лучше нет настоящей копченой колбаски. И терпеливо железо стоит. Стоит СССР в очередях за колбасой. "Эх, милая, с маслицем тебя да с хлебцем, как в былые времена".

Опомнилась и Авдотьюшка.

— Я первая, — кричит, — я очередь первая заняла.

Куда там, оттерли. Обозлилась Авдотьюшка, уж как обозлилась: "Народ нынче оглоед, народ нынче жулик".

Разошлась Авдотьюшка от обиды. Платок с головы сбился.

Об кого-то кулак свой ушибла, об кого-то локоть рассади­ ла. Поднатужилась Авдотьюшка, попробовала пихнуть. Да тут ее саму пихнули. Какой-то, даже не оборачиваясь, за­ дом пихнул. А зад у него передовой, комсомольско-моло дежный, железобетонный.

В больнице очнулась Авдотьюшка. Очнулась и пер­ вым делом про кошелочку вспомнила.

— А где же моя кошелочка?

— Какая там кошелочка, — отвечает медсестра, — вы лучше беспокойтесь, чтоб кости срослись. Старые кости хрупкие.

Но Авдотьюшка горюет — не унимается.

— Там ведь и мясцо было, и селедочка, три короба, и хлебец, и яйца, два пакета... Однако пуще всего кошелоч­ ку жалко... Где ж она теперь, моя кормилица, где ж она теперь, моя Буренушка?

В той же больнице, где Авдотьюшка, инженер Фише левич лечился, кибернетик низкооплачиваемый. В больни­ це, как в тюрьме, люди быстро знакомятся.

— Юрий Соломонович.

— Авдотья Титовна.

— У вас, Авдотья Титовна, что?

— Пихнули меня.

— А что это такая за болезнь, — иронизирует Фишеле вич, — у меня, например, перелом правой руки.

Пригляделась Авдотьюшка.

— Точно, — говорит, — тебя из очереди в правую сто­ рону выбросили, я вспомнила. Но не горюй. Без яиц остать­ ся не так обидно, как без колбасы.

Среди больных заслуженная учительница была с тазо­ бедренным переломом. Начала она обоих стыдить.

— Как вы можете вслух такие анекдоты рассказы­ вать.

— Какие анекдоты, — говорит Авдотьюшка, — все правда святая... Яйца болгарские, а колбаса советская.

— Вы еще и антисоветские анекдоты про Варшавский договор здесь рассказывать вздумали, — возмущается учи­ тельница и еще более стыдит, а особенно Фишелевича, того по еврейской линии стыдит и обещает выполнить свой гражданский долг.

— Позвольте, — пугается Фишелевич, — слова Авдо­ тьи Титовны советская печать подтверждает, — и достает из тумбочки большую книгу в коричневом переплете.

Часто читал Фишелевич эту книгу, и все думали — ро­ ман читает.

— Вот, — говорит Фишелевич, — вот сказано: к наи­ лучшим деликатесным сырокопченым колбасам заслужен­ но причисляют колбасу советскую. В ее фарш, приготов­ ленный из нежирной свинины и говядины высшего сорта, добавляют очень мелкие кубики твердого шпига, который дает на разрезе привлекательный рисунок. Обогащает вкус и аромат советской колбасы коньяк или мадера и набор специй. Перед использованием рекомендуется нарезать колбасу тонкими полупрозрачными ломтиками.

— Вот оно как, — говорит шофер, который с перело­ мом обеих ног в кресле на колесиках передвигался, — вот оно, значит, как ее начальство нарезает.

Тут опять учительница.

— Это, — говорит, — диссидентская книга... Эту книгу диссиденты распространяют, чтоб над нашими временными трудностями поглумиться... Негодяи, сионисты... Но знай­ те, ироды, что я старая контр-антисоветчица, — и зарыдала от обиды и от невозможности всех приговорить к расстре­ лу.

Дали ей успокоительную таблетку. Но ведь права, ведь права депутатка райсовета. В нынешний период раз витого социализма кулинарная книга о вкусной и здоро­ вой пище есть самая диссидентская, подрывная и насмеш­ ливо-сатирическая. Однако и Фишелевич хитер. Хитер Фи шелевич.

— Извините, — говорит, — книга одобрена институтом питания Академии медицинских наук СССР. Главный ре­ дактор академик Опарин.

— Раз одобрено академиком СССР, — говорит шофер, — значит читай дальше.

И с тех пор часто читал Фишелевич книгу вслух. Мно­ го нового узнал из нее больной народ. И про сервелат, и про колбасу слоеную, и про уху из стерляди, которую луч­ ше всего подать с кулебякой или расстегаем. В тарелку с ухой можно положить кусок вареной рыбы.

— Любите рыбку, Авдотья Титовна?

— Уважаю...

— А я люблю мясо с лапшой.

Это уже неизвестно кто реплику вставил. Даже не­ известно какой у него перелом. А подавай ему мясо с лапшой.

— Ваша фамилия?

— Шаргомыжский.

— Отлично... Читаем дальше.

А дальше про ростбиф целая новелла. И про индейку жареную поэма. И про заливную ветчину по-русски. При­ чем было сказано : хрен подается отдельно.

— Это верно, — сказал шофер, — по-русски теперь хрен подается отдельно.

От такого чтения у учительницы поднялась темпера­ тура и она перестала выходить из своей палаты. А Авдо тьюшка слушает, слушает. "Эх, все бы это да в кошелоч­ ку". Кошелочка-кормилица ей родным существом была.

Она ей по ночам несколько раз снилась. Привыкла Авдоть юшка к своей кошелочке. Как это она другую сумку возь­ мет, с ней по очередям ходить будет. Печалится, горюет Авдотьюшка. Однако раз медсестра говорит.

— Родионова, вам передача.

Родионова — это Авдотьюшки фамилия. Глянула Ав­ дотьюшка — кошелочка... Еще раз глянула — кошелочка...

Не во сне, наяву — кошелочка... Мясца нет, конечно, и яичек, да и из трех селедочных коробок — одна. Но зато положена бутылка кефира, пакетик пряников и яблочек с килограмм...

Как Авдотьюшка начала свою кошелочку обнимать, как начала Буренушку гладить-баловать... А потом спохва­ тилась — кто ж передачу принес? Одинокая ведь Авдотьюш­ ка. Полезла в кошелочку, на дне записка корявым почер­ ком: "Пей, ешь, бабка, выздоравливай". И подпись — "Те­ рентий". Какой Терентий?

А Терентий — это тот подсобник с морской татуиров­ кой, с "Порт-Артуром" на груди.

Значит, и в самых темных душах не совсем еще погас Божий огонек. На это только и надежда.

апрель 1981 год.

Западный Берлин.

ЗАКАЗЫВАЙТЕ В РУССКИХ КНИЖНЫХ МАГАЗИНАХ поиски и РАЗМЫШЛЕНИЯ МОСКОВСКИЙ ОБЩЕСТВЕННО-ЛИТЕРАТУРНЫЙ ЖУРНАЛ Цена каждого выпуска 20 франков Михаил Рейман КИТАЙСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ Весной прошлого года мне вместе с несколькими друзьями по чехословацкой эмиграции — А. Мюллером, 3.

Млынаржем и 3. Гейзларом — довелось побывать в Китае.

Наша поездка была информативной, она была согласована с китайской стороной. Китай привлекал нас уже как гро­ мадная страна, обладающая самостоятельной культурой и цивилизацией, о которой мы имели весьма смутное пред­ ставление. Основным же был, конечно, интерес к современ­ ному положению в стране, к тем изменениям, которые про­ изошли в ней после смерти Мао, стремление разобраться в противоречивом потоке информации, приходящих из Ки­ тая в Европу. Наше отношение к общественно-политичес­ кому строю Китая, с которым нам предстояло ближе по­ знакомиться, было настороженным: оно диктовалось на­ шим опытом с режимами сходного типа в Средней Европе и в СССР. С другой стороны, это не лишне подчеркнуть для русского читателя, нам была чужда недоброжелательная предвзятость. Китай никогда не представлял угрозы наше­ му государственному или национальному существованию.

В 1968 году китайское руководство резко осудило рефор­ маторский курс Дубчека, усмотрев в нем одно из последст­ вий советского "ревизионизма", но затем оно еще более резко и безусловно осудило советскую оккупацию Чехо­ словакии, превратив отвод советских войск в одно из условий нормализации своих собственных взаимоотноше ний с СССР. Это был вне всякого сомнения — здесь беспо­ лезно говорить о "корысти", делая вид, что в мире есть правительства, действующие "бескорыстно", — дружест­ венный акт по отношению к народам нашей страны.

Нашими собеседниками с китайской стороны были функционеры разных ступеней управления, хозяйственни­ ки и научные работники. Многие из них благодаря нашему посредничеству впервые получали возможность ближе по­ знакомиться с одной частью среднеевропейской оппозиции, с ее взглядами и мнениями по ряду вопросов. Такое зна­ комство могло им казаться тем более интересным, что оно совершалось под свежим еще впечатлением событий в Польше, подтвердивших вновь (после событий 1956 и 1968 гг.) не только общеполитическую значимость оппози­ ции, но и ее влияние на взаимоотношения стран Средней Европы с СССР. С другой стороны, как мы смогли вскоре убедиться, к этим внешнеполитическим обстоятельствам присоединялись и существенные обстоятельства внутренне­ го порядка: проблематика преодоления последствий "культурной революции", поставившая в повестку дня ре­ формы общественной и политической жизни Китая. Инте­ рес наших собеседников к опыту реформ в среднеевропей­ ских странах был несомненен — и это одно из наиболее благоприятных впечатлений от всей поездки в целом.

Мы пробыли в Китае около трех недель. Наши хозя­ ева приложили немало усилий для того, чтобы показать нам свою страну, показать ее, конечно, не с худшей сторо­ ны. Тем самым мы получили возможность посетить ряд го­ родов, побывать на предприятиях, в земледельческих ком­ мунах, в научных учреждениях, беседовать со многими людьми. Я, однако, не хотел бы переоценивать значение ви­ денного и слышанного нами. Мы очень бегло познакоми­ лись лишь с небольшим, хотя и немаловажным кусочком страны: Пекином и частью Центрального Китая в нижнем течении Янцзы — Нанкином, Буши, Шанхаем и близким к ним Ханьчжоу. Барьер языка и письменности создавал по­ чти всегда необходимость в посредниках, что в свою оче­ редь затрудняло и без того небольшие возможности нефор­ мальных контактов с людьми. Мы задавали "неприятные вопросы", но получить ответы, которые не сообразовыва лись бы с официальными мнениями, было затруднительно и удавалось редко. К этому присоединялось и то обстоя­ тельство, что самостоятельное передвижение европейца по китайской улице дело далеко не легкое: он рискует быть заключенным в плотное кольцо настырных любопытных, с которыми ему никак не договориться. В силу всего этого я не решился бы здесь говорить о виденном и слышанном как о непреложных фактах. Речь идет о впечатлениях ино­ странца, впервые попавшего в страну, а потому способного во многом ошибаться. Тем не менее значение таких поез­ док, как наша, заключается, конечно, не в точности инфор­ мации, а в том особом видении разных аспектов чужой жизни, которое доступно лишь взгляду со стороны.

Бедность Китая как фактор его общественного строя При первом соприкосновении с Китаем меня, да и нас всех, поразило множество внешних черт сходства обстанов­ ки со странами "реального социализма", особенно с СССР, сохранившееся несмотря на долгие годы разрыва. Сходст­ во ощущается уже в архитектуре громадного и полупусто­ го пекинского аэропорта, в характере реакции погранични­ ков, таможенников и встречающих — на "иностранных го­ стей". Больше, конечно, это внешнее сходство заметно в самом Пекине, в своеобразной комбинации крайне бедно­ го, невзрачного и неухоженного старого города — это не ка­ сается большой площади под императорскими дворцами и парками — с прорастающими через него по-советски пом­ пезными или безличными крупноблочными зданиями но­ вой застройки. Общая планировка города — не берусь су­ дить, что существовало уже прежде, а что вновь создано или создается, — также напоминает московскую: широкие проспекты и большие, просторные площади, обстроенные казенными зданиями в стиле "социалистического класси­ цизма", с той только разницей, что в их оформлении ис­ пользуются элементы не русской, а китайской дворцовой архитектуры. Вы найдете здесь свой "Кремль" — Запрет­ ный город, свою "Красную площадь" с мавзолеем — не Ле­ нина, а Мао — Тянь-ан-мен, свою "улицу Горького" — Чан ан, с пролегающей вдоль нее первой линией пекинского ме тро. Если всмотреться, то чем-то не вполне уловимым пекинская уличная толпа напоминает московскую, только, возможно, не сегодняшнюю, а ту, что наполняла Москву в годы моей учебы, лет тридцать тому назад. Это впечатление может возникнуть от сходства некоторых деталей одежды или способа ее ношения (вернее занашивания), скорее все­ го оно обусловлено большим притоком деревенского насе­ ления в города, особой повадкой людей деревни, уже при­ выкших к большому городу, но все еще не избавившихся от элементов "деревенского" поведения, реакции на среду и события улицы.

Впечатление сходства еще более возрастает после пер­ вых контактов и разговоров с людьми: сходный набор ос­ новных понятий, сходные институты общественной и госу­ дарственной жизни, сходность многих элементов полити­ ческого опыта. Можно с ходу понимать друг друга, вести разговоры на многие темы без риска быть непонятым.

Но все это действительно первые впечатления. Они, конечно, особенно при определенном настрое ума, могут утвердить в убеждении, что Китай является лишь частным вариантом страны "реально существующего социализма".

Они могут, однако, также вести и к более острому воспри­ ятию его несомненных существенных отличий от стран со­ ветского блока.

Первое, что резко отличает Китай от стран советского блока и вокруг чего нельзя пройти не заметив, это его бед­ ность. Я не говорю о чем-то новом. Бедность Китая не скрывается сегодня китайскими властями, о ней не так давно говорил в своем выступлении также новый китай­ ский премьер. Китайская бедность — это, во всяком случае в тех местах, где мы побывали, не бедность разорения и го­ лода, хотя я не сомневаюсь в наличии голодных (Китай в начале года в связи со стихийными бедствиями и неурожа­ ем в некоторых районах обращался за помощью в между­ народные организации). Она также лишь частично сравни­ ма с бедностью советской. Это не бедность пустых прилав­ ков страны, которая могла бы жить в относительном до­ статке, но расходует свои силы на непосильное бремя ис­ ключительно разросшейся военщины и милитаризма. Ки­ тайские магазины, в которых нам удалось побывать, бы ли снабжены неплохо, очередей было не видно. Разумная политика цен и зарплаты сжимает, по всей видимости, по­ требление до обеспечимого уровня. Военные, наполняющие города, не щеголяют ни погонами, ни лампасами, они выде­ ляются из толпы только зеленью своих мундиров. Китай­ ская бедность разностороння, она имеет много обличий.

Бросаются в глаза в особенности три ее черты: это, во-пер­ вых, бедность общества, которое не сумело своевременно расстаться с традиционной обстановкой, способом и стилем жизни и которое и до сего дня — о причинах надо было бы говорить особо — не сумело обеспечить себе необходимой динамики роста;

это, во-вторых, бедность перенаселенно­ сти. Китай только недавно пережил совершенно исключи­ тельный по своим размерам взрыв рождаемости. Большин­ ство его жителей относится сегодня к возрастной группе до 25 и до даже 18 лет. Города переполнены людьми. Не на­ до большой фантазии, чтобы представить себе, какие труд­ ности и проблемы это создает. В прошлом Китай пережил уже раз эпоху, когда взрыв рождаемости подорвал мощь страны, сделав ее легкой добычей других держав. Спра­ виться с этим сегодня будет также отнюдь не легко. В третьих, китайская бедность — это также бедность уравни­ тельности, созданной революцией. В прежних европейских столицах Китая — Шанхае и Нанкине — она проявляется не­ сомненным падением общего уровня жизни. Ее повседнев­ ной основой является, однако, неразвитость потребностей массы людей, скромность их жизненных запросов и пред­ ставлений о достатке.

Бедность Китая бьет в глаза уже во внешнем виде го­ родов. Громадные площади заняты зданиями старой по­ стройки: одно- и двухэтажными домами местечкового или даже деревенского типа, домами покосившимися, давно, а может быть, и вовсе не ремонтировавшимися. Неудовле­ творительность жилья, обстановки, всего быта видна даже при беглом взгляде с улицы. Я застал еще деревянную Мос­ кву, видел не одну коммунальную квартиру и не одно рабочее жилье, но то, с чем мы столкнулись в Китае, в це­ лом значительно беднее.

При всем том поражает ограниченность нового строи­ тельства;

она является одним из тех факторов, которые сразу же наводят на мысль о недостаточности роста. Я не знаю статистики, быть может, она и выглядит неплохо.* Тем не менее ощущение недостаточности строительства охватывает вас уже при первом соприкосновении со стра­ ной и не покидает в дальнейшем. Новое строительство ни­ где, кроме ряда районов Пекина, не запомнилось мне как существенный элемент городской архитектуры (разумеет­ ся, я не беру во внимание европейские постройки Шанхая или Нанкина, относящиеся к дореволюционному прошло­ му).

Я не хочу утверждать, что нового строительства в Китае вообще нет. Такое строительство есть, власти пыта­ ются создать в новых домах более сносные жилищные ус­ ловия. Существуют нормы заселения квартир. В Шанхае мы посетили городской поселок, бывший новым лет три­ дцать тому назад. Норма заселения: 5 кв. м. на человека.

Но сюда уже ворвалось обратное действие недостаточного строительства: реальность, по нашей оценке, не превышает 2 кв. м. в коммунальной квартире. При этом сопровождав­ шие нас утверждали, не верить им не было оснований, что заявок на новые квартиры не слишком много. Люди, оче­ видно, не считали свои квартирные условия неудовлетво­ рительными и знали — почему.

Но если ограниченность городского строительства яв­ ляется одним из свидетельств недостаточности роста, то ее вторая, не менее яркая черта — это общая слабость того от­ печатка, который на китайское общество накладывает со­ временная промышленная цивилизация. Я не хочу настаи­ вать на том, что наличие промышленности в китайских крупных городах, за исключением разве что Шанхая, мало заметно. Это можно отнести за счет того, что в любом из этих городов мы были очень недолго;

кроме того, мы не были в Маньчжурии, а она наиболее развита в промышлен­ ном отношении. Я не хочу также говорить об общем впе * Уже после того, как эти строчки были написаны, мне попали в ру­ ки официальные китайские документы, говорящие о многократ­ ном росте производства за последнее тридцатилетие. Такие данные весьма относительны, т.к. они лишь подтверждают крайнюю ограни­ ченность исходной базы роста. Иностранец же сравнивает не с прош­ лым, которого он не знает, а с действительностью других стран. По­ этому я решил ничего не исправлять.

чатлении от предприятий, которые мы посетили. В боль­ шинстве своем это были далеко не ведущие заводы. Я не слишком разбираюсь в промышленной технике, но, по мо­ ему мнению, она была на уровне европейских двадцатых пятидесятых годов: механизация без автоматизации и с большим участием индивидуального труда рабочего, даже, на удивление, в производстве некоторых серийных изделий.

Этому в целом соответствовали и организация, и режим труда, который на первый взгляд не казался невыносимым.

Впечатление промышленной неразвитости возникает еще на пути в Китай: мы летим на "подержанном" боинге, который не внушает слишком большого доверия (можно ли было предполагать, что на внутренних линиях мы, нао­ борот, полетим на новых машинах!) и шутим насчет того, переживем ли следующую посадку. Пекинский аэродром, аэродром громадной державы, самой населенной страны мира, зияет пустотой. Здесь не только не видно многочис­ ленных самолетов крупных международных компаний, что свидетельствовало бы лишь о международной изолирован­ ности, но не найдется и больше двух-трех самолетов китай­ ских национальных аэролиний. Та же картина затем на аэ­ родромах двух других, по сути дела столичных городов — Нанкина ("Южной столицы") и Шанхая.

Еще красноречивее китайская улица, она заслуживала бы особого описания. Основное средство городского тран­ спорта — велосипед. Велосипедов здесь десятки и сотни ты­ сяч, в часы пик они разливаются во всю ширину улиц. Об­ ратной стороной медали является то, что отсутствует, ко­ нечно, не по соображениям экономии энергии, густой авто­ моторный транспорт. Легковых машин очень мало, даже в Пекине;

по улицам передвигаются преимущественно авто­ бусы городской сети, а также грузовики. Это не большие контейнерные машины европейских и американских шоссе — я сильно подозреваю, что грузовое сообщение в Китае по шоссе на дальние расстояния приближается к нулю — а бо­ лее мелкие машины с преобладанием студебеккеров и по­ луторок. Но и грузовиков и автобусов не столь уж много, решительно меньше, чем вы могли бы предполагать при су­ ществующей густоте населения и связанных с нею проблем снабжения и транспорта.

Слабость городского транспорта поддерживает ваше представление о слабой насыщенности городов промыш­ ленностью. И это же гармонирует с характером городской застройки, а также с внешним видом уличной толпы.

В относительной слабости промышленного развития Китая вас убеждает еще одна черта китайской действитель­ ности, с которой вы сталкиваетесь почти повсеместно. Я знал ее еще по СССР, но здесь это проступало куда более контрастно: речь идет о резком противоречии между фили­ гранным качеством ремесленного труда, сохраняющим да­ же в массовых изделиях тонкость отделки, чувство матери­ ала, формы, цвета, и качеством того труда, который связан с явлениями промышленной цивилизации. Я не берусь су­ дить о технических параметрах китайских изделий, для европейского глаза они выглядят устаревшими, приблизи­ тельно так, как мы теперь воспринимаем европейские из­ делия сороковых-пятидесятых годов. Но на китайской ули­ це, в магазине или в быту сталкиваешься с гораздо мень­ шим числом квалифицированных промышленных изделий, чем в любой "социалистической" стране. Кое-где бросается в глаза приток японской техники, начавшийся в самое по­ следнее время, но также — частое неумение обращаться с этой техникой. Оно проявляется уже в способе вождения машин или в способе установки разных технических прибо­ ров и приспособлений в интерьере и выступает особенно на­ глядно в строительстве: неровная, как бы небрежная уклад­ ка бетона, низкое качество отделочных работ, непритесан ность дверей, злоупотребление масляными красками и т.д.

Все это резко контрастирует с прекрасными постройками национальной культуры прошлого, с культурой разбивки парков да и с целым рядом предметов традиционного оби­ хода. Здесь трудятся бок о бок две нации: одна, наделен­ ная талантом, тонкостью вкуса и умелостью рук, и другая, не обладающая вполне ни одним их этих качеств.

Но дело не только в этом. Сталкиваясь на улицах ки­ тайских городов с густой толпой людей, одетых почти исключительно в синее рабочее, нередко сильно поно­ шенное и не первой свежести платье, и определяя их, как людей физического труда, вы пытаетесь представить себе, сколько времени и усилий нужно еще приложить, чтобы поднять их до уровня восприятия промышленной цивили­ зации и умелого обхождения с ее продуктами. Проблема бедности Китая и ее преодоления разрастается в ваших гла­ зах до неимоверных размеров. Это дело не двух-трех лет и даже не двух-трех десятилетий, это не просто результат тех или иных недостатков строя или режима;

это — проблема всего прошлого страны, его наследства. Рассматривать се­ годняшний Китай исключительно через призму действия той или иной идеологии было бы непростительной ошибкой.

Я, однако, хотел бы говорить не о бедности Китая как таковой, а о бедности как о факторе общественного строя, отличающего Китай от СССР и других стран "реаль­ ного социализма". Побывав в Китае, вы начинаете остро понимать, что его существенное различие от этих стран за­ ключается уже в том, что он еще не прошел периода "ус­ коренной индустриализации". Более того, Китай в из­ вестном смысле еще не вступил в этот период: он пред­ принял несколько попыток в этом направлении, сорвав­ шихся именно из-за бедности и незрелости страны (это ка­ сается в равной степени как "великого прыжка", так и не­ давнего резкого разбега "четырех модернизаций", рассчи­ танного на увеличенный приток иностранных капиталов и т.п.). По характеру своей внутренней проблематики Китай не столько страна "социалистическая", сколько "развиваю­ щаяся". За сходностью внешних оболочек скрывается су­ щественное различие содержаний. Нельзя игнорировать то обстоятельство, что применение "советского опыта" не привело Китай к решению проблематики роста. Это несом­ ненно становится фактором общественной динамики, при­ водящей в движение всю систему институтов общества.

Именно под влиянием китайской бедности, ощутимости объема нерешенных проблем вы понимаете, что то, с чем вы сегодня сталкиваетесь в стране, не несет печати оконча­ тельности, склеротического брежневского "статус кво".

Здесь еще многое возможно и ничего не исключено.

Все это связано с другой особенностью Китая, кото­ рую я в полной мере начал воспринимать только находясь там.

Одной из наиболее выразительных черт современного строя СССР является, как известно, его сопряженность с милитаризмом и военщиной, его обусловленность положе­ нием СССР как одной из двух супердержав. Те же черты советская пропаганда уже в течение ряда лет, и не без из­ вестного успеха, пытается приписать общественному строю Китая, говоря не только о китайском милитаризме вооб­ ще, но и о китайском стремлении к "гегемонии" (где? в регионе или в мире? на эти вопросы, как правило, не да­ ется ответа).

Мы были первоначально не слишком удивлены, стол­ кнувшись на китайских улицах с обилием военных. Со вре­ менем это потребовало, однако, дополнительных разъ­ яснений. Мы спросили, нам ответили: Китайская армия состоит приблизительно из четырех с половиной мил­ лионов человек. Это пропорционально значительно меньше, чем в СССР, но все же непосильно для китайской экономи­ ки. Армия была введена в города в период "культурной ре­ волюции" и с тех пор находится здесь. Существует ряд про­ ектов, как сократить ее численный состав и вывести ее из городов. К сожалению, реализовать их не так легко.

Я не ручаюсь за полную достоверность этих сведений :

трудно предположить, что в этой, для любой страны чрез­ вычайно чувствительной области, наши хозяева сохранили полную откровенность, что они ничего не скрывали, ничего не замалчивали. Но картина была достаточно ясна: эта армия является силой в первую очередь внутри страны.

К этому присовокупились личные впечатления. Я уже гово­ рил о том, что на китайской улице не видно ни погонов, ни лампасов. Через короткое время вы вынуждены поставить вопрос: как отличить солдата от офицера? Ответ порази­ тельный: по количеству карманов на кителе (два или четы­ ре). Как, однако, отличить прапорщика от генерала, оста­ лось неизвестным. Это дело физиономическое, дающееся с известными усилиями местным жителям, но не приезжим иностранцам.

Внешний демократизм китайской армии не является, конечно, делом чисто формальным;

вместе с ним отпадает множество правил субординации, китайский военный пере­ двигается по улице города гораздо свободнее и цивильнее, чем любой солдат "стран социализма". За три недели пре­ бывания в стране мы видели вооруженных солдат лишь в качестве постовых у некоторых объектов. Только раз в Ханьчжоу нам удалось наблюдать вооруженных солдат в строю. Они шли — человек пятьдесят, быть может, сто — по улице, очевидно, с учения. Подавляющая масса сол­ дат, которых мы видели, была занята "гражданскими" делами. Мы сталкивались с ними в качестве прохожих, экскурсантов, но больше всего и чаще всего при испол­ нении разного рода общественных работ, главным об­ разом строительных.

Конечно, внешний вид и поведение военных на ули­ це не должны еще сами по себе ничего обозначать. Где-то существуют особые части, специальное вооружение, сред­ ства массового уничтожения, вроде ракет с ядерными за­ рядами. Тем не менее я убежден, что и поведение солдат на улицах свидетельствует о многом. Его можно сравнить с поведением остального населения, прикинуть к общей обстановке страны, оценить глазом уровень общей куль­ туры и предположительную способность обходиться с техникой. Я не исключаю, что эта армия по своим навыкам к организованному дисциплинированному действию и по общему уровню культуры превышает уровень массы насе­ ления;

в конечном счете в таких аграрных странах, как Ки­ тай, армия всегда приобщает к культуре, организованно­ сти, специальным знаниям;

тем не менее ничего не свиде­ тельствовало о том, чтобы ее можно было принципиально отделить от состояния страны в целом.

Из поездки в Китай я вынес убеждение, что он не яв­ ляется милитаристской страной в том смысле, в каком ею является СССР. Это, конечно, не значит, что у Китая нет своих внешнеполитических интересов и что его соседям не приходится вообще ничего опасаться. У Китая нет и долго еще не будет возможности вести глобальную политику, тя­ гаться с такими державами, как СССР или США. Когда ру­ ководители современного Китая — эту фразу нам цитиро­ вали много раз — заявляют, что Китай не является и не хо­ чет быть "супердержавой", то к этому следует относиться серьезно: это не вопрос доверия, а вопрос обстановки. Су­ ществование китайского правительства, существование об­ щественно-политического строя в целом лишь мало зави­ сят от международных процессов, тем более от успехов в борьбе за мировую гегемонию. Уже одно это обстоятель­ ство кладет резкую грань между сегодняшними обществен­ ными системами Китая и СССР.

От своих русских знакомых я слыхал: подождите, че­ рез пару десятилетий... Это соответствует советской офи­ циальной точке зрения, рекомендующей не помогать Китаю в решении его внутренних проблем, в его модернизации и индустриализации. Я не берусь судить, будет ли Китай че­ рез 50 или больше лет угрозой для мира. Сама постановка таких вопросов, однако, предполагает, что нам ни сегодня, ни в будущем не надо опасаться СССР, что советская поли­ тика, например, оккупация Чехословакии, Афганистана или угрозы Польше, служит делу укрепления мира.

"Культурная революция" Я не хотел бы, чтобы предшествующие строчки были поняты так, что сегодняшнее состояние Китая, сильное от­ ставание нового строительства и модернизации в целом, следует относить исключительно за счет исторического про­ шлого и его наследства. Когда мы после приезда, удручен­ ные первыми впечатлениями, спросили, в чем дело, то получили в целом ясный ответ: "Культурная революция.

Десять лет почти ничего не строилось, мало производилось.

Гссподствовал хаос. То, что вы видите, построено преиму­ щественно в последние пять лет". И это нам с небольшими отклонениями повторяли, даже без особых вопросов с на­ шей стороны, по всей трассе нашей поездки.

В Китай мы ехали с представлениями о "культурной революции" как, упрощенно говоря, о китайском вариан­ те сталинщины. Такому представлению способствовала своеобразная комбинация борьбы в верхах с массовыми преследованиями. Однако, сочетание: "культурная револю­ ция" это застой и запустение — настораживало. Ведь оправ­ данием сталинщины, ее извращенным пафосом, который долгое время воздействовал на людей, была динамика ро­ ста, новое строительство, изменение лица страны. Тождест­ венна ли действительно "культурная революция" сталин­ щине, нет ли здесь существенного различия содержаний?

Если иметь в виду жертвы, то такие вопросы могут казать ся излишними, на деле они, однако, достаточно важны — различие содержания означает также различие последствий, различие выходов, быть может, всего направления дальней­ шего развития.

Начинаешь суммировать в голове все то, что тебе из­ вестно и что ты вновь узнаешь о "культурной революции".

Количество жертв огромно. Когда мы приехали, то услы­ шали из уст официального лица шокирующую, фантасти­ ческую цифру: 100 миллионов пострадавших. Пятнадцать лет тому назад это был приблизительно каждый восьмой или девятый житель страны, включая древних стариков и грудных младенцев. Таким цифрам вряд ли можно дове­ рять: кто мог это подсчитать и на базе какого статистичес­ кого метода? Но сама ситуация была совершенно новой:

представьте себе официальное лицо в какой-либо стране "реального социализма", называющее вам количество жертв сталинщины, которое своими размерами вызовет ваше недоверие! Последовал неизбежный вопрос и "уточ­ нение": речь идет не только о "непосредственно постра­ давших", но также о пострадавших "косвенно", т.е. о чле­ нах семей и других близких родственниках. Дальнейший вопрос о количестве "непосредственно пострадавших" остался сначала без ответа, мы получили его много дней спустя, всего за два часа до отлета. Количество "непосред­ ственно пострадавших" по Китаю определяется приблизи­ тельно цифрой в 25 миллионов человек*. Эта цифра полу­ чена на основе данных о количестве пострадавших в Шан­ хае и во Внутренней Монголии. 25 миллионов, конечно, не 100 миллионов, но даже с учетом дальнейших уточнений в сторону снижения существо не изменится: пострадали мил­ лионы.

Если, однако, количество пострадавших где-то срав­ нимо со сталинщиной, то раздумия вызывает характер ре­ прессий: вам припомнится многое об ужасах китайских * Согласно обвинительному акту по делу о "банде четырех" ("Пе­ кинское обозрение", 2.12.1980 г.) количество пострадавших по главным "делам" периода "культурной революции" составляло 729 511 человек;

погибших - 34 800 человек. Это значительно меньше, чем цифры, которые были приведены нам.

улиц и общественных мест периода "культурной револю­ ции", о бесчинствах "красногвардейцев", но удивительно мало о существовании какого-либо специального аппарата истребления людей, сравнимого с ОГПУ-НКВД-КГБ. миллионов пострадавших — это не мертвые и даже не за­ ключенные, хотя их, конечно, множество;

здесь также вы­ селенные и изгнанные из городов, "перевоспитывающиеся" в сельскохозяйственных коммунах. В голове застряла фра­ за одного из собеседников: "Тюрьма была еще ничего, по­ пасть в тюрьму — это часто означало спасение. Самое страш­ ное была улица, толпа".

Кончилась "культурная революция" несколько по иному, чем сталинщина. Правда, также здесь большую роль сыграла смерть символа режима — Мао, в остальном же бы­ ло много отличного. "Культурная революция" исчерпала себя, она растеряла своих активных сторонников, свою "улицу", на которой она вначале господствовала и которая заменяла ей ОГПУ-НКВД. Нам рассказывали: сначала сту­ денты с энтузиазмом изгоняли "контрреволюционеров" профессоров, школьники — учителей. Потом студентов и старших школьников также начали превращать в "контр­ революционеров" и отправлять на "перевоспитание" в коммуны. Рабочие сначала приняли превращение инжене­ ров и техников в рабочих у станка. Продукция, однако, упала, производственная организация начала разрушаться, жить стало во всех отношениях труднее. Инженеры вновь возвращались на свои места еще задолго до смерти Мао.

Когда умер Чжоу-Энь-лай, он был символом разумно­ го начала, начались демонстрации на Тянь-ан-мын в Пеки­ не. Они были разогнаны и объявлены "контрреволюцион­ ными". Но сам факт был символичен: "улица" выступила против "культурной революции". Это имело место не толь­ ко в Пекине, но и в других городах, во всяком случае нам рассказывали о демонстрациях в Нанкине. Линия водораз­ дела при этом, очевидно, проходила не между господствую­ щей партией и "остальными" (на Тянь-ан-мын присутство­ вали также работники центральных учреждений, в Нанкине против "банды четырех" якобы выступал местный актив в целом или почти в целом), а между сторонниками и про­ тивниками проводившейся политики.

Из разрозненных сведений постепенно складывается определенная картина. Сегодня мне кажется, что "культур­ ная революция" — это никоим образом не сталинщина, она более близка советскому "военному коммунизму" первых послереволюционных лет: своеобразный, сверху подож­ женный и вдохновленный бунт широких масс отсталой страны, масс, в своей основе еще нередко "деревенских", против нарождающейся иерархии и социальной и трудовой дисциплины индустриального общества;

бунт, который был еще более усилен специфическим характером истори­ ческого наследства Китая, бюрократизмом власти, быстро растущей отчужденностью нового верхнего слоя общества от народа. Именно в этой связи становится более понятной приостановка строительства в городах, разрушение основ промышленной организации, изгнание интеллигенции и массы городских жителей из городов в деревню, ожесто­ ченная борьба против "буржуазного", т.е. культурного образа жизни, и многое другое.

Такой характер "культурной революции" не лишен, конечно, своего интереса. "Связь времен" в Китае очевид­ но не распалась так полно и основательно, как в СССР. Где то в самом лоне власти не были до конца разрушены преж­ ние связи и привязанности и даже элементы прежней груп­ пировки сил. Без этого трудно себе представить, что, на­ пример, два раза свергнутый и втоптанный в грязь Ден Сяо-пин не только не погиб, но ожил и поднялся вновь к власти. Дело, однако, не в одном Дене;

такое, по всей ви­ димости, происходило по всему Китаю, на разных уровнях власти. Во всяком случае мы на своем пути встречали лю­ дей, которые пострадали от "культурной революции", но сумели вернуть себе какие-то позиции. В то же время активные проводники "культурной революции" были пре­ имущественно не у дел.

Такое положение стоит того, чтобы над ним серьезно задуматься. Применительно к СССР оно могло бы, напри­ мер, обозначать, что после XX съезда КПСС в 1956 году ап­ параты власти опирались бы не на людей, выдвинувшихся при сталинщине и сделавших на ней свою карьеру, а на лю­ дей, пострадавших от нее;

оно могло бы означать также то, что в самом центре власти в СССР на первое место выдви нулся бы не Хрущев, а каким-то чудом уцелевшие в ста­ линских застенках Рыков, Бухарин или Томский с частью своих сотрудников. Как минимум, произошел бы, конечно, гораздо более резкий и решительный разрыв с прошлым.

Мы ехали в Китай вскоре после того, как закончился процесс против "банды четырех". Наше отрицательное отношение к судопроизводству подобного рода — вне за­ висимости от политического направления, представлен­ ного подсудимыми, — вряд ли требует особых разъясне­ ний. Мы его не скрывали. Тем не менее в Китае мы поня­ ли и другое : китайцы — пусть в крайне уродливой и непри­ емлемой форме — сделали то, на что не хватило сил обесси­ ленным сталинщиной русским: они отдали под суд и осуди­ ли своих Молотовых, Маленковых и Кагановичей и откры­ ли себе тем самым возможность говорить об ответственно­ сти за прошлое местных Брежневых, Косыгиных, Сусло­ вых и даже Хрущевых.

Я не хочу, однако, представлять китайское отноше­ ние к прошлому в чрезмерно упрощенном виде. Прошед­ шие годы были наполнены борьбой разных направлений, которая не способствовала — как это видно уже из само­ го характера процесса над "бандой четырех" — особой раз­ борчивости в средствах и вела в дальнейшем ко многим компромиссам.

В тот период, когда мы были в Китае, за кулисами политической жизни заканчивалась переоценка прошедших лет "социалистического строительства", а также личной ро­ ли Мао Цзе-дуна. Повсеместно начинала входить в употреб­ ление новая формула: "Мао был не богом, а человеком".

Подразумевалось и открыто говорилось: "Людям свойст­ венно ошибаться". Это был, конечно, сильный удар по прежней системе взглядов и представлений. Тем не менее одновременно подчеркивалась и величина заслуг Мао.

Внешнее сходство с той системой оценок прошлого, кото­ рая была характерна для СССР периода борьбы против "культа личности", казалось несомненным. Я и сейчас не думаю, что это сходство можно отрицать: критика "куль­ турной революции" не может на официальном уровне пе­ рейти границу, диктуемую инстинктом самосохранения су­ ществующего общественного строя, она не может вылиться в дискредитацию революции в целом. Это, в свою очередь, не может не сказаться на оценках деятельности Мао как ее руководителя. Здесь заключается причина известного про­ тиворечия между, с одной стороны, более резким, чем в СССР, разрывом с прошлым, о котором я говорил, и "уравновешенностью" оценок Мао, с другой.

Наличие такого противоречия в китайском подходе к прошлому имеет, однако, один аспект, который отсутству­ ет в СССР и который нельзя игнорировать. Хотя в китай­ ской революции на протяжении долгих десятилетий су­ ществуют две силы — Гоминдан и коммунисты — оспа­ ривающие друг у друга право на руководство страной, их национальная роль не была равноценной. Гоминдан, будучи долгие годы правящей партией, так и не сумел справиться с положением в стране, а потому был вынуж­ ден уступить свое место коммунистам. Только победа коммунистов в 1949 г. положила конец гражданской вой­ не, раздробленности и иностранному вмешательству. Буду­ щий историк посчитает, очевидно, также разрьш китайских коммунистов с СССР лишь последним актом национальной революции — изгнанием из Китая последней империалисти­ ческой державы, посягавшей на его равноправие и самосто­ ятельность. Та или иная оценка китайской революции и ее деятелей не может поэтому отталкиваться только от узких партийных точек зрения, тем более точек зрения группо­ вых, она должна приспосабливаться к сохранению нацио­ нального авторитета революции. Руководители современ­ ного Китая не могут не понимать этого, их политика явля­ ется политикой представительства и защиты национальных интересов.

Перемены и настроения Я начал с того, что политический актив современного Китая понимает связь между "культурной революцией" и недостаточностью результатов строительства. В действи­ тельности понимание этой проблематики заходит гораздо глубже: критические оценки распространяются на полити­ ку "великого прыжка", предшествовавшую "культурной революции", на некоторые аспекты строительства сельско хозяйственных коммун, затрагивают область политической системы, принципы ее организации, создавшие условия для того, чтобы личный и групповой произвол стал методом управления страной. Все это, конечно, выходит за рамки простого отношения к прошлому, затрагивая основы поло­ жительных представлений у самих властей.

За границей, особенно в странах советского блока, официальная идеология современного Китая связывается с понятием "маоизм". В этом понятии, однако — в совет­ ском блоке нельзя исключить прямой умысел — теряется то обстоятельство, что марксистской базой для маоизма послужил сталинизм. Понять это не трудно. В отличие, на­ пример, от европейских стран, в Китае ему не предшество­ вало никакой собственной традиции социалистического мышления или движения. Свой марксизм Китай получил из России как последствие того большого отклика, кото­ рый здесь имела Октябрьская революция 1917 года. Тем не менее было бы ошибочным связывать этот марксизм непо­ средственно с ленинизмом. КПК возникла лишь в конце ленинского периода истории коммунизма и, не успев еще широко воспринять его первоначальное содержание, попала в центр фракционных боев в ВКП (б) и Коминтерне. Это не только значительно сузило идейную основу китайского коммунизма, но и поставило ее в жесткие рамки принуди­ тельной регламентации. Узость идейной основы сохрани­ лась и впоследствии, несмотря на то, что КПК по ряду во­ просов разошлась с мнениями Сталина и выработала ряд собственных оригинальных позиций, собственную концеп­ цию политики.

Степень зависимости КПК от сталинизма проявилась в полную силу в тот момент, когда она после смерти Стали­ на потерпела политическое крушение. Это было одной из причин последовавшего разрыва КПК с Хрущевым, в кото­ ром известную роль, очевидно, играли также претензии Мао на сталинское наследство. В результате этого идеоло­ гия КПК не прошла даже того весьма ограниченного перио­ да нововведений, который был характерен для советского коммунизма. Разрыв "теории и практики" вырастал здесь неизбежно до катастрофических размеров.

Уже вскоре после приезда нам пришлось услышать тяжелый вздох одного из наших "ответственных" собесед­ ников: "В наших руках не осталось ничего, чем мы могли бы руководствоваться. Весь "советский опыт" оказался для нас непригодным". Это, конечно, не было только фак­ том индивидуального прозрения. "Культурная революция" окончательно подвела страну к той черте, где игнорировать последствия для Китая сталинской триады — индустриали­ зация, коллективизация, культурная революция — стало невозможным. Возник идейный вакуум, требующий напол­ нения.

Когда мы ехали в Китай, мы находились под впечат­ лением тревожных сообщений печати о надвигающемся новом ограничении еще по-настоящему не завоеванных демократических прав, о запрете "стены демократии", о первых процессах против китайских диссидентов. Это на­ водило на не слишком веселые мысли о настоящем и бли­ жайшем будущем страны.

Я не берусь судить о том, что думают о современном положении в стране простые люди, у нас было очень мало возможностей соприкасаться с ними. Впрочем, я не думаю, чтобы иностранцы издалека, не познакомившись ближе с Китаем, могли правильно представить себе политические симпатии и антипатии этих людей. Для этого было бы не­ обходимо знать конкретное содержание интересов, круг понятий и всю жизненную среду 800-миллионного китай­ ского крестьянства да и существенной части 200-миллион­ ного населения китайских городов. То, что вас, однако, по приезде в Китай поражает — это атмосфера восприим­ чивости к новым взглядам и информациям, которая резко расходится с представлениями, создающимися у иностран­ ца на основе сообщений мировой прессы.

Я никак не хочу утверждать, что эта атмосфера не имеет своих, возможно очень существенных ограничений (когда некоторые из наших собеседников подчеркивали, что они выражают "собственное мнение", то это совсем не означало, что их взгляды отличаются от официальных, а просто то, что они не согласовали свой разговор с нами с вышестоящим "начальством"), но они не кажутся мне определяющими.

Эта атмосфера проявляется иногда уже в мелочах, на пример, в том, что гораздо больше, чем прежде, цитирует­ ся классическая марксистская литература: знания марксиз­ ма перешагнули прежние сталинские "нормы". Растет инте­ рес к социалистическим авторам прошлого, которые еще недавно были под запретом. Иногда это приобретает курь­ езные формы и размеры. Недавно китайские общественные науки, во всяком случае их часть, пережили своего рода "бухаринский бум": Китай открыл для себя Бухарина. По­ вод был относительно случайным: конференция о Бухари­ не, организованная в 1980 г. итальянскими коммунистами, на которой присутствовал также представитель китайской Академии общественных наук. Материалы этой конферен­ ции были в Китае переведены;

затем последовал перевод на китайский язык дальнейшей литературы, вплоть до под­ готовляемого теперь издания сочинений Н.И. Бухарина. Мы столкнулись также и с первыми робкими вопросами по другой, прежде не менее, чем в России, запретной теме: о Троцком.

Но если в Китае сегодня заметно оживление интере­ са к социалистической литературе прошлого, то тем более это, конечно, относится к разным оттенкам социалистичес­ кой и коммунистической мысли современности. Мы стол­ кнулись здесь, я уже упоминал об этом, с живым интере­ сом не только к событиям и программам Пражской весны и чехословацкой оппозиции (характерно в этом отношении то, что в период нашего пребывания в Китае здесь был с циклом лекций на экономические темы также О. Шик), но и к новейшим событиям в Польше. Можно было предпо­ лагать возросшую информированность о еврокоммунизме, с представителями которого китайские коммунисты под­ держивают более или менее нормальные связи. Нельзя не­ дооценивать возросшие международные контакты Китая.

Ряд из них — например, посещения представителей Югосла­ вии, разных деятелей Социалистического интернационала, как и деятелей некоторых развивающихся стран, — несом­ ненно связан с существенным потоком идейной информа­ ции, которая, надо полагать, оседает не только в узком кругу ведущих политиков.

Все это каким-то образом переливается в повседнев­ ную жизнь. Я не могу судить о содержании китайских га зет, но телевизионные известия, которые мы раз или два видели, были решительно богаче и разностороннее тех, что нам помнились по странам советского блока. По ряду за­ мечаний, как и из ответов на наши вопросы, можно было судить о возросших контактах с заграницей. В Китай при­ езжают иностранные ученые, китайские ученые ездят за границу в командировки или на стажировку. В страну по­ ступает иностранная научная литература, китайские работы переводятся на другие языки. Во всем этом еще много слу­ чайного и несистематического, но важен сам факт. На экра­ нах китайских кинотеатров стали обычными иностранные фильмы. В Шанхае мы видели не только афиши, но и очере­ ди за билетами. Конечно, существует выбор как фильмов, так и стран, где они предпочтительно приобретаются. Боль­ шой процент приходится на фильмы развивающихся стран.

Меняется и характер китайских фильмов. За два-три года они далеко ушли от образцов периода "культурной рево­ люции". Героичность темы начинает оборачиваться привыч­ ным приключенческим жанром, на экране демонстрируют­ ся обычные гражданские чувства и переживания, цивильная обстановка жизни вплоть до тех ее элементов, которые прежде подводились под понятие буржуазного образа жиз­ ни (танцы, вечеринки, жизненный комфорт и т.д.).

Эти факты, сколь симптоматичны бы они ни были, являются все же периферийными. Решающей областью, из которой, как мне кажется, сегодня исходят импульсы идейного обновления, служит область практической рабо­ ты, особенно работы хозяйственной. Китайское руковод­ ство решилось здесь, по-моему, на действительно револю­ ционный шаг: оно освободило эту область (до какой степе­ ни, трудно сказать) от давящего действия догмы. Даже но­ вое понятие "модернизация", применяемое вместо преж­ них "индустриализация", "коллективизация", "культурная революция", имеет при всей своей неопределенности одну несомненную выгоду: с ним не связано никаких привыч­ ных идейных шаблонов прошлого.

Характер сегодняшних решений во многом напомина­ ет СССР середины 20-х годов. Центр внимания вновь силь­ но сдвинулся в сторону деревни. Одной из первых фраз, которую мы слышали в Китае, была фраза о том, что из миллиарда населения крестьяне составляют 800 миллионов и поэтому проблемы деревни, ее благосостояние являются решающими. Это нам повторяли много раз. По ассоциации это вызвало у меня воспоминание о сходной фразе, произ­ несенной в СССР почти шестьдесят лет тому назад: "Крес­ тьянский труд и крестьянская работа определяют у нас все.

Из населения в 130 миллионов — крестьян 100 миллионов.

Необходимо, чтобы крестьяне стали более богатыми, чтобы у них нужды не было..." (Рыков, 1924 г.) Дело, однако, не только в повороте в сторону дерев­ ни. Сходной является атмосфера поворота от коммунизма крайностей к более трезвому пониманию экономической и социальной жизни. Тот, кто сохранил прежние представ­ ления о китайских коммунах как совершенных образцах "казарменного социализма", тот не узнает коммун сегод­ няшних. Они превращаются или уже превратились в произ­ водственные кооперативы артельного типа. Полного един­ ства организации здесь, очевидно, нет. Коммуны нередко объединяют много тысяч человек, занимающихся не толь­ ко разными отраслями сельского хозяйства, но и ремесла или промышленности (мастерские или предприятия в соб­ ственности коммуны). Существуют разнообразные формы оплаты труда, "приусадебные" производства и т.д. После выполнения обязанностей по отношению к государству коммуна свободно располагает приблизительно 60 процен­ тами произведенного.

На заводах кое в чем сходная картина. С одной сторо­ ны, сильные следы прежней уравнительности, даже патри­ архальности. Зарплата в 40-50 юаней (юань номинально 1,20 западно-герм. марки и около 2,50 фр. франка, по по­ купательной же способности значительно выше) для рабо­ чих, до 70 юаней для инженерно-технического персонала и до 110-120 юаней для директоров предприятий (во всяком случае средних), как и для высшего инженерного состава.

Вопросы о порядке увольнения рабочих с заводов и о роли профсоюзов при этом вызывают известное недоумение. В Шанхае на машиностроительном заводе нам рассказали ис­ торию о рабочем, прогулявшем в общей сложности около полугода, но все же оставленном на поруки коллектива и обещавшем "исправиться". По нашему ощущению, это ис тория, которая не была выдумана специально для успокое­ ния иностранных туристов. Наряду со всем этим чувству­ ется воздействие некоторых принципов рыночной эконо­ мики. Оно переходит и в сферу внешней торговли. Заводы не только имеют свободу реализации существенной части продукции, но могут — пока опытно для некоторых пред­ приятий — торговать с иностранными партнерами, минуя организации Внешторга. Это означает отход от принципа монополии внешней торговли, положительные или отрица­ тельные последствия которого пока вряд ли поддаются учету.

Я не собираюсь, однако, подробно расписывать карти­ ну "китайского НЭПа". По беглому взгляду со стороны трудно судить, как далеко он заходит, в каких конкретно формах действует и в каких подробностях экономической и социальной жизни проявляется. Поток впечатлений и ин­ формации, который на вас обрушивается в Китае, исключи­ тельно велик и разносторонен. Вопросы, которые можно и нужно было поставить, возникают нередко лишь дополни­ тельно. Тем не менее мне кажется, что известная нечет­ кость представлений о функционировании механизма ки­ тайской экономики не является лишь продуктом нашего неполного восприятия. Я говорил, что хозяйственная жизнь была освобождена от связующего действия догмы.

Революционность этого шага заключается, по моему мне­ нию, в том, что китайское руководство прибегло к нему, не имея в замену никакого достаточно всеобъемлющего положительного решения. Оно отказалось от догмы в пользу импровизации и эксперимента. Это, конечно, было связано с риском и с целым рядом потрясений, о чем в до­ статочной степени свидетельствуют как все еще далеко не­ устоявшиеся представления о целях и возможностях эко­ номического развития, так и, например, недавний пере­ смотр уже заключенных международных соглашений, при­ ведший к серьезным дополнительным материальным по­ терям, а также и к падению престижа. У китайского руко­ водства, однако, вряд ли была другая возможность. "Куль­ турная революция" означала не только господство догмы, но и полный застой экономической мысли. Предпосылок для быстрой выработки системы обоснованных решений очевидно не существовало.

Я не думаю, что Китай уже оставил позади фазу им­ провизации. Современный акцент на роли сельского хо­ зяйства только подчеркивает — в этом Китай также повто­ ряет опыт СССР 20-х годов — недостаточность общих хо­ зяйственных решений, прежде всего решений для промыш­ ленности. Импровизация, поиск, эксперимент в хозяйст­ венной и социальной области будут, по моему мнению, еще в течение продолжительного времени сказываться на об­ щей атмосфере идейной жизни, восприимчивости к новым взглядам и информациям, в отказе от ряда устоявшихся представлений, усвоении общественными науками основ научной методологии. Я тем не менее не хотел бы переоце­ нивать ни значения, ни размеров этого состояния мысли.

Поиск и эксперимент, возможность общественного обнов­ ления ограничены несомненно лишь относительно узким слоем общества, партийным активом и партийной интелли­ генцией, причем преимущественно их верхами. Пересмотр отдельных взглядов, внедрение идейных новшеств там, где они выходят за узкие рамки академической науки, несом­ ненно обусловлены решениями тех или иных органов. В на­ стоящее время: общий курс китайского руководства созда­ ет условия расширения поиска и эксперимента, он ориенти­ руется на достаточно широкое использование знаний и опы­ та актива. Нет, однако, никакого сомнения в том, что при известном повороте в политике вся эта выросшая субкуль­ тура может быстро увянуть.

Отношение к СССР Я уже говорил о том, что будущий историк очевидно посчитает разрыв между Китаем и СССР лишь последним актом китайской национальной революции, изгнанием из Китая последней империалистической державы. Я употреб­ ляю такие выражения вполне сознательно. С первого мо­ мента вашего пребывания в Китае вы вынуждены конста­ тировать, что представление об империалистической сущно­ сти советской политики среди политически думающих лю­ дей Китая чрезвычайно сильно. Это не является проблемой, о которой бы все еще дискутировали. Проблемой остается лишь то, как примирить это представление с сохраняющей­ ся положительной оценкой Октябрьской революции и прошлых этапов развития СССР. Именно поэтому ведутся разговоры о социал-империализме и о его социальном со­ держании.

Среди иностранной общественности долгое время держалось мнение, что разногласия между СССР и Китаем, а также вспыхнувшая здесь вражда, имеют прежде всего идейную подоплеку. Сегодня я уверен в этом еще меньше, чем прежде. После всего того, что я слышал в Китае, мне кажется правдой обратное: идеология, симулировавшая общность целей СССР и Китая, долгое время тормозила углубление разрыва, была фактором, преуменьшавшим значение противоречий, закрывавшим и маскировавшим фактическое неравноправие Китая по отношению к СССР.

Происходящая теперь в Китае переоценка идейных ценно­ стей не улучшит репутации СССР;

она дополнительно по­ ставит под вопрос ряд моментов советского прошлого.

Вряд ли улучшит положение и будущий китайский Солже­ ницын, если он появится. Россия будет в его глазах (заме­ тим, что не без основания) родиной и рассадником совре­ менного коммунизма, источником ЗЛА, испортившего добрые китайские нравы.

Список претензий, который Китай может предложить своему северному соседу, чрезвычайно велик и никак не мелочен. Его не ограничить 1917 годом. СССР уже перенял далеко не благоприятное прошлое. В этом легко убедиться, заглянув, например, в пространные и выразительно напи­ санные воспоминания С. Витте. В этой связи мне врезался в память следующий эпизод. Когда в Европу когда-то, в се­ редине 90-х годов, в первый раз приехал премьер-министр императорского Китая, Россия приложила максимальные усилия, чтобы он посетил Петербург раньше других столиц.

Это удалось. Был подписан договор о дружбе между Росси­ ей и Китаем. Спустя несколько лет, во время боксерского движения, русские отряды ворвались в столицу дружест­ венного Китая, вынудив бежать императора и правитель­ ство. Императорские дворцы были разграблены, а в Петер­ бург в качестве "трофея" был привезен китайский экзем пляр русско-китайского договора о дружбе... Витте долгие ночи ломал себе голову над тем, как вернуть китайскому правительству этот "трофей", чтобы оно считало договор еще действующим.

Но дело не в прошлом. Историческая память руково­ дителей современного Китая не идет так далеко;

она не удержала даже многих аспектов советского вмешательства в китайские дела, в том числе и в дела китайских комму­ нистов. Перечень начинается где-то в конце последней вой­ ны советскими грабежами и насилиями над мирным насе­ лением Маньчжурии, особенно над женщинами, продолжа­ ется сталинскими планами о разделе Китая между Гомин­ даном и коммунистами по Янцзы. Страна, торжественно аннулировавшая все свои неравноправные договоры с Ки­ таем, не постеснялась затребовать себе обратно в аренду не только КВЖД, но и Порт-Артур, утраченный Россией еще в русско-японскую войну 1905 г. Два десятка лет спустя она будет стрелять в китайцев на спорных, нежилых заливных амурских островах, считая очевидно, что договоры, заклю­ ченные некогда Муравьевым-Амурским, были справедли­ выми (и крылатая фраза: "Мы не наследники русских ца­ рей, вы не наследники китайских мандаринов!").

О взаимоотношениях китайцев с окружающими наро­ дами можно думать разное, многие события будут иметь различное значение в глазах этих народов и китайцев. Тем не менее можно понять, если китайцы возмущаются по по­ воду фактической советской аннексии Внешней Монголии, превращенной в советский протекторат (МНР). С горечью вспоминают про корейскую войну 50-х годов, когда Китай по соглашению с СССР (и, кажется, даже по его просьбе) спасал уже совсем разгромленную Северную Корею: "Мы там кровь проливали, а они с нас еще спустя годы деньги за оружие требовали".

Я не хочу перечислять всего: здесь и китайско-индий­ ская война, и сложная проблематика Вьетнама и Индоки­ тая в целом, отзыв советских специалистов, где-то стыд­ ливо потерявшееся упоминание о советском отказе пере­ дать Китаю технологию производства ядерного оружия и многое другое. Дело не в частностях и уж, конечно, во вся­ ком случае до определенного времени, не в советском же лании оскорбить и оттолкнуть Китай. Империализм совет­ ской политики, который привел к разрыву, выразился, в конечном счете, не в каких-то конкретных действиях или захватах (КВЖД и Порт-Артур были возвращены Китаю, Внешняя Монголия сама по себе никогда не была основ­ ным яблоком раздора), его основу составляла система советского мышления и поведения в целом: органичес­ кая неспособность видеть мир иначе, чем через призму своих эгоистических интересов, неумение уважать интере­ сы своих международных партнеров (если они не под­ крепляются силой), как и неумение серьезно считаться с интересами своих друзей;

отсюда недоверие и нетерпи­ мость ко всем проявлениям самостоятельной политики, восприятие их как безусловно враждебного фактора, кото­ рый необходимо не допустить или даже подавить — блока­ дой, разрывом отношений, прямой военной интервенцией.

Такая политика плоха и неприемлема в своей основе, ее не может спасти никакая симулируемая общность идеоло­ гий, ни договоренность по отдельным вопросам;

она не­ прерывно, даже сама того не сознавая, провоцирует недо­ разумения и конфликты.

То, что китайцы пришли к оценке СССР как империа­ листической державы, вполне понятно, это сообразуется со всем опытом их взаимоотношений с этой страной и с дей­ ствительным характером советской политики в Китае и по отношению к Китаю. То, что не понятно — так это русское отношение к Китаю, не только отношение России офици­ альной, но и неофициальной. Оно полно нервозной недо­ верчивости, опаски и плохо скрытой неприязни, доходя­ щей до разговоров о "желтой опасности". В чем причина?

Быть может, китайцы в прошлом ограбили император­ ские дворцы в Петербурге или в Москве и русские не мо­ гут забыть этого? Быть может, китайцы выдвигали когда либо планы раздела России на Западную и Восточную, по Уралу, имея в виду превратить Восточную Россию в свое вассальное государство? Или, быть может, они заставили русских сдать им в аренду Сибирскую магистраль, а заод­ но и Владивосток, который затем превратили в военную базу? Конечно, нет.

Действительные причины русских опасений достаточ но прозрачны. Китай слишком велик и многолюден, его нельзя "повоевать", оккупировать и подчинить. У него нет сил, чтобы воевать с СССР. Но как быть, если все-таки?..

Опасность "китайского авантюризма" приобретает в рус­ ских глазах исключительное значение. Но существует ли она в действительности? Некоторые тезисы Мао в прошлом заставляли верить этому. Но они были не только прояв­ лением "левизны";

за ними стояло желание скрасить свою слабость ("Если нас погибнет столько-то миллионов, то столько-то все же останется"). С тех пор кое-что измени­ лось. В Пекине, мы могли убедиться в этом, уже не гово­ рят о "неизбежности войны", а лишь о ее "возможности" и о предстоящем обострении международной обстановки в восьмидесятые годы. Выражается определенное недове­ рие к европейской политике "смягчения напряженности", ее считают выгодной для СССР, но не возражают против усилий по предотвращению войны. О том, что атомная бом­ ба — "бумажный тигр", нет и речи. Особая опасность совет­ ской экспансии на данном этапе обусловлена тем, что вто­ рая супердержава — США — все еще не оправилась от по­ следствий вьетнамской войны. Что здесь авантюрного?

Быть может, Китай преувеличивает опасность со стороны СССР, но разве у него нет для этого оснований? Ведь, в ко­ нечном счете, не китайцы оккупировали Афганистан, да и до зубов вооруженный Вьетнам, обладающий "самой силь­ ной армией Юго-Восточной Азии", лежит не на южной гра­ нице СССР, а на южной границе Китая.

Мне кажется, что позиция СССР по отношению к Ки­ таю, разделяемая и частью русской общественности, напо­ минает позицию человека, обобравшего и ущемившего в правах сильного, но больного соседа. Теперь он видит, что сосед начинает поправляться, и боится возмездия. Самое простое было бы отдать отнятое и договориться (кто бы тогда без нужды стал драться?), но он, подозревая у сосе­ да свои собственные повадки, опасается проявить сла­ бость, да и отдавать ничего не хочется: быть может, сосед и не поправится настолько, чтобы с ним считаться.

Я не принадлежу к числу тех, кому китайско-совет­ ский конфликт кажется полезным институтом современ­ ности. Не исключено, конечно, что он частично отвлекает советское внимание от Запада, особенно от Европы, но, с другой стороны, он несомненно является одним из силь­ ных аргументов, укрепляющих позиции милитаризма и военщины в СССР. Имея в виду именно эту сторону дела, я спросил в Пекине у наших китайских собеседников, как они оценивают возможности нормализации советско-ки­ тайских отношений. Первой реакцией было недоуменное неудовольствие — вопрос был неприятен, из прессы мы знали, что существует различие мнений и даже какая-то внутренняя борьба — но все же последовал достаточно ясный и определенный ответ: "Мы приняли бы урегули­ рование, мы приняли бы хоть сколько-нибудь приемле­ мые условия соглашения. Но разве это возможно? Разве они откажутся от политики окружения и изоляции? Ведь они же считают нас врагами!" Спрашивать было больше не­ чего.

Перспективы Мне кажется, что каждый, кто сегодня попадает в Ки­ тай и имеет возможность познакомиться с его проблемами, неизбежно задает себе вопрос, в каком направлении разви­ вается эта страна. Это обуславливается уже двумя обстоя­ тельствами, о которых я упоминал: во-первых, тем, что ки­ тайский строй, именно потому, что здесь в ближайшее вре­ мя придется исключительно много строить и перестраивать, еще не отлился в чугунные и незыблемые формы "реаль­ ного социализма";

во-вторых, тем, что преодоление "куль­ турной революции" здесь привело в движение не только от­ ношения власти, но и прежнюю систему приоритетов и шкалу ценностей. Возникает известная надежда, что Китай, уже вырвавшийся из контекста советского блока, не будет повторять обычного пути существующих "социалистичес­ ких стран".

На пути в Пекин мы на скорую руку перелистывали последние номера "Пекинского обозрения" — журнала, из­ даваемого для текущей информации иностранцев. Наше внимание привлекли материалы, которые мы — после объ­ явленного в западной прессе окончания "Пекинской вес­ ны" — не ожидали здесь найти: это были решения 3-ей сес сии 5-го Народного конгресса, от сентября 1980 г., а также статьи из "Ренмин рибао". Они были посвящены мерам по недопущению концентрации власти, а также злоупотреб­ ления ею. Говорилось о необходимости отделения партии от государства, а государства от партии, о необходимости четкого разграничения между ними, о принципиальном и в то же время конкретном решении проблемы выборно­ сти, подотчетности и сменяемости должностных лиц, о ро­ ли выборных органов и аппаратов и целом ряде других проблем. Подробности я уже не помню, но это был язык, напоминавший язык чехословацкого 1968 года. Ощущение общности языка и родственности предлагаемых решений было настолько велико, что Зд. Млынарж — ему ли этого не знать — даже поинтересовался, в какой степени авторы этих материалов знали соответствующие документы "Пражской весны". Так или иначе, существование этих ма­ териалов в какой-то степени воздействовало на восприятие многого из того, что мы видели: элементы атмосферы и конкретных решений, с которыми мы сталкивались, полу­ чали свое место в рамках концепции, предусматривающей изменения механизма общественной и политической жиз­ ни. Поиск и эксперимент приобретали не только чисто практическое значение.

Сегодня многое из первоначального восприятия ки­ тайской действительности уже ушло, а вместе с тем поко­ лебалась уверенность в значимости виденного. Проступает неизбежный скепсис. Это еще более углубляется тем, что не ясно, по каким вообще критериям можно и должно оценивать положительность развития китайского общества, поскольку оно при сегодняшнем своем состоянии вряд ли может воспроизводить привычные для нас европейские или вообще "западные" образцы.

Я не считаю, что сегодняшнее господство коммунис­ тической партии должно препятствовать решению проблем.

Коммунизм, конечно, не является воплощением доброде­ телей человечества, но его гнилость и отталкивающая за­ стойность на его родине, в СССР, а также в странах совет­ ского блока, не может служить обязательным аргументом против его положительных возможностей в иной среде и обстановке. То, что в Китае будет препятствовать внедре нию демократических и гуманистических институтов, от­ носится к явлениям иного порядка.

Прежде всего приходится учитывать бедность обще­ ства, которая не только не дает больших возможностей устранить нищету, но даже не гарантирует широкие слои населения от возможности голода. Это уже сегодня порож­ дает исключительные социальные трудности, прорываю­ щиеся в стихийных массовых протестах;

сведения о них проникают даже в иностранную прессу.

Я упомянул о том, что Китай еще не прошел свой пе­ риод "ускоренной индустриализации". Избежать его он вряд ли может. Ориентация на подъем деревни, об этом с достаточной наглядностью свидетельствует опыт СССР 20-х годов, приведет к быстрому росту спроса на промыш­ ленные изделия, без наличия которых подъем производ­ ства утратит вскоре для крестьян свое значение. Уже теперь быстро нарастает число безработных в городах;

они могут найти себе применение лишь в растущей промышленности.

Фактором исключительного значения со многими неизвест­ ными становится резкое омоложение китайского общест­ ва, о котором я уже упоминал и которое, вне всякого со­ мнения, будет иметь сильное влияние на изменение струк­ туры. При этом уже не приходится говорить о целом ряде потребностей, вызываемых экономическим и техническим развитием в окружающем мире, в том числе и потребно­ стей военных.

События последнего времени с достаточной наглядно­ стью показали, что Китай пока движется в пределах нераз­ решенной квадратуры круга: с одной стороны, необходи­ мость, настойчивая необходимость, быстрого подъема про­ мышленности и транспорта, с другой, отсутствие средств для такого подъема. Ситуация исторически достаточно зна­ комая: в СССР она была одним из решающих факторов, которые способствовали победе и оформлению сталинщи­ ны.

Я не хочу, тем самым, утверждать, что развитие в сто­ рону сталинщины в Китае неизбежно. Китай имеет гораздо большие возможности получить иностранную помощь, ино­ странные займы и кредиты, чем имел в свое время СССР.

Поскольку он не ставит себе целей превращения в супер державу, напор военного бюджета здесь может быть мень­ ше. Нельзя недооценивать наличие собственного страшного опыта "культурной революции", как и "опыта СССР", ко­ торые будут удерживать от многого. Тем не менее, прихо­ дится констатировать: Китай еще далеко не справился с те­ ми проблемами, которые в СССР привели к сталинщине, а затем перелились в "реальный социализм".

Китай — крестьянская страна. Вовлечение его 800 миллионного крестьянского населения (с учетом предпо­ ложительного уровня знаний и представлений об окружаю­ щем мире) в процесс создания и оформления общегосудар­ ственной политики было бы далеко не беспроблемным фактором политической системы страны. Планы демокра­ тизации политической жизни, разрабатываемые сегодня в Китае, имеют поэтому лишь ограниченную сферу реального приложения. Остатки мандаринских привычек у верхнего общественного слоя вряд ли можно не заметить: они пере­ ходят даже в стиль одежды. Централизация власти здесь все еще заменяет недостаток других связей и коммуника­ ций в обществе.

Перспективы положительного развития, открываю­ щиеся сегодня в Китае, кажутся мне ограниченными. Реа­ лизовать их будет нелегко. Многое будет зависеть от меж­ дународной обстановки и от того понимания проблем Ки­ тая, которое проявит окружающий мир. Китай еще ожида­ ют большие потрясения и немалые жертвы. И тем не менее, это страна, вызывающая, по многим обстоятельствам сво­ его настоящего и прошлого, — симпатии. Мне хочется поже­ лать Китаю хорошей погоды и доброго плаванья.

De Visu СБЫВШЕЕСЯ ПРОРОЧЕСТВО Пасквиль Я знаю, что сижу в односторон­ ности, но не хочу выходить из нее и жа­ лею и болею о тех, кто не сидит в ней...

В. Г. Белинский 100 лет назад был написан роман, быть может, удиви­ тельнейший в русской литературе. Роман был замыслен как памфлет против русского нигилизма. Его автор хотел изобличить, заклеймить, смешать с грязью идеи и практику молодой революционной России, оторвавшейся, как ему, автору, казалось, от родной почвы, безжалостно отринув­ шей родных богов и пошедшей на выучку к европейским социалистам.

Вышел не то что памфлет, а форменный пасквиль. Да­ же нечаевцы на деле не были так отвратительны, такие мах­ ровые мерзавцы, какими выставлены в романе Петр Вер ховенский и некоторые из его приспешников. А ведь неча­ евцы отнюдь не были характерны для русского освободи­ тельного движения вообще и для 60-х годов в особенности.

Боже мой, революционер-шестидесятник — рыцарь без страха и упрека, Чернышевский, Добролюбов, Писарев!

Мышкин, пытавшийся организовать побег Чернышевского из Сибири — вот фигура русского революционера 60-х го­ дов. Герцен, гремевший "с того берега"!

Прислано из России.

Можно было бы сказать, что автор "Бесов" — вероот­ ступник, ренегат, ополчился против собственных "заблуж­ дений молодости". Но для таких утверждений нет основа­ ний. "Социализм слишком великая мысль, чтобы Степан Трофимович не сознавал того", — эти слова идиотки-губер­ наторши дискредитируют "великую мысль" уже по одному тому, что их произнесли ее глупые уста. Но последовавшая в ответ реплика Степана Трофимовича, несомненно, звучит серьезно, и горечь ее — горечь автора. "Мысль великая, но исповедующие не всегда великаны". "Не всегда", но, ка­ жется, прочтя "Бесов", скорей выведешь: "всегда не", и, стало быть, все-таки пасквиль. Пасквиль, разумеется. Одна­ ко пасквиль особого рода. Пасквиль-пророчество.

Достоевский готов был сознательно пожертвовать ху­ дожественной стороной, когда работал над "Бесами". До такой степени поглотила его идея, "съела идея" (как Ки­ риллова в "Бесах"). И он, художник, романист, весьма вы­ соко ставивший свои творческие достижения, не постеснял­ ся признаться в этом постороннему человеку: "Хочется вы­ сказать несколько мыслей, хотя бы погибла при этом моя художественность. Но меня увлекает накопившееся в уме и сердце;

пусть выйдет хоть памфлет, но я выскажусь" (из письма Н.Н Страхову от 5 апреля 1870 г.). Кажется, что тут не просто "пропадай моя телега, все четыре колеса", но и некоторый вызов, похвальба почти что. "Я знаю, что сижу в односторонности, но не хочу выходить из нее..." Очень похоже.

Достоевский чувствовал большое удовлетворение, создавая "Бесов". Он видел, что тенденциозность перехле­ стывает у него через край, что не могло, конечно, не ска­ заться на художественности. Он чувствовал, что впадает в чудовищные преувеличения при обрисовке действующих лиц, и как психолог аттестовал это — "погибла художест­ венность". Все же что-то, помимо "художественности", но столь же значительное "в высшем смысле" заключалось в его романе, и это что-то, как и прежде, приносило радость и подсказывало, что он снова победил. Достоевский не ошибся.

Типическое — не только то, что наиболее часто встре­ чается, но то, что с наибольшей полнотой и заостренностью выражает сущность данной социальной силы. Как мы смея­ лись над этой формулой, а между тем в ней много верного.

То, что сделал Достоевский в "Бесах", не было ли выявле­ нием глубинной, спрятанной, никому еще не ясной сущно­ сти движения, в котором в 60-е годы прошлого века чест­ ные люди встречались неизмеримо чаще "бесов"? Не содер­ жали ли выведенные Достоевским монстры большую прав­ ду о явлении, чем голубые герои "Что делать?" Чернышев­ ского?

Была ли нечаевщина только накипью, язвой на здоро­ вом теле русской революции? Не выросла ли она органи­ чески как продукт некоторых, весьма важных тенденций, определявших ход вещей в революционном лагере? Не ока­ зались ли эти — "бесовские" тенденции в конечном счете душой всего дела? И не отсюда ли берет свое начало то страшное, что довелось пережить нескольким поколениям революционеров (и русских и многих иных) в последую­ щие 100 лет? Сегодняшний вдумчивый читатель "Бесов" не может пройти мимо всех этих вопросов, как не может не задуматься над роковой повторяемостью "дел", подобных нечаевскому, — со всей их кровавой мутью, уголовщиной и аморализмом.

То, что современники Достоевского третировали как карикатуру, до неузнаваемости исказившую подлинные черты революционеров, то нам, потомкам, представляется рентгеновским снимком.

Система Меня убьете, а рано или поздно все таки придете к моей системе.

Шигалев ("Бесы").

Фигура Шигалева обрисована с некоторой, быть мо­ жет невольной, симпатией. Даже "длинноухость" его вос­ принимается как черта скорее юмористическая, — не то что "довольно сытенькое брюшко" Кармазинова. Если вду­ маться, Шигалев как человек не так уж плох, много лучше Петра Верховенского, Липутина, Лямшина. Подкупает в нем научная добросовестность, примером которой являет­ ся его публичное признание: "Я запутался в собственных данных, и мое заключение в прямом противоречии с перво­ начальной идеей, из которой я выхожу". Когда человек за­ путывается в собственных данных, в этом не всегда вино­ ваты данные. "Прибавлю, однакож, что кроме моего раз­ решения общественной формулы не может быть никако­ го". Сопоставляя эту фразу с предыдущей, нетрудно уви­ деть, что Шигалев, как и подобает мыслителю, не склонен собственную несостоятельность приписывать учению, при­ верженцем которого он является. Он далек от самолюбова­ ния: доискаться истины для него важнее, чем поддержать свой научный авторитет.

Не следует также забывать, что Шигалев единствен­ ный из всех "наших" отказался участвовать в убийстве Ша това, не побоялся перед лицом смертельной опасности гро­ могласно объявить об этом и покинул место происшест­ вия без малейших колебаний и без страха: "не спеша и не прибавляя шагу, окончательно направился домой через темный парк".

"Обдумав дело, я решил, что замышляемое убийство есть не только потеря драгоценного времени, которое мог­ ло бы быть употреблено более существенным и ближай­ шим образом, но сверх того представляет собою то пагуб­ ное отклонение от нормальной дороги, которое всегда наи­ более вредило делу и на десятки лет отклоняло успехи его, подчиняясь влиянию людей легкомысленных и по преиму­ ществу политических, вместо чистых социалистов". Это брошено в лицо политикану с замашками фюрера и притом в обстоятельствах, когда он очень в состоянии спустить ку­ рок.

Словом, как человек Шигалев достоин нашего уваже­ ния. Тем ужаснее представляется Достоевскому система взглядов Шигалева, что в ней отсутствует элемент личной заинтересованности, личной корысти, что о переделке в стадо девяти десятых человечества трактует человек сам по себе незлой и по-своему благородный. Сам Шигалев ис­ кренне сокрушается, что, "выходя из безграничной свобо­ ды, он заключает безграничным деспотизмом". Он к этому вовсе не стремился, теория его к этому привела, ему это не нравится, но он не может идти наперекор логике научного мышления:

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.