WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 8 ПАРИЖ 1980 Журнал редактируют :

M. РОЗАНОВА А. СИНЯВСКИЙ The League of Supporters : Ю. Вишневская, И. Голомшток, А. Есенин-Вольпин, Ю. Меклер, М. Окутюрье, А. Пятигорский, В.Турчин, Е. Эткинд Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1980 © Электронное издание ImWerden 2006 http://imwerden.de Адрес редакции :

8, гuе Boris Vilde 92260 Fontenay aux Roses FRANCE Редакция приносит глубокие извинения чи­ тателям журнала "Синтаксис" за опоздание очередного номера, которое связано с попыткой и необходимостью перестроить издание журнала и некоторых книг, намеченных к публикации в нашем издательстве, на собственную типограф­ скую базу.

3 СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ Ален Безансон ОБ АНДРЕЕ АМАЛЬРИКЕ Когда спрашивали Амальрика, почему он так рано приступил к сочинению мемуаров, он обычно отшучивался:

"А кто знает, неровен час..." В его воспоминаниях есть аб­ зац с гротескным описанием автомобильной катастрофы, которая с ним случилась в Америке... Подобными при­ метами не следует пренебрегать, даже если они вызывают насмешку. И вот между Марселем, где он участвовал в симпозиуме о положении рабочих в Советском Союзе, и Мадридом, где он собирался выступать за права человека, его машина врезалась в грузовик. Его любимая жена уцеле­ ла. Он погиб. Незадолго до выпуска его "Записок Револю­ ционера", где он нарисовал яркий автопортрет.

Амальрик недолюбливал душевные излияния и сен­ тиментальность. Он не увлекался исчерпывающими теори­ ями, холодно относился к системам, не испытывал особой тяги к теплым, влажным, засасывающим мировоззрениям, до которых падки многие его соотечественники. Он родил­ ся бунтарем, к тому же был сын бунтаря. Юридические и полицейские органы сбивались и путались перед неожидан­ ными вылазками этого незаурядного противника. Его не­ податливый индивидуализм не укладьтался в готовые рамки, что и объясняет некоторую его уединенность — а может быть и опечаленность — за те короткие четыре года, которые ему суждено было прожить на свободе.

Не веруя в возможность преобразовать советскую систему, Амальрик придерживался откровенного катастро физма. Он был даже революционером — в том смысле, что активно готовил катастрофу. Социализм с человеческим лицом ему казался противоречивой, несостоятельной док­ триной. Но он не верил и в утопию нового христианства, в долгожданное воплощение Святой Руси. Не будучи ни со­ циалистом нового толка, ни христианским моралистом, он остался вольным стрелком и ушел от двух главных пото­ ков диссидентства. Он всю жизнь держался подальше от головокружительного небытия, что лежит в основе комму­ низма: поэтому ему удалось избежать брезгливости и пре­ зрения, которые душат Зиновьева. Он всегда действовал и боролся на свой лад. Он проявил себя как точный аналитик, подчиняющий ум и сердце одинаковому ритму. Он стал опытным, уверенным специалистом по ограниченным, но кровавым ударам. Он усвоил несколько приемов дзю-до — те, что побольнее! — и применял их в нужный момент, без заминки, без страха.

Ему удалось удержаться на ногах, потому что иерар­ хия личных чувств шла у него от близкого к далекому, а не наоборот, как часто бывает с русскими интеллигентами.

У него было острое, почти болезненное чувство личной чес­ ти, собственного "я" и обязанностей людей по отношению к нему. Дальше он свою любовь распространял на ближних как на носителей добра. В первую очередь он любил жену татарку, милую Гюзель, по-женски храбрую, умную и пре­ данную, прелестный образ которой запечатлен в его ме­ муарах. Дальше — друзья, о которых он пишет просто, без всякой героизации, правдиво и, кажется, справедливо.

Потом уже собирательные понятия: народ, родина, челове­ чество и то лишь постольку, поскольку они представляют какое-нибудь добро для живых людей. Самопожертвова­ ние ради идеала вызывало у него недоверие, как и всякий шаблон. Тем не менее — что же делать? такова, видно, была его натура — он посвятил себя борьбе за идеал. За простой идеал приличной жизни, который ему мерещился сквозь туман весьма неприличной жизни, его окружавшей.

Нельзя без страстного увлечения читать его летопись диссидентства, где он проводит строгий политический анализ движения, в жизнеспособности которого можно сейчас сомневаться.

Вторая часть его мемуаров совершенно другого по­ кроя. С ним органы хотели бы расправиться, как они обыч­ но поступают с теми, кто отказывается ползать на животе.

Таких тащат в мерзкие свиные стойла, норовят их сломать, согнуть, поставить на четвереньки, одарить свиными рыла­ ми, ухватками, душами. Этим стойлам, покрывающим пло­ щадь чуть ли не в Европу, имя — Лефортово, Мордовия, Колыма, Магадан... Там целое человечество претерпевает медленное вырождение. Незакаленный западный читатель склонен пропускать такие страницы, от которых не столько страшно, сколько тошно...

Амальрик много раз оказывался на грани гибели — физической, моральной, умственной и — уцелел. Когда его выпустили на Запад, он держал в руках кошку, на него по­ разительно похожую — живучестью, быстрой хваткой зубов и когтей, чистоплотностью, стыдливостью, одиночеством.

А.Синявский СНЫ НА ПРАВОСЛАВНУЮ ПАСХУ Однажды мне предложили в Риме сымпровизировать перед телезрителями что-нибудь о Боге, о православной церкви, о нашем особом религиозном опыте. Приближа­ лась Пасха, и режиссер телевидения желал подготовить к Светлому Празднику специальную передачу. Отказываться было неловко. В гостиницу, где я жил, уже привезли аппа­ ратуру, наставили линзы, зажгли софиты, и вопрос был за­ дан в прямой непринужденной форме, которая меня поко­ робила : как вы верите в Бога? Как вы пришли к религии?

Что для вас православие? и т.д.

Я не религиозный писатель, не проповедник, не мора­ лист, а кроме того — не привык исповедоваться по телеви­ зору. "Кто верит — тот в сердце хранит", — сказала мне как-то одна староверка. Режиссер же хотел чего-нибудь интересного, занимательного для публики, всеобъемлюще православного и в то же время интимного, личного. В по­ добных предметах всего ужаснее профанация, и у меня по­ явилось ощущение, что как-то невольно меня втягивают в нее — в экранизацию религии. А религиозная беседа на Пас­ ху, да и вообще разговор на эти темы, налагает ответствен­ ность на человека, которую способен нести далеко не каж­ дый. О Боге нельзя болтать. О Боге подобает молчать. И, наверное, о религии могут и должны говорить люди, кото­ рым Сам Господь велел это делать. А мне никто не велел.

И я начал, уходя от ответа, вспоминать о лагере, где мне посчастливилось встретить по-настоящему верующих людей. Там были православные, были так называемые сек­ танты, со сроком заключения — 10, 15 и даже иногда 25 лет.

Среди них были истинные подвижники, почти святые, хотя не мне судить о святости. Естественно, они думали только о Боге, о вере, о Священном Писании. Но говорили об этом сдержанно и скромно. И нередко с юмором — по от­ ношению к себе, к своей участи христианина. Помню одно­ го православного старика (из "тихоновцев", катакомбная церковь), который в общей сложности, с небольшими пе­ рерывами, провел в лагерях и тюрьмах 40 лет. Он начал си­ деть за веру с 1919 года и радостно сообщал о себе : — Лич­ но меня Господь миловал: ведь я этой советской власти почти и не видел !..

А римскому режиссеру все хотелось узнать : как это бывает в России, когда Господь открывается людям... Я ему рассказал что-то вроде притчи. Возможно, это легенда, русский религиозный фольклор. Но говорят, это факт, и относится он, по-видимому, к началу 30-х годов, когда православных священников, партиями, увозили на север.

Представьте : состав поезда, и в товарный вагон грузят ко­ лонну священников. Много стариков, им трудно взобрать­ ся по отвесной лесенке. Но смотрит солдат охраны — в две­ рях вагона, в проеме, стоит Христос и помогает арестантам вскарабкаться. Каждого старика поддерживает за локоть...

При виде Спасителя, которого сами священники и не раз­ личали, охранник бросил винтовку наземь, упал на колени, уверовал. Ехали мученики, ехали на верную смерть, и Гос­ подь им помогал...

— Но почему Христос явился этому солдату, а не свя­ щенникам? — допытывался режиссер. Я не нашелся, что от­ ветить. Пожал плечами. Вероятно, Господь Сам знает, кому и когда явиться...

А в качестве притчи тот эпизод говорит мне еще о дру­ гом: допустимо ли рассуждать о вере по телевизору, если область эта интимная для каждого из нас, таинственная и священная? Если церковь за нашей спиной все еще крово­ точит — Христом в дверях вагонзака ?..

Впрочем, возможно, в моем непонимании вопросов режиссера, в нежелании откровенно беседовать на религи­ озную тематику — сказалась моя историческая или персо­ нальная отсталость. Хоть и причисляю себя к православ­ ным христианам, но я ведь человек, прямо скажем, не цер­ ковный.

Последнее время в русской среде — в метрополии и в эмиграции — особое развитие получила доктрина Религиоз­ ного Ренессанса. Она страдает, на мой взгляд, самохваль­ ством (а что может быть ужаснее христианского само­ хвальства?) и преувеличением успехов на собственно-пра­ вославной, национальной почве. А в соединении с автори­ тарными или теократическими чаяниями (церковь вместо государства), с отрицанием демократии и с действительно богатырским ростом Русского Национализма — несет угро­ зу, в первую очередь, самой же религиозной идее.

Недавно говорили: Россия "выстрадала" социализм.

Теперь выясняется: она "выстрадала" Христа. Не надо обольщаться. Мы уже несколько раз подвергались "религи­ озному" обольщению. И в результате "Святая Русь" прова­ лилась в такой (тоже "религиозный") атеизм, какой еще миру не снился. Не одни безбожники-коммунисты — по их почину (чего греха таить?) "самый благочестивый народ" громил церкви, ругался над святынями, расстреливал ико­ ны из мелкокалиберных винтовок ("Учись стрелять по-во­ рошиловски!"), принимая эти доски, очевидно, за живых угодников. Еще недавно мы "соборно" поклонялись не­ тленному трупу Ленина в Мавзолее. Боготворили Сталина.

И, проклиная "развратный Запад", лезли на мировой фо­ рум с идеей: "Россия — родина слонов"... А нынче снова, оказывается, русский народ — богоносец, вооруженный са­ мой передовой философией, и ждет не дождется Нрав­ ственной революции под мысленный малиновый звон со­ рока сороков...

А реально, в современной России,- нет ни Ренессанса (даже религиозного), ни революции (даже нравственной).

Просто нам понравились с детства и запали в душу слова — "Ренессанс" и "революция". И мы — противоестественно, кощунственно — продолжаем соединять "религию" с "Ре­ нессансом" (будучи противниками Ренессанса) и "револю цию" с "нравственностью" (будучи противниками револю­ ции). Дался нам, видать, за неимением собственного, италь­ янский Ренессанс (Леонардо да Винчи! Микельанджело!).

Далась нам революция! Слова уж больно красивые и поэ­ тично звучат...

Действительно же, происходит в нынешней России (и то хорошо!) не возрождение, а некоторое оживление рели­ гиозного чувства и сознания. Выражается это поворотом части интеллигенции — молодой преимущественно и наи­ более интеллектуальной — к забытым ценностям, к церкви, к религиозной философии. Воспитанные в атеизме, дети вдруг что-то уразумели во тьме и потянулись читать Библию, которую раньше не читали, посещать храмы, креститься, молиться, обдумывать и обсуждать эти странные планы и замыслы, за что советская власть (оцерковленное государ­ ство) осуждает и преследует новых еретиков. Как в древ­ нем Риме, молодое христианство в Советском Союзе это — еретичество. Оно связано с другими ересями: свобода мыс­ ли, права человека, поиски смысла жизни и своей индиви­ дуальности... Это удивительный, но естественный процесс.

Русская интеллигенция всегда жила сверхличными целями, "высшей идеей". Долгое время эту потребность в "выс­ шем" питал "социализм". Теперь он выветрился, слава Бо­ гу, и, миллионными убийствами убив себя, сошел на нет как "вдохновляющая идея". Но свято место пусто не быва­ ет. На смену пришли "духовные интересы" и среди них религия.

Само "диссидентство" и "правозащитное движение" в России приняли образ не политической оппозиции, не борь­ бы с режимом, но — осмысления действительности и нрав­ ственного, духовного ей сопротивления (независимо, у атеистов это появляется или у верующих). Здесь на пер­ вом месте — совесть (в соединении с ищущей мыслью).

Правильно именуют нынешних политзаключенных в СССР — "узниками совести".

Не побоюсь сказать: юные христиане стали сейчас ум­ ственной элитой страны. И это связано с корнями, с прош­ лым, с возможностями народа. И, видимо, не случайно в новой русской словесности с неожиданной силой зазвучала "религиозная боль".

И все же — не будем преувеличивать. Массы русского населения прозябают в своем "исконном", советском ате­ изме, а закончив семилетку, развиваются в ту же сторону, пораженные "научным открытием", что Бога — нет. Гро­ мадные пространства деревенской и провинциальной Рос­ сии "церковно обслуживают" лишь неграмотные старухи.

А народная молодежь, разуверившись в идеях, ищет не Бо­ га, а мотоцикл и телевизор. Поллитру. Квартиру. В этом смысле "Безбожная Европа" куда более традиционна и сохраняет бережнее христианское достояние, нежели "пат­ риархальная Русь"...

В этих условиях наши "ренессанты" утверждают, на­ пример, что "только православные могут считаться русски­ ми". Ничего себе отбор: 80% русского населения сюда не входят. По счастию, расизм трудно привить России. Какой только крови не перемешано в русских. Но при отсутствии расового единства таковое пытаются возместить — право­ славием. И это опасно. Православная Теократия в услови­ ях современной России — все равно что "социалистическая революция" в промышленно-отсталой стране (с небольшой прослойкой "сознательного пролетариата"). Утопия, ко­ нечно, но — осуществимая в принципе, — в виде фашизма, — которым уже переполнены ожесточенная страна и госу­ дарственная советская власть, давным давно променявшая Интернационал на Великодержавие. Недостает православия в качестве связующего, авторитарного звена.

Было: Государство мы превратили в Церковь (без Бога, с Лениным в Мавзолее и всемирным коммунизмом).

Остается: Церковь — последнее упование — превратить в национальное государство, со всеми вытекающими, естес­ твенными государственными обязанностями (промыш­ ленность, цензура, полиция, армия и т.д.). Мы к этому по­ дошли — альтернатива: либо миру быть живу, либо России...

И это самое ужасное. Антихрист. Маленький, русский, со­ циалистический антихрист, с завидущими глазами, провоз­ глашает Теократию. Православный Ренессанс...

Христианство, при всех непомерных требованиях к че­ ловеку, сохраняет понимание, что идеальное общество (по Евангелию) не построишь человеческими силами. Более того, оно было бы греховно и противоречило бы религии, которая "не от мира". В этом смысле монастырь всегда служил границей между Богом и государством. Стереть границу и — крест над тюрьмой вместо красного флага. Го­ ворят, тюрьма от этого смягчится. Что православный ком­ мунизм, национализм, фашизм будут лучше и гуманнее тех, которые уже были без этого эпитета. Допустим, лучше.

Но каково Кресту в этом сочетании?..

• В начале века русский религиозный философ В.В.Ро­ занов — противник либерализма, прогресса, революции, демократии, социал-демократии — писал в "Опавших Листьях":

"Повидимому (в историю? в планету?) влит опреде­ ленный % пошлости, который не подлежит умалению. Ну, — пройдет демократическая пошлость и настанет аристо­ кратическая. О, как она ужасна, еще ужаснее ! ! И пройдет позитивная пошлость, и настанет христианская. О, как она чудовищна!!! Эти хроменькие-то, это убогонькие-то, с глазами гиен..."

Жизнь нельзя связать с Евангелием. Жизнь всегда со­ пряжена с Евангелием. Живешь себе, поживаешь, и вдруг чувствуешь — сквозь кожу — тоску по тексту Евангелия, как по ткани, по клеткам, составляющим тебя, которых недостает, нехватает, как нехватка кислорода...

События священной истории, включая Каина с Аве­ лем, изгнание из рая, потоп, — удивительным образом соответствуют нашей микроскопической, ежечеловечес кой жизни. Чуть ли не всякий день мы претерпеваем и это изгнание, и, случается, брак в Кане, и даже чудо про­ кормления тысячной толпы несколькими хлебами. И введение во Храм, и лобызание Иуды. В этом качестве Евангелие — при всей его неотмирности, безгрешности, при всей безмерности смысла — как-то странно и орга­ нично ложится (органичнее прочих книг и сказаний) прямым отражением на общее наше и частное существо­ вание. Лишь упаси Боже при этом священнодействовать, обращая себя персонально в сюжет небесного Промысла.

Но и мы, живя просто, словно переживаем наново, в умень­ шенном и непривлекательном виде, и Рождество Христово, и Его заушение. Где-то в нашей действительности содер­ жатся, должно быть, в скукоженном образе, евангельские семена.

Не потому ли искусство — даже и Ренессанса, и позже, удаляясь от Средних Веков, — продолжало наполняться божественными сюжетами? Пускай искаженными, но и по­ лучаемыми отовсюду сообщениями о прохождении того же пути повседневным человеком. Ведь все это было, было с нами. И искушение в пустыне. И моление о чаше. Задатки (и отклонения) непрестанно прорастают сквозь замусорен­ ную землю. Писание становится канвой и коррективом, где все предварено и заложено в чистом виде. Единствен­ ная книга. Единственный текст, ложащийся в основание жизни. Точно не было ничего и нет, кроме священных текстов.

• С преемственностью православной религии и христи­ анской культуры мне довелось познакомиться опять-таки в Мордовии — там, где Святое Писание находится под за­ претом и переписывается от руки. При каждом очередном обыске эти листочки изымают, а они снова появляются и расходятся по зоне... На закате, на рассвете (или пока не рассвело) за каменной баней, за длинной дощатой убор­ ной, стоят на коленях люди — лицом к запретке, к прово­ локе, к забору, к вольному полю. Пройдет надзиратель — разгонит, пригрозит. Но, смотришь, опять, за сортиром кто то стоит и молится...

Вскоре после того, как меня привезли в лагерь, вече­ ром, за час до отбоя, подошел ко мне человек и спросил осторожно, не хочу ли я послушать чтение Апокалипсиса.

Он повел меня в кочегарку, где легче было укрыться от глаз доносчиков и начальства. Там, в полутемной, похожей на пещеру, норе, уже собрались и жались по углам, на кор­ точках, какие-то люди, и я подумал, что сейчас достанут книгу, либо список из-под бушлата, но я ошибся. В крас­ ных отблесках печки встал человек и начал читать Апока­ липсис — на память, наизусть, слово в слово. Когда он умолк, кочегар, который был здесь хозяином, пожилой мужик, сказал: — А теперь продолжай ты, Федор! — И встал Федор и читал на память следующие главы. Дальше был пропуск, потому что знавший продолжение ушел ра­ ботать в ночную смену. — Ну, он отдельно прочтет, в другой раз, — сказал кочегар и вызвал Петра. И тут я понял, что все основные тексты Священного Писания распределены между этими зеками, простыми мужиками, сидевшими в лагере по 10, 15, 20 лет. Они знали наизусть эти тексты и, встречаясь тайком, время от времени повторяли, чтобы не забыть.

Вся эта странная сцена напомнила мне тогда роман американского фантаста Рея Брэдбери — "451° по Фарен­ гейту". 451° — температура, при которой горит бумага. А в романе Брэдбери изображается будущее "идеальное" го­ сударство, где все нормализовано и поэтому запрещены книги и бумага, запрещено читать и писать. Книги, когда их находят при обыске, и лица, владевшие книгами, пре­ даются огню. Но в конце романа рассказывается, что где-то.

за чертою города, в пещерах, по ночам все еще собираются люди, и один говорит: "Я - Шекспир", а другой: "Я — Дан­ те", или что-нибудь в этом роде. И это означает, что один что-то помнит наизусть и читает из Шекспира, другой - из Гете, третий — из Данте...

Мужики-лагерники в кочегарке с таким же успехом могли бы сказать о себе. Один: "Я — Апокалипсис, глава 22-ая". Другой: "А я — Евангелие от Матфея". И так далее, по эстафете, кто сколько помнит. И это была культура в ее преемственности, в ее изначальной сути, продолжающая существовать на самом низком, подземном, первобытном уровне. По цепочке. Из уст в уста. Из рук в руки. От поко­ ления к поколению. Из лагеря в лагерь. Но это и есть куль­ тура, может быть в одном из чистейших своих и высочай­ ших проявлений. И если бы подобных людей и такой эста­ феты не было на свете, жизнь человека на земле потеряла бы смысл.

Луи Мартинез ЗА МИР И СЧАСТЬЕ Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй...

"Удивительно молодо и ярко выглядела родная сто­ лица"...

... Как явствует из сводки погоды, речь идет о туск­ лом февральском деньке, который может повлиять на са­ мочувствие больных, страдающих гипертонией, бронхиаль­ ной астмой, желчнопочечнокаменной болезнью... но:

... "Удивительно молодо и ярко выглядела родная столица вчера, в день выборов в Верховный Совет РСФСР и местные Советы народных депутатов. Как на большой и радостный праздник пришли миллионы москвичей к изби­ рательным урнам, чтобы отдать свои голоса за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных, за даль­ нейший расцвет любимой Отчизны... Празднично одетые, с цветами в руках, шли москвичи на избирательные участ­ ки. С самого раннего утра по улицам и площадям звенела музыка, пламенели полотнища транспарантов, развевались на стенах домов алые стяги. Но вот опустился вечер, город притушил огни, готовясь к новому трудовому дню"...

Это из "Вечерней Москвы" за 25-ое февраля сего 1980 года.

Лишь образчик — на вес золотника — многотонного бумажного потока, но по капле воды можно восстановить состав однородной жидкости, так что можно отбросить остальные статьи первой страницы: "Высокая активность", "Наш курс — Созидание", "Позывные Красной Субботы", "Пример для всей Страны". Везде жемчужины. Везде пе­ чатная речь безразличной струей покрывает исполнение гражданского долга, вероятно халтурную работу на Семе­ новской площади, добросовестный труд метеорологов, сущее и не сущее, кое-что растягивая, кое-что замалчивая.

Везде жемчужины, но мы лучше прислушаемся к празд­ ничному перезвону:

"Наступает торжественная и всегда волнующая мину­ та вскрытия избирательных урн. На стол ложится ворох бюллетеней. Начинается подсчет голосов... Все 1895 изби­ рателей отдали свои голоса за Леонида Ильича Брежнева...

Против не проголосовал никто"...

Тут, слегка покраснев, вязнешь в раздумье. Как определить содержание, не содержание... форму? Нет. При­ роду, сущность? Какая тут может быть сущность? Слова брезгливо отскакивают. Что это такое? С чем бы сравнить хотя бы?...

По обнаженной условности — как будто искусство.

Но источник и цель этих фраз за пределами эстетического воспитания. Читаешь и наслаждаешься, конечно, но как-то косо, с опечаленной ухмылкой. Пародия? Пародия скорее в уме саркастически настроенного читателя. Нет-нет. Все здесь гладко, неярко, скучно-закономерно, как в сером ученическом сочинении. Значит, искусство на самом низ­ ком уровне? На высоте школьной скамьи? С оглядкой на вкус требовательного и недалекого учителя? Автор — А.

Болотин. Заглавие незатейливо: "За мир и счастье". Под­ заголовки честно излагают содержание статьи: "Полное единодушие избирателей", "Сердечные надписи на бюллете­ нях". Чисто описательные моменты ("но быстро идут стрелки часов. Идет подсчет голосов"...) вписываются в более отвлеченные и выспренние формулировки про "вол­ нующую демонстрацию монолитного единства партии и на­ рода", про "верность делу Октября, идеалам коммуниз­ ма". Да. К простецкому ученичеству следует прибавить от­ тенок табельной литургичности: празднество — всенарод­ ное. Сердца направлены не куда-нибудь, а только горе. Лю­ ди спешат к алтарям, где происходит ритуальное возобнов ление священного договора: "Ты — наш, а мы — Твои".

Действо обязательное. Повторяемое. Возможны и после­ дующие возлияния... Литургия...

И со злобой содрогаешься от таких — пусть шуточных — метафор. Ведь и искусство и литургия — виды человече­ ской деятельности, как бы рассеяны или недобросовестны ни были их исполнители... а здесь? К кому обращены эти слова? Кто их написал? О ком идет речь? Ни к кому. Ни­ кто. Ни о ком. На каждый вопрос наплывает слепое пятно забытья, полубытия, как будто уперся в туман. Ты ощу­ пью... Впереди ничего нет. В этих строках равно отсутству­ ют две главные функции речи: коммуникативная и игро­ вая. Ни о чем здесь не говорится. Говорится о несобытии, о том, что могло бы и не быть или произойти через десять или сто лет. А говорит почти никто. Легко заменимый Бо­ лотин... Не обычный человеческий язык. Тоже не глоссола­ лия какая... Вообще не речь. А что именно? Подобие речи?

Налет маразма на когда-то живом языке? Отверженное ло­ гикой сочетание бытия и небытия? А может быть, бытие и небытие не слишком человеческие понятия и не подходят к такому? В отношении нечеловеческого неприменимы че­ ловеческие мысли, сравнения, метафоры. Скорее всего опасно очеловечивать такое...

Вот загадка: общество состоит из людей, но они так и не могут создать человеческое общество, даже просто об­ щество. Где-то таится злобный зазор. Где-то в механизме выхлопывается человечность, даже общественное начало. А может быть зазор именно в речи? В том, что этот язык ис­ точен небытием? Распахнулась дверь в Ничто:... катись!..

• • • Слушай! Может, не надо! Опасно! Все эти мертвые слова, как чудовище из американской картины ужасов, того и гляди вырвутся из строк, вопьются тебе в горло, вгрызутся в легкие, вопрутся хоботами в грудь. И заду­ шат. Из тебя сделают перевертня! Сам заговоришь на этом языке! Уже заговорил... Нет, с этим нельзя шутить. Все метафоры надо перевернуть — рылом в слякоть нечлено­ раздельного хрюканья! Что я? бедные свиньи! Надо глуб­ же, глуше: втихомолку подводных засад, в глухоту под­ вальных расправ! К изначальной Клевете! К дьявольской претензии на бытие... К инерции, злобно отлетающей от того начала, где сияет Слово.

• • • Владимир Ильич Ленин любил ссылаться на Иудушку Головлева. Его именем он выборочно пачкал царское пра­ вительство, русских либералов, профессора Капустина, Юшкевича, Троцкого. Он даже обмолвился однажды о "Иу душкином поцелуе". Ему не интересна была сущность это­ го литературного героя, некогда было рыться в тайнах че­ ловеческой речи. Он другим был занят. Но, так же как су­ ровый Дант не презирал сонета, суровый Ильич не брезго­ вал штампами. По привычной многим вождям торопливо­ сти, он в Иудушке разглядывал лишь искусного вруна. Он в нем полюбил соблазн — одним словом опозорить оппо­ нента. К тому же имя прекрасное, на редкость склизкое.

Он сам, едва разбираясь в своем основополагающем миро­ воззрении, смутно, пожалуй, и пугливо рисуя себе образ будущего Человека, уверенно нанизал туманность новой страны на твердую ось. В ожидании чего-нибудь повеселее он положил в краеугольный камень надуманной башни об­ раз Иудушки, то бишь Иуды — предательство как непре­ менную подоплеку инакословия. Кто не говорит, как мы, тот не с нами. Кто не с нами, тот против нас. А кто против нас... Ключевым понятием нового завета стало не обето­ ванная земля — куда Ленин, как Моисей, не вступил — а осквернение чужого слова. Словом же. Великий вождь был по преимуществу тактиком, не фантазером. Нутром он по­ нимал, а может ничего не понимал, но знал, что с людьми и вещами справиться нелегко. А со словом можно. Оно по­ датливее. Новой эре, за неимением крепкой мысли и до­ стойного наследника, он завещал язык, выкованный в не­ честных спорах с презираемыми противниками, любитель­ скую научность, погромную риторику и не столько нетер­ пимость, сколько метафизическую, животворящую нужду во враге. При таком завете крепкая мысль и наследники оказались излишними. Но были наследники. И будут. Но славься они трубкой и трупами или открытием Малой Земли — все равно: они не хозяева, а лишь управляющие.

Хозяин — Язык. Всесильный, который может возвеличи­ вать или замалчивать вождей, воскрешая или навсегда хороня память о палачах и жертвах. Монополия слова — за властью. Она не только словом сильна. Но только словом — власть. Она в слове гнездится и жиреет, выделяя его из себя. Как паутина пауку, ей слово — жилище, защита, ору­ жие и художество. А вот жертвы не словесные. Нет. Ма­ гия... Власть слова над жизнью... Орфей заговаривал одних зверей...

Слово заклинающее, оговаривающее, заглаживающее, а где надо стыдливо забывчивое, заключающее в себе без­ дны неистощимого молчания, Слово полое, где бесшумно проваливаются Лубянки и психушки. Слово бодрящее, без которого и танки не сдвинутся с места. Слово волшебное, пятнающее оторопевших жертв то нежданным клеймом предательства, то позором незваного "освобождения"...

Вся советская власть держится на нечестном слове. Осталь­ ное все — люди, вещи, вплоть до начальства — отпирается, как может, погрязает в бесчестии, в бесплодии, в злобном бессилии. Ничего... Лишь бы не порвалась паутина. В году паутина не на шутку задрожала. Своей возней Хрущев чуть не распорол воздушное строение. Пожужжал и смолк.

Обволокло и хруща...

В большей степени, чем повальные убийства, эконо­ мическая немощь или энтропия захватничества, государ­ ственная монополия неживого слова обнажает безысход­ ную и поэтому опасную ущербность советского строя свер­ ху донизу. Оно скрепляет ложное, но необходимое "роди тельство" власти и дополнительно ложное и необходимое "детство" подвластных. В сердцевине этой странной систе­ мы — безотчетная игра. Невеселая понарошка. Фальшивый негласный договор, по которому все подвергаются обоюд­ ным законам извращенной семейности. С одной стороны — подарочки, угрозы, наказания, сказочки, елочки. С другой — то жалкое заигрывание, то кукиш в кармане, вечное ожидание шлепка, милая безответственность, ребячливые реванши: заочный мат, курение в сортире, шпаргалки, ху­ лиганство, беспощадная детская жестокость. А материн­ ская власть неутомимо поучает, поощряет, отговаривает, оберегая приемышей от ненужной, нелюбимой да и невоз­ можной зрелости:

— Мы лучше тебя знаем... Кушай, не болтай... Нельзя!

Не положено... А вот подрастешь — пожалуйста!.. Иди в угол!.. А ну-ка, спой песенку дяденьке!.. Папа у те­ бя самый сильный... Кто дал почитать? Кто? КТО???

Зачем тебе бы за границу?.. Не хочешь, не надо... На­ прасно с хулиганами связался. Не с нашего двора. Захо­ чу —в чулан запру, захочу — пристрелю на месте! Кто тебя научил про маму-папу так говорить? Спускай шта­ ны, гад? Как зачем? Покажу тебе зачем! Молчи! Кто тебя кормил-поил? Мы лучше тебя знаем... Детки, хо­ тите, я вам расскажу, как вы все проголосовали за ме­ ня, а?..

Узел этой безрадостной комедии — не вполне осо­ знанное, но неискоренимое и всеобщее сомнение в за­ конности власти. Злоупотребление силой со стороны аппарата — лишь самозащитный, органический способ удерживать недоверие в пределах допустимого ворча­ ния. Население, в свою очередь, защищается от узурпа­ торского, но кровно близкого произвола упорным сопро­ тивлением на пороге сознательности, непобедимым и тупым отказом от всякого содействия с привычной, сво­ ей — то есть любимой и презренной, — но запятнанной самозванством властью. Партия и подвластные сплочены глухой памятью о ровно разделенном позоре. Своеобра­ зие советского строя в негласности разделенного греха.

В этом есть что-то похожее на моральный кодекс уго­ ловников, на роковую солидарность обреченных. Такой союз — нерушим. Мало надежд его расколоть. Но такой союз — постыден. Он поэтому не может обойтись без идеологического бреда, который его постоянно снабжа­ ет неопровержимой баснословной законностью.

Тугое сплетение почти неуловимой — наполови­ ну завираемой или скрываемой — действительности и нереальной идеологии влечет за собой философски и жизненно опасную привычку к небытию как естествен­ ному дополнению и завершению существования. Это анафилактическая, почти неизлечимая болезнь. Она ведь обеспечивает целому народу льстивое историческое призвание и освобождает его от ставшей невозможной политической и моральной ответственности, загоняя вниз и вширь единственно возможные проявления свободы*. Пьянство, прогулы, хулиганство, коррупция, безнравственность, попустительство в семейной и половой жизни, матерщина, но также теплота людских отношений, сладкое солдатское панибратство, мечтательство, самиздат ские прятки, писательство в стол и на Запад — качественно несравнимые, разные по охвату и не одинаково поощряе­ мые шалости, которые равномерно включаются в устрой­ ство "семейного" механизма. Поэтому замена скрепляющей хаос идеологии другой, даже противоположной идеологией — невозможна или обречена на применение насилия над бес­ печно пассивным населением. Сложившаяся в Советском Союзе система исходит не из голого произвола власти, но из трагичного содружества партии и народа, которое непо­ нятно и неоспоримо высказалось не только в появлении Союза, но и в закреплении кровью культа Сталина, не гово­ ря о второй мировой войне...

Подточенный небытием идеологический язык не из­ бегает общей участи всего ущербного. В отличие от худо­ жественного языка, он не замыкается в эстетическом само­ созерцании. Его коренная порочность выгоняет его наружу — подтачивать живое. По непреклонному закону он на все накидывается в надежде насытить свое пористое тело. Его конечная, ему невидная цель — расправа с жизнью, всеоб­ щее уничтожение, не по какому-нибудь эстетству, а потому что калека не может не отомстить другим за свою калеч ность.

Его поле действия — все ущербное в мире, но и все слабое, нищее, обиженное, что кричит из пучины, разуве­ рившись в Слове Божьем. Вавилонский язык идеологии страшен тем, что он извращение Слова, на него отклика­ ется, его передразнивает, так что порой их не отличить. Он вплетает Нагорную Проповедь в стратегию классовой борь­ бы, обещает новое Царство, влечет за собой новую церков * Ьорьба против политической и моральной сознательности не ре­ зультат какого-нибудь злобного расчета. Тоталитарная власть не только по своей наследственности, но в своей сущности не может допустить сосуществование с какой угодно цельной и самостоятель­ ной системой, в которой она способна разглядеть лишь заговор. Это и объясняет ее остервенение в борьбе с любой органической систе­ мой: религия, мораль, экономика, общество... Даже природа, да и самый язык — ее непримиримые враги...

ность, новые обряды, новые таинства, но и миллионы жертв. Оспаривая и высмеивая любовь к Отцу, он кабалит людей страшному и смешному, безымянному, даже не тирану, а начальству. Вместо радостного сыновства — го ловлевский мирок в масштабе вселенной с унизительной молитвенностью, непролазным свиным уютом...

• • • Читатель уже понял, о ком здесь идет речь.

Из всех русских прозрений мирового зла самое прав­ дивое в обнажении внутренних законов пустословия — щедринский Иудушка. Гоголь удивительно разгадал суть дьявольской претензии на бытие, но свое пугающее откры­ тие он закидал фантастикой и чуть неловкими поучениями.

Достоевский, откопавший в самом себе подпольного чело­ века и выведший на свет острый язычок и бисерную речь Петра Степановича, попался на опасную удочку: от мирово­ го зла он открестился, объявив его чужеродным русскому человеку. Против нечаевщины он выдвинул довольно не­ пристойное национал-христианство — опять-таки идеоло­ гию, а "мессианство", основанное на вековом безмолвии, на силе, на болезненной зависти и громадности территории, скинуло с себя христианскую оболочку и взялось за миро­ вое танковое братание. Неосторожное и кощунственно-ро­ мантическое предпочтение Христа Истине — вопреки еван­ гельским словам — открыло путь блоковскому снежному соблазнителю...

А Иудушка не поддается подделке. Советская крити­ ка старается колом пригвоздить его к могиле. Он, мол, представитель русского дворянства, или идейных против­ ников Щедрина, то-есть Ленина: русского правительства, русских либералов, профессора Капустина, Юшкевича, Троцкого и "всякого лредательства". Нарицательное имя чужой речи — ненужной! опасной! преступной! Имя ему легион. Он может поочередно занимать самые ответствен­ ные места по казенной демонологии. Ханжа. Либерал. Фа­ шист. Не наш... Правда, в полемике сам Щедрин не был чужд подобных крупных и злобных обобщений. Но его Иу­ душка ведь не либерал, не почвенник, даже не барин. Даже не ханжа. В нем неумолимо разыгрывается другая коме­ дия. Он не удобная личина для обличения противников. Он намного ближе к Щедрину. К каждому из нас, к банальной тайне всякого детства. С ним не так легко расправиться...

Более пяти лет Щедрин возился с этим противным, липким героем, как будто нереальным, но чем-то родным, как буд­ то в нем таилась разгадка самых больных вопросов. От него не мог оторваться. Причем он себе не облегчал задачу удобным упрощением и долго не задерживал его в рамках готового типа. Иудушка выскальзывает из напрашиваю­ щихся характеристик и, вырываясь из рук, манит к себе.

Не к пустоте своей, нет. А к какой-то неутомимой, зага­ дочной работе. В нем что-то похожее на пугливый всеядный инстинкт. Голая бессмысленная деятельность. Нечеловечес­ кая? Опять тупик. Опять смысловой вакуум. Недоумение, как перед строками из "Вечерки". Не кто, а что?

От русского барства мало что осталось в Иудушке и то полиняло: духовная грубость, насущное тунеядство.

Остальное выветрилось: хлебосольство, размах, бабье ка­ призничанье. Исторические события на нем почти не остав­ ляют следов. Крымская война, осада Парижа где-то мель­ кают вдали. Отмена крепостного права и та почти незамет­ на в головлевском захолустье. Это не место для событий.

Даже гибель героев наполовину или прямо закулисная. В Головлеве нет социологии, как и нет экономики, нет даже климата. Иудушка как будто вне истории. Правда, без на­ выков крепостного права, он бы не завел трех любовниц.

Но можно представить его без всяких любовниц. Само сло­ во как-то не клеится с его невообразимыми совокупления­ ми. Любовницы... Подумаешь... К истории, к среде, к стра­ не он пришит теми нитями, какими пришит его автор: ну, русский, помещик, бюрократ. Не писатель ли? Нет, но...

От писателя у него — упорная, почти механическая работа над словом. Он по-своему художник. Мастер завола­ кивать бездну. Ханжа? Да ведь пьяное отупение ему заме­ няют длительные стояния на молитве. А впрочем, где мо­ литва неуместна, там народные пословицы, родительские советы, успокаивающие уменьшительные формы прихо­ дили на помощь. Молитва ему нужна была как готовый бланк, по чиновничьей инерции. Да разве из чиновников кроят таких! Скорее наоборот: такие идут в чиновничест­ во, как в теплый кокон. Помещик... Да не подобно ли ему, немел, скажем, тот же Ленин, жуя ватные слова? Русский?

Да, все люди стареют, все люди словами защищаются от страха... От него веет мировым, не только русским, пред­ смертным холодом.

Значит, обобщенный образ всякого старческого маразма... Но мы его застаем сорокалетним, пышущим здоровьем! И он почти не изменяется за двадцать лет.

Ну, он губит братьев, сыновей, незаконнорожденного младенца, спаивает племянницу, отправляет мать на вор­ чливый сонный покой, но все эти домашние происшест­ вия на нем тоже не оставляют следа. Он не старик. Он постаревший ребенок, незащищенный, пугливый, злопа­ мятный, застывший на страхе к Бабе-Яге и испуганных заклинаниях. Все его бесшумные преступления, все его мечтания коренятся в непроглядной темноте детских недоразумений, недопонятых сказок, неосознанных пра­ вил, игры в большого, ябедничанья, нашептанных доно­ сиков, залежалых мщений. Он духовный коротыш, мни­ тельный, мстительный. Он маленький человек! Да, он самый! Родословную он ведет от Акакия Акакиевича.

Он тоже призрачен. Он мощен. Он живуч. Он весь скроен из детской цепкой обиды. Но не занимается ночным ху­ лиганством, как обокраденный Акакий, и не пугает мир, как кремлевские обидчивые плебеи. Он просто художник мертвого слова...

— Кровопивец!

Это его семейная кличка. Братья в нем учуяли по­ тенциального убийцу. Поняли, что мертвые слова неу­ клонно порождают смерть. В нем уже замыкается коль­ цо идеологических черных волшебств: ущербность уходит в ложь, ложь наливается кровью... Но он еще не идеолог, он предвестник идеологии. Он пустырь, в который она пускает корни. В его образе Щедрин рас­ крыл третью, никем до него не разгаданную функцию слова: слова, как инерцию, защищающую от жизни и смерти, спасительную, как бред, не допускающую ма­ лейшего оживительного прокола. Лишь бы не сквозило, господа!

• • • "Светильник для тела есть око. Итак, если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло;

если же око твое будет худо, то все тело будет темно. Итак, если свет, что в тебе — тьма, то какова же тьма?" Матф. VI, 22- • • • P.S. В редакцию.

Опять не оберешься негодующих обвинений в русо­ фобстве. Ведь многими отвергается право чужака не на правду — куда! — а на русскую речь — что обнаруживает печальное стремление к замкнутости и странное сомнение в универсальности родного языка.

Статье я не хотел бы придать поучительную концовку, но в отношении "русской загадки", "русского бога", "об­ щего аршина" и подозрительной веры в непредмет веры — я придерживаюсь довольно простых взглядов.

Русский человек таит в себе лик Божий, не как рус­ ский, как ему давно втолковывают, а как человек. Поэто­ му его настигшая тьма ослепляет каждого человека на све­ те. Поэтому выявление пленного света — вряд ли дело тех или других в отдельности. Христос распят в каждом чело­ веческом страдании, но все человеческие страдания, даже насчитанные миллионами жертв, не заменяют и не множат в запас распятие Христа. Они не залог местного возрожде­ ния. Пролитая кровь — едина. Как един грех против Слова.

Как едина правда.

Борьба против лжи, разоблачение тоталитарного сло­ ва, даже внутри обольстительных духовных проповедей — всеобщее дело, поскольку Слово дано всем.

Превращение Бога в семейного или национального, просто кивотного божка — та же идеология, которая гро­ зит извращением. Вавилонский язык намок в крови. Но национальная идеология, даже подкрашенная наукой — это было — или религией — тоже бывало — неуклонно стремит­ ся к тоталитарности: к захвату Слова Божья. Мир слиш­ ком отравлен гнилым словом, чтобы мы стали его пере­ краивать по принципу этнической доски почета.

ВОПРОСЫ ИСТОРИИ Михаил Рейман БУХАРИН И АЛЬТЕРНАТИВЫ СОВЕТСКОГО РАЗВИТИЯ Недавно появилось русское издание книги С. Коэна "Бухарин". Эта нужная, полезная и эрудированная ра­ бота вышла впервые на английском языке в 1973 году.

Значение книги Коэна далеко не исчерпывается ее науч­ ным содержанием. Она в наиболее полном виде форму­ лирует представление о Бухарине как об альтернативе Сталину и его строю, которое свойственно определенному направлению общественной и политической мысли не только в СССР, но и за его рубежами. Это создает почву для необходимой дискуссии по ряду вопросов советской истории.

Мы хотим оставить в стороне вопрос, который без­ условно сыграет свою роль в русских откликах на рабо­ ту Коэна, а именно вопрос о том, правомерно ли вообще говорить о возможности иного социализма чем тот, ко­ торый представлен Сталиным или современным "реаль­ ным социализмом". На Западе эта проблема неизбежно ставится иначе, более дифференцированно. И дело не только в том, что здесь отсутствует прямой, осязаемый опыт сталинизма и реального социализма. Западное ми­ ровосприятие в своей основе более прагматично, оно не придает, как правило, идеологии того исторического значения, как мировосприятие русское. Существенным компонентом западного понимания является более чем столетний опыт положительного воздействия рабочего и социалистического движения на общество. Его никак не приходится сводить к проблематике коммунизма, а тем более сталинизма или реального социализма. Это не может не накладывать своего отпечатка и на книгу Коэна, и на подход ее автора к проблематике Бухарина.

Такой подход представляется нам более оправданным, чем простое отрицание всякого положительного содержа­ ния в социализме.

Действительно спорные или дискуссионные пробле­ мы книги Коэна лежат, по нашему мнению, в несколько иной плоскости. От Бухарина и его времени нас отделяют десятилетия полного господства сталинизма и последовав­ шего за ним реального социализма. Это не может не иска­ жать нашей оптики. Возникает не только опасность под­ черкнуто отрицательного отношения ко всему прошлому СССР, но и опасность его идеализации.

Бухарин относится к числу привлекательных персо­ нажей советской истории. Он принадлежал к тому неболь­ шому кругу действительно образованных большевистских вождей, которые понимали толк в теории и умели убеди­ тельно для современников обосновывать свои взгляды.

Поскольку для большевиков этого периода было еще свой­ ственно уважительное отношение к теории, это уже само по себе обеспечивало Бухарину высокий авторитет в партийной среде. К тому же Бухарину были присущи и некоторые чер­ ты характера, вызывавшие симпатии современников: до­ ступность, мягкость и отзывчивость в обращении с людьми, темперамент молодости.

Не менее важно, однако, и другое. Шок, вызванный в 1956 г. разоблачениями сталинизма на XX съезде КПСС, привел к поискам такой традиции советского прошлого, которая могла бы стать обоснованием положительных из­ менений в современной коммунистической политике.

Внимание все больше привлекал период НЭПа. Он был не только относительно наиболее свободным периодом совет­ ской истории, но и периодом, когда широко применялись принципы рыночного хозяйства, ставшие актуальными при разработке хозяйственных реформ.

Бухарин был одним из самых ярких советских поли­ тиков этого периода, он был теоретиком НЭПа. В работах Бухарина система НЭПа была изложена в наиболее обоб­ щенном виде и стала тем самым доступной для нас. Внима­ ние к Бухарину привлекала также его судьба нереабилити рованной жертвы Сталина. В результате возникло представ­ ление о Бухарине, которое не только передает, но и пытает­ ся тщательно обосновать в своей книге С. Коэн и которое заслуживает критического рассмотрения.

Необходимо оговориться: мы не хотим отрицать то­ го, что Бухарин был выразителем иной тенденции в совет­ ском коммунизме, чем Сталин;

мы никак не хотим раз­ рушать того общего положительного впечатления, которое на достаточно мрачном фоне советской истории вызывает его личность. Тем не менее это не избавляет нас от обязан­ ности делать различие между Бухариным как исторической личностью и Бухариным как легендой, собирательным по­ нятием для обозначения определенной политики, от обязанности видеть в его деятельности не только положи­ тельные, но и отрицательные черты. Именно это заставляет нас говорить о Бухарине более критично.

Бухарин и его место в системе советской политики Начнем с того, что представление о Бухарине как об оппоненте Сталина 'восходит к 1929 г., когда между ними произошел открытый разрыв. Сталин, стремившийся тогда получить от крестьян недостающий хлеб, прибег к методам прямого ограбления деревни, вылившегося затем в насиль­ ственную коллективизацию сельского хозяйства. На этом пути он столкнулся с известным сопротивлением партии, которое возглавили Рыков, Бухарин и Томский. Среди критиков Сталина Бухарин оказался при этом наиболее уязвимым. Поэтому Сталин сосредоточил главный удар на нем, назвав Бухарина вождем правой оппозиции. Тем самым он дал импульс к переоценке всей деятельности Бу­ харина, изображавшейся теперь в виде одной цепи крупней ших ошибок, что способствовало оформлению взгляда на Бухарина как на фигуру, противостоящую Сталину.

Действительные взаимоотношения между Сталиным и Бухариным мало сообразуются с этой картиной. В 20-е годы Сталин и Бухарин долгое время были выразителями одного и того же политического курса. Среди обществен­ ности, о чем пишет и Коэн, они воспринимались не как противники, а как союзники. Все, что мы знаем о тогдаш­ них противоречиях между Сталиным и Бухариным, отно­ сится преимущественно к области различных политических акцентов и деталей.

Необходимо сказать и другое. Своей позицией в руководстве партии Бухарин был обязан не только своим несомненным политическим и теоретическим талантам.

Она была обусловлена, об этом нередко умалчивается, так­ же исключительной активностью Бухарина во внутрипар­ тийной борьбе против оппозиции. Такую активность Буха­ рина нельзя объяснить лишь обстоятельствами времени.

Для этого достаточно сравнить его поведение с поведением Председателя Совнаркома А.И. Рыкова, занимавшего тогда в советской должностной иерархии второе место после Ста­ лина. Рыков вел себя во внутрипартийных делах долгое время чрезвычайно сдержанно, пытаясь ограничить полеми­ ку актуальными для государственной практики вопроса­ ми. Вынужденный выступать на активе Московской орга­ низации ВКП(б) по такому "деликатному вопросу", как вывод Зиновьева из состава Политбюро, Рыков еще в июле 1926 г. умудрился вставить в свое выступление слова, зву­ чавшие прямой полемикой против Сталина: "Было бы вредным, ненужным, губительным прибегать к каким-либо мерам организационного воздействия в отношении товари­ щей, которые расходятся с партией в отдельных полити­ ческих вопросах... Оттенки в политических взглядах мо­ гут быть;

это естественно, это законно. Если преследовать за это, то тогда внутрипартийная демократия была бы пус­ тым звуком... " О том, насколько серьезно это было, мо­ жет свидетельствовать уже то, что к числу таких "товари­ щей", которых нельзя преследовать за их взгляды, Рыков отнес тогда Троцкого.

Другое дело Бухарин. Во внутрипартийную борьбу он вступал с полным сознанием своей роли ведущего партий­ ного теоретика. Поэтому Бухарин нередко распространял полемику и на отвлеченные вопросы. На реальные, практи­ ческие разногласия навешивались целые гирлянды сложней­ ших, часто весьма схоластических теоретических выкла­ док. Бухарин не раз и не два "додумывает" за своих оппо­ нентов их идейные и политические позиции, вкладывает в их уста то, чего они не утверждали. Он прибегает также к методам политической и личной компрометации противни­ ка, и его вряд ли может оправдать то, что такие методы применялись и другой стороной. В этой борьбе на стороне Бухарина были те преимущества, которые ему давало уча­ стие во власти.

Все это не означает, что мы можем ставить во внутри­ партийной борьбе знак равенства между Сталиным и Буха­ риным. Бухарин защищал в первую очередь определенный курс политики, Сталин же стремился к завоеванию всей полноты власти. Бухарин не держал в своих руках нити ап­ паратных интриг, провокаций и репрессий, он, в лучшем случае, пользовался некоторыми их последствиями. Можно даже предполагать, что ряд приемов Сталина во внутрипар­ тийной борьбе вызывал его несогласие и возражения. Тем не менее остается фактом, что вплоть до 1928 г. Бухарин ни­ когда не доводил такое несогласие до явного протеста. Бо­ лее того, он не раз брал Сталина публично под защиту от обвинений в политической нечестности. Фракционные инте­ ресы, общие со Сталиным, перевешивали у Бухарина осталь­ ные соображения. Поэтому Бухарин, как, впрочем, и дру­ гие члены советского руководства, нес ответственность за утверждение сталинского внутрипартийного режима.

Мы не можем здесь не коснуться также представле­ ний о Бухарине как о вожде умеренной, по сталинской терминологии, "правой" группировки, которые оказали свое воздействие и на книгу Коэна. Источники действитель­ но указывают на наличие такой группировки в советском руководстве середины 20-х годов. В качестве ее основной фигуры они демонстрируют, однако, не Бухарина, а Рыко­ ва, к которому идейно и политически приближались Пред­ седатель ВЦСПС М.П.Томский, Председатель ЦИК М.И.Ка­ линин, Наркоминдел Г.В.Чичерин, украинцы В.Я.Чубарь и Г.И.Петровский, а также ряд других ответственных работ­ ников. Имя Бухарина в этой связи, как правило, не приво­ дилось. Еще в 1927 г., менее чем за год до открытого кон­ фликта между Сталиным и Бухариным, левая оппозиция, т.е. Троцкий, Зиновьев и Каменев, которых вряд ли можно подозревать в незнании основных фактов внутрипартийной жизни, ставила Бухарина не в один ряд с Рыковым, а при­ суждала ему промежуточную линию поведения между Ста­ линым и Рыковым. Первые сведения о надвигающемся разрыве между Сталиным и Бухариным относятся лишь к концу 1927 г., когда Рыков якобы предложил накануне XV съезда освободить в интересах внутрипартийного зами­ рения Сталина от поста Генерального секретаря. Бухарин тогда не поддержал Сталина. Это испортило их личные от­ ношения. Понадобилось, однако, еще несколько недель, прежде чем конфликт между Сталиным и Бухариным стал явным и неоспоримым.

Не отрицая известной политической близости Рыко­ ва, Бухарина и Томского, мы можем с определенностью утверждать, что представление о Бухарине как инициаторе правого уклона в ВКП (б), выпестованное Сталиным после 1929 г., не является точным. Дело в том, что Бухарин дол­ гое время относился к иной группировке внутрипартийных сил, чем Рыков и Томский. Он был левым. Вплоть до 1921 г.

между Рыковым и Томским, с одной стороны, и Бухари­ ным, с другой, были серьезные разногласия и даже столк­ новения. Это не могло не сказаться на всем процессе пере­ хода Бухарина на умеренные позиции, на процессе его сближения с Рыковым и Томским.

Бухарин не был инициатором правого уклона, он лишь окончательно присоединился в 1928 г. к уже суще­ ствовавшей умеренной группировке. Значение этого его шага нельзя недооценивать. Бухарин значительно усилил ее авторитетом своей личности, придал этой группировке большую определенность и решимость. Тем самым он спо­ собствовал усилению борьбы против Сталина, резкому обострению всего внутрипартийного положения. В возник­ шем конфликте со Сталиным у умеренных, однако, не бы­ ло сил для победы. Они боялись полного и бесповоротного разрыва и вскоре проиграли только еще намечавшееся ре шительное сражение. В результате этого поражения Бухарин перестал быть реальной альтернативой Сталину раньше, чем он сумел ею по-настоящему стать.

Все эти обстоятельства, характеризующие крайнюю противоречивость позиции Бухарина, показывают, что представления о двух вождях ВКП(б) в двадцатые годы — Сталине и Бухарине — являются чисто поверхностными, внешними.

Бухарин несомненно еще при Ленине относился к чи­ слу известных вождей большевизма. Но его нельзя без ого­ ворок причислять к узкой головке партии, представленной в первую очередь именами Ленина, Троцкого, Зиновьева, Сталина и Каменева. Бухарин был представителем молодо­ го поколения партийных вождей, которые еще не достигли зенита своей карьеры. Особенность его положения в партии заключалась также в том, что Бухарин, воздавая должное своему прошлому партийного интеллигента и всей партий­ ной традиции, уделял главное внимание теоретической ра­ боте, пропаганде и публицистике, а потому располагал ма­ лым объемом личной власти. Быстрому продвижению Бу­ харина препятствовала также его тогдашняя "левизна", частые отклонения от той позиции, которая защищалась Лениным.

Будучи кандидатом Политбюро уже с 1919 г., Буха­ рин становится его полноправным членом лишь в 1924 г., заняв место, освободившееся в связи со смертью Ленина.

Мы можем смело предполагать, что с его приходом в По­ литбюро был сопряжен целый ряд политических расчетов.

С одной стороны, Бухарин должен был усилить ту группи­ ровку сил в советском руководстве, которая была на­ правлена против Троцкого, с другой, Сталин считался с ним как с возможным союзником против амбициозного и честолюбивого Зиновьева, поддерживаемого Каменевым.

Бухарин был единственным из тогдашних большевистских вождей, кто мог в известной степени уравновесить в пар­ тии тот идейный и политический авторитет, которым поль­ зовались как Троцкий, так и Зиновьев с Каменевым.

Приход Бухарина в Политбюро ознаменовался даль­ нейшим быстрым ростом его известности и популярности.

Именно это и привело к возникновению представления о двух вождях ВКП(б) того периода — Сталине и Бухарине.

Нас, однако, должно интересовать другое. Став полноправ­ ным членом Политбюро и внешне одним из наиболее могу­ щественных руководителей СССР, Бухарин не сумел сколь­ ко-нибудь серьезно расширить объем своей личной власти.

Несмотря на то, что он стал признанным теоретиком и иде­ ологом, руководителем партийной прессы, партийных на­ учных и пропагандистских учреждений, Бухарин не полу­ чил места ни в Секретариате, ни в Оргбюро ЦК, оставаясь устраненным от повседневного руководства партийным ап­ паратом. Не лучше обстояло дело с ним как с теоретиком НЭПа: он не приобрел никакого непосредственного участия в руководстве государственным и хозяйственным аппара­ том, сосредоточенным в руках Рыкова. Единственной обла­ стью практической организационной работы, которая на­ ряду с печатью открылась перед Бухариным, была работа в Коминтерне. Бухарин был здесь необходим как человек, который мог заменить в руководстве этой международной организацией ее долголетнего председателя — Зиновьева.

Но Коминтерн имел лишь косвенное влияние на соотноше­ ние сил, стоявших у власти в СССР. Тем не менее характер­ но, что, когда Сталин в конце 1926 г. добился наконец фор­ мального устранения Зиновьева из руководства Коминтер­ на, он вместе с тем ликвидировал и сам пост Председателя Коминтерна. Бухарин руководил Коминтерном в качестве председательствующего члена его Политического секрета­ риата и Исполкома. Его нередко называли, по аналогии со Сталиным, Генеральным секретарем Коминтерна, в дейст­ вительности же его положение руководителя Коминтерна никогда не было статутарно закреплено.

Мы приходим к выводу: внешне исключительно силь­ ная позиция Бухарина в руководстве ВКП (б) основывалась в значительной степени на той роли, которая ему принадле­ жала во внутрипартийной борьбе против оппозиции Троц­ кого, Зиновьева и Каменева. Он был в то же время лишен всех или почти всех возможностей самостоятельно группи­ ровать силы, оставаясь в этом отношении зависимым от тех членов партийного руководства, которые располагали большим объемом реальной власти, в первую очередь — от Сталина и Рыкова. Именно эта зависимость заставляла Бу харина закрывать на многое глаза, приспосабливаться к сталинскому стилю руководства, к сталинским методам внутрипартийной жизни. Лишь прогрессирующий разрыв между Сталиным и Рыковым поставил Бухарина перед необходимостью выбора. Будучи убежденным сторонни­ ком НЭПа, он выбрал Рыкова. В этот момент, однако, с наибольшей полнотой выявилась слабость и уязвимость его позиций. Он пал первым под ударами Сталина.

НЭП, Бухарин и Рыков Мы уже упоминали о роли, которую сыграл Бухарин в обосновании и защите НЭПа. Заслуги Бухарина здесь не­ сомненны, они составляют наиболее положительную сторо­ ну его политического твррчества в 20-е гг. В первую оче­ редь Бухарину сегодня мы обязаны своим знанием содер­ жания этой политики. Именно поэтому некоторые авторы, в том числе и Коэн, склонны говорить о бухаринской кон­ цепции строительства социализма в СССР. Бухарин, таким образом, оказывается в роли единоличного создателя ос­ новного направления тогдашней советской политики. Такое понимание НЭПа и значения деятельности Бухарина понят­ но и оправдано тогда, когда мы при помощи коротких символов пытаемся быстро и доступно передать сложные исторические комплексы и понятия. Оно становится в кор­ не неправильным там, где речь идет о передаче действитель­ ного содержания истории.

Исследователь, который не будет замыкать свои ин­ тересы изучением трудов одного Бухарина, установит, что многие взгляды, приписываемые сегодня индивидуально­ му творчеству Бухарина, были впервые изложены другими членами советского руководства. Они нередко излагались советскими руководителями одновременно. Расшифровка такого явления не представляет особой сложности: речь идет об интерпретации решений и мнений советского руко­ водства в целом или его ведущей группы. Об индивидуаль­ ном авторстве здесь говорить трудно.

Основы НЭПа были заложены Лениным, идеи которо­ го так или иначе разделяли все руководящие советские по­ литики, в том числе и оппозиционеры — Троцкий, Зиновьев, Каменев и др. Основные элементы НЭПа получали свое развитие не в порядке теоретической спекуляции, а в ре­ зультате решения ряда конкретных ситуаций, которые лежали в основе чередующихся внутрипартийных кон­ фликтов. Конечно, в ходе внутрипартийных дискуссий каждый член партийного руководства по-своему интерпре­ тировал весьма широкий круг актуальных политических проблем, на практике же роли были достаточно четко рас­ пределены. Отдельные представители правящей группы предлагали материалы, а также проекты решений по тем вопросам, которые относились к доверенному им участку работы. Это уже само по себе в значительной степени пред­ определяло направление и результаты дискуссии. Предло­ жения по решению экономических и социальных вопросов, составлявших основу НЭПа, не входили в компетенцию Бухарина. Это не исключает, что Бухарин внес в них много своего и нового, но это совершенно исключает возможность его индивидуального авторства данной политики.

Здесь вряд ли возможно заниматься всеми обстоя­ тельствами оформления советской политики середины 20-х гг. Надо, однако, упомянуть о роли хотя бы одного крупного советского политика этого периода, без которого нельзя понять не только НЭП, но и действительное значение Бухарина. Мы имеем в виду опять-таки Председателя Сов­ наркома Алексея Ивановича Рыкова. В контексте тех лет Рыков, как и Бухарин, не был вполне положительным героем. Он действовал в рамках достаточно жесткой дик­ татуры и был готов в случае необходимости отстаивать эту диктатуру всеми средствами власти, находившимися в его распоряжении. В то же время он был человеком совершен­ но иного склада, чем Сталин. Его представления о смысле, методах и целях этой диктатуры значительно отличались от сталинских, что в конечном счете накладывало выразитель­ ный отпечаток на общий баланс его деятельности.

Свою политическую карьеру Рыков начал рано. В 1905 г., в возрасте неполных 25 лет, он становится одним из активных организаторов российской социал-демокра­ тии и членом большевистского ЦК. Уже тогда определяют­ ся некоторые черты Рыкова как политика. Постоянно ра­ ботавшему в условиях подполья внутри страны, Рыкову было чуждо многое из большевистской сектантской замк­ нутости и непримиримости. Еще в 1924 г. — это не могло случиться без согласия Рыкова — его официальный био­ граф посчитал возможным особо отметить в "Правде" то обстоятельство, что Рыков был в молодости другом народ­ ника-террориста С.Балмашева, убившего в 1902 г. выстре­ лами в упор министра внутренних дел Сипягина. Это было прямым указанием на прошлые связи Рыкова с эсерами, с которыми он сотрудничал в родном Саратове. Более об­ ширными были, конечно, контакты Рыкова с меньшевика­ ми. Он сохранял их частично — разумеется, на личной, а не на политической почве — и тогда, когда разрыв между большевиками и меньшевиками стал бесповоротным фак­ том. В 1923 г. Рыков, уже будучи заместителем Ленина по Совнаркому, во время своего пребывания в Берлине учас­ твовал в похоронах вождя российского меньшевизма Ю.О.Мартова. Западный биограф Ленина Л.Фишер, знавший лично многих большевистских вождей, так прокомментиро­ вал этот факт: "Рыков был в этом отношении бесстрашен".

В октябре 1917 г. Рыков, оставаясь верным своей об­ щей политической позиции, выступил вместе с Зиновье­ вым, Каменевым, Милютиным, Ногиным и другими против однородного большевистского правительства, за создание коалиции социалистических партий. В отличие от более конъюнктурного Зиновьева он не покаялся достаточно быстро и убедительно, а потому на продолжительное время исчез из состава руководящих партийных органов. За ним прочно закрепилась репутация "правого" и "примиренца".

Его политическая карьера казалась оконченной.

Тем не менее Рыкову еще предстояло сыграть свою основную историческую роль. Его время пришло в 1921 г., когда Ленин провозгласил НЭП. "Правый" Рыков был те­ перь Ленину необходим не только как чрезвычайно способ­ ный и опытный организатор, ставший одним из крупней­ ших знатоков системы советского хозяйства, но и как че­ ловек, противостоящий преобладающим "левым" настрое­ ниям в партии.

Уже через две недели после введения НЭПа Рыков был назначен заместителем Ленина по Совнаркому. Он был тогда единственным заместителем Ленина на этом посту.

Еще более серьезное значение имели персональные измене­ ния в руководящих органах партии, осуществленные по ре­ шению XI съезда РКП в 1922 г.

Решения этого съезда часто комментируются в исто­ рической литературе, поскольку они вели к учреждению должности Генерального секретаря ЦК и к избранию на эту должность Сталина. Ряд авторов считает поэтому возмож­ ным интерпретировать решения XI съезда в том смысле, что Ленин вполне сознательно передавал руководство в ру­ ки Сталина, давая тем самым санкцию последующему ста­ линскому режиму. Такая интерпретация вряд ли правильна.

Дело в том, что должность Генерального секретаря была тогда задумана не как пост для партийного вождя, а как должность партийного администратора. Весной 1922 г. Ле­ нин не мог предполагать, что уже через короткое время после окончания съезда он будет, по существу, выведен из строя. Он, конечно, "шил" изменения в руководстве не для Сталина, а для себя. С этой точки зрения, было не столько важно избрание Сталина на пост Генсека, сколько введение в состав "левого" Политбюро периода "военного комму­ низма" двух правых — Рыкова и Томского. Ленин стремил­ ся тем самым создать более благоприятные персональные предпосылки для продолжения НЭПа, и этот его шаг имел для ближайших лет советской власти не менее важное, хо­ тя и менее постоянное значение, чем избрание Сталина.

Рыкову предстояло на последующие пять-шесть лет стать основным гарантом этой политики. В партийном руковод­ стве не было никого другого, кто мог бы в равной степени не только теоретически, но главным образом практически справиться с этой задачей.

Введение Рыкова в состав Политбюро предопределило его последующее избрание, после смерти Ленина, в начале 1924 г. на пост Председателя Совнаркома Союза СССР, на котором он оставался вплоть до конца 1930 г. Свою роль, конечно, тогда сыграло также желание ведущей партийной тройки (Зиновьева, Сталина, Каменева) не допустить на этот пост Троцкого, важны были, однако, и политические обстоятельства. Рыков наиболее последовательно выступал против "левой" ориентации на ускоренную индустриализа цию за счет крестьянства, проповедовавшейся из окруже­ ния Троцкого.

Положение Рыкова на его посту было первоначально нелегким. Поддерживая его кандидатуру, Сталин стремил­ ся тогда также не допустить на этот пост Каменева, что мо­ гло бы значительно усилить положение его основного кон­ курента в борьбе за полноту власти — Зиновьева. Результа­ том был своеобразный компромисс. Каменев стал не толь­ ко заместителем Рыкова по правительству, но и председа­ телем Совета Труда и Обороны, органа, который дублиро­ вал ряд функций Совнаркома.

Тем не менее даже такое положение не помешало Ры­ кову пробиться. Рыков был, конечно, заинтересован в лик­ видации тройки, осуждавшей других членов руководства на второстепенные роли. В этом смысле его интересы были сходны с интересами Сталина, который, стремясь освобо­ диться от тяготившего его союза с Зиновьевым и Камене­ вым, проповедовал коллективность руководства. С другой стороны, Рыков пробивал себе путь не активным участием в партийных склоках, а последовательной защи­ той своей политической линии, которая была линией НЭПа.

О значении его роли в осуществлении этой политики мож­ но судить хотя бы уже потому, что в какие-нибудь полгода Рыков в 1925 г. поднялся в иерархии советского руковод­ ства с шестого места (он стоял не только за Сталиным, Зи­ новьевым и Каменевым, но и за Бухариным и Томским) на второе место, сразу же за Сталиным. С деятельностью Рыкова непосредственно связаны также решения XIV съез­ да ВКП (б). Этот съезд был назван сталинскими эпигонами "съездом индустриализации" и победы сталинской полити­ ки. С большим основанием его можно было бы считать съездом Рыкова и победы политики, рассчитанной на про­ должение НЭПа.

Именно понимание этой роли Рыкова создает базу для понимания роли Бухарина. Без той роли, которую иг­ рал Рыков в системе руководства, теоретические построе­ ния Бухарина утратили бы контакт с реальным содержани­ ем экономической и социальной политики и превратились бы в простой инструмент сталинской борьбы за власть.

В известном смысле вся политика НЭПа в середине 20-х гг. была обусловлена в первую очередь деятельностью Рыкова и Бухарина, к которым в разные периоды присое­ динялись другие лица, не исключая Сталина — независимо от его непосредственных побуждений. Позицию Рыкова при этом нельзя сводить к роли простого практика. Как уже сказано, он был прекрасным знатоком хозяйства. По­ ложение главы правительства позволяло Рыкову видеть эту систему, а также систему социальных и политических отношений в целом, более полно и всесторонне, чем мно­ гим другим квалифицированным деятелям этой эпохи.

Должность позволяла ему также быть инициатором ряда политических шагов. Рыков не был теоретичен в бухарин ском смысле этого слова. Однако тот, кто сегодня даст се­ бе труд вчитаться в старые доклады Рыкова, легко придет к заключению, что они не только конкретны л для совет­ ского политика того периода часто необычно открыты и от­ кровенны, но отличаются также глубоким знанием темы и живостью мысли. В то же время не одна работа Бухарина кажется нам сегодня не только схоластичной, но и, говоря откровенно, нудной.

Несомненно, инициатива постановки целого ряда во­ просов, которые затем подробно развивались Бухариным, принадлежала Рыкову и штабу людей, группировавшихся вокруг него. У Рыкова как политика есть одна черта, кото­ рую следует особо отметить;

она оказала сильное воздейст­ вие именно на те обстоятельства советской политики 20-х гг., которые мы сегодня оцениваем положительно. Практи­ ческая политика была для Рыкова не столько средством реализации партийных догм, сколько средством решения весьма конкретных проблем, которые вставали в рамках данной системы хозяйственных и социальных отношений.

Именно эта недогматичность Рыкова приводила также к то­ му, что он более, чем другие политики того периода, не те­ рял из вида собственный смысл революции: улучшение реальных условий жизни широких слоев населения. Он го­ ворит об этом много раз, ставя вопрос и так, что если со­ ветская власть не сумеет быстро и ощутимо справиться с этой задачей, то широкие слои населения России могут придти к выводу, что эта власть им не нужна, и они будут правы. Будучи главой правительственной власти, Рыков не раз был вынужден применять насилие и проводить меры, которые были жестокими. В то же время его характеризу­ ет и глубокая, а не просто показная человечность. Рыков питал — и даже не пытался скрывать этого — крайнюю не­ приязнь к насильственным методам периода "военного ком­ мунизма", а также к их пережиткам. Он никогда не упус­ кал возможности высказаться в пользу расширения поля для свободной инициативы и самодеятельности людей, за ограничение компетенции разного рода аппаратов. В его биографии, насколько нам удалось восстановить, нет таких позорных провалов, как, например, выступление Бухарина на заседании Московского Совета в поддержку чекистов, избивших беззащитных заключенных-социалистов в Таган­ ской тюрьме. Рыков неоднократно отмежевывался от свое­ образных форм большевистской "классовости" и стремил­ ся к установлению в стране нормальных условий мирного времени. Он, стоявший во главе советского правительства, по-настоящему и искренне, публично гордился тем, что с момента его назначения на пост Председателя Совнаркома конфликты власти с разными группами населения резко пошли на убыль, что число заключенных в советских тюрь­ мах и концентрационных лагерях упало — правда, как мы теперь знаем, лишь на короткий срок — ниже дореволюци­ онного уровня. Также впоследствии Рыков неоднократно выступал против того, что он считал неоправданным злом и жестокостью, участвуя в ряде попыток сместить Сталина с его поста или будучи даже их инициатором. В 1928 г. Рыков не только протестует против перехода Сталина к политике повального ограбления крестьян, но относится к тому не­ большому кругу советских политиков, которые пытались противодействовать состряпанному тогда Сталиным прово­ кационному политическому процессу против инженеров и техников угольной промышленности Донбасса ("Шахтин скому делу"), а также добиться отмены смертных пригово­ ров в этом процессе. Не является безусловно случайностью то обстоятельство, что Рыков был окончательно устранен Сталиным со своего поста именно тогда, когда в конце 1930 г. развернулась серия провокационных процессов:

процесс "Промпартии", "Союзного бюро меньшевиков" и т.д.

И тем не менее Рыкова как политика характеризовал ряд существенных слабостей, предопределивших не только его личную судьбу, но и судьбу всего направления, которое он в рамках советского режима представлял. Ему, пронес­ шему на себе через все долгие годы большевистской исто­ рии клеймо правого, не хватало уверенности и самоуверен­ ности вождя, той жажды власти, жажды быть "первым сре­ ди равных", которая дала бы ему силы добиваться полного поражения и устранения Сталина. Именно этот недостаток сказался в том, что на одном из первых мест в шкале поли­ тических ценностей Рыкова было "единство партии". Стрем­ ление сохранить это единство приводило его, с одной сто­ роны, к попыткам не допустить административной распра­ вы с инакомыслием, "отсечения" от партии тех или иных групп, с другой же, к тому, что он подчеркнуто придержи­ вался позиции партийной легальности, избегая всего того, что могло бы трактоваться как фракционность. Рыков не­ редко удовлетворялся общеполитическими уступками там, где было необходимо настаивать на организационных выво­ дах и персональных последствиях. Во имя "единства партии" Рыков оставался на своем посту еще полтора года после того, как он окончательно проиграл свое сражение со Ста­ тным. Он пытался по частям и по крохам спасать то, что Сталин ликвидировал оптом, принимая на себя ответствен­ ность за политику, которую он лично не только не разде­ лял, но против которой он всегда решительно восставал.

Рыков не был тем типом политика, который мог бы себе и своим сторонникам обеспечить победу над Сталиным.

Он был прежде всего и больше всего лояльным и порядоч­ ным человеком. Бухарин же был, особенно в глазах пар­ тийной публики, привыкшей к типу вождя-литератора, вождя-теоретика, фигурой более яркой и выразительной, поэтому он больше сохранился в ее памяти. Рыков, тем не менее, в гораздо большей степени и более последовательно, чем Бухарин, был представителем определенного полюса в большевизме, представителем умеренной большевистской политики. Уже по одному этому приписьшать авторство умеренных политических концепций середины двадцатых годов только Бухарину вряд ли возможно.

Концепция НЭПа и реальная политика Мы останавливались пока на персональных факторах политики, на роли отдельных лиц. Не менее важно принци­ пиальное содержание предлагавшейся ими политики.

Большинством авторов принято сегодня считать, что НЭП был в целом благоприятной альтернативой развития СССР. Поражение Рыкова, Бухарина и других воспринима­ ется поэтому в первую очередь как последствие их неуда­ чи в борьбе за власть или, наоборот, как последствие из не­ удачи в борьбе против захвата власти Сталиным. Содер­ жание политики остается здесь в стороне. Представляется, однако, весьма неправдоподобным, чтобы Сталин только в интересах борьбы с умеренными покинул успешную поли­ тическую концепцию, которую он прежде не только разде­ лял, но в известных пределах и защищал.

Мы характеризовали здесь умеренную политическую концепцию как концепцию НЭПа. В действительности та­ кая терминология не вполне точна. Первоначально НЭП был связан с деятельностью Ленина. НЭП этого периода от­ личало не только допущение рынка и товарно-денежных от­ ношений, но и их существенные ограничения. Сам Ленин, правда, заявил, что "НЭП — это всерьез и надолго", в пар­ тии же в целом преобладало мнение, что НЭП является вы­ нужденной уступкой крестьянству, временным отступле­ нием, за которым последует "возврат к социализму", т.е.

к той или иной форме "военного коммунизма".

С 1924 г. СССР вступил в новую полосу развития, связанную с переоценкой многих прежних представлений.

Кто-то в свое время назвал ее метко, хотя, возможно, и не совсем точно, полосой Нео-НЭПа. Применение НЭПа было расширено (переход в деревне от натурального к денежно­ му налогу, позднее также допущение аренды земли и найма рабочей силы и т.д.) и направлено на подъем сельского хо­ зяйства. О НЭПе перестали говорить как о временном от­ ступлении. НЭП теперь объявлялся "столбовой дорогой к социализму".

Одновременно с проблематикой подъема деревни, с конца 1924 г. на передний план все больше выступали дру­ гие проблемы. Дело в том, что рост хозяйственных и соци альных потребностей (недостаток товаров первой необхо­ димости, необеспеченность даже самого элементарного объема жилого строительства, изношенность и аварийность значительной части промышленного оборудования, не­ обеспеченность требований армии и флота и т.д.) все больше расходился с возможностями их реального удов­ летворения. Положение усугублялось тем, что страна при­ ближалась к тому моменту, когда обеспечение дальнейше­ го подъема промышленности путем обратного ввода в эк­ сплуатацию старых, от прошлого унаследованных произ­ водственных мощностей становилось уже невозможным.

Сложившаяся обстановка требовала вложения боль­ ших средств в хозяйство. Такими средствами СССР не рас­ полагал. Теоретически эту ситуацию можно было решить шумя путями: с помощью получения существенной ино­ странной финансовой и другой поддержки или методом усиленной мобилизации внутренних ресурсов роста. По­ пытки пойти первым пугем не привели (прежде всего вследствие резкого ухудшения отношений с Великобрита­ нией, которые имели тогда центральное значение) к же­ лаемым результатам. Второй же путь, т.е. путь мобилиза­ ции внутренних ресурсов, не сулил — это было для руко­ водства очевидным — больших успехов. Стремясь к подъ­ ему деревни, партийное руководство в 1924 г. устами Бухарина в резкой форме отвергло предложения одного из руководителей оппозиции Е. Преображенского решать про­ блемы посредством "социалистического первоначального накопления", т.е. путем перекачки средств из частного сек­ тора в сектор государственный. Оно ориентировалось на использование преимуществ советской хозяйственной сис­ темы: плановости, устранения неэффективных расходов, ликвидации паразитического потребления имущих слоев и т.д. Все это, однако, пока оставалось теорией. Когда Ф.Дзер­ жинский, в качестве председателя ВСНХ, весной 1925 г. до­ ложил собравшейся тогда партийной конференции реаль­ ные планы промышленного роста, то оказалось, что этот рост пока что даже не в состоянии предотвратить прогрес­ сирующей аграризации страны. Из этого следовало, что концепция руководства страдает на практике пробелом в таком пункте, который все больше приобретал решающее значение. Это неизбежно толкало на путь опасных импро­ визаций. Последствия проявились уже вскоре.

В 1925 г. статистические органы представили данные, предсказывающие высокий урожай, который должен был достигнуть уровня средних довоенных урожаев. Такие предсказания должны были бы вызвать в верхах сомнения:

сельское хозяйство даже отдаленно еще не было восстанов­ лено до довоенного уровня, само руководство только не­ давно констатировало чрезвычайно тяжелое положение крестьянства, сделав это одним из основных аргументов в пользу своего поворота в сторону деревни. Тем не менее ведущие партийные политики, пытаясь найти быстрый вы­ ход из нерешенных проблем, проявили неодолимую склон­ ность принимать желаемое за действительное. Возникло настроение своеобразной эйфории. Данные о размерах предстоящего урожая не только не понижались до уровня реального, а, наоборот, еще больше раздувались. Вместе с тем росли и представления об объеме излишков крестьян­ ского производства, которые будут выброшены на рынок и послужат также основой для резкого повышения про­ мышленного импорта. Под руководством Каменева (Рыков большую часть этого времени находился в отпуске) были на скорую руку приняты решения о новом строительстве, закладывались стройки, свозился строительный материал, вербовалась рабочая сила, размещались заказы на машины и промышленное оборудование за границей, повышался вы­ пуск денег. Такая активность не могла привести к добру.

Случилось то, что неизбежно должно было случиться: ожи­ даемый урожай, хотя он и был достаточно высоким, не был собран, не был достигнут и предполагавшийся уровень за­ готовок хлеба, а, следовательно, и его экспорта. Новое строительство, как и десятки других вещей, оказались не­ обеспеченными. Их пришлось сворачивать и замораживать.

"Большой скачок" обернулся большими убытками.

Начались поиски виновных. Зиновьев и Каменев пы­ тались свалить ответственность за неудачу на кулака, при­ державшего хлеб. Это означало ревизию политики, направ­ ленной на подъем деревни. Зиновьев и Каменев подставля­ ли себя тем самым под удар Сталина, который при таких условиях мог рассчитывать на поддержку не только Буха рина, но и Рыкова. Вспыхнул открытый политический кри­ зис, ознаменованный выступлением так наз. новой оппози­ ции Зиновьева и Каменева и длительной полосой ожесто­ ченной внутрипартийной борьбы. Он только обострял проблемы. Эффективных решений найти не удалось, руко­ водству приходилось теперь проповедовать умеренность, осмотрительность и бережливость. Все это лишь увеличи­ вало сумму хозяйственных затруднений, вызывая серьез­ ные опасения за будущее.

Весной 1926 г. Рыков, подгоняемый неблагополу­ чием в советском хозяйстве, предложил более разверну­ тый план накоплений и выхода из хозяйственных затруд­ нений. Он предусматривал сохранение и углубление НЭПа.

Реализация этих решений требовала, однако, времени, ко­ торое было уже частично утеряно. Стремясь предотвратить опасные последствия недостаточного объема нового строи­ тельства, руководство, даже не располагая достаточным объемом финансовых и материальных ресурсов, приняло, начиная с середины 1926 г., несколько следовавших друг за другом решений, резко увеличивающих объем капитало­ вложений, которые вышли тем самым за пределы возмож­ ностей финансовой и хозяйственной системы СССР. Были нарушены необходимые пропорции хозяйственной жизни, необеспеченность рынка возросла, росла и скрытая инфля­ ция. Государство не располагало достаточными средства­ ми, чтобы заштопать непрерывно возникавшие прорехи.

Вся концепция НЭПа оказалась под серьезной угрозой.

Для того чтобы обеспечить свои планы и в то же вре­ мя избежать угрозы экономического срыва, чреватого ис­ ключительно опасными последствиями, руководство было вынуждено прибегнуть к новым импровизациям. Оно по­ пыталось ускоренно добиться существенной экономичес­ кой помощи из-за границы. На рубеже 1926 и 1927 гг. в По­ литбюро были приняты решения о проведении политики "взаимного понимания" с капиталистическими странами.

Они должны были привести к известной нормализации внешнеполитических связей СССР и принести Советскому Союзу иностранные займы и кредиты.

Подобная ориентация советского руководства была уже сама по себе проблематичной. Она исходила из опыта получения СССР в 1926 г. 300-миллионного германского кредита. Отношения же СССР с большинством развитых стран оставались напряженными, они не создавали предпо­ сылок для быстрого сближения.

Если советское руководство в таких условиях хотело добиться определенного успеха, оно должно было бы ре­ шиться на ряд серьезных внешнеполитических уступок. В первую очередь, было необходимо предложить далеко иду­ щие компромиссы по вопросу о выплатах в счет аннулиро­ ванных дореволюционных долгов России и о возмещении иностранного имущества, конфискованного после револю­ ции. Советское руководство должно было также более трезво подходить к поддержке разного рода революцион­ ных и антиправительственных движений за границей, что было одной из частых причин срыва международных пере­ говоров. Однако, даже если бы эти уступки были сделаны, они не могли еще принести желаемого результата. Такие уступки документировали бы слабость СССР и критичность его положения, а потому, возможно, возбудили бы новые, еще более существенные требования со стороны развитых стран.

В действительности положение развивалось иначе. Со­ ветская политика еще далеко не освободилась — немалую роль в этом играла и деятельность Бухарина в Коминтерне — от своих надежд на революцию и связанных с этим иллю­ зий. Поэтому в 1926 г. Советский Союз впутался в Англии (поддержка генеральной, а затем шахтерской забастовок) и в Китае (поддержка гоминдановского похода на север страны) в такие события, из которых он не мог выкараб­ каться без ущерба для себя. Когда весной 1927 г. в китай­ ские дела непосредственно вмешались великие державы, в Гоминдане произошел резкий поворот вправо, привед­ ший его к разрыву с СССР. Надежды советского руковод­ ства прорвать "цепь империализма" в Китае и тем самым улучшить свое международное положение потерпели крах.

Через несколько недель последовал также разрыв диплома­ тических отношений с Великобританией. Получение сколь­ ко-нибудь серьезной иностранной помощи становилось маловероятным. Требования по отношению к собственной слабой экономике еще больше возросли. В распоряжении советского руководства не оказалось достаточных средств, чтобы парализовать разрушительное действие курса на ускоренную индустриализацию.

С 1927 г. Советский Союз начал вползать в полосу жесточайшего экономического кризиса, который имел своим последствием кризис социальный и политический.

Этот кризис взорвал НЭП и создал условия для установле­ ния сталинского террористического режима. Политика, предложенная Рыковым и Бухариным, потерпела непо­ правимое поражение. Она проиграла в первую очередь по­ тому, что ее инициаторы не сумели своевременно и эффек­ тивно разрешить основную предпосылку успеха этой поли­ тики: создать некое равновесие между ростом объема потребностей общества и средствами их удовлетворения.

• Политика Бухарина была политикой социалистичес­ кой. Но сегодня мы уже не можем подходить к социализму с теми мерками, которые пытался применять Бухарин. Раз­ витие последних десятилетий особенно наглядно показало, что положительное содержание социализма выражается в организации движения рабочих и социально слабых слоев общества за всестороннее улучшение условий их жизни.

Общественный же идеал социализма: общество всеобщего достатка, в котором каждый будет трудиться по способно­ стям, а получать по потребностям, оказался, во всяком случае на весь обозримый этап человеческой истории, — утопией. Попытки реализовать этот идеал, как и приме­ нявшиеся большевиками методы "классовой" политики, неизбежно выливались поэтому в ужасы тоталитаризма.

Советская умеренная политика двадцатых годов строилась на весьма противоречивой основе. С одной сто­ роны, в ней проявлялась антитоталитарная струя, связан­ ная со стремлением сохранить и расширить условия НЭПа, ограничить насилие и административное вмешательство в общественную жизнь, добиться улучшения условий жизни широких народных слоев, с другой, стремление непосред­ ственно "строить социализм", сближавшее ее с тоталитариз­ мом и обезоруживавшее ее в столкновениях с ним. Мы не хотим ни судить, ни осуждать умеренную советскую поли­ тику за то, что она не сумела выйти за рамки мышления своей эпохи, за рамки идейных схем того строя, в котором она развивалась. Развитие СССР в сторону тоталитаризма не определялось лишь одной идеологией, а, как мы видели, недостаточностью средств решения весьма сложных хозяй­ ственных и социальных проблем, возникших вследствие крушения старой России. Тем не менее, приходится при­ знать, что неумение советской умеренной политики выра­ жать вполне конкретные и реальные общественные цели и задачи, т.е. добиться подъема СССР при одновременном гарантировании социальных и политических прав его насе­ ления, закрыло перед ней возможность последовательно искать выход из критического положения, который при других обстоятельствах был бы, очевидно, возможен.

Поражение советской умеренной политики нельзя считать случайным. Оно было также следствием утопизма ее общественных целей. Крушение этой политики ставит перед нами вопросы о возможности осуществить демокра­ тические принципы в рамках диктатуры, развивающейся в сторону полного тоталитаризма, вопросы о возможности обеспечить здоровое развитие политической и хозяйствен­ ной системы на базе союза сторонников этой политики со сталинистами. Все это не исключает, конечно, наличие пози­ тивных моментов в построениях, которые были свойствен­ ны Бухарину, Рыкову и всему умеренному направлению советской политики. Но безоговорочно положительная оценка этих построений в целом — вряд ли оправдана.

ДРУГИЕ БЕРЕГА M.Розанова НА РАЗНЫХ ЯЗЫКАХ 1.ДЫМ ОТЕЧЕСТВА Когда мы, третья эмиграция, преодолев все преграды, приезжаем сюда, на Запад, мы сразу по­ падаем в чужой мир. Здесь все чужое — начиная с языка, с названий улиц и магазинов. И в этом ми­ ре нужно начинать жить.

Мы похожи на маленьких детей, которые учатся ходить и чтобы не упасть, хватаются за сте­ ны, за стулья, за мамин подол. Такой маминой юб­ кой становится для нас русский язык и все рус­ ское, что встречается нам за границей. И поэтому здешние русские газеты — парижскую "Русскую Мысль" и нью-йоркское "Новое Русское Слово" — мы прочитывали, особенно вначале, с первой до последней строки.

В такой газете удивительно все: и статьи Саха­ рова, которые печатаются на первых страницах, и постоянная информация о том, кто, где и когда арестован в России, и материалы Самиздата, и даже объявления в конце номера.

На этих объявлениях и маленьких заметках из рубрики "Хроника" хотелось бы остановиться.

Они во многом передают быт и колорит русской зарубежной жизни. Судите сами.

Вы слышали ее на радио, Вы видели ее по телевидению, теперь повидайте ее в ее доме. Госпожа СТАРР — все­ мирно известная гадалка и советница. 58 Ист 55 улица.

Ежедневно от 9 утра и до 9 вечера.

MRS. ДИКСОН Гадалка и советница. Советует и исцеляет;

гороскопы гадание по картам и по руке;

Приходите сегодня же пови­ дать эту талантливую женщину. Не нужно уславливаться заранее!

Ежедневно и по воскресеньям с 9 утра до 9 вечера. Полно­ стью угадывает Вашу жизнь! При предъявлении этого объявления - полцены.

Это провинциально, и вместе с тем, это очень трогательно — как разные люди через газету устра­ ивают свою жизнь. Кто как может...

РУССКАЯ, 38 лет с высшим образованием, привлекатель­ ной внешностью, с хорошим характером, желает познако­ миться с серьезными намерениями с образованным, поря­ дочным, интеллигентным господином средних лет.

ПЕНСИОНЕРКА ищет друга жизни: вдовца, образо­ ванного, воспитанного, непьющего от 70 до 75 лет. "Мужа с сердцем и умом". Писать в НРС "вдове".

Все мы ищем мужа с сердцем и умом. Рыцаря.

Героя. Идеального героя. Вождя...

ИНТЕЛЛИГЕНТНЫЙ господин, вдовец 60 лет, непью­ щий и некурящий, мягкого и приветливого нрава желает познакомиться с одинокой дамой до 50 лет. Цель — брак.

Когда-то Владимир Маяковский писал: "Я стремился за семь тысяч верст вперед, а приехал на семь лет назад..." Наше положение несколько слож жнее: столкнувшись с русским зарубежным миром, мы переехали не на семь, а на семьдесят лет назад.

Мы попали в мир детства наших бабушек, в плюше­ вый альбом, городок в табакерке, журнал "Нива"...

БОЛЬНЫМ СЛАБЫМ КАЛЕФЛЮИД НЕРВНЫМ Мы живем в обстановке крайнего нервного напряжения:

неврастения, малокровие, головные и др. боли, упадок сил, апатия, бессонница, нервные запоры - вот чем страдает едва ли не каждый из нас.

Научно установлено, что известное средство КАЛЕФЛЮИД восстанавливает равновесие и организм, будучи возрожден­ ным, снова начинает пользоваться всеми радостями жизни.

ПИШИТЕ НАМ НЕМЕДЛЕННО Перед нами встают призраки, тени забытых предков, — уездных барышень и уланов, гимназис­ тов и кавалергардов, призраки русской истории, давней истории...

По случаю полкового праздника 9 ДРАГУНСКОГО КАЗАНСКОГО ИЗ КИРАСИРСКИХ Ее Императорского Высочества Великой Княжны МАРИИ НИКОЛАЕВНЫ ПОМА в воскресенье 2 ноября В ЦЕРКВИ ПРЕПОДОБНОГО СЕРАФИМА САРОВСКОГО, 322 Вест 108 улица, Нью Иорк, БУДЕТ ОТСЛУЖЕН МОЛЕБЕН Как звучат эти эпитеты! "Драгунский"! "Из кирасирских"! "Ее Высочества"! "Сиятельства"!

А ведь и слова эти мы уже не знаем, почти забыли, а кто-то помнит...

МОРСКОЕ СОБРАНИЕ Совет старшин доводит до сведения моряков и наследственных членов собрания, что морской обед по случаю праздника Морского Корпуса состоится в этом году в воскресенье, 28 ноября, в помещении Мор­ ского Собрания.

Предварительно — Морская панихида в соборе св.

Александра Невского в 12 часов.

В 5 часов пополудни — традиционный крюшон для морских дам.

А что такое "крюшон для морских дам"? Вы знаете? Я — нет... Каждое отдельное слово пони­ маю — и "крюшон", и "дама", а вместе ничего не складывается из этих осколков. И вот я, русская, москвичка, за границей уже несколько лет, безус­ пешно пытаюсь объяснить "морской даме", почему мы любим песни Галича и Кима, а "морская дама" совершенно серьезно доказывает мне, что Шаляпин пел лучше, чем Высоцкий, потому что не хрипел и не кричал.

И как объяснить "драгунскому из кирасир­ ских", в чем смысл романа-анекдота Войновича о солдате Чонкине?

Иногда мы разговариваем, как сквозь стек­ лянную стенку, а за ней, за этой стеной, расстилает­ ся вся история, вся география России, — в этих приглашениях на чашку чая, на рюмку водки...

ПЕЛЬМЕНИ У ДОНСКИХ ИНСТИТУТОК Объединение донских институ­ ток завоевало симпатии русской v КОРНИЛОВЦЕВ общественности с первых дней своего существования. Живя все годы в районе Нью Йорка, явля­ Пасхальные Поздравления состоятся ясь постоянным посетителем рус­ 9 мая с. г. в Доме Белого Воина — ских балов, «чашек чая» и т. п., я 16, рю Мериме, в 16 часов. Добро по­ вспоминаю прекрасные балы, уст­ жаловать.

раиваемые прежде этим объедине­ Правление нием. На одном да них выступал Николай Гедда. По бытовым при­ чинам почти все русские организа­ ции отказались от устройства ба ИМПЕРАТОРСКАЯ КОННИЦА И лов и, в сущности, тетерь мы НИКОЛАЕВСКОЕ КАВАЛЕРИЙСКОЕ имеем один грандиозный бал — УЧИЛИЩЕ Кадетский и (в меньшем ласшта бе) новогодний бал Русско-серб­ Очередной привал 7 мая отменяется ской гимназии в Белграде. Зато и переносится на 22 мая в 12 часов в ежегодно устраиваемые Донскими помещении Русского Воина — улица институтками «пельмени» (днем) Мериме, Париж 16, для совместного собирают такое количество публи­ празднования с Николаевским Кавале­ ки, что хочется посоветовать уст рийским Училищем их училищн. Празд­ роительнидам подумать о более ника.

вместительном помещении.

ДОНСКАЯ ПИРАМИДА Правление Донской Пира­ миды поздравляет с праздни­ ком Рождества Христова и с наступающим Новым Годом:

первопастыря нашего Архие­ пископа Георгия;

начальника белого русского воинства;

бо­ евых соратников, доброволь­ цев цветных;

зарубежного на­ шего Донского Атамана;

ок­ ружан родных, калединцев, в рассеянии пребывающих, но стойко несущих тяжкий крест изгнания.

Всех помянули, никого не забыли. И не важно, велик человек или мал, большое событие случи­ лось в его жизни или незначительное, важно, что он русский и о нем хотят знать и должны узнать рус­ ские люди, рассеяные по всему свету.

УСПЕХ РУССКОЙ Нам пишут об успехе нашей соотечественницы Людмилы Заверняевой, которая окончила с отли­ чием университет в Сиднее (Австралия) и в на­ стоящее время работает в Гонолулу при Гавай­ ском университете для получения докторской степени.

Вы только представьте — Гонолулу, Австра­ лия, — это так далеко, а русская газета в Нью-Йор­ ке немедленно откликается: еще бы — наша де­ вушка! Наш человек в Австралии!

АВТОМОБИЛЬНАЯ КАТАСТРОФА С нашей соотечественницей З.В.Корнаковской произошла в Бруклине автомобильная катастро­ фа. Из-за угла на машину Корнаковской наскочил на полном ходу другой автомобиль. Удар был на­ столько силен, что машина нашей соотечественни­ цы перевернулась и ударилась о фонарный столб.

З.В.Корнаковская отделалась сильными поре­ зами лица.

Вообще, нужно сказать, что русские люди за границей ведут себя хорошо и даже иногда герои­ чески...

НАПАДЕНИЕ НА РУССКИХ Нам сообщают из Сан Франциско: наши сооте­ чественники — супруги Софроновы стали жертва­ ми дерзкого нападения. Около 4 часов дня они возвращались долгой с покупками. Когда они за­ крыли за собой калитку дома, на них набросились четыре негра. У двух бандитов были револьверы в руках. Направив их на свои жертвы, негры по­ пытались вырвать сумку у Софроновой, которую они сбили с ног.

Жертвы нападения стали громко кричать и звать на помощь. Крики жертв испугали грабите­ лей и они поспешили скрыться, не пустив в ход оружие.

У Софроновой сильно повреждена рука, на ко­ торую был намотан ремешок сумки. Вырвать ее грабителям так и не удалось.

Что значит — русская женщина: четыре негра, два пистолета! — но сумочку? — сумочку я врагу не отдам!..

Смешно? — Да. Наивно? — Конечно. Но как бы ни были смешны иногда строки этих хроник, есть в них одно, что пленяет и подкупает, и перево­ рачивает сердце. Это — верность. Верность своему корню и своему племени. Верность своей улице.

Одна пожилая эмигрантская пара, объехавшая за пятьдесят лет весь свет и жившая всюду: и в Но­ вой Зеландии, и в Англии, и в Америке, на вопрос Галича — откуда вы? — не задумываясь ответила — с Арбата. Поэтому, куда бы ни занесла русского человека судьба, и кем бы он ни стал: писателем, инженером, официантом, шофером такси, профес­ сором, его часы, часы его жизни, остановились в ту минуту, когда он уехал из России, и до конца дней, сколько бы он ни прожил, он остается корнетом, поручиком, лицеистом.

Инженер-электрик в Америке одна из очень высоких квалификаций. И, может быть, достичь этой должности Виктору Гавриловичу Сорокину было не так просто. Но, умирая, он вернулся к своему первоначальному званию, самому для него главному: ученика Киевской Алексеевской Гим­ назии. Он вернулся в ту жизнь, из которой его вы­ бросили.

ГЕОРГИЕВСКИЕ КАВАЛЕРЫ С НОВЫМ ГОДОМ!

Председатель и Правление Союза Георгиев­ ских Кавалеров во Франции поздравляют членов Союза и всех Георгиевских Кавалеров, рассеян­ ных по всему миру, с Новым Годом и Великим Праздником Рождества Христова, желают здо­ ровья и бодрости духа.

Так живут и умирают русские люди.

2.ПОРТШЭЗ И РАСКЛАДУШКА — Здравствуй, кума!

— На рынке была...

— Аль ты глуха?

— Купила петуха...

Русская прибаутка... Распалась связь времен !..

"Гамлет" Когда-то Маяковский писал о высокой поэтической лексике и устаревшей литературной традиции, что в этом словаре "соловей" — можно, а "форсунка" — нельзя, "конь" — можно, а "лошадь" — нельзя. То есть можно употреблять в поэзии лишь апробированную многократным употребле­ нием, авторитетную, возвышенно-красивую лексику.

Мы здесь, в эмиграции, столкнулись с более интерес­ ным и широким явлением, которое касается не только поэтического, литературного, но общенародного, разговор­ ного русского языка. Какие слова употреблять можно, а какие нельзя...

Какие слова, посмотрим, выносятся в русской эми­ грантской прессе во главу угла? Б загадки, в шарады, в кроссворды, то бишь, по здешнему, по-старославянски, так сказать, — в "крестословицы"?.. — "Визит", "Портшэз", "Портмоне"...

И здесь же, рядом с этими крестословицами, в русской эмигрантской газете читаем письмо-протест — против ужас­ ного, вульгарного, нарушающего все законы русского язы­ ка, нового слова "раскладушка", занесенного на Запад со­ ветскими диссидентами. Необходимо говорить, поясняют нам, — не "раскладушка", а "раскладная кровать"...

Итак, по старому: "портшэз" — можно, "раскладуш­ ка" — нельзя. И в литературе, и вообще в языке.

* Доклад, прочитанный на симпозиуме "Одна или две русских литературы" (Женева, 1978).

И мы, бывшие советские люди, всю жизнь спавшие на этих самых "раскладушках" и не видавшие в глаза никакого "портшэза", вступаем в спор, в диалог. Звучит он примерно так : мы говорим "раскладушка", а слышим в ответ, как эхо, — "портшэз", — Раскладушка !

— Портшэз !

— Раскладушка !

— Портшэз !

— Раскладу...

Но все тише, все неувереннее звучит наша протестую­ щая "раскладушка", и медленно, торжественно как трон на колесиках, въезжает "портшээз" и становится на место дей­ ствительности, как норма языка. Как мечта о милой, доб­ рой, дворянской России, которой давным-давно уже нет.

России — нет, а портшэз остался и царствует.

Вот в чем проблема, и вот в чем разрыв.

Законны и понятны эти охранительные задачи стар­ шей эмиграции, этот принципиальный консерватизм в язы­ ке, противостоящий одновременно и русской революции, и западному окружению, в которое попали носители русской культуры, ее цвет и надежда. Пока там, в России, истребля­ ли и глумились, здесь надо было — сохранить.

Ну и — сохранили. Носители вымерли естественной смертью, а язык остался. Все чужеродное, то есть откло­ нявшееся от нормы, выбрасывалось, вызывало подозрение — будь то хоть Марина Цветаева, Алексей Ремизов, Набоков...

И вот теперь мы, россияне другого поколения, попа­ ли в этот град-Китеж. На каком языке прикажете нам раз­ говаривать — на древнерусском?

Для ученого эмиграция — это безусловно прекрасный эксперимент, поставленный самой историей, разделившей язык на два языка, одну культуру - на две параллельные.

А людям и писателям, единой литературе, это — трудно.

Может быть, одна из проблем этого разногласия, это­ го нашего разноязычия, упирается в то, какие литературные силы эмигрировали после революции и какие (в прямом и переносном смысле) теперь. Тогда, конечно, выехал цвет русской интеллигенции. Но большинство в этом букете со ставляли писатели-реалисты : Бунин, Шмелев, Куприн, Зай­ цев и даже Максим Горький. Возможно, это произошло по­ тому, что реалисты вообще составляли большинство в рос­ сийской словесности. А возможно, и оттого, что реалисты, ищущие правды, реальнее представляли и видели тогда, что происходит, и, как истинные демократы, возненавидели со­ ветскую власть и подробно описали, как это бывает на са­ мом деле, когда происходит революция.

Этой гвардии прозаиков-реалистов соответствовала и на собственно-поэтическом языке вторила вывезенная за границу традиция акмеизма, или, как ее называют иногда, "петербургская школа". Она-то (уже с парижской нотой, внесенной в поэзию эмиграции) и задавала тон. О "петер­ бургской школе", как наследнице русской поэтической культуры, прекрасную работу написал В. В. Вейдле, сам по вкусам убежденный петербуржец.

Речь, таким образом, идет о довольно устойчивом стиле акмеистической выкройки, который занял привиле­ гированное, господствующее положение в эмигрантской поэзии. Как всякий стиль, сам по себе, он достоин восхи­ щения. Но меня в данном случае интересует лишь одна его сторона — его функция законодателя вкусов и хранителя традиций в поэтическом языке. Именно акмеизм (да еще с упором на Санкт-Петербург, вывезенный за границу) отве­ чал задачам стабильности, консервации языка и внушал его приверженцам сознание элитарности, столичного пре­ восходства и преемственной связи с лучшим, что было в русской культуре старой, дореволюционной эпохи.

Но здесь же, на этой базе, поэзию подстерегала опас­ ность — омертвения и вырождения языка. И сам акмеизм, как школа, как система, таил в себе эту опасность. Своей идеей равновесия в стихе всех словесных средств, своим отказом от широких, концептуальных задач, поставленных еще символизмом, самодостаточной замкнутостью поэти­ ческой картинки, являющей собою образ микрокосма, — акмеизм способствовал созданию кораллового островка в океане современности или "петербургского стиля", живу­ щего уже вне России и как бы вне времени, вопреки всем революциям. Ведь даже в пору своего расцвета акмеизм (как и любое отдельное стихотворение, выполненное по его законам и нормам) представлял собою некое подобие острова или замкнутое в себе эстетическое предприятие. А если на этот остров вы перенесете еще Петербург, пусть да­ же с остатками лучшего, что в нем когда-то было, то вот вам и обеспечена болезнь изоляционизма и минимализма, какою страдает язык эпигонов этой школы.

Акмеистическая "прекрасная ясность" оборачивается элементарной понятностью и доступностью стихов для ря­ дового читателя;

гордый эстетизм акмеистов обращается в привычку "говорить красиво";

идея художественного рав­ новесия подменяется обыкновенной нейтрализацией поэти­ ческой речи, предпочитающей, как норму, некий безликий "средний стиль", то есть, попросту говоря, отсутствие сти­ ля. Хранение традиций уступает место инертности языка и сознания.

Пародии на акмеизм можно найти ныне в любой эми­ грантской газете. Хотя авторы, быть может, и не слыхива­ ли ни о каком акмеизме, а просто пишут, как принято пи­ сать — стихами.

Вот, например, стихи 1978-го года — о рыбных закус­ ках, навевающих приятные российские воспоминания.

Семга, рыб копченых царь, Розовеет, как янтарь Претончайшими ломтями, Будто розы лепестками...

В хрустале икра лежит, Черным жемчугом рябит...

Да лукавая селедка (Без нее скучает водка), Распластавшись в два ряда — К рюмке лучшая еда, Хоть и смотрит невеличкой Под лучком да под горчичкой...

Да сухой донской балык, Услаждающий язык...

Разумеется, стихи могут быть и более гладкими по своему формальному качеству, и более возвышенными по духу и умонастроению. Но это не меняет существа пробле­ мы, не меняет мнимого или подлинного Петербурга, кото рый лежит в основании этой языковой инерции. Ведь не случайно же лучшие и тончайшие выразители "петербург­ ской школы" проявляли в эмиграции порой удивительную глухоту к тому живому и новому в литературе, что доно­ силось иногда из России. Точнее говоря, глухоту даже и не обязательно к новому, а к звукам диссонирующим, нару­ шающим застывшую красоту Петербурга, будь то хотя бы поэма Блока "Двенадцать" или "Сестра моя — жизнь" Пас­ тернака, то есть вещи достаточно ранние по времени, иногда даже более ранние, чем началась сама эта эмиграция.

И это не политический, а собственно языковой, стили­ стический барьер, почему, допустим, Георгий Адамович, преклоняясь перед Блоком и ставя его рядом с Пушкиным, считал "Двенадцать" поэтическим срывом, а Пастернака упрекал в излишней метафоричности. Или Вейдле, любя и понимая, как мало кто, Мандельштама, его поздние."диссо нансные" стихи рассматривает все же как некий надлом са­ мого вещества поэзии, вызванный страшными бедствиями и гонениями, которым подвергся поэт. А ведь, казалось бы, Мандельштам был самым блистательным "петербуржцем", пока не дошло дело до диссонансов и стилистических сни­ жений, режущих ухо сторонникам более спокойного и ней­ трального, подмороженного, словесного равновесия.

Георгий Адамович в "Комментариях" перефразирует знаменитый афоризм Леонтьева: "Надо поэзию подморо­ зить, чтобы она не сгнила". В этом "подмораживании" он и усматривает особое призвание поэтической эмиграции, про­ тивостоящей новациям эпохи в виде Маяковского, Пастер­ нака, Цветаевой. "Петербургская школа", выехавшая в Па­ риж, и являет собою образ "подмороженной" поэзии.

И это не вина и не ошибка отдельных лиц, отдельных писателей и критиков, а трагедия эмиграции в целом, кото­ рую сама она далеко не всегда в состоянии осознать.

В этой связи я позволю себе сослаться на "Воспомина­ ния" Нины Берберовой, касающиеся, в частности, проблемы стиля в 20-е и 30-е годы, т. е. в эпоху относительного про­ цветания русской литературы за рубежом:

"Нашим несчастьем, трагедией нашей, "младших" в эмиграции, было именно отсутствие стиля, невозможность обновить его. Стиля не могло быть ни у меня, ни у моих сверстников. Один Набоков своим гением принес с собой обновление стиля...

"Старшие" откровенно признавались, что никакого обновления стиля им не нужно, были старые, готовые фор­ мы, которыми они так или иначе продолжали пользоваться, стараясь не замечать их изношенности. Те из младших, ко­ торые были талантливы, только могли модулировать эти формы... "Безвоздушное пространство" (отсутствие стра­ ны, языка, традиций и - бунта против них, как организо­ ванного, так и индивидуального) было вокруг нас не пото­ му, что не о чем было писать, а потому, что при наличии тем — общеевропейских, российских, личных, исторических и всяких других — не мог быть создан стиль, который соот­ ветствовал бы этим темам.

Было также усиленное давление со стороны тех, кто ждал от нас продолжения бунинско-шмелевско-купринской традиции реализма... Попытки выйти из него никем не понимались, не ценились.

Проза Цветаевой — едва ли не лучшее, что было в эти годы, — не была понята. Поплавский был прочтен после его смерти, Ремизова никто не любил. Я сама слышала, как Милюков говорил: "Окончил гимназию, окончил универси­ тет, а Цветаеву не понимаю..."

Эстетических идей не было почти ни у кого, словно из века символизма мы шагнули назад, когда считалось, что для писания стихов нужны известные правила, а проза пи­ шется самотеком...

Публика хотела театра реалистического, она мечтала видеть на сцене, как пили чай из самовара...

В моих стихах, как и в прозе, была в то время та "по­ луформа", которую можно найти в стихах почти всех моих сверстников..."

Картина, нарисованная Берберовой, быть может, по­ кажется слишком мрачной. Но нам важны здесь не оценки и не степень приближения к истинному положению дел в то или иное десятилетие, а тенденция или симптомы, с послед­ ствиями которых мы сами сейчас сталкиваемся. Спустимся теперь с сияющих высот поэзии и прозы, формы и "полу­ формы" (как удачно определила Берберова эту стилевую доминанту). Сойдем в низины нынешнего языка и вновь раскроем эмигрантскую газету, газетные крестословицы.

Они полезны в том отношении, что позволяют увидеть во­ очию уровень языкового сознания (и не только языково­ го), уровень, рассчитанный, разумеется, на относительно массовый спрос и средний читательский вкус. Можно гово­ рить даже об особого рода "эстетике" этих сказочных шарад с их достаточно устойчивым, любимым ("поэтическим") лексиконом, с их грамматикой и географией.

Порою это звучит очень трогательно, порою же наво­ дит ужас призрачностью, вымороченностью жизни, которая стоит за ними, за этим эмигрантским набором традицион­ ных слов и понятий. И это всё — хочется спросить, — всё, что мы вывезли из России и что накопили в диаспоре ? !..

Пройдемся по горизонтали, пройдемся по вертикали. Сле­ дуют вопросы с намеками на какое-то слово. По горизон­ тали, например, следует :

1. Он приятен в жареном виде и обязательно с гречне­ вой кашей... — догадываемся радостно : "поросенок" !

2. Мужское имя (упоминается где-то у Пушкина).

3. Древне-славянское название дикого буйвола (го­ род во Франции) — подозреваю, что это "Тур".

4. Испанское вино (город в Испании) — хором: "Ма­ лага"!

5. Река в России, впадающая в Каспийское море — вот это уже трудно догадаться...

6. Насекомое из басен Крылова.

7. Треть хрюшки.

8. Инициалы имени и фамилии знаменитого русского полководца, увековеченного на одной из мраморных досок в Георгиевском зале Московского Кремля.

9. Старинная русская мера веса.

10. Грызуны, водятся в Южной Америке (похожи на зайцев, мясо съедобно).

11. Сестра Наполеона.

12. Известная станция ж. д. на пути из Новосибирска в Иркутск, 1600 км от Новосибирска (там поезд стоит минут, так что можно прогуляться в буфет и выпить рюм ку-другую для поднятия настроения). —Встречный вопрос:

— В каком году автор там прогуливался?

Или появляется — тоже по горизонтали — изысканная и сложная топонимика: сплошь одни названия рыбных ку­ шаний, с параллельной рекомендацией, какую рыбу под каким соусом лучше готовить.

И видится что-то загробное, глубоководное в этом перечне рыбных пород, вдруг вплывающих в кроссворды как память о прекрасном.

Но спасемся — и вынырнем из глубины на поверх­ ность — по вертикали. Читаем, с трудом разбирая слова и знаки пунктуации: "место для хранения сена" (наверное, имеется в виду —"сеновал") ;

"кушала " (глагол женского рода, ищущий синоним "ела") ;

и — "правый приток Вол­ ги" ("Ока").

Что это такое? Да ничего особенного. Ничего страш­ ного. Способ самообороны, самосохранения языка, кото­ рому пришлось худо и который напоминает читателю, что в Волгу впадает Ока, а Волга, в свою очередь, впадает в Кас­ пийское море. Что сено, как полагалось в старые времена, хранится на сеновале. А слово-глагол "кушала" означает всего-навсего "ела"... Вот эта мысль, эта нить и пронизы­ вает поэтику русских эмигрантских крестословиц: не забыть и донести до потомства традицию в виде смысла самых простых слов. Возврат к азбуке, к истории, к свое­ му корню.

А тут еще новоприезжие лезут со своими "раскладуш­ ками", усложняя и искажая язык своими претензиями на какое -то слово в искусстве. Какое может быть новое сло­ во, когда уже один лексикон, сам словарь эмиграции — поэтичен и может читаться и писаться как истинные стихи?

Возьмем не каверзные вопросы кроссвордов, но от­ кровенные ответы, которые печатаются, спустя некоторое время, в газете, если читатели, допустим, не разгадали ша­ раду или разгадали неправильно. Эти слова-ответы хочется располагать столбиком, в форме стихов, деленных на стро­ фы и снабженных если не ритмом, то метром. Это — поэзия и поэтика. Вот послушайте, почувствуйте замкнутый круг и тайный жар и пафос русского эмигранта. Читаю разгадки загадок, ответы на крестословицы :

Поросенок Белена Выдра Онега Эпос Щука Около Вотще Вехи Слеги Арль Сена Питирим Ваал Спас Мономах Туалет Перейти Енот Енох Иона Елико Астролябия Лунатичка Олег Иней Карандаш Татьяна Хворост Плацдарм Савва Лоб Керубини Астероид Таити Бизон Ага! Чу! Аким Ересь Корнилов Ариман Цветок Спрашивается: как совместить этот слаженный инвен­ тарь языка со всякого рода терниями, успевшими тем вре­ менем вырасти на развалинах России? Произошел разрыв традиции (что уж греха таить). Пробел. Пропуск. По мнению здешних охранителей, он заполнен диким, невообразимым советским жаргоном, который и вторгся сейчас на Запад под видом "нового слова". По нашему мнению, в том же пробеле, помимо всего прочего, повинен язык русского за­ рубежья, утративший чувство реального. Недаром в эми­ грантской печати, чуть что, закипают и разрастаются споры вокруг любого новшества в установленном лексиконе, будь то "Солдат Чонкин" Войновича или "Аполлон 77" — Шемякина.

Названием, быть может, не совсем удачным, чересчур обязывающим, "Аполлон 77" вызвал невыгодное для себя сравнение с богом Аполлоном, во-первых, и с "Аполлоном 909 — 917" С.Маковского, во вторых. И чувство прекрас­ ного и изящного было потрясено этим новым, незаконным детищем.

Помилуйте, говорят, С.Маковский был человеком редкой вежливости и обходительности. А тут что? Эпатаж, галиматья, ободранная кожа, непристойности?..

Но в действительности шемякинский "Аполлон —77" надо сравнивать не столько с Маковским и его старым "Аполлоном — 909" (который был, между нами говоря, цитаделью акмеизма, петербургской школы, вызвавшим, кстати сказать, своей несколько холодной и лощеной кра­ сотой "ком грязи", пущенный тогда рукой Велимира Хлеб­ никова), сравнивать шемякинский "Аполлон" надо с дру­ гим — диким и первобытным Аполлоном русского кубо футуризма. Это о нем — об идолах Африки, — воздвигну­ тых из безвестности гением Пикассо и его русскими со­ братьями, было сказано в манифесте 1911 года: "Аполлон умер. Да здравствует Аполлон криво-чернявый !" То есть существуют еще и другие традиции, помимо "петербургского стиля", которые, бывает, по временам пробуждаются и заявляют о себе и о своем праве на жизнь, как, например, этот шемякинский "криво-чернявый" Апол­ лон или, лучше сказать, Марсий с ободранной Аполлоном кожей. На эти проявления так называемого левого искус­ ства — консерваторы (и в Советском Союзе, и за границей) возражают одной присказкой, что все это, дескать, уже не ново и было в начале века или имеется в достатке на Запа­ де. Цитируют старую эпиграмму :

Новаторы до Вержболова:

Что ново здесь — то там не ново...

Но ведь и акмеизм, и реализм давно уже не новость.

Почему же по-старому можно и должно писать, а по-новому, или относительно новому — нельзя?

Что же касается "левого крыла" в русском современ­ ном искусстве, то ново оно уже тем, что пытается переки­ нуть мостик через пропасть или обрыв традиции, произве­ денный насильственно в 20-е годы, и этим, возможно, ока­ жет помощь в обновлении и других стилей, включая наш прекрасный, легендарный Санкт-Петербург.

Новизна, однако, приходящая из метрополии, из Рос­ сии, пока что в кругах старой эмиграции измеряется чаще всего количеством нечистот, которые встречаются в этих литературных созданиях.

И это количество ужасает и связывается с дурным воспитанием, с советским образом жизни, забывшим про всякий стыд, заставляя еще строже и бдительнее за границей оберегать чистоту русской речи, сохранив ее для той бла­ женной поры, когда блюстители чистоты вернут ее в целости и сохранности оккупированному большевиками и замор­ дованному народу.

А этот самый народ, русский народ, советский народ, между тем продолжает разговаривать, смеяться и даже пи­ сать на своем странном, искаженном, нечистом языке. Ес­ тественно в этих условиях лексического разрыва прибег­ нуть к своего рода измерителю нечистот. И прибегают, из­ вините за выражение, к "говномеру", о котором, смеясь, пел Галич, и который ныне периодически опускается в эми­ грантской печати, для проверки, на литературные произве­ дения, приходящие "оттуда", "извне", из "зараженной" зоны.

Причем, измерению подвергаются как раз наиболее свежие и интересные в языковом отношении вещи. Такие, как "Москва-Петушки" Ерофеева, "Зияющие высоты" Зи­ новьева или песни того же Галича...

Однако, приведенный в действие лексический "баро­ метр", или "говномер", показывает не только уровень и ко­ личество всякого рода "нечистот" в этой диссидентской словесности, но и уровень литературной критики, которая пользуется этим нехитрым агрегатом для установления "нормы" русского языка.

С другой стороны, появляются и, так сказать, поло­ жительные образцы в эмигрантской печати, показывающие, как надобно писать и говорить. И даже (рискованный шаг!) — как подобает по правилам хорошего тона описывать са­ мые рискованные жизненные положения.

Хочется в этой связи обратить внимание на одну но­ веллу, как некий пример стилистики — на вечную, на тур­ геневскую тему "первой любви". Я не буду называть имя автора, поскольку это не имеет принципиального значения, но представляет собою, по сути, отвлеченный и чистый принцип демонстрации эмигрантского нормативного языка.

В порядке экспериментального материала автор берет эротику, как наиболее скользкую и опасную тему, и пре­ подносит ее таким благородным образом, что все "нечис­ тые" авторы, писавшие на эту тему, должны были бы усты­ диться перед этими нежными, старческими прикосновени­ ями — и к теме, и к телу женщины, и к языку, целомудрен­ ному, как эти девушки, как эти первые чувства.

Но странно : мы краснеем, мы, привыкшие, казалось бы, к куда более прямым и вульгарным словам. Нас поче­ му-то коробит и шокирует это галантное обхождение и с темой, и с девушками.

Итак — любовная сцена :

"Мороза точно и вовсе не было. Дарье Федоровне ста­ ло жарко, она расстегнула шубку, сняла варежки, шапочку и стала поправлять шпильки в волосах. "Какие чудные у вас руки ", — сказал я тихо и поцеловал сперва одну, потом другую у запястья, а потом обе, сблизив их у корня ладо­ ней... Чуть приоткрытые ее губы были совсем близко от моих, но я все целовал ее руки, гладившие меня так нежно, так нежно. Она опустилась еще ниже, сползла с сиденья на сено, как и я, шубка ее распахнулась, муслин не покрывал уже нежную ее шею, и я, не переставая целовать ее руки, ощутил нечто совсем новое, никогда не испытанное дотоле :

понял всем существом, что она вся расцвела, разнежилась, раскрылась, что в тот миг, безо всякого предела, она всю себя мне отдает. Еще приблизились ее губы;

сейчас я их поцелую, сейчас поцелую..."

— Хорошая затяжка в сюжете ! — скажем мы прямо и формально. — Но скоро ли они, наконец, дойдут до дела? !..

Сколько можно тянуть резину?..

Не потому, что это "дело" нас так уж интересует. Но потому, что вокруг этого не названного, но главного для автора предмета и вращается повествование, создавая ат­ мосферу поэтического "эротизма", не совсем пристойную на наш взгляд — не в нравственном, а в литературном смы­ сле этого слова. То есть системой эвфемизмов вокруг ге­ неральной темы создается некое поле — не словесное, а те­ лесное, хотя от тела исходят одни лишь возвышенные испарения. И поэтому, в ответ на разнеживающие прикос­ новения к теме, мы спрашиваем цинично : ну, а долго еще они будут дурака валять? Или, говоря возвышенным язы­ ком, по-старинному: скоро ли он ею овладеет? Но — ниче­ го подобного. Цитирую дальше :

"— Милая, милая, - только и сумел я сказать, — на­ гнулся и поцеловал край ее шубки".

"Шубка" — слово поэтичное и, одновременно, такое простое и доброе, из домашнего обихода, — "шубка". При­ ятно вспомнить. Поэтому рядом с "шубкой" появляется очень точный "акмеистический" орнамент, — кстати сказать, прекрасно написанный, и даже не написанный, а выписан­ ный, как приятное воспоминание о прошлой, немного барственной, но все же интеллигентной в высшей степени, изысканной культуре :

"Дарья Федоровна достала из внутреннего кармана шубки плоский портсигарчик матового золота и плоские спички в замшевом футляре, вынула папиросу Лаферма с пробковым ободком и закурила".

Эх, жили же люди и никому не мешали, никого не трогали. Как сказано у другого автора этого же поколения, жили "в настоящей, родной стране, бесследно затоптанной взбесившимися чудовищами ужаснейшей из революций".

Стилистика. Прелесть вещей : "плоский портсигарчик матового золота", "с пробковым ободком", "в замшевом футляре". Не то что какой-нибудь вульгарный "Беломор" или махорка. Лаферм. Эстетика. Шубка. Тут бы и остано­ виться. Заснуть...

Нет, автор идет дальше. Под "шубкой", оказывается, есть что-то еще — выпуклое. Отношения героев достигают кульминации. Эротика — стилистических пределов. И вот оно, наконец-то, — свершилось :

"Тут уж я не за талию Дашеньку придерживал, а вспо­ мнив, должно быть, прекрасногрудую Диану, обнял ее по­ выше, и мы, скатившись с горы, попали в сугроб, где и остались лежать, согнувшись, как были, неподвижно. Я не сжимал и не прижимал ее грудь, а только осязал ее ладоня­ ми, видел руками..."

Вот и все. Подумаешь: "осязал руками" или даже "видел". Чего не бывает в жизни ! Нас отпугивает не дер­ зость этого юного поступка и не его робость, сами по себе достойные подражания. Нас отталкивает стиль, язык, по­ строенный на околичностях вокруг этих самых "полуформ", осязаемых руками. Язык обращается в своего рода эстети­ ческий "бюстгальтер", который старательно оберегает соб­ ственное, языка, целомудрие. Многозначительное, с приды­ ханием, приближение к пустому, в общем-то, хотя и выпуклому месту...

Впрочем, точно такой же шокинг и отвращение еще горшее вызывают в их восприятии и понимании наши гру бые манеры, наш разбитной жаргон Войновича, Ерофеева или Зиновьева.

Мы много думаем и говорим о взаимодействии двух литератур и даже двух языков, развивающихся на советской и на зарубежной почве. Нас волнует проблема связей, мостов между этими оторванными друг от друга ветвями или процессами русской культуры.

А между тем, эти "мосты" появляются иногда сами собой. Только, увы, далеко не всегда такие, о которых мы мечтали. И вдруг обнаруживается неожиданное сродство душ в консервативных, пуристских тенденциях здесь, в за­ рубежье, и там, в официальной идеологии, от которой мы бежали.

Приведу пример : театральная группа РСХД в Париже поставила пьесу Тургенева "Нахлебник". И вот реакция — рецензент сообщает, что публика была недовольна слишком темным и нетипичным изображением русской жизни.

«В результате, при "разъезде" слышались восклица­ ния: "ухожу из театра с подавленным чувством!", "какая тяжелая пьеса", "не стоило бы эмигрантской молодежи в такой неприглядной форме показывать жизнь их дедов и отцов"».

Что это ? — опять поиски положительного героя? Нам опять нужен оптимистический звон и светлый конец? И воспитание молодежи на положительном примере и поучи­ тельном образце?

Противоположности, говорят, где-то порою сходятся.

Но здесь мы уже наблюдаем не просто сходство антиподов (красных и белых), но некие производные стиля, произ­ водные нормативного языка, которые на разных почвах да­ ют близкие всходы. И тогда на открытии в Монжероне вы­ ставки художников-нонконформистов вдруг слышишь такую фразу: "Неужели это наша Россия? Это ужасно !" Но почему это нас волнует? Что это — только спор о вкусах? Мало ли, какие бывают вкусы, и чем разнообраз­ нее, тем лучше. Но острота проблемы в том, что это разно­ язычие оборачивается порой редакторскими ножницами.

Как в свое время делали купюры в текстах Марины Цвета­ евой, так сейчас, например, в "Нозом Журнале" причесали рассказы Шаламова, приведя их в большее соответствие с нормами эмигрантской эстетики.

Но проблема еще болезненнее и острее. Я боюсь, что на следующем нашем симпозиуме, который произойдет, допустим, через 60 лет, я сама окажусь в своих вкусах и навыках не менее консервативной, по сравнению с дальней­ шим развитием русского языка и русской диссидентской словесности.

Так что сегодня мои горькие слова на тему двух язы­ ков — обращены не только к прошлому, но к будущему — к нам самим...

Зиновий Зиник ПОДСТРОЧНИК 1. КАКОЙ-ТО ПОШЛЫЙ МАДРИГАЛ И мало горя мне, свободно ли печать Морочит олухов, иль чуткая цензура В журнальных замыслах стесняет балагура.

Все это, видите ль, слова, слова, слова.

А. Пушкин (Из Пиндемонте) Стихотворение, цитируемое в эпиграфе, вовсе не пе­ ревод из какого-то там Пиндемонте. Это сам Пушкин на­ писал. Но сделал вид, что это перевод. Чтобы обмануть цензуру. Сделал вид, что виноват подстрочник. Но все рав­ но испугался и опубликовал лишь после того, как его убили. Пушкина, а не Пиндемонте. Называлось это "дуэлью", но в подстрочнике стоит слово "убийство". Речь пойдет о культуре художественного перевода: в том смы­ сле, что — как культура превращается в чтение под-над-и между строк. Речь пойдет о подстрочной культуре.

Для ясности в понимании всеобщего заморачивания головы надо представить себе два спектакля. Первый спек­ такль как будто бы настоящий. Зрители сидят в театраль­ ных креслах. Перед ними возвышается сцена. На сцене актеры. Занавес подымается. Зрители хлопают. Потом * "Какой-то пошлый мадригал" является вольным переводом до­ клада "Культура между строк", прочитанного мной по-английски в университете Оксфорда 31 мая 1978 г.

устанавливается тишина. Воздух, однако, колеблется. Его колеблют актеры своими голосами, жестами и странными паузами. Зал отвечает таинственными улыбками, подмиги­ ванием с легким поворотом головы к соседу, безмолвным толканьем соседа локтем в бок. Все это очень быстро ведет к неизбежной зевоте. Но надо сосредоточиться на драмати­ ческом конфликте. Итак:

В старый и заслуженный заводской коллектив прихо­ дит новый директор. Новый директор завода молод и жаж­ дет новых трудовых подвигов. Цель его жизни: добиться увеличения не только валового продукта, но одновремен­ но добиться повышения качества и мировых стандартов.

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.