WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 7 ПАРИЖ 1980 Журнал редактируют:

M. РОЗАНОВА А. СИНЯВСКИЙ The League of Supporters: Ю. Вишневская, И. Голомшток, А. Есенин-Волытин, Ю. Меклер М. Окутюрье, А. Пятигорский, Е. Эткинд Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1980 © Электронное воспроизведение «ImWerden» 2006 http://imwerden.de Адрес редакции :

8, rue Boris Vilde 92260 Fontenay aux Roses FRANCE н. лепин ПАРАФРАЗЫ И ПАМЯТОВАНИЯ Настоящие истины — истины Жизни, грамматического «общего настоящего» — это радостные истины. Как слово Божие «радующие сердце, трогающие». Горькие истины - пшуистины: мирские истины исто­ рического настоящего, истины времени пре­ ходящего, полувремени.

Но истины исторического времени — это истины исторического времени, — спаси­ тельные истины безрадостного времени, без­ временья. Горькие и, как лекарство, целеб­ ные.

От каждого — свое.

МОСКВА ПАМЯТИ ГАУТАМЫ БУДДЫ В четырех спасительных Истинах Будды спа­ сение достигается через знание (а не любовь) — и через следствие знания, через сострадание. Этика сострадания во многом выше, а нам, людям двад­ цатого века, ближе, чем этика любви. Любовь при­ суща всему живому, это начало душевное. Состра­ дание — только человеку, это начало духовное.

Этика сострадания шире этики любви. Когда я люблю, я и сострадаю предмету любви, но для со­ страдания мне не требуется любви. Императив сострадания реальнее любви, для которой импе­ ратив как таковой лишен смысла («сердцу не прикажешь»). Любить человека дурного, злого, пошлого (то есть огромное множество людей!) я не могу — и не хочу. Но жалеть, глубоко сочувст­ вовать, сострадать я должен, я могу — даже Дьяволу! Недаром некоторые великие мистики — а мистика это единственное верующее сознание, отвечающее духу Нового времени! —верили, что и Сатана будет (в конце времен) прощен, спасен.

Только из сострадания (всему живому, стра­ дающему), а не из любви — которая, как желание, еще не достигла знания, еще не "пробудила" нас — Будда Татхагата («Всесовершенный») под древом Бодхи не отошел тут же в блаженную Нирвану: не поддался коварному совету Мары (Смерти, Сата­ ны), превозмог последнее и величайшее искуше­ ние, для просветленного куда более соблазнитель­ ное (а нам гораздо более понятное!), чем три — столь странные для воплощенного Бога-Сына — искушения Иисуса Сатаной в пустыне. Превозмог соблазн и отправился катить спасительное Колесо Закона по белу свету.

И в самом Евангелии наиболее потрясающий момент в истории страстей Христовых — и не менее значительный, поучительный, чем сама На­ горная проповедь! — это последние слова отчаяв­ шегося от духовных мук Иисуса: «Или, Или, лама азафтани» (в форме ивритской, а не синодально­ го текста. — Л.). Сам Отец не выдержал этих мук Сына, более страшных, чем физические муки рас­ пятия и все издевательства черни, — и отпустил Его душу. И лишь в этот момент — высочайшего ду­ ховного страдания — «завеса в храме разодралась надвое... и земля потряслась, и камни расселись, и гробы отверзлись, и многие тела усопших святых воскресли и вышли из гробов», сострадая Ему !

Только сострадание роднит нас со всем живым, с самой природой жизни. Заключительные в траге­ дии Эсхила слова Прометея ("Спасителя" людей в античной мифологии) это крик о сострадании, зов к Матери-Природе:

О, святая, могучая Матерь моя, О, Эфир, над землей разливающий свет, Поглядите, страдаю безвинно!

— последние три стиха «Прикованного Прометея».

Высший род поэзии, трагедия, основан на прису­ щем всему живому страхе — и чисто человеческом сострадании, которым достигается катарсис, осво­ бождение от страха.

Ибо предмет трагического сострадания — это предельно патетическая форма мук самости и ее преодоления, мучительное межеумочное состо­ яние: муки рождения Личности, второго (лишь че­ ловеку присущего) рождения — в духе. Из минор­ ного Духа мировой Музыки, мирового Духа Со­ страдания.

ПАРАФРАЗ ИЗ КОНФУЦИЯ «Будь я правителем государства Чжоу, или хо­ тя бы советником правителя, я бы первым делом исправил слова» (Конфуций). Он, Конфуций, уда­ лил бы ложную синонимику, пошлую порчу слов в обиходном словоупотреблении. Ведь если «в нача­ ле было Слово», то всякая коренная ре-форма Жизни должна начаться с реформы слов, главного орудия сознания и общения между людьми, с вос­ становления правильного значения слов.

Два примера — из тысяч приходящих на ум.

Слово "повиноваться" считается синонимом слов "покоряться", "подчиняться". Но мы покоря­ емся, когда нас покоряют, обратив в покорных ра­ бов. Мы подчиняемся, преклонившись перед "чи­ ном", — в мире чиновников и подчиненных верно­ подданных. В обоих случаях мы снимаем с себя ответственность, возлагая ее впредь на покори теля, на начальника (как первоначала всех начал и зол), — «начальникам видней, они газеты читают».

И только личность — повинуется, принимает на себя самое всю вину за последствия, отвечает за свои поступки. Повиноваться можно лишь в состо­ янии свободы: хотя бы только внутренней. А тем более — и внешней.

Второй пример.

"Убедить" и "победить" (например, в споре) считаются синонимами. И действительно эти два слова этимологически родственны, восходя к древнерусскому "бедити" — от "беда" (ср. церков­ нославянское "бедити" — "принуждать"). В даль­ нейшем, однако, они так разошлись, что синонимы стали антонимами. И великая наша беда, что мы это недостаточно сознаем. Побеждают — силой, на­ силием. Насилию нет места в духовном, в сфере свободы. По-бедить — значит оставить беду поза­ ди, за собой;

завоевать — и пойти дальше. Победа в сфере силы — ведет, идет впереди. В военном деле победа не может быть за нами («Наше дело правое, победа будет за нами» — слова Молотова после нападения Гитлера на СССР — звучали горь­ ким шутовством, невольно пророческой правдой в устах юродивого: победа долгое время шла по пятам, — воистину "за нами"). Истина, правда не может победить. Поэтому Иисус молчал на суде Пилата, где невозможно было убедить. И великой бедой для учения Иисуса оказалась победа христи анской церкви, начиная с Константина. Беда исти­ не, коли она победила, — беда для нее самое, для человечества. Правда может только убедить — то­ го, в ком живет правда. Правда вечно у беды, с на­ ми рядышком, — в нашем вечно бедственном ми­ ре. Неправда порой отступает перед Правдой — как Тьма от Света: уходит вглубь, или притаясь, но не исчезая. Дело Правды — бесконечное, вечное, как сама Правда: вечно убеждать. Вечно стоять, "отста­ ивать" Истину.

Правда убеждает, заражает, метафорически "пленяет" ("захватывает" нас), — если она нам впрямь дорога. Правда обаяет (древнерусское "обавать", "обвораживать", "околдовывать" — кра­ сотою "баяния", речения), "чарует" нас: порой одним своим видом, безмолвно. Она потрясает нас самим фактом, что «правда все же есть в ми­ ре», что «свет во тьме светит и тьма не объяла его», что Ложь не победила Правду.

В века открытого господства грубой силы, но они же наивно религиозные, глубоко верующие Средние века, это понимали лучше, чем в наше просвещенное время: великих молчальников и пустынников тогда ставили выше знаменитых про­ поведников и отважных воинов-крестоносцев.

Алексей Божий человек чтился намного выше во­ инственного проповедника Колумбана. В «Рае» Данте созерцатели-отшельники находятся на небе Сатурна — ближе к Эмпирею и выше крестоносцев на небе Марса, проливших свою кровь за веру.

Молчаливый пример красноречивее, вернее убеж­ дает, чем победа, купленная кровью, силой. Для нашего, духовно во многом более грубого, "прак­ тического" времени «дело верно, когда под ним струится кровь». Но ведь даже в этом, трагическом случае правда торжествует, "пленяет" — примером, а не силой, не победой.

Истина (идея) становится материальной си­ лой, овладевая массами, учил великий учитель на­ шего времени, который себя, коммуниста "науч­ ного", противопоставлял неполноценным комму­ нистам "утопистам", а на деле оказался на менее верном пути, нежели они, куда более утопистом, чем его предшественники. Ибо беда истине, что стала силой, — и не могла не выродиться в грубую силу, раз "овладела массами", которые не призна­ ют иной правоты, чем право силы. Сила проглоти­ ла вместе с наживкой и крючок, и леску, и грузи­ ло, всю удочку — и самого рыболова со всеми его истинами. А заодно и многих восторженных зрите­ лей, восхищавшихся потрясающими успехами в ловле рыбы этого гурмана, любимым блюдом ко­ торого, по собственному признанию, была рыба.

ПАМЯТИ ХАМА, СЫНА НОЕВА, ИЛИ ПАРАФРАЗ НА ТЕМУ ВЕТХОГО ЗАВЕТА Библейский рассказ о Хаме, втором сыне патриарха Ноя, — это подлинная парадигма всяко­ го хамства как явления антикультуры. Своего ро­ да «пролегомены к возможной в будущем науке хамоведения».

Основные моменты:

1. Эпизод с Хамом завершает рассказ о все­ мирном Потопе. Хамство выступает на арену исто­ рии после некоего великого кризиса, после выхо­ да жизни из традиционной колеи — при закате ста­ рой эры и переходе к новой.

2. Житейски это выражается в ослаблении культурных перегородок, в более близком сопри­ косновении — в быту — скотов с людьми, "чистых" с "нечистыми", в некоем уравнении жизненных условий. Сто пятьдесят дней совместной жизни со всеми породами животных в одном ковчеге под­ готовили выступление Хама.

3. Социальная почва хамства, однако, не толь­ ко в материально трудных условиях кризисного перелома, но и в наступающих затем (или одновре­ менно) материально благоприятных показателях начинающегося «прогрессивного подъема». Земля была утучнена длительным потопом, «Ной начал возделывать землю и посадил виноградник» (ст. 20), который обильно плодоносил. Ной попро­ бовал — по-видимому, впервые в истории гастро­ номии — вина «и выпил он и опьянел» (ст. 21).

Рост "потребления", расцвет "потребительского" общества, вызванный «материальным подъемом», — важная социальная предпосылка хамства.

4. Но дело не только в социально материаль­ ном. Социальный кризис снизу сопровождается — и это не менее важно — моральным упадком свер­ ху. Расцвет "потребления", "реабилитация плоти" порождает некую духовную беспечность — и распу­ щенность. Ной «лежал обнаженный в шатре своем» (ст. 21), — в самом неприглядном виде. В куль­ туре все начинается сверху, с культурных верхов.

Рыба тухнет с головы.

5. И тут-то выходит на сцену Хам. «И увидел Хам наготу отца своего» (ст. 22). Хам приходит к потрясающему открытию: у папы патриарха меж­ ду ногами те же штучки, что и у нас с братьями, те же, что я, Хам, не раз видел в ковчеге у всех ско тов. Между всеми нами, между людьми и скотами — право, никакой существенной разницы. Ведь в этих штучках, начале всех начал — всё. Остальное — только "надстройки" на биологическом базисе.

Все равны — и должны быть во всем уравнены! В абсолютном эгалитаризме — вся культурология ха­ мства, прежде всего политика и этика хамства.

6. И его эстетика. «И вышедши рассказал двум братьям своим», — побежал первым делом поделиться замечательным своим открытием. И впрямь, что может быть интереснее?! Эротический рассказ, неприличный анекдот, матерное руга­ тельство, — есть ли на свете что-нибудь занима­ тельнее, увлекательнее? Поистине до наших дней неисчерпаемая тема общения (особенно устного, живого ) для потомков Хама — во всех кругах об­ щества.

7. Но братья не оценили открытия Хама. «Сим же и Иафет взяли одежду и, положив ее на плечи свои, пошли задом и покрыли наготу отца своего;

лица их были обращены назад и они не видели на­ готы отца своего» (ст. 22). Начало культуры — стыд. Об этом сказано еще в третьей главе Книги Бытия: лично «Господь Бог сделал Адаму и жене его одежды кожаные и одел их» (ст. 21). Противо­ положность Homo Pudens (Стыдящийся Человек) — это Хам, Человек Бесстыдный. Суть культуры — культ, уважение, благоговение. Для патриархаль­ ного общества — прежде всего перед патриархом, перед родителями.

8. В этом мифе о сыновьях Ноя все полно парадигматического значения — вплоть до возраст но переходного места Хама между его братьями, старшим Симом и младшим Иафетом. Ибо Хам — существо межеумочное, в культурном обществе — деклассированное. Как правило, социальная база Хама (о чем знали еще древние римляне) — это Rus in urbe — "деревня в городе". Район Хама, его местожительство — пригород, Хам — человек при­ городный: мораль патриархальная (деревенская) утрачена, а культурная ("городская") еще не усво­ ена. Хам — опасный полузнайка. Хам — вечный профан (profanus — "предхрамный"), вечно "непо­ священный", непричащенный, "беспричастный", ду­ ховный недоносок, недоучка. Но самоуверенности и готовности других поучать — хоть отбавляй.

9. И пусть сам Хам фанатически настаивает на своей универсальности ("все равны"), в иерархии культурной жизни — а культура по природе иерар хична, раз личность это степень культуры, — место Хама, пока он Хам, всегда внизу: «раб рабов братьев своих», как предсказал и заповедал, про­ снувшись, патриарх отец. На самой низшей ступе­ ни. Жесткие репаменты для Хама — прежде всего необходимы самому Хаму, вечному недоумку, не­ дорослю культуры. И, разумеется, жизненно необ­ ходимы также обществу, породившему Хама.

ПАМЯТИ ГОРГИЯ О торой тезис Горгия — после онтологического и перед педагогическим — тезис гносеологический («невозможность абсолютного познания») доказы­ вается так: «Мыслимо белое, если свойственно предмету мысли (т. е. личным представлениям мыслящего субъекта. — Л.) быть белым». Сущест­ вует нерасторжимое единство познающего субъек­ та и познаваемого (представляемого) объекта.

Во всей философской гносеологии не знаю ни­ чего более гениального, чем эта истина великого "софиста". Здесь уже заложена вся религия буду­ щей гностики: спасение различно для "чистых" ("пневматиков") и для "нечистых" ("соматиков") — соответственно собственной их природе. Здесь и вся "критическая" гносеология Канта. Здесь пред­ восхищено блистательное решение антиномии иде­ ализма и материализма у Фихте, — «каков чело­ век, такова его философия»: если ты — сильный, ты, конечно, идеалист;

ежели ты — слабый и среда тебя определяет, ты, разумеется, материалист.

На свой лад все правы. Спор об истине вечен, как сама истина. И релятивно это учение только с виду. Человек — степень Человека. Все дело, ба­ тенька, в том, кто ты. Чтобы познать истину ("бе­ лое"), надо быть в истине (в "белом"), надо само­ му быть "истинным" ("белым") : хотя бы в "доста­ точной степени".

ПАМЯТИ СОКРАТОВА ДЕМОНА Демон Сократа — это сам Сократ: скромная "эротематическая" (в вопросах и ответах) форма его философской беседы. Демон знает только то, что он "не знает", — и учит Сократа вначале усом­ ниться в том, знает ли сам Сократ. Демон удержи­ вает Сократа от поспешного решения, отговарива­ ет от необдуманного поступка, но не указывает, что делать. Демон Сократа — "философ" ("любя­ щий мудрость"), а не "софист" (присяжный "муд­ рец"). Он — наша совесть, которая не дозволяет нам дурного поступка, упрекает даже за дурное на­ мерение («вот видишь, какой ты нехороший, что задумал, — ведь, небось, считал себя хорошим»), "грызет" за дурное дело, требует "покаяния" (то есть этимологически: «как: же, о, Господи, как я мог такое сделать!»), но в свое время не подсказы­ вала, что делать. Совесть сама не ведает, что де лать, не ее это дело, на то есть разум. Она — со­ весть, а не тайный или действительный советник, совесть часто — в наши дни даже весьма часто — антисоветчик. Как порой формальная логика в рассуждении, как большинство ветхозаветных за­ поведей в поведении, форма консультации у совес­ ти — отрицательно предостерегающая, а не положи­ тельно повелевающая: «ты, как свободная, разум­ ная личность, сам должен найти выход из положе­ ния, а я только скромный консультант».

Демон Сократа — всего лишь полубог, свето­ фор, открывающий путь к Истине, а не указатель пути, не сама Истина. Демон — опытный посредник между свободным человеком, созданным по обра­ зу и подобию Божьему, и самим Богом, Истиной.

ПАМЯТИ ПЛАТОНА «Комос», «комос» и «трагос».

Поздний Платон учил, что каждый из нас, если хорошенько подумать, — не больше, чем «кукла», «марионетка (thayama) богов» («Законы», I), что миф о том, что «мы — куклы», даже способствовал бы сохранению добродетели! Люди — это неразум­ ные и бездушные куклы, в которых вплетены ни­ ти, управляющие всеми движениями человека и всей его жизнью. «Нити эти находятся неизвестно в чьих руках, в конечном счете — в руках богов».

«Всякий мужчина и всякая женщина пусть прово­ дят свою жизнь, играя в наипрекраснейшие игры».

Надо жить «играя» («Законы», VII) — «в жертво­ приношениях, песнопениях, плясках, чтобы в жиз­ ни снискать милость богов и прожить согласно свойствам своей природы».

Платон здесь близок Конфуцию, его учению о великой, единственной по значению, роли музыки и обрядов для народа, близок эстетике Шиллера, в которой игре отводится решающая роль в самовос­ питании "природного" человека, трансформации его эгоистической (несправедливой, своекорыст­ ной) животной природы в природу "гражданствен­ ного" нравственного сознания. "Играя" (в высоком, духовно увлекательном, а не спортивно развлека­ тельном смысле), человек учится поступать "неза­ интересованно", несвоекорыстно, жить так, как он играет: играет — согласно "правилам", мечтает вы­ играть, но согласно "правилам", а не так, как Но здрев играет в шашки. Играя, человек- эгоист стано­ вится "нравственным" человеком, гражданином свободного общества: путь к свободе, по Шиллеру, лежит не через террор законов (как полагали в его время во Франции якобинцы), а через игру!

Единство "космоса", "комоса" (комического) и "трагоса" (трагического). Участник всенародного комоса, играя, смотрит в космос, сопричастен кос­ мическому, изображая или созерцая игровое дей­ ствие: подобное космическому. Комос — это мисте­ рия, на особый ("смешной"), но тоже космический лад: после всякого рода уродливых "комических" (ибо, по Платону, существо комического — это уродство) перипетий, после временных отклонений от извечного Порядка, все разрешается (в финале комедии) благополучно, как подобает нерушимо­ му Космосу. Смешной анекдот, который лег в основу фабулы комедии, — это своего рода легенда или миф — и все понимают, что неважно, «был ли мальчик или не было мальчика»: миф выше эмпи­ рического реального факта и выше личной (автор­ ской) выдумки, миф —символ космоса. И недаром народ во все времена так любит анекдоты (греч. "не­ изданное"). В подлинном анекдоте — жанре на­ сквозь игровом и по содержанию и по исполнению, в этом живом жанре устного творчества — высту­ пает либо мудрость космоса (если анекдот в фор­ ме параболы, притчи), либо сатирическое развенча­ ние казенного псевдокосмоса, царящего в совре­ менном обществе. В том и другом случае анекдот — это ходячий и вечно "неизданный" миф.

А когда космос — социальный, культурный — хворает, болеет муками родов, когда сам род ро­ жает, то это трагос ("трагическое"). Трагическая игра — это патетический космос, игровое изобра­ жение хворающего человеческого (и космическо­ го) универсума, смертных (и необходимых Жиз­ ни) мук становления нового космоса. Благодаря серьезной тональности, «трагос» еще ближе мифу, чем « комос»;

он сродни древнему богослужению, магическому обряду, которым поддерживался, восстанавливался в своих силах, сам Космос.

И потому-то боги, охранители космоса, созда­ ли человека, согласно Платону, «дабы он играл».

Выводя человека за пределы узких индивидуаль­ ных интересов, игра содействует сохранению По­ рядка — в человеческом обществе и во Вселенной.

ПАРАФРАЗ ИЗ «ОТЧЕ НАШ» Каждое утро, молясь — единственной молит­ вой, завещанной самим Иисусом, все прочие слишком человеческие, церковные, недостойно антропоморфные! — надо в наше время после «И не введи нас во искушение» — добавлять:

« И не дай мне, Отче, стать брюзгой — избави меня от нынешнего духа, от Лукавого».

ПАМЯТИ РАБИ ИЕГОШУА, ИЛИ О ПСИХОФИЗИЧЕСКОМ ПАРАЛЛЕЛИЗМЕ Некое уютное помещение, имеющееся в каж­ дой квартире и общественном учреждении, полу­ чило свое "духовное" название («кабинет задум­ чивости»), быть может, не совсем случайно. Неда­ ром индусская иога так настаивает на важности позы тела для нормального настроения души и правильного функционирования духа.

По поводу одного из великих «танаим» (пер­ вая плеяда творцов Талмуда), тезки Иисуса Хрис­ та, а именно, по поводу раби Иегошуа, столь же некрасивого, как Сократ, и почти столь же мудро­ го, к тому же для талмудиста на редкость светски образованного, один из «эмараим» (вторая плеяда талмудистов), дивясь богатству его познаний в языческой мудрости, задает простодушный вопрос — когда же благочестивый раби Иегошуа успел все это изучить, ежели праведному еврею строго-на строго предписано: «Изучайте слово Божие денно и нощно»? Ответ гласит: раби Иегошуа предавался эллинской мудрости ежедневно — и даже неодно­ кратно, — пока отправлял естественные надобнос­ ти: в таком месте и в такое время, когда священ­ ными материями заниматься не подобает...

Возможно, что наше человеческое творчество и духовные плоды его — это своего рода экскре­ менты Абсолютного Духа, некое самоочищение, потребное, оказывается, и для Него, и весьма по­ лезное (как "удобрение"?) для Земли. И, между прочим, в тех же двух — противоположных — ви­ дах расстройства: "муки творчества", когда дол­ го никак не получается, — и в слишком бурной форме.

ПАРАФРАЗ ИЗ ПЛИНИЯ МЛАДШЕГО Есть времена, когда — не говоря уже о Вере и Любви — но и более скромная их сестра, средняя из наших трех Матерей, та, что, по мифу о Пандо­ ре, будто бы «всегда снами» (после того, как Бабу­ шка Астрея ушла на небо), даже она, Надежда — ско­ рее роскошь, прихоть избалованного ребенка. Оста­ ется только Плиниево nihil desperare, nulli rei fide re, — «ни от чего не отчаиваться (ведь отчаяние—от чаяния, расплата за его непомерность) и ничему не верить»: «останься тверд, спокоен и угрюм» и, не думая о плодах дела, делай то, что должно делать.

А когда порой убеждаешься, что ты — не один, что и другие это сознают и так же поступают — и как то живут, тогда (слегка варьируя Тютчева) :

Нам на душу отрадное дохнет, Надежды луч обвеет и обнимет, И страшный груз минутно приподымет.

Так что в каком-то смысле Надежда (или хотя бы ее "луч") действительно почти "всегда с нами".

ПАРАФРАЗ ИЗ ЮВЕНАЛА О негодные времена «негодование творит стих» (Ювенал). И не только стих, но и истину:

fecit indignatio versum и fecit indignatio veritam.

В негодяйские времена без негодования нет ни одержимого Словом поэта, ни одержимого Правдой праведника или Истиной — мудреца.

Все по той же причине: «Источник великих мыслей — сердце, а не голова» (В. Гюго).

ПАМЯТИ ВАЛЕНТИНА В математике есть понятие «порядка», значе­ ния числа — однозначные, двузначные, трехзначные и т. д. Математический "порядок" чисел — десятич­ ный, — что вытекает из принятой десятичной систе­ мы. Но в нашей речи господствует другой порядок обозначения — в его основе тысяча, а не десяток:

единицы, тысячи, миллионы, миллиарды и т. д.

(десятки и сотни играют вспомогательную роль в пределах каждого порядка). Так или иначе поря­ док — это степень числа, «качество количества».

По-видимому, человеческая личность есть «порядковое число» Человека. Человек — это "по­ рядочное" животное. Личностей тоже всего одна на тысячу — и еще одна "антиличность". На тысячу людей лишь один человек — во всем (положитель­ ном) смысле слова, полноценная ("порядочная") «плюс единица». Но на тысячу людей также лишь одна — во всем (отрицательном) смысле слова, демоническая, абсолютно непорядочная, подлинно низменная («минус единица») антиличность: без­ надежный Подонок. Святые — и подлинные зло­ деи, порядочные — и подлинно непорядочные Классы и антиклассы. Все остальные 998 особей группируются, как дроби, в большей или меньшей степени "мелочь" — по обе стороны нормы и анти­ нормы, более или менее близкие к этическому «ничто», но с двумя знаками: положительно мел­ кие, малые, мало-годные — и отрицательно мел­ кие, на добро не годные, негодяи.

Смысл истории культуры, ее "прогресса" — в борьбе между Плюс Один и Минус Один за 998 дробей (точнее, за большую их часть), за спа­ сение «малых сих», слабых, незнающих, мало-ум­ ных (и даже кое-кого из никуда не годных). И понятны слова Иисуса, особое его негодование против тех, кто совращает « малых сих».

Согласно гностике — спасутся немногие. Но «званых» много: 998 на 1000. Спасутся не все, но больше, намного больше, чем изначальные "еди­ ницы" — которые спасены заведомо. Спаситель пришел к своим, спасти своих (не знающих, мало знающих, но добрых, "душевных"), точнее, полу своих, "смешанных"). В истории культуры "чи­ стые", духовные (пневматики) воюют с "нечисты­ ми", плотскими (соматиками), с бесноватыми за большинство человечества, в котором положитель ные дроби (и даже некоторые отрицательные) мо­ гут, должны стать положительными единицами:

спастись.

Концепция эта свободна равно и от недостой­ ного (кастового) элитаризма и от хамского (ниги­ листически омассовленного) эгалитаризма. А так­ же от наивного прекраснодушия — и от неоправ­ данной безнадежности. Или, если угодно, в ней истина того и другого.

ПАРАФРАЗ ИЗ БЛ. АВГУСТИНА Я еще не любил, но уже любил Любовь. И, любя Любовь, искал, кого бы мне полюбить» (Бл.

Августин — « Исповедь»).

1. Я долго искал. Я многих любил. Но ни в ком не нашел Ту — и терзался этим.

2. Так и не найдя Ее, я решил, что никогда не найду, что не в них, многих, причина, а лишь во мне самом, что я сам из тех — увы, многих, — ко­ му не дано, кто не призван, "не избран".

3. И тогда я вернулся к одной из многих, ду­ ховно мне более близкой, чем другие. Избрал ее одну и в ней старался полюбить не ее самое, а себя, неутоленное давнее свое чаяние и нынешнее безум­ ное отчаяние.

4. И я из всех сил старался для этой быть тем, кем, возможно, был бы для Той, если бы дано мне было Ее найти — и если бы был избран.

5. И, входя в роль, я играл ее всем сердцем, артистически переживая, вживаясь в роль, как истинное чувство, а не роль. Как если б я не был я, а она была бы Той.

6. И с годами незаметно так вошел в роль, так с нею слился, что роль стала реальностью, правдой, неотличимым ее подобием.

7. И тогда я впервые ощутил — так мне, по крайней мере, уже казалось, кажется и теперь — блаженство истинной любви. Может быть, то была благодать, за муки ниспосланная мне Той, кото­ рую я любил тогда, «в те баснословные года», ког­ да «я еще не любил, но уже любил Любовь и, любя Любовь, искал, кого бы мне полюбить».

ПАРАФРАЗ ИЗ АБЕЛЯРА Si c et non. Да и нет. Это вытекает из "концеп­ туализма" Абеляра. Истина, ее сущность, эссенция, выступает в экзистенции в индивидуально личной, а не в своей адекватной, универсально единой, форме: non essentialiter, sed individualiter (Абеляр).

В онтологии и гносеологии этой концептуа­ листской логики есть и своя ступенчатая "космо­ логия".

1. «Да» — принцип первичного Бытия, нежи­ вой материи: закон притяжения, экстравертное тя­ готение к безлично единому Целому — первый за­ кон логики. Но уже "непроницаемость" материи означает «нет», как «особенное» в самом бытии:

некая пред-особь, пред-Я, потенциально заложен­ ное еще в неживом, но извечном бытии.

2. «Нет» —принцип Жизни ("Души"). Интро вертность особи, ее не-делимость (ин-дивидуаль ность) : «Я» против «не-Я». Всякий другой — это прежде всего «не-Я», всякий Другой — Недруг мой. Он никоим образом не должен войти в меня, если я это я и хочу сохраниться как я. Ср. иммун­ ная система как неумолимый "цензор" и ее орган, зобная железа (тимус). «Нет»— это в любом споре упрямая детская реакция на истину, реакция ин­ фантильной "недоличности" как псевдосамосто­ ятельность самости. Социальная стадность — тоже «нет» по отношению ко всему другому из Другого Стада — и ко всякому оригинальному Я. Нет — это существо несвободной, доличностной Воли. Нет — интровертный и самозащитный голос недуховной (звериной) Жизни: второй закон логики.

3. «И да и нет» (Sic et non) — эссенциальный принцип Духа в экзистенциальной Личности: тре­ тий закон логики (диалектической). Да, ибо лич­ ность есть Лицо Целого, а не только индивидуаль­ ная особь. Но как ответственное отстаивание Истины, интереса Целого, личность — также Нет упрямому "большинству", даже Нет "против всех": «да» как «нет» —неразумной косности жиз­ ни во имя самой Жизни. Sic et non — принцип бес­ пристрастия, справедливости, правды, без чего нет истины. Именно моему «я» жизненно важно, надо стать на точку зрения Другого, чтобы понять себя как Я — и понять Другого как другое Я, в каком то смысле тоже истинное. Здесь у Абеляра в заро­ дыше весь "перспективизм" Лейбница, ибо Истина — это круглый бесконечногранник, и каждому «я» по-настоящему доступна только одна грань. Ка­ ждый — "прав по-своему". И это — часто субстан­ циональная (эссенциальная), а не только индиви­ дуальная (экзистенциальная) правота Каждого.

Притча о раввине. К раввину как третейскому судье приходят не поладившие два дельца. Внима­ тельно выслушав первого, раввин говорит: «Сын мой, ты прав». Тот уходит, вполне удовлетворен­ ный. Тогда второй излагает дело со своей точки зрения. Раввин, внимательно выслушав его, гово­ рит: «Мой сын, ты тоже прав». Тот уходит, тоже вполне довольный. Присутствующая при этом же­ на раввина недоумевает: «Раби Моше, как же это можно?! Одному ты сказал, что он прав, и друго­ му, что он тоже прав». «Знаешь, Сарра, — отвечает, подумав, раввин, — по-видимому, ты тоже права».

— Диалектика, но не по Гегелю, монисту и панло гисту, а в более скромной и "открытой" — в более личностной форме.

В концептуализме Абеляра, между прочим, заложено великое решение основного вопроса фи­ лософии у Спинозы. Ибо оба атрибута Абсолюта, как ни противоположны, онтологически равно истинны. Здесь и принцип логической ("абсолют­ ной", постигающей, а не только информативно по­ вествующей) истории философии Гегеля («все фи­ лософы были правы»).

Ср. также диалог у Достоевского, где одна сторона "понимает" другую, далеко не соглашаясь с нею: Христос и Великий Инквизитор, Иван и Алеша, Раскольников и Соня. Взаимопритяжение «да» и «нет» в духовном споре. Человеческий дух в третьем законе логики — это все же скорее некое «да» в самом «нет». Ибо только абсолютный дух, Логос, знает абсолютное «да» и имеет полное право на монолог. Нам же, конечным личностям, дан только «диалог»: «логос» в виде «диа», «раз» в форме «два» — раз-двоение единого.

ПАРАФРАЗ ИЗ ДЖЕЛАЛЬЭДДИНА РУМИ В поэзии Джелальэддина Руми — персидской вершине мировой мистической лирики, — а именно в его книге притч «Месневи», есть такая притча (в пересказе я вынужден несколько русифицировать).

Учитель объясняет ученикам грамматическую кате­ горию объекта (дополнения), винительного падежа.

« Зейд убил Амра». "Зейд" — подлежащее (субъект), "убил" — сказуемое (предикат), "Амра" — допол­ нение (объект) в форме винительного падежа.

Ученик. А почему Зейд убил Амра?

Учитель. Это неважно, я лишь привел пример винительного падежа.

Ученик. А как Зейд убил Амра? Застрелил?

Задушил? Зарезал?

Учитель. Говорю тебе, это не имеет значения.

Это грамматический пример. Важно, что "Амра" стоит в винительном падеже.

Ученик. Прости, учитель, но очень интересно знать — а Зейда потом судили за то, что он убил Амра? И т. д.

В этой притче вся трагикомедия (порой про­ сто фарс) современного "соборного" религиозного сознания. История веры — величайшее и необрати­ мое расхождение двух сторон угла: расхождение в самом существе веры и ее языка. Общего языка нет уже целые тысячелетия. Не может быть общего языка между народным религиозным сознанием, наивно эмпирическим, "фактическим", его детской «философией живого опыта» — и духовно разви­ тым, культурным, современно верующим сознани­ ем, для которого alles Vergngliche ist nur ein Gleich nis, «все преходящее только подобье». Все слова религиозного языка ("Господь", "Отец небесный", "иже на небесах", "царство небесное", "ад", "рай", "спасение", "благодать", "награда", "наказание" и т. д. без конца — даже "молитва") — это антропо­ морфные слова-идолы (греч. "образы"), слова условные для передачи потустороннего, неизре­ ченного, невыразимого: слова как «формы» (в ари­ стотелевском смысле: эйдосы, идеи), формы Невы­ разимого Слова. Для современно верующего созна­ ния церковное соборное богослужение— сплошная профанация, наивное кощунство (например, прича­ стие, где богоеды едят, как древние язычники, дей­ ствительное — на чем настаивает церковь! — тело Бога и пьют Его кровь), кощунство, в котором церковь — и прежде всего церковь христианская, высочайшая форма соборной религиозности — игра­ ет, прямо скажем, незавидную, недостойную роль.

То, что христианская церковь, распространя­ ясь по земле, попыталась поднять языческие наро­ ды древности из архаического состояния магичес­ кой, наивно чувственной, веры натуральных рели гий на высочайшую ступень собственно духовной веры Нового Завета — скачком, минуя иудаисти ческую (и мусульманскую) ступень единобожия, как-никак первую спиритуалистическую форму веры в Бога Невидимого (подобно ленинскому "скачку", переходу к коммунизму, минуя капита­ листические и даже более ранние стадии), имело роковые последствия для христианской веры и ду­ ховного воспитания верующего народа, который так и остался до наших дней во многом на доиуда истической, на египетской и ассиро-вавилонской, магической стадии веры. И надо отдать должное католичеству: просто-напросто официально изъяв из десяти заповедей вторую («Не сотвори себе ку­ мира»), а для сохранения числа в Декалоге разде­ лив (!) десятую заповедь на две, католическая цер­ ковь, по крайней мере, откровенно признала и уза­ конила свою органическую связь с древним идоло­ поклонством. Церковь заменила Бога-Духа, Отца Небесного, его родным во всех отношениях "ку­ мом"*, "кумиром", наглядным истуканом — и на этом успокоилась. Зейд действительно убил Амра!

Вся история религиозного сознания человече­ ства есть величайшая история материализованной метафоры, в которой для духовно верующего су * Слово "кум" происходит от праславянской формы, означающей со-отец, со-мать. Ср. народнолат. commater — "со-мать", "приемная мать". Есть церковнославянское слово "купетра" ("кум") из на роднолатинского compater — "кум", "приемный отец", а также поль­ ское kmotr — "кум", чешское и польское kmatre — "кума".

щественна мистическая суть метафоры, а для со­ знания примитивного — ее материальная форма, фабульное "содержание". Общий язык тут заведо­ мо невозможен. Некогда оправданная соборность веры и связанные с нею церковные формы богопо читания — это в наше время либо прекраснодушие, либо ханжество, либо — как в новейшем национа­ листическом "почвенничестве", в частности, рус­ ском — еще хуже: идея Бога, "русского бога", «должность которого», как в свое время сострил Тютчев (в годы Крымской войны, когда в свет­ ских кругах все надежды возлагались — ничего больше не оставалось! — на "русского бога"), «от­ нюдь не синекура» и служит «русской идее». Со­ борный "русский бог" всегда должен выполнять для русского народа непосильную и, надо признать, действительно "нелегкую работу" — вытаскивать из болота бегемота. И, как в истории с библей­ ским Валаамом — но только наоборот! — желая благословить, прославить свой народ, нынешние "почвенники", того не сознавая, его унижают, рас­ писываясь в заведомом и безнадежном его несо­ вершеннолетии, в том, что он вечный недоросль.

Надо признать, национально соборного, пра­ вославно церковного "русского бога" в наше вре­ мя наиболее страстно отстаивают люди, может быть, и искренние патриоты, но весьма сомнитель­ ной — во многих отношениях — веры в Бога. Даже по части ее искренности.

ПАМЯТИ ИОАХИМА ФЛОРСКОГО — С ПАРАФРАЗОМ ИЗ НИЛЬСА БОРА Старый вопрос, давнее недоумение: как мо­ жет Библия, Книга книг, Книга Завета Божьего, состоять из двух, во многом кардинально противо­ положных, книг, из Ветхого и Нового Завета? Как может Бог коренным образом изменить свое же Слово, свой Закон? Море крови пролилось из-за этого непостижимого противоречия.

Но со Словом Божьим, обращенным к челове­ ку, по-видимому, повторилось то же, что с сотво­ рением самого человека. Человек был вначале со­ творен существом единым — как един сам Творец, по образу и подобию коего он создан. Оставляя в стороне фантастическую версию Первого Человека в Каббале, излюбленный многими мистиками миф о Первоадаме-Кадмоне (Пра-Адаме, будто бы со­ творенном до шести дней творенья — из частей его тела якобы создан — созвучный поэтому человеку — Космос), первый человек был сотворен — со­ гласно Книге Бытия в шестой день творенья — мужчиной, но без пола: до грехопадения вопрос о размножении еще не стоял и не мог стоять, раз речь шла о невинном, как ангелы, и бессмертном существе. Не андрогином, а мужественным суще­ ством — по образу и подобию Бога-Отца. Но затем Творец, так сказать, пересмотрел свое творенье:

Творческий Ум Божий, совершенствуя (hornbile dictu ! ), ревизовал свой замысел. И Творец сказал:

«Нехорошо человеку быть полностью (как Я) еди ну;

сотворим из него же самого вторую — пусть не столь же строгую и справедливую, но во многом лучшую, ибо любящую и преданную — дополняю­ щую его половину». Так была создана Ева, родная «мать всего живого».

То же произошло со Словом Божьим. Ветхо­ заветному человеку был дан единый, как сам Гос­ подь, Закон, вечный для Адама Завет Справедли­ вости. Ничего нет выше справедливости (в ней, по Платону, синтез трех главных добродетелей), нет ничего глубже в природе Добра, чем Правда. Но «глубокая истина должна обладать тем свойством, что противоположная ей истина — тоже глубока» (принцип дополнительности Нильса Бора). Подоб­ но двойной природе света, корпускулярной и вол­ новой, в новейшей физике — причем оба аспекта равно верны и плодотворны, — Свет Божьего Заве­ та требует два противоположных и взаимодопол няющих понимания. Религию закона (справедли­ вости), "мужественный" Ветхий Завет, дополняет религия любви, беззаветно преданной любви, "жен­ ственный" Новый Завет. Как женщина, созданная позднее (и во многом утонченнее), чем мужчина, Новый Завет духовно тоньше, чем Ветхий Завет.

Нехорошо и Завету быть едину, как бы сказал Тво­ рец. «Сотворим же ему помощницу из его же, Вет­ хого Завета, ребра» («Книга Левита», гл. XIX, ст. 18:

«Возлюби ближнего своего как самого себя», — суть всей Нагорной проповеди). Жертвенно предан­ ная Любовь дополняет суровый, неподкупный За­ кон. Человек нуждается не только в экстраверт ной беспристрастной справедливости — для благо­ получия родового целого, — но и в интровертной страстной, лично чуткой и "взирающей" любви, до­ полняющей "не взирающую на лица" справедли­ вость. «И прилепится Ветхое Слово к Новому, и да будут они как одно единое Божье Слово».

А дальше — известно: «Плодитесь и размно­ жайтесь». Другими словами, кроме справедливо­ сти Ветхого Завета и любви Нового Завета — Тре­ тий Завет вечного Богорождения, личного Бого творчества: для зрелой, более личностной эры "де­ тей", для третьей эры Святого Духа, для Нового времени, — Завет Параклета. Третий Завет возве­ щен Иоахимом Флоре ким, Иоанном Крестителем всей мистики (этой новейшей и высшей ступени веры), — он же отец христианского гуманизма, арелигиозного и антиклерикального, первоучитель всех святых еретиков, начиная с Амальрика Па­ рижского, Франциска Ассизского и блаженного Мейстера Экхардта, — тайных противников любой безличной соборности, любой коллективной церк­ ви, этой мачехи Вечно Цветущего (da Fiore), вечно плодоносящего Живого Слова Божьего, подменяе­ мого в ортодоксальной церкви единой ("партий­ ной") организацией и массовым, формальным обрядом. Ведь, по слову Спасителя, только «где двое, трое собрались во имя Мое (не больше?), там Я между вами». Третий завет новейшей эры Параклета, как видим, так же заложен (даже сформулирован!) во втором, в Благовести Ново­ го, как Нагорная проповедь заложена в древней­ шем (Ветхом) Завете. Слово Божие не только веч­ но передается (традицией) из поколения в поколе­ ние, но и живет, вечно творится — живой боговдох новленной личностью. «Царство Божие внутри нас», глас Божий, начиная с ветхозаветных пророков, лично обращен к избранному, звучит адекватно лишь в личной душе верующего, а затем, как эхо, отдается — всегда на свой, тоже личностный лад! — в созвучной душе верующего Другого. Не только Бог един, но и Его образ и подобие, личный дух че­ ловеческий, един и неповторим. «Если двое гово­ рят одно, они не одно и то же говорят», — раз эта аксиома римского права верна в простом судопро­ изводстве, насколько же она важнее в куда более тонкой сфере веры! Верно не только, что Бог со­ творил человека как личность, но и то, что чело­ веческая личность вечно творит заново Бога (отсюда два — а для тех, кто идет за Иоахимом, чуть ли не три! — завета), творит по личному обра­ зу своему и подобию: вечно приближаясь к Нему, творя живой образ Бога — в меру и в духе творчес­ ких своих сил.

Ни один завет Божий — вечный по самой сво­ ей природе — при этом не отменяется. «Земля и небо прейдут, но Слово Божие пребудет вечно».

Третий завет Святого Духа, завет Живого Бого творчества, ни в коей мере не отменяет, не ума­ ляет заветы Справедливости и Любви, заветы Отца и Сына.

ПАРАФРАЗ НА ТЕМУ ТРАГИЧЕСКОГО У ШЕКСПИРА — ДЛЯ СОВРЕМЕННОГО ЗРИТЕЛЯ 1. Существо трагического в человеческой судьбе (а тем самым трагического как такового, ибо трагична только судьба человеческая) — мож­ но выразить в трех словах. Трагедия человека в том, что человек — не бог. (Между прочим, отсюда вытекает, что трагическое вечно, ибо человек, ко­ нечно, никогда не будет богом). Трагическое — это некий высшего порядка "комплекс неполноцен­ ности", межеумочность человека, рассматриваемо­ го в аспекте духовной его природы, как сына Божьего и подобия Его Духа.

2. Человек создан по образу и подобию Вечно­ го и Всесовершенного — разумным, нравственным, свободным, творческим существом. И вместе с тем человек неразумен, зол, порабощен, бессилен, — отдан в жертву Времени. В его груди — две души.

Он не может, он не должен сказать мгновению "стой" — хотя настоящая жизнь (жизнь "божески всемирная", которой он, человек, лишь временно "причастен") — «как океан безбрежный, вся в на­ стоящем разлита». Его "жизнь в себе" может рас­ крываться, открываться миру лишь во времени, как жизнь "для будущего", — невыносимая, вра­ ждебная самому Духу Жизни, рабская "жизнь для чего-то, для кого-то, для когда-то" — вместо то­ го, чтобы быть (как в творениях искусства и во всяком духовном, божественном творчестве) на­ стоящей "жизнью и для себя и для всех".

3. Человек временами — как бы бог. Он тогда подобен шекспировскому Кориолану: «Дайте ему бессмертие и трон на небе — и будет настоящим богом». Но он — бог лишь на одно (творческое) мгновение. И даже оно, это мгновение, не охва­ тывает всей его короткой жизни. Оно — момент не вечной, а только схваченной в плане вечности, sub specie aeternitatis, жизни. Жизнь человеческая — трагична, и трагична только его жизнь, как жизнь Человека, когда он, человек, рвется — и почему то не может — стать Человеком, собою — про­ жить свою жизнь как Человек («во всем смысле слова»).

4. Суть трагического дана в начале Книги Бы тия (бытия — прежде всего человеческого). «И бу­ дут они (люди) как боги» — знающие добро и зло.

И дело вовсе не в том, что, вкусив от древа позна­ ния, Адам был лишен плодов древа вечной жизни, лишен бессмертия. Изгнание человека из рая — это его обреченность впредь на полу-знание, поло-умие, полубожественность, — на полдороге к Богу, меж­ ду Богом и тварью. Трагедия человека — в вечном убожестве человеческом: у Бога, около Бога, лю­ бимый сын Бога, а все же — не бог. Трагедия в том, что он создан лишь по образу (Божьему), что его бытие — образное, как бы бытие, что его "жизнь это сон", "жизнь — театр". И потому-то трагедия — это высший вид театрального искус­ ства, даже искусства в целом как образного созна­ ния, образного самосознания: осознания самого высшего и патетического в человеческой жизни.

5. Иначе говоря, подлинная трагедия человека не в том, что он смертен. И не в том, что он страда­ ет, не в том, что его свои же распинают за то, что он — сын Человеческий, и не в том, что он умирает, распятый на кресте жизни. Даже не в том, что, рас­ пинаемый, он никогда не воскреснет, а сойдет в ничто, что царство его не от мира сего, как и не от мира того, что он царь тварей — и только. Существо трагического не в смерти, а в жизни человеческой.

И будь человек — всегда Человек, живи он всю ко­ роткую свою жизнь жизнью Человека, сама Смерть не была бы ему так страшна, и самим ангелам не позавидовал бы он. Умирал бы блаженно, как биб­ лейские патриархи: встав из-за стола жизни, «сыт годами» — дабы «приложиться к предкам своим», как Личность: лицом к своему роду. Трагическое лишь в том, что жил-был — и как бы не жил и не был. В обреченности его, живого, духовного, его, подобия Божества — на ничто, ничтожество.

6. В трагическом дух человеческий кричит, что он — "жив дух". А смерть к нему, полу­ мертвому, приходит скорее как облегчение от муки, конец муке — недостойного прозябания.

Смерть приходит, как проходит его жизнь, по Блоку: «не зная истребленья, — так, только за­ медляя шаг». Полублаженный конец полужизни, как-бы -жизни.

ПАРАФРАЗ ИЗ ЯКОВА БЕМЕ, ИЛИ ГНОСЕОЛОГИЯ ЗЛА Банальная истина гласит: все зло от корысти, от себялюбия. Ходячая эта истина — истина зла хо­ дячего, распространенного, массовидного. Не выс­ шего, глубочайшего, не чудовищного, сатанинско­ го Зла.

Другими словами, эта истина не только лише­ на основания (иначе она не была бы столь "ходя­ чей", распространенной), но ее ограниченность как раз в том, что она не идет дальше основания. Ведь глубочайшие и высочайшие вещи — потому они и столь глубоки, высоки— корнями уходят куда-то очень глубоко и подымаются очень высоко, куда глубже и выше, чем себялюбие, эгоизм, эти естест­ венные, природные, как сам инстинкт самосохра­ нения, основания самой Жизни. Что может быть чудовищного в том, что человек любит себя, своих детей, свою семью, город, родину — и только их.

Маленький человек любит малое. А как же иначе?

И что чудовищного в "корысти", в привязанности к своему корыту, в котором такой вкусный и по­ лезный корм? Ничего чудовищного природная (животная) любовь породить не может. Ничего очень низменного, глубоко порочного, страшного — для жизни.

Материалистическая этика (а также соответ­ ственная социология, экономика, культурология — например, марксистская), конечно, очень при­ митивна, когда сводит все к "разумному эгоизму" (в индивидуальном — или классовом — смысле), весьма тривиальна. Но она достаточно основатель­ на как арифметика человеческой жизни, прими­ тивная начальная школа, тривиум, — не дошедший даже до квадривиума, до полной средней школы, до аттестата зрелости в сфере знания. Этика (поли­ тика, идеология) эгоизма, начиная с Гоббса, мно­ гое действительно объяснила в ходячем, массовид ном, "типическом" сознании, сводя все к личной корысти, но она не идет дальше "коры" вещей. Да­ же в объяснении души человеческой не идет глуб­ же «коры головного мозга» (например, у Павлова, который, претендуя на научную психологию, даль­ ше физиологии не пошел, заведомо отвергнув принципиальное различие между собакой и челове­ ком, — так и не добрался до конца дней своих до самого мозга). А в духовном дело не сводится даже к мозгу, его физиологии и механике. Дух не сводится даже к душе (чего не понял современник Павлова Фрейд).

Нет нужды отвергать арифметические истины, универсальные по самой (арифметической) своей природе истины. Их недостаточность — как раз в их широте, плоской универсальности, в их отвле­ ченности от глубоких и высоких уровней реально­ го. Тривиальные истины оправданы только когда служат (технически, как собаки или механизмы) более высоким истинам — в частности, добираясь порой даже до "оснований" — дальше идти им, од­ нако, не дано.

Зло, как и его антипод Добро, относятся не к физической и даже не к биологической сфере ре­ альности, а к духовной (к морали), собственно человеческой, к сфере свободы. Категория «осно­ вания» ( то есть необходимости, детерминизма) здесь, строго говоря, не вполне применима: выхо­ дя за всякие основания, «Дух веет, где хочет». В том числе и за такие основания, как личный инте­ рес, выгода, самосохранение. И это равно относит­ ся к Духу — и к Антидуху. Подлинное зло — чудо­ вищно: того же порядка, что и «чудо», выход из закономерности. Подлинное зло всегда "странно", непонятно — или не до конца понятно. Оно так же поражает нас, так же вечно "открыто", как и под­ линное добро. И только поэтому Зло "пленяет" человеческие сердца, захватывает в плен даже доб­ рых, благородных, которые, заблуждаясь, не пони­ мая его природы, принимают зло за добро.

Высшее зло безосновно, бездонно, как его антипод Добро. В частности, оно тоже на свой лад бескорыстно, самоотверженно. Выдающиеся бан­ диты, великие подонки обнаруживают не меньше бесстрашия, самоотверженности, нежели подвиж­ ники, святые. И также поразительное "жертвен­ ное" упорство — готовность жертвовать собой "ра­ ди общего дела", многократно повторять свое де­ ло. Террористы наших дней (как и прошлого) по­ коряют сердца "великодушием" — на сатанинский лад. Для многих (даже их принципам несочувству­ ющих) они — те же мученики первых веков хри­ стианства. Подлинное Зло, как и Добро, — запре­ дельно, коренится не в Жизни, а в Бездне. А Без­ дна, как учил Яков Беме, — это безличное Боже­ ство, которое древнее самого Бога, Личного Бога Творца, и породило Его.

В начале ветхозаветной книги «Берешит» (книги «Бытия») — в конце второго стиха «Земля же была безвидна и пуста, и Тьма над Бездной», пе­ ред стихом третьим «И сказал Бог: Да будет свет» — сказано (потрясающе сказано!): «И Дух Божий носился над водою». "Носился" — это в синодаль­ ном, очень бледном и невыразительном переводе ивритского "мерахефет", которое означает: "дро­ жал", "трепетал", "порхал", "парил" — а также "витал"*. Почему Дух Божий "дрожал", "трепе­ тал", — порхая над Бездной, как самка-птица** над гнездом с птенцами, к которому уже подо­ брался хищник? Потому что рядом с Духом Божьим, как его великая тень, уже "парил" — отражаясь в той же Бездне, пронизывая ее на­ сквозь — тоже "витал" Дух Тьмы, сумрачный Лю­ цифер, Ангел Утренней Зари: порожденный Без­ дной еще до дней творенья. И Творец это сознавал — еще перед тем, как сказал первое творческое Слово.

Высшее — или, что то же, беспредельно низ­ шее, чудовищно низменное — Зло так же безоснов но, бескорыстно, самозабвенно, как Добро. В том то и сила Антисилы. Потому-то Зло не только опи­ рается на своих, на родственных ему злых, но ча­ сто увлекает, ослепляя, благородных, добрых.

Формально между Злом и Добром нет различия.

Равно пафосные, противоположны они — что выя­ сняется только в конечном счете — лишь в суще­ стве и плодах своего пафоса. Познать их можно только по делам — и по стилю дел («По делам по­ знаете их»). А это, увы, не так просто. Так легко принять одно за другое!

* Tpexcoгласный корень древнееврейского "мерахефет" это «рхф». Рехаф — дрожь, трепет, порхание, парение;

лирхоф — дро­ жать, трепетать;

рихеф — порхать, парить. витать.

** Мерахефег — женское окончание глагола, 1ак как ивритское слово 1'уах ("Дух») женского рода Как глухо ("мистически") свидетельствует, таким образом, Книга Бытия, «в начале (еще до Слова!) была величайшая Тревога». Тревога древнее первого Слова. Великая Тревога Божия предшествовала Его великой Отваге ( оба русские эти слова — одного корня, две родные сестры).

И беда творческому слову, глубокому решению, великому историческому делу, если ему не пред­ шествовала, если его не сопровождает — на про­ тяжении самого дела столь же глубокая и вели­ кая тревога. В наше время — как никогда тре­ ножное, — когда человечество (впервые в исто­ рии!) ступило над бездной, помнить об этом важ­ нее всего!

ПАМЯТИ ЛАРОШФУКО Начало философии, «первый шаг к филосо­ фии есть удивление»: удивление— мать философии.

Конец философии (в частности, в истории антич­ ной философии) — это стоическое nil admirari, «ни­ чему не удивляться». Или, по Ларошфуко: «Оста­ ется только одному удивляться — нашей способно­ сти еще удивляться». Но, как бы этому ни уди­ влялся герцог Ларошфуко, — пока я живу, я уди­ вляюсь.

Когда же и такое удивление — последнее, до­ зволенное даже по Ларошфуко — исчерпано, на­ ступает духовная смерть. История духа завершила бег свой. В начале еще «Наш бог — бег», но вскоре уже: "Наш бог — бек". Вместо мысли, духа — юби­ леи и юбилейные славословия. Вместо истории как начала — история Начальников. Да еще — смеха ра­ ди! — анекдоты, всякие "истории с начальниками", при их жизни и посмертные.

ТРИ ПАРАФРАЗА ИЗ СПИНОЗЫ Парафраз первый — метафизический «Deus sive Natura». «Бог или Природа».

Все принципы, как изначальные (первона­ чальные) истины, и как финальные (последние) истины, суть одновременно и тавтологии (А = А) и оксюмороны (А=nonА). По отношению "к себе" (внутренне) — тавтология, по отношению "к дру­ гому" (внешне) — оксюморон. Они становятся со­ бой: "овнутряются", — и тут же перерастают себя, "объективируются".

Иначе говоря, они становятся собой — в конце "дней самотворенья". Они — динамические, стано­ вящиеся "степени себя", они в движении к полно­ те, "законченности себя". Дух, свобода, личность — в становлении. Бог — и Природа, свобода — и не­ обходимость, личность (лицо Целого) — и челове­ чество (Целое). В человеке дух есть степень, сво­ бода есть степень, личность есть степень. Человек, его природа, есть степень приближения к себе как образу и подобию «Бога или Природы».

По сути, рационалист Спиноза — это статичес­ кий (без "истории") потенциальный Гегель, а пан логист Гегель — динамический (сверхрационали­ стический) реализованный Спиноза.

Ходячий упрек философии Спинозы в том, что его Субстанции ("иудаистически" монистичес­ кой) не хватает "личности" (христианского Лица Троицы) — несостоятелен, если человек как лич­ ность есть образ и подобие (малое, ограниченное подобие!) сверхличностного "Бога или Природы".

По сравнению с новейшим философским персо­ нализмом, Спиноза мудро скромен — как Сократ.

Он не кощунствует, не уверяет, как самоуверен­ ные философы и присяжные церковные проповед­ ники, что абсолютно постиг Абсолют, что знает все Его ходы и выходы — во всех Его атрибутах. Он не ограничивает безграничного Бога специфически че­ ловеческой категорией личности, третьей, после Материи и Жизни, Духовной ступенью реальности.

Парафраз второй — культурологический «Добродетель (благо) не нуждается в награде (блаженстве), ибо она сама есть блаженство».

Насколько эта теорема «Этики» Спинозы вы­ ше этики Канта, тех страниц «Критики практичес­ кого разума», в которых бессмертие души доказы вается тем, что здесь, на земле добродетель часто не награждена, а стало быть, — ибо Бог справедлив! — нас ждет награда посмертная! Для такого великого ума, как Кант, рассуждение просто удивительное по убожеству. Во-первых, недостойное ни Бога (Бога Отца, который здесь выступает всего лишь как гос­ подь, справедливый фараон, земной господин, все­ ленский хозяин), ни человека, сына Божьего, кото­ рый здесь — только поденщик, наемный слуга, а не сын Божий, созданный «дабы возделывать его (и От­ ца — и сына!) сад», их общий сад. Во-вторых, логи­ ка этого "практического разума" — непрактична, ибо слишком меркантильна, а значит, бездуховна.

Она несостоятельна прежде всего в духовном, собственно человеческом, творчестве. Вспомним стихи Пушкина, написанные по окончании « Евгения Онегина»: «Миг вожделенный настал: окончен мой труд многолетний. Что ж непонятная грусть тайно тревожит меня?» Ответ дан в форме вопроса: «Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик ненуж­ ный, плату приявший свою, чуждый работе другой?

Или жаль мне труда...» Точное, как всегда у Пуш­ кина, слово "подвиг" показывает, что для поэта меж­ ду художественным трудом и нравственным подви­ гом ("добродетелью") нет коренного различия.

Творческий труд, как и добродетель, «не нуждает­ ся в награде блаженством, ибо он сам есть блажен­ ство». Пора оставить пошлые сочувствия "непри­ знанным", современниками недооцененным, гениям прошлого, труд которых, видите ли, не был доста­ точно оплачен, — "сочувствие" вполне понятное у купленных талантов наших дней, творчество кото­ рых достаточно щедро оплачивается (но даже в их устах — не вполне оправданное: ведь их писания по­ рождены все же и дарованием — и стало быть, как то вознаграждены еще до гонорара). Пора понять, что гении (и святые, которых народ мудро называ­ ет "блаженными") были счастливейшие люди чело­ вечества, познавшие величайшее для человека бла­ женство. Призвание — подлинная благодать. Блажен­ ство даруется здесь, на земле, в момент самого тру­ да. Творческий труд лишен того оттенка, который труд имел в рабские времена: "труд" как "страда", "страдание", "мука", — ср. « Повесть трудных лет» или у того же Пушкина: «Мой путь уныл, сулит мне труд и горе...» (Между прочим, современный массовый читатель вряд ли правильно понимает это слово, употребленное Пушкиным в древнем его значении, как синоним "горя". В наше время, впрочем, достаточно сделано для того, чтобы со­ ветский читатель правильно понимал это пушкин­ ское слово). Можно ли, отправляясь от бедного, злосчастного Моцарта, у которого коченели паль­ цы в нетопленой комнате, понять музыку Моцар­ та, в которой радость, счастье льются через край?

Разумеется, гениям прошлого ничто человеческое не было чуждо, в том числе и горе, отчаяние, но не в моменты творчества и не в той мере, в какой творчество заполняло их жизнь. Глубоко несчастен был не Моцарт, а Сальери, герой одной из « Малень­ ких трагедий», а именно — «трагедии маленького человека», лишенного творческой харизмы, — ко­ нечно, Сальери легендарный, пушкинский, а не ав­ тор талантливых опер, ораторий, кантат, не учи­ тель Бетховена, Шуберта и Листа.

Не только в большом — духовном — творчестве, но и в любом деле, если человек на подлинно своем месте и трудится "по призванию", он счастлив, в меру своих сил «возделывая свой сад» — как запо­ ведал Творец и показал автор «Кандида». Нельзя быть сытым послезавтрашним обедом. Категория цели (награды) — сама по себе— слишком аскетич­ на, неблагодарна ни для счастья, ни для эффектив­ ности труда. Теорема Спинозы и здесь работает. Да­ же рабский или крепостной труд был производите­ лен для своего времени и доставлял какое-то удо­ влетворение — в той мере, в какой раб, крепостной был на традиционно положенном (как он сам при­ знавал) месте, пожиная плоды своего труда Сам труд в какой-то степени «довлел дню его», раба, а не только конечная награда на исходе дня. Иначе раб­ ская форма труда не могла бы длиться тысячелетия.

Здесь мы перешли к сфере хозяйственной дея­ тельности, ее "добродетелей" и "наград", к культу­ рологии жизни экономической. В наши дни уже ма­ ло спорят о философии, этике и политике марксиз­ ма: сама жизнь здесь сказала свое веское слово.

Но по-прежнему в глазах большинства — которое, впрочем, вряд ли когда и заглядывает в экономи­ ческие труды Маркса — сохраняется авторитет Мар­ кса как непревзойденного теоретика экономики классического капитализма (XIX века). Между тем, в «Капитале» прослежено все, кроме героя ка­ питалистического общества, кроме самого капита­ листа, "личности" капитала. Название точное: «Ка­ питал», то есть важнейшее условие деятельности, механика предприятия, а не сам деятель, не пред­ приниматель, не творческий дух предприятия. Даль­ ше общих "правил игры" математический ум Мар­ кса (который, по свидетельству Лафарга, считал математический метод идеалом для науки, в том числе и для общественных наук, в частности — для политической экономии) в «Капитале» не идет.

Это, примерно, как если бы в анализе замеча­ тельной партии шахматиста, комментатор ограни­ чился бы общими правилами ("законами") шах­ матной игры, сравнительной "стоимостью" каждой фигуры, теорией дебютов и финалов и т. д., а лич­ ную изобретательность игрока, его "идеи" оставил бы в стороне, "научно" отвлекаясь от них. Для мате puaлиста Маркса личность предпринимателя, "дух" капиталистического дела — не источник, а "эпифе­ номен" ("сопутствующее явление", пассивное "отра­ жение") капиталистического дела. А между тем в "партии" капиталиста, как и в шахматной партии, интерес представляет и решает не общая "законо мерность", не "правила игры", ее условия, а в пер­ вую очередь личная инициатива предпринимателя, — та творческая свобода, которую предоставляют ему непреложные, что и говорить, детерминирован­ ные условия "игры".

Отвлекаясь от этого, нельзя понять ни историю шахматной игры (ее развития, достижения), в кото­ рой тысячелетиями оставались все те же правила, ни историю капитализма, его успехи — до наших дней.

Конечно, играют, дабы выиграть, но тощая эта исти­ на столько же дает для понимания шахматной пар­ тии, сколько "алчность" капиталиста (несомненная) для понимания "ходов" и результатов его деятель­ ности. Между человеческой (творческой) игрой и человеческой (творческой) деятельностью в любой сфере нет кардинальной разницы в этом смысле.

Довлеет деятельности предпринимателя (и капита­ листической "добродетели" любостяжания) бла­ женство самой деятельности — в ее общем настоя­ щем. Эмблема Мудрости — змея, которая держит во рту собственный хвост, — символ любого твор­ ческого дела: в себе - как в судьбе.

Все это, как говорится, теория — спорить об этом можно было бы до второго пришествия — ес­ ли бы на помощь не пришла история. История больше всего любит "доказательства от противно­ го" (когда уже становится противно, настолько все выяснила жизнь, "практика"). Всемирно исто­ рическое значение И. В. Сталина как экономиста в том, что он блистательно опроверг экономическую теорию Маркса — доказательством от противопо­ ложного — и "противного". Какая там система не­ преложных правил для экономики в целом и на кой черт нужна творческая свобода для отдельных "предприимчивых личностей", если общество, сла­ ва Аллаху, уже перешло от "царства необходимо­ сти" в "царство свободы". Личное — лишнее. Кро­ ме одной Личности Вождя, живого воплощения Свободного Общества. Вместо политической эко­ номии проклятого прошлого, исчерпывающе изу­ ченной и заклейменной в «Капитале», отныне будет экономическая полигика свободного общества.

Это значит, во-первых, что вместо неразумно стихийного, несвободного капиталистического производства и непреложных законов системы — со всеми ее последствиями, периодическими кри­ зисами, разорением мелких собственников, про­ грессирующей нищетой рабочего класса и прочими бедами, — отныне начинается разумное и свобод­ ное плановое хозяйство, где все зависит от людей, т. е. от Вождя — внеположного хозяйству, но про­ возгласившего себя единственным творческим его духом. Великий Жеребец (англ. Stallion) ведет все стадо к стойлу (англ. stall), к жирному светлому будущему, где корму всем будет вдосталь, "по по­ требностям", а каковы должны быть личные по­ требности, определять будет начальство. От стада требуется только послушание, единство по всей стадной цепи, тождество духа. Из всех человечес­ ких способностей и добродетелей ценность отныне представляет лишь одна добродетель — беспреко­ словное послушание начальству. Величайшая честь (добродетель) — готовность ради блага начальства пожертвовать, ежели требуется, и честью: основное непреложное правило игры (труда) и всей жизни.

Во-вторых, доход (зарплата), животные мате­ риальные условия деятельности оцениваются — но Марксу! — как единственный источник самой дея­ тельности. Вместо человеческого удовлетворения от самого труда — внеположная труду конечная награ­ да (не так, как у Спинозы и в проклятом капитали­ стическом хозяйстве). Кроме "зарплаты" — награды для большинства довольно скудной, — сложная иерархическая система "поощрений" — от дополни­ тельных спецкормушек, материальных "благ" вся­ кого рода, до орденов, медалей, званий, личных прославлений в печати, радио, телевидении: стиму­ лирующие тщеславие человеко-винтиков духовные заменители — заменители духовного в бездуховной деятельности. "Поощрения" так же необходимы труду тупому, как специи для пресной и невкусной пищи. Но, оказывается, черт возьми, сколько ни на­ граждай, ни поощряй, ни заостряй, раз нет награды з самом труде, в его настоящем (по Спинозе), звенья ("кадры"), зубчики системы все время при­ тупляются — надо заново острить, пуще "поощрять".

Или карать: наказание как "отрицательно внеполож нал награда", антинаграда, которая, однако, тоже оказывается не очень эффективной. Ведь творит не страх, а дух.

Больше того, поощрение, повышенное "кор­ мление", оказывает на творческий труд людей даже гибельное воздействие — в отличие от кормления скота. Когда до Сталина дошло, что в США уже по­ чти готова атомная бомба, что СССР отстал, Вождь — по той же материалистической (механически вне­ положной) логике "поощрений" — решил повысить в несколько раз ставки ученым, имеющим звания и степени. Такая ли уж разница между свиньями и учеными! В результате в университеты и бесчислен­ ные НИИ, налетев, как мухи на сладкое, хлынула всякая бездарь, набросившись на жирные места и оттеснив в науке подлинно творческие силы. Тощие коровы, как в фараоновом сне, сожрали тучных (тех, что перед этим духовно "жирели" от блаженно­ го труда без дополнительных наград — жирели по природе, по Спинозе), — сожрали, возвещая гряду­ щие года недородов и кар египетских, от коих до сих пор не спасают никакие жирные поощрения.

«Зачем нам, ученым, столько платят?» — восклицал один из коллег профессора Воронеля, даровитый физик. — «Разве то, что мы теперь делаем, мы не делали бы, если б нам ничего не платили?!» Этот отсталый ученый рассуждал — по Спинозе.

Легенда о величайшем дураке. У одного уче­ ного брахмана была красивая, но не в меру разум ная дочь, которая заявила отцу, что выйдет замуж только за того, кто победит ее в ученом споре. Ни­ кому из многих домогавшихся ее руки это не уда­ лось. И тогда рассерженный отец поклялся, что от­ даст ее за самого глупого на земле и невежествен­ ного парня. Странствуя по белу свету в поисках величайшего в мире дурака, он однажды набрел в лесу на юнца, который, сидя на дереве, рубил сук, на котором сидел. Дорубив сук, он свалился на­ земь — и очень удивился: как же так? Ведь он крепко держался за сук! Брахман решил, что боль­ шего дурака ему не сыскать. Узнав от юноши, что они одной касты, брахман повел его в качестве же­ ниха к своей дочери (в дальнейшем этот дурак стал Калидасой, величайшим поэтом Индии, — но это уже вторая половина остроумной легенды).

Да простит мне тень Калидасы, что эту "сучью" легенду о великом дураке я применил к величай­ шему в истории Сукиному Сыну, заканчивая нес­ колько затянувшийся парафраз.

Парафраз третий — эротический « Кто действительно любит Бога, не будет тре­ бовать, чтобы и Бог его любил».

Это формула всякой сильной любви — от са­ мых примитивных, чувственных ее форм до самых высоких, духовных.

По поводу слов любящей Филины Вильгельму Мейстеру, в нее не влюбленному: «Ты дурак и ни­ когда не поумнеешь... Если я тебя люблю, тебе-то что до этого?» («Ученические годы», гл. 9), Гете впоследствии, в «Поэзии и Правде», заметил, что это вполне в духе слов Спинозы. То же скажет у Бизе Кармен.

В любви родительской — у животных, у лю­ дей — та же логика.

То же в любви к родине. В поэзии Т. Шевчен­ ко — во всей мировой лирике, кажется, нет друго­ го примера такой всепоглощающей, пафосной ро­ ли этого мотива для творчества поэта в целом — есть три знаменитых стихотворения на тему любви к родине. Первое, хрестоматийное «Садок вишне­ вый коло хати», это еще "чувственная" любовь к природе и быту родной страны — все стихотворе­ ние грамматически развивается в природно этни­ ческом и настоящем времени, а стало быть, на свой лад, со "взаимностью". Второе стихотворение, «Як умру, то поховайте», ставшее национальным гимном Украины, более "незаинтересовано" и дано в форме исторического будущего времени — с призывом к освободительному восстанию и с надеждой на благодарную память о нем, поэте («И меня в семье великой, в семье вольной, новой, не забудьте, помяните незлым, тихим словом»). В третьем стихотворении, в несравненном «Meнi од наково», лирическая тема развивается в биографи­ чески настоящем и прошлом, с включением нацио нально исторического будущего времени. Ему, поэту, совершенно "все равно" — в отличие от «Са­ док вишневий»! — будет ли он жить на Украине или нет, а также — в отличие от «Як умру» — ему все равно, вспомнит ли кто-либо когда-либо о нем: «В неволе вырос меж чужими... в неволе, плачучи, умру, и все с собою заберу, малого следа не покину на нашей славной Украине, на нашей, не своей, земле». Мотив «меш однаково» дальше варьируется — почти без горечи — на все лады, что­ бы внезапно перейти в страстное «та не однаково менi»: небезразлична ему только будущая траги­ ческая судьба родины, когда Украину злые и лука­ вые вначале усыпят, а потом — «в огне ее, окра денную» разбудят: «ох, неоднаково меш».

За пять с небольшим веков те же три уровня, но в любви к Богу, изумительно раскрыл Мейстер Экхардт в проповеди «Сильна, как смерть, лю­ бовь». Вот сухая схема потрясающей логики этой проповеди. Смерть убивает человека трояко: она отымает у него, во-первых, все удовольствия чув­ ственные, во-вторых, — все радости духовные, здесь, на земле, в-третьих, отымает блаженство царства небесного, в завоевании которого человек, когда его настигла смерть, уже не может продви­ нуться ни на шаг. — И, подобно Смерти, "убивает" человека Любовь. Она отымает у него все разно­ образие чувственных радостей жизни, ради един­ ственного наслаждения (также еще чувственного) общения с любимым — в настоящем. Во-вторых, ради любимого любящий, конечно, откажется, ес­ ли надо, от счастья близости с ним в настоящем — ради духовного, в мыслях, наслаждения с ним в будущем. И в-третьих, любовь, если она подлин­ ная, откажется и от блаженства в будущем — ради самого любимого, ради его блага, которое заменя­ ет любящему свое личное. — Но то же — в любви к Богу. Мы отказываемся от всех иных радостей ра­ ди одного блаженного общения с Ним в богослу­ жении, общей молитве, добрых делах и т. д. — в живом настоящем. Но если Бог от нас требует, ес­ ли царство его не от мира сего, мы — пребывая, на­ пример, в тюрьме, среди язычников — от всех этих радостей откажемся: ради грядущего общения с Ним в царстве небесном, ради блаженства нашего спасения в будущем. Но подлинной любви к Богу и этого мало. Из любви к Нему, ради Него мы дол­ жны быть готовы отказаться и от нашего спасения.

Мне все равно, буду ли я в царстве небесном или нет. Ничего мне от Него не надо, кроме того, что Ему, Любимому, от меня надо. И только в этой высшей любви, разбивающей себялюбивое наше сердце, наше "я", в этой Любви сильной, как Смерть, мы впервые доподлинно выходим из се­ бя, блаженно сливаемся с Ним — в Unio mistica, мистическом единстве.

От Мейстера Экхардта, Спинозы и Шевченко до Филины и Кармен — природа любви одна.

ПАРАФРАЗ ИЗ ШАРЛЯ ПЕРРО Когда у древнего Доивана, доброго Доивана родился долгожданный сын Иван, отец на радостях устроил пир на весь мир и пригласил всех волшеб­ ниц, каких только мог разыскать в родной своей волости, дабы каждая одарила младенца.

Первая волшебница наградила будущего Ива­ на редкостным здоровьем, красотой и хорошим ростом. Вторая — подкупающей душевностью в об­ щении и чувством дружбы. Третья — здравым смыслом и юмором. Четвертая — смекалкой, тех­ нической сметкой и хваткой, предсказав, что Иван будет на все руки мастер. Пятая — что горазд будет петь, плясать и играть на всех инструмен­ тах. Шестая — способностями ко многим наукам и искусствам.

Тут показалась на пороге хромоногая злая колдунья, которую не пригласили. Она затрясла головою — больше от злости, нежели от старости, — и прошипела: «А вот больше тебе не расти, как лет до шашнадцати».

Все ужаснулись. Но из-за занавески показа­ лась та самая седьмая добрая волшебница, кото­ рая спряталась, когда вошла злая колдунья, и громко сказала: «Успокойтесь, наш Иван не ум­ рет. Правда, того, что сделала злая колдунья, я отменить не могу, но в шестнадцать лет Иван не умрет, а только больше не повзрослеет. Ивану ра­ сти лишь до шестнадцати, до степенности ему так и не дойти. Всегда будет под надзором батюшек и дядек — не то "Недорослем", не то вечным "Подростком"».

ПАМЯТИ ФАЛЬКОНЕ — С ПАРАФРАЗОМ ИЗ ПУШКИНА От Новикова, мирного масона и умеренного просветителя, и от Радищева, диссидента-радика­ ла, вся история русской культуры — это (в двух вариантах) история вечно "беспочвенной" интел­ лигенции ("лишних людей"). А также вечно "поч­ венного" мещанства ("небокоптителей" и верно­ подданных) — тоже в двух вариантах, но сослов­ ных: обломовско дворянском и купеческо крес­ тьянском. А в целом — и в этом трагедия "внесо словной" интеллигенции — история покорной и верноподданной нации на евразийской (полуевро­ пейской) почве. Так — до наших дней. От Петра Великого до (менее великого) Петра Григоренко и присных.

Демиургом этой ситуации и ее "почвы" — судь­ бы, доли России в Новое время — был, как изве­ стно, царь Петр, который, любя свое отечество и отечески жалея своих подданных, пожелал европе­ изировать народ свой — азиатски жестокими (в ду­ хе "почвы") ускоренными темпами, и для этого «Россию поднял на дыбы» — избрал максималист­ ский (по-нашенскому — большевистский), чисто русский, подростково нетерпеливый ("гебефрени ческий") путь развития. Каждый раз, когда мне приходит на ум великолепный пушкинский стих о «мощном властелине Судьбы», иже «Россию под­ нял на дыбы», по ассоциации возникает образ пы­ ток, растягивания тела, "дыбы" (от древнерусско­ го "дыбать" — "прогрессивно и изо всех сил, на кончиках пальцев вытягиваться вверх").

Вспоминается, как поразил меня при первом приезде в Ленинград фальконетовский всадник, во всей жуткой красе впервые представший в натуре.

Передние ("передовые"!) ноги максималистски (большевистски) взметнувшиеся ввысь, высоко над родимой почвой, над исконной, темной русской "без­ дной" — и задние ("отсталые"!), упершиеся вместе с толстым народным задом в "почву". Между дву­ мя парами ног в безумном напряжении, но все же покорное (верноподданное!) туловище послушно­ го, верного коня. А на крупе (осью, руководящей линией вверх — между головой и мощным задом коня) фигура неумолимого Всадника, «властелина Судьбы», поднявшего Россию на дыбу.

Вся судьба России и трагедия ее культуры — в этой человеко-животной паре, в этом Кентавре.

ПАМЯТИ ШАМФОРА (ЕГО СМЕРТИ) Свобода — это способность, личный дар, бла­ годать свыше. Шамфор смертью своей доказал — в эпоху террора, в годы социального психоза, массо­ вой несвободы, — что он, Шамфор, «рожден сво­ бодным»: последние его слова, когда его пытались — во второй раз — арестовать за инакомыслие. Зна­ менитый параграф «Декларации прав» «Люди ро­ ждаются свободными» надо уточнить, добавив: или несвободными. И люди это сами доказывают всей своей жизнью. А если надо — смертью.

Конечно, способность эта, как всякая, может культивироваться — или атрофироваться. Но из ничего — ничего не выйдет. "Свободных" (от рож­ дения) не больше, чем высокоодаренных — мате­ матиков, музыкантов, поэтов («поэты рождают­ ся»). И в этом истина горделивого заявления вели­ кого Эйлера, современника Шамфора: «То, что я делаю сейчас, сидя за письменным столом и зани­ маясь своими вычислениями, я бы делал и в шку­ ре медведя».

Если бы тезис «Люди рождаются свободны­ ми» означал "все люди рождаются свободными", эта истина была бы столь же плодотворной, как щедринское «всякий да яст». Акцент, очевидно, на втором слове: «люди рождаются (или не рождают­ ся) свободными». Свобода — это харизма: вро­ жденное, а не благоприобретенное. Свобода не даруется правительством, начальством. Свободу даровать народу нельзя, народ сам — мучительно, постепенно — ее завоевывает: если он "от рожде­ ния" свободный народ, а не «немытая страна ра­ бов, страна господ». Свобода национальная, как все врожденное, как способность ноги двигаться, тоже развивается — или атрофируется. Условия — внеличные условия для личности индивидуаль­ ной, как и национальной, — играют весьма важ­ ную роль, но всего лишь роль условия, предпо­ сылки: не будь математики до Эйлера, не было бы и Эйлера, каким мы его знаем, — и только в этом "парадоксальность" его прекрасного заявления.

В чем исторический смысл вечной истины «Декла­ рации прав» — люди свободны от рождения? Она, во-первых, решительно отвергает феодальный предрассудок, будто некоторые люди свободны — еще до рождения: благодаря сословному поло­ жению. То есть, "люди от рождения свободны — или (от рождения же) несвободны": элитарность человеческой духовной личности в отличие от уни­ версальности человеческой (природной) особи, ее "особенности", физического своеобразия инди­ вида. Свободу нельзя ни дарить, ни отнять, как нельзя подарить человеку, отнять у человека мате­ матические или иные способности. «Люди свобод­ ны от рождения» означает, что личность звана ("свыше" — от Бога, "от Природы") быть свобод­ ной. Это главное призвание личности. Личность не прикреплена ни к какому — социальному, про­ фессиональному или культурному — кругу, а сама его находит. Личность нельзя духовно закрепить, внешне (со стороны) определить, заведомо поста­ вить ей предел.

Во-вторых, личность иррациональна, она "открыта" в своих возможностях, она сама не знает своего предела, а другие, общество, госу­ дарство, начальство, это знают и того меньше. Все люди должны быть формально (внешне: юриди­ чески, экономически и т. д.) освобождены, для того, чтобы впервые ясно стало, кто родился сво­ бодным;

все должны быть равны социально (и в этом великая истина социализма!), для того, что­ бы выступила неровность культурная, личностная — от рождения. Кто высок, а кто низок ростом, и в какой степени, выясняется только, когда все стоят рядом — на ровном полу. Свобода личности есть степень (ее высоты).

Долг личности — а свобода всегда есть в пер­ вую очередь долг (перед собой, перед другими) — чтобы (социально) все были свободны. И это ве­ ликий нравственный и культурный долг человека.

В Махаяне (в отличие от Хинаяны) Бодисатва сам не хочет — и нравственно не может, не должен — отойти в Нирвану: один «выплыть на тот берег», когда еще не все спасены, не все «вышли из реки» (Страдания), из Сансары. В противном случае он — не Бодисатва, ибо не со-страдает вместе со всеми. Один — не Абсолют. Одному не дано абсо­ лютно освободиться, полностью спастись. Разве только — в смерти: в том, что дано и одному. Как доказал Шамфор.

ПАРАФРАЗ ИЗ ФОНВИЗИНА Человек, национальная его принадлежность — и его государство.

Отношение русского человека к государству прекрасно раскрывается русским же языком.

(Как-никак, национальный язык это беспристра­ стный "объективный дух" народа и, следователь­ но, достаточно авторитетный свидетель по столь щекотливому вопросу, как национальный харак­ тер). Люди по их национальной принадлежности так же, как их отечество или страны, в которых они живут, — в русском языке всегда обозначают­ ся именами существительными. Есть англичане, французы, греки, турки, алжирцы, индусы, китай­ цы, грузины, литовцы и т. д., — все это имена су­ ществительные. Более того, из названия националь­ ного государства нельзя еще вывести форму наци­ онального обозначения живущего в этом государ стве народа: во Франции живут французы, в Ита­ лии итальянцы, в Германии немцы, в Швеции шве­ ды, в Дании датчане, но это всегда имена существи­ тельные. Если возникает новое государство, то для его жителей мы тут же легко находим имя суще­ ствительное: пакистанец, бангладешец. Короче, по национальной принадлежности все люди — суще­ ствительные. Исключение: русский, прилагатель­ ное от "Русь". Были попытки образовать существи­ тельное: "росс", "россиянин" — но тщетные.

Как тут не вспомнить сцену из «Недоросля» (действие IV, явление VIII), где Митрофанушка (хронологически первый литературный герой новой русской литературы) экзаменуется по грам­ матике.

Правдин (взяв книгу). Это грамматика. Что же вы в ней знаете?

Митрофан. Много. Существительна да прила гательна.

Правдин. Дверь, например, какое имя: суще­ ствительное или прилагательное?

Митрофан. Дверь, котора дверь?

Правдин. Которая дверь? Вот эта.

Митрофан. Эта? Прилагательна.

Правдин. Почему же?

Митрофан. Потому, что она приложена к свое­ му месту. Вон в чулане шеста неделя дверь стоит еще не налажена: так та покамест существительна.

ПАМЯТИ ЛЕРМОНТОВА Сбреди русских поэтов классического периода у автора «Демона» религиозные мотивы занима­ ют наиболее значительное место. В лирике Лермон­ това мы находим, пожалуй, все основные виды молитвы. Самая древняя форма молитвы (отку­ да и слово), молитва-прошение — за другого, за любимого («Я, Матерь Божия, ныне с молит­ вою»), и молитва-благодарение за себя, но в глу­ боко горестной, почти саркастической, форме («За все, за все Тебя благодарю я»). Молитва-бла­ гоговение «Когда волнуется желтеющая нива» — стыдливо прикрытая чередой традиционных "пей­ зажей" — вплоть до последней строчки, даже до последнего слова, где впервые открывается мо­ литвенная суть стихотворения («И в небесах я ви­ жу Бога»). Близка к этому типу "балладная" форма «По небу полуночи ангел летел» (точнее, первая половина стихотворения).

Но всего изумительнее в религиозной поэзии Лермонтова, всего показательнее для его веры — это «В минуту жизни трудную». Речь идет о самой любимой "чудной" молитве, только к ней поэт обращается в наиболее тяжелые минуты, только ее он твердит. Однако мы так и не знаем ее содержа­ ния, об этом ни слова. Речь идет лишь о действии молитвы («С души, как бремя, скатится, сомненья далеко — и верится, и плачется, и так легко, лег­ ко»). Сравним это стихотворение с любимой мо­ литвой Пушкина, которая, по признанию поэта, больше всех иных его «умиляет»: «Отцы пустын­ ники и жены непорочны». У Пушкина все ясно, вторая половина стихотворения — это переложение в стихи известной церковной молитвы, «той, кото­ рую священник повторяет во дни печальные Вели­ кого поста».

С давних пор у любящих стихи школьников идет спор о том, "кто первый", "кто больше" — Пушкин или Лермонтов. Впрочем, и в наше время этот спор продолжается — и не только среди школьников: Бунин и Адамович настаивали на первенстве Лермонтова. Не будем решать этот по­ истине школьный вопрос, но одно несомненно:

Пушкин артистичнее, универсальнее, Пушкин — это само искусство, Лермонтов духовнее, персо нальнее. Не касаясь другого спорного вопроса, о религиозности Пушкина, можно только сказать, что пушкинский «Пророк» (в котором, в отличие от лермонтовского «Пророка»! — переложены в стихи библейские тексты) не больше убеждает нас в ветхозаветности пушкинской веры в Бога, чем «Подражания Корану» в его мусульманстве, а мифологические (по своей свежести единственные во всей русской поэзии) стихи, вроде «Плещут волны Флегетона», — в его эллинском язычестве.

Артистизм Пушкина во всем — в том числе и в религиозной теме — всевременный, всечелове­ ческий. Вера Лермонтова в таком стихотворении, как «В минуту жизни трудную», глубоко совре­ менна: это наша вера, вера людей Нового времени.

В ней речь идет только об одном, о том, что дает сама вера, сама молитва непосредственно, — как во всякой истинной любви (см. выше «Эротичес­ кий парафраз» из Спинозы). От предмета любви ей не надо ничего, в ней нет даже его прославления, отдающего церковным, она вся личная, внутрен­ няя, неизреченная. Таинственная и благодатная, как сам предмет веры.

Довлеет молитве сама молитва.

ПАМЯТИ КЬЕРКЕГОРА С ПАРАФРАЗОМ ИЗ НИЦШЕ Бога оскорбляют только те, кто в Него верят:

тем, как в Него веруют, как распространяют, ут­ верждают в сердцах других, веру в Него.

1. Бога не могут оскорбить ни атеисты, те, кто в Него не верят, ни те, кто равнодушны к ве­ ре. Вера есть выражение силы человеческого духа, а не «бессилия, беспомощности перед миром» — вопреки ходячему представлению. Нужна сила, большая сила, чтобы верить в Бога, ощущать Бога в мире, в нашем мире, из которого Бог, как буд­ то, "уходит" или уже "ушел" (согласно Ницше).

Вера есть сила, и прежде всего творческая — подоб­ но самому Творцу, отражение творческого Его Ду­ ха. (Этой силой, как любой творческой способно­ стью, нередко одарены и простые люди, "самоучки" веры, не обладающие ни специальными знаниями в области веры, ни способностями, знаниями в дру­ гих областях). Никакой творец — композитор, по­ эт, математик — не будет оскорблен, задет "слабы­ ми", неодаренными, теми, кто немузыкален, ли­ шен чувства стиха, математических способностей, теми, кто не понимает, "не признает" его, творца, или равнодушен к его творчеству. Художника, творца любого рода, оскорбляют только поклон­ ники его — те, кто громко "признают" его, верят в него, восхваляют его, опошляя своим признанием, тем, за что и как восхваляют его. Неужели Бог ни­ же ("тщеславнее") человека?

2. Оскорбляют Бога-Отца, Творца, те, кто исповедуют и проповедуют бога награждающего (как хозяин батрака) и карающего (вечными му­ ками в аду), бога-фараона — ненасытного, как земные деспоты, неутолимого в жажде восхвале­ ний, славословий, те, кто, не довольствуясь цер­ ковными стенами, загрязняют эфир и всю духов­ ную атмосферу Земли своей аллилуйщиной, пола­ гая это делом богоугодным. Враги Бога — пошлые слуги Его. Те, кто подменили образ Господа-Отца недостойным даже человека образом вселенского Деспота- Хозяина.

3. Оскорбляют Бога, изгоняют из сердца со­ временного человека образ Сына Божьего, образ пострадавшего за нас, распятого за нас Иисуса, те, кому меньше всего дела до наших страданий: сы­ тые и ублаженные, уже "спасенные" — они в этом полностью уверены! — страданиями Назареянина, блаженно пользующиеся дивидентами от его мук.

Благоденствующие князья церкви, шах-ин-шахи веры и вся армия их помощников, царство кото­ рых и от мира сего и от мира того. По сравнению с ними, равнодушными к разлитому в мире злу и страданию, уютно укрывшимися в аллилуйщине об­ ряда, умиляющимися благостной гармонией музы­ ки и сладостной красотой пения, посвященного мукам Распятого, по сравнению с этими бонзами и иже с ними, мирские гонители веры — восстано­ вители, стимуляторы ее. Вся история христианства тому доказательство. Не преследования веры, а об­ мирщение ее (т. е. отказ от спасения мира, прими­ рение церкви с миром) способствовало в прош­ лом распространению в мире неверия, временным успехам атеизма. В наше время преследование ве­ ры в тоталитарных странах, в странах атеистичес­ кой религии, возродило — в лице узников совести, ее мучеников — подлинный героизм веры в Бога.

Бог "уходит из мира" — из-за недостойных Его, примером личной жизни и формами служения, по­ клонения Ему оскорбляющих Его — Его в лице Сына Божьего, пострадавшего и поныне страда­ ющего за нас.

4. Оскорбляют Бога, отымают от нас Утеши­ теля, Параклета, Того, Кто, согласно прощальным обетам Иисуса (Евангелие от Иоанна, главы XIV, XV), должен явиться после Иисуса, — те, кто свои ми проповедями-"утешениями" возвращают нас к доевангельскому, доветхозаветному образу бога фараона, карающего и награждающего, требующе­ го от нас славословия и фимиама — ради нашего спасения, утешения. Святой Дух Утешитель не является, богоявления все реже и реже в мире («Бог уходит из мира») — из-за массовых, повсе­ дневных, ежечасных, все более умножающихся (между прочим, благодаря массовым средствам "информации"), унижающих веру форм "утеше­ ния", недостойных, несовместимых с современ­ ным уровнем сознания, а значит, и веры. Не могут нам нести утешения сытые и ублаженные, те, кто не страдают, не были травмированы страданиями других, никогда не знали ни сомнения, богоборче­ ства, ни отчаяния, богопокинутости, которое изве­ дал сам Иисус — перед тем, как отойти к Отцу. Не пройдя через предельные страдания, отчаяние нель­ зя прийти к состраданию, нести людям подлинное утешение. Друзья Иова не убедили его, не облегчи­ ли его мук, не принесли ему утешения — и Дух Божий «возгорелся гневом», осудив друзей Иова за казенное фараоново "утешение" невинно стра­ дающему праведнику, который даже в своем отчаянии, даже в своем богоборчестве был ближе Богу, дороже Богу, нежели восхвалители и оправ датели Его.

5. Какие формы веры в Бога достойны в на­ ши дни Бога? Рассудок, как известно, не может постичь Бога, ввести в храм, в благодать веры. Но рассудок, низшая форма разума, — тоже от Бога!

Рассудок может подвести к храму, помочь нам, ориентировать в пути к Богу — которого всегда надо искать, лично искать! Рассудок — профан (от лат. profanus — "непосвященный", "непросвещен­ ный"), он всегда pro fano: "предхрамный", до входа в храм, на пути к нему. Истинный рассудок помогает найти верный путь в храм: опровергая тех, кто заведомо не верит в само существование храма, — и разоблачая фанатиков, неразумно веру­ ющих, непричастившихся, но полагающих, что они то одни и причастились, пребывают в храме, тогда как они поклоняются недостойному кумиру. Рас­ судок учит нас одному правилу — правда, отрица­ тельного порядка (и уже поэтому слишком обще­ му, недостаточному), но немаловажному: не мо­ жет Бог быть ниже идеального человека. Недостой­ но приписывать Богу то, что недостойно даже чело­ века. Бог выше всякой идеальной человеческой личности. Бог — Сверхличность мира, к Которому как Сверхразуму, Сверхдобру, Сверхвозвышенно­ му Первоначалу приближается образ Бога, созда­ ваемый человеком — на протяжении всей истории веры! Приближается в меру нашего разумения, развития нашего разума и нравственного созна­ ния, в меру постижения себя и Божьего мира, все более расширяющегося перед разумом человека. В меру нашего (всегда ограниченного!) знания мира и добра, знания, все более удаляющегося от древ­ него, от прежнего, от вчерашнего знания мира и добра, а тем самым и от нашего прошлого образа Бога: уже недостойного ни Бога, ни самого челове­ ка, современного человека. Само наше отчаяние, духовный кризис, через который, по Кьеркегору, мы приходим к новой, более достойной, более вы­ сокой вере, есть следствие кризиса расхождения между новым уровнем знания и нравственного со­ знания — и прежней, не нашей, а унаследованной нами, традиционной формой веры.

Через тридцать три столетия после Синая и Моисеева закона, через стократно помноженный историей во времени путь земной жизни Иисуса, не пора ли выйти из Египта — распроститься с обра­ зом Господа, вселенского фараона?

ПАМЯТИ ДАРВИНА Когда слушаешь, о чем люди в наше время говорят, о чем горячо спорят, чем увлечены умы, чем заполнены во всем мире газеты и журналы, о чем "вещают" органы массовой информации, ра­ дио, телевидение (реклама, фоторепортаж, хок­ кей, футбол, бокс, всякого рода сенсации, туризм, детективы, эстрада, "легкая музыка", "поп-музы­ ка", "поп-арт" — всякого рода попкультура) — на фоне вплотную надвигающейся катастрофы (о ко­ торой, между прочим, тоже немало "вещают" и пи­ шут — в порядке острых специй для привычной, а потому ставшей уже пресной, "информации" по­ требляющей, потреблюющей и потреблядской культуры), — приходишь к твердому убеждению, что человек произошел не от питекантропа, не от обезьяны, а от страуса.

ПАРАФРАЗ ИЗ ЧЕХОВА Ежедневно, ежечасно и ежеминутно, в мыс­ лях, словах и делах, капля по капле выдавливать из себя грязного Homo Soveticus — политически, этически, интеллектуально, эстетически.

И если ты решил, что — все, ты уже чист, — значит, ты уже не ощущаешь — остаточную грязь.

А это хуже всего.

ПАРАФРАЗ ИЗ А. ФРАНСА И ПАМЯТИ ПОЗДНЕГО В.В.РОЗАНОВА «Если бы я был Богом, я дал бы в судьи чело­ вечеству Иронию и Жалость» (А. Франс).

"Ирония" —это, конечно, от французского ума.

И — для французского народа Другому народу более подобает — Презрение. Мужское, беспристрастное, неподкупное, справедливое Презрение — и женская, сердобольная, беззаветная, безумная спасительная Жалость. Жалость позднего Розанова: «Ужасная жа­ лость к этому несчастному народу, к этому уродцу народу, к этому котьке — слепому и глупому. Он сам не знает, до чего он презренен, до чего он есть просто последний вор и последний нищий. И эта последняя его мизерабельность, этот его "задний двор" истории проливает такую жалость к Лазарю, к Лазарю хва­ стунишке и тщеславцу, какой у Христа и у целого мира поистине не было к тому, Евангельскому, ве­ ликолепному Лазарю. О, тот Лазарь сиял. Горит в раю и горел бы в аде. А в этом, моем ком-патриоте — одни вши... — И вот только эту "вошь преиспод­ нюю" и люблю, люблю, рыдая об этой его окаянно сти» (В.В.Розанов —П.Б. Струве, февраль 1918).

Итак: Презрение — и безграничная самоотвер­ женная Жалость.

ПАМЯТИ БЕРДЯЕВА Является ли нация личностью? Это вопрос спорный — в истории мысли, в трактовке нацио­ нального характера. Выдвигались серьезные дово­ ды "за" (особенно националистами) и "против" (строгими персоналистами). Гегель в «Философии истории» исходит из положительного решения.

Бердяев обычно склоняется, хотя и непоследоват­ ельно, скорее к отрицательному. Как обычно в больших спорах — палка о двух концах, и истина (сама "палка") требует некоего синтеза.

По сравнению с природным племенем (этно­ сом), из которого она возникла, нация, во-пер­ вых, явление гораздо более позднее, зрелое — по­ добно личности в собственном смысле слова срав­ нительно с индивидом. Во-вторых, нация творит­ ся, сам о творится, национальный характер истори­ чески меняется, солюменяется, хотя и в известных — вернее, до конца неизвестных, неясных — рам­ ках. В-третьих, нация более духовна, чем племя, и выступает носителем и более зрелым творцом ду­ ховной национальной культуры. В-четвертых, на­ ция теснее и сложнее соотнесена с другой нацией, чем племя с соседним племенем;

она и заимству­ ет, "учится", подобно индивидуальной личности, у другой, и с полным правом также отстаивает свою самостоятельность — она трется о другие нации в некоей, более крупной региональной и культурной общности, шлифуя себя. Она, как личность, — осо­ бое неповторимое лицо (одно из лиц) этой межна­ циональной культурной общности;

в конечном счете, — она «лицо (одно из лиц) человечества», которое не должно быть обезличено, вконец инте­ грировано, омассовлено — под нивелирующим влиянием "прогресса". В-пятых, в национальной религии ("национальном боге" как духе нации) сказывается более духовный характер веры нацио­ нальной по сравнению с верой "натуральной", с природно объективными (а потому взаимно ото­ ждествляемыми) племенными богами — и боль­ шая духовная ограниченность, примитивность при сравнении со всечеловеческими (собственно лич­ ностными) высшими формами веры.

Ибо, по сравнению с индивидуальной лично­ стью, нация — это личность коллективная, некий двусмысленный оксюморон. Но не столь механи­ ческий коллектив, как технические, хозяйствен ные, общественные институты. А в общем, нация по сравнению с реальной индивидуальной лич­ ностью — до некоторой степени личность метафо­ рическая.

Подобно химически сложному телу, молеку­ ле, нация несводима к элементам, из которых возникла, под воздействием которых сформиро­ валась, несводима к их свойствам, своеобразию, ее характер не сумма этих свойств. Нация, характер нации как личности, не сводится ни к единству ра­ совому (все нации более или менее смешаны), ни к "земле", почве, климату, территории, природ­ ному фактору (территории то расширяются, то уменьшаются), ни к типу политической жизни (он кардинально меняется), ни к государственному или экономическому единству (многие нации ве­ ками его лишены), ни к религиозному, психоло­ гическому, даже языковому единству (нации иногда меняют свой язык). Примитивное сталин­ ское определение нации как суммы признаков — курам насмех. Еврейский народ, утративший в ди­ аспоре все эти — сами по себе существенные, но не решающие — "признаки" нации, народ, лишивший­ ся государства, территории, расового, этнического, экономического и языкового единства, но сохра­ нивший национальную свою религию, свою Биб­ лию, «как переносное отечество» (Г. Гейне), свой дух, историческую память о своем прошлом един­ стве — и в наше время возрождающий себя как нацию во всех этих существенных признаках, на­ род самотворящий себя, как никакая другая нация, —доказал больше многих иных наций свою духовную реальность, а значит, личностный харак­ тер. Жизнь глухо-немо-слепой с детства Елены Келлер, ее великое торжество над ужасной своей судьбой — потрясающий триумф индивидуальной личности, триумф самотворения и духовной свобо­ ды. Всем нам, индивидам нормальным, далеко до нее как до человека, до нормы личности.

Нация — это прежде всего национальный дух.

И только в этой мере — личность. Дух, между про­ чим, помнит о своем прошлом, помнит сознатель­ но (в отличие от биологической "памяти" генов, их "души"), он не повторяет своего исторического прошлого, он творит себя. Нация не детерминиро­ вана — а только обусловлена в самотворении — своим прошлым. Если в исторически кризисном состояниии, на распутье, народ видит свое спасе­ ние всего лишь в возвращении к своему прошло­ му (политическому, религиозному, культурно­ му), то постольку он доказывает не националь­ ный, а полуплеменной, биологически индивидуаль­ ный (своеобразный), недостаточно духовный свой характер. Он тем самым заявляет, что у него нет будущего («У русской литературы нет другого бу­ дущего, кроме ее прошлого», — горестно воскли­ цал Е. Замятин в кризисных 20-х годах). Другими словами, такой народ признает, что у него нет сил стать нацией, творить себя, а значит — если дейст­ вительно у него нет другого выхода, — что ему рано или поздно суждено раствориться в других нациях: племена, как известно, растворились или растворяются. На то, чтобы стать нациями, вклю­ читься в историю, творить свое настоящее и буду­ щее, племенам не хватало, не хватает сил — не хва­ тает "духа". В истории "все течет", болота высы­ хают.

Понять нацию как личность, признать ее лич­ ностью, значит исходить из характера открытого, незавершенного, несовершенного, сознающего свое несовершенство, но способного, вечно способ­ ного к новому, более достойному состоянию ("за­ крытым", "совершенным" характером обладают только животные - и доличностный человек особь). «И враги человеку близкие его»— относит­ ся и к народам. Самые опасные враги народа — "близкие его", из него же самого вышедшие, ис­ кренне, но по-глупому любящие его, те, что пре­ пятствуют личности выйти в мир, поглядеть, как люди живут, поучиться у других, те, что мешают человеку строить свою жизнь по-новому, не так, как жили предки, может быть, достойнее, чем они.

Враги полувосточному народу те, кто советует ему двигаться только на восток, на псевдородной севе­ ро-восток, не глядеть на запад — нечего-де учиться у чужих. Знай сверчок только свой шесток — тем самым расписываясь под тем, что он "сверчок", не "человек". И это в то время, когда весь Восток только и смотрит (хотя и с разными чувствами) на Запад и только от Запада ждет помощи. Нет, раз ты от природы (от "почвы") соленый, то и со­ ли себя, соли соль. Верное средство сохраниться от "порчи".

Враги народу — нынешние "почвенники" его:

неразумно любящие, недостойно, безобразно лю­ бящие его, отрицательно — по отношению к дру­ гим народам, к "инородцам" — любящие его: как народ-племя, а не как народ-личность. "Почвенни­ ки" — от комплекса неполноценности националь­ ного сознания, от неверия в способность своего народа учиться у других. Когда пророк наших дней в ответе А. Сахарову («Из-под глыб», 1974) с восхищением ссылается на слова С. Булгакова, что «Западничество есть духовная капитуляция перед культурно сильнейшим», мы слышим голос куль­ турно слабого, голос неверия в силы своей нации, в национальную "переимчивость" русского ума, которую он доказал в лучший период, в петербург­ ский период своей истории. Пророческий дар от Исайи до Исаича, увы, неузнаваемо деградировал!

Когда из урока Февральской революции, за кото­ рой последовал Октябрьский переворот, этот же пророк выводит: «Видите, к чему привела свобо­ да, русскому народу нужен только строй автори­ тарный», — и это несмотря на все уроки последу­ ющего сверхавторитарного периода, — становится ясно, что русского пророка покинул и "русский ум", "задний ум". От неверия в свои силы.

Для нации, великой нации, страшна не отста­ лость сама по себе (исторический народ-личность выходит из своей отсталости), не временные поражения, в частности, военные (в истории Рос­ сии более роковыми оказывались военные побе­ ды, за которыми не раз следовали позорные пери­ оды политической реакции — от самоупоения), даже преступления по отношению к самому себе и к другим нациям. Всего страшнее и гибельнее, если народ о них не помнит, не учел их, не пошел по новому пути (как в наше время великие нации Германии и Японии). Нации, как и человеку, свой­ ственно ошибаться, преступления совершали и свя­ тые. Плохо, очень плохо, когда народ не помнит, не хочет помнить о грехах своего прошлого, не любит, чтобы ему об этом напоминали ("Зачем вспоминать старое?"), когда «в степи мирской» он по-племенному, природно беспамятно всему пред­ почитает «холодный ключ забвенья», что «слаще всех жар сердца утолит». Старая истина гласит:

кто не помнит уроков истории, осужден их повто­ рять. Еще хуже, когда вину за национальные свои грехи возлагают на других — на влияния со сторо­ ны, на иные народы той же страны, на инородцев, на свою интеллигенцию, на свое руководство, пра­ вительство, на любых иных — отказываясь "ви­ ниться", возлагать вину на себя: тем самым отка зываясь от национальной зрелости, от своей лич­ ности, предпочитая полуплеменное нравственное несовершеннолетие.

Но всего хуже для народа, когда отсталость и национальные недостатки возводятся в достоинст­ во, в национальные преимущества: антилогика комплекса неполноценности, который, по закону амбивалентности, переходит в высокомерие. В от­ носительно скромной — ибо "сострадающей" — форме комплекс выступает в умилении перед национальной нищетой «бедных селений», «скуд­ ной природы», перед «краем родным долготер­ пенья», его «наготой смиренной», которых не мо­ жет оценить «гордый взор иноплеменный»;

но уже и здесь есть обожествление родного убожества, как «ноши крестной» страны, которую «в рабском виде Царь Небесный исходил, благословляя» — оче­ видно, на вечное рабство? В более высокомерной форме комплекс становится "учительным" и фана­ тически нетерпимым. Ибо в основе его лежит не­ уверенность в своей правоте: «Фанатизм — это сверхкомпенсированная неуверенность» (К. Юнг).

У каждой нации есть ее призвание, национальная миссия — прежде всего по отношению к себе;

на­ ция творит сама свою судьбу, помогая, кроме то­ го, в меру своих сил, другим нациям. При ком­ плексе неполноценности миссия, миссионизм пере­ ходит в гибельный мессианизм. Все нации должны быть смиренны, покорны, соборны, как мы, — шествовать под нашей крестной ношей. Все долж­ ны быть распяты, как Мессия, — некий нравствен­ ный долг для всего человечества, спасение от ги­ бельной свободы. Никаких наций как "личностей", "лиц" человечества: одно "лицо", одна модель для всех лиц! Личное — лишнее. В идеале — человечест­ во, как стадо во главе с одним быком, "племен­ ным" Лицом. Эсхатологические чаяния "конца вре­ мени", блаженного "конца Истории", нередкие, увы, в истории русской мысли.

Нынешнее "почвенничество", его патологи­ ческий комплекс, мегаломания, мессианизм, разу­ меется, утопичны, в крайних своих формах доста­ точно абсурдны, непрактичны, несовместимы с на­ ционально русским "здравым смыслом". Это "поч­ венничество" — во всех его видах, официальных и полуофициальных — в конечном счете достаточно беспочвенно. В наше время грядущее нации (лю­ бой нации, как и человечества в целом) неясно, "открыто", — как и природа личности, под знаком которой развивается История в наше время. На­ род, тем более большой, многочисленный народ — даже если в нем много неразвитого, племенного — должен стать полноценной личностью, может ею стать, создать условия для развития национальной своей культуры, которую творят только личности индивиды, а не авторитарные верхи, творят не соборно, а свободно — в спорах, диалогически. И надо надеяться, что великий народ выйдет из пере живаемого кризиса, несмотря на своих "почвен­ ников" — вверху и внизу.

Вера в свой народ — вещь хорошая, когда она опирается на факты, знание, дела («вера без дел мертва есть»). Слепая вера, самоуверенность — на­ пример, в религии уверенность, что ты уже спасен, — опасна, кощунственна, порой гибельна. Любовь к своему народу — тоже хорошая вещь, когда она свободна от шовинизма, от чрезмерных иллюзий, из-за которых — по амбивалентной природе любви — легко переходит в ненависть («Россию я теперь люблю ненавидящей любовью», — в отчаянии гово­ рил Блок год спустя после «Двенадцати» и «Ски­ фов»). Из трех богословских добродетелей самая верная в наше время, это скромная и достаточно оправданная — в силу вечной "открытости" наци­ онального характера! — Надежда.

Надежда всегда с нами.

ПАРАФРАЗ ИЗ «ОСНОВ ЛЕНИНИЗМА» По стилю сталинизм — на свой лад высший этап ленинизма — это соединение американской преступной деловитости Гангстера с карамазов ским размахом "широкой" русской натуры По­ донка.

ПАМЯТИ M. M. БАХТИНА В дореволюционной России бытовала вежли­ вая форма обращения «ваше степенство» — началь­ ная, самая низшая, применяемая к недворянам, купцам, мещанам и т. д. И действительно, в этом титуле — первоначало человеческого достоинства.

Существо личности — в отличие от особи, ее осо­ бенности, своеобразия, от неделимости индивида, — это незавершенность (в своем характере завер­ шено только животное), "открытость", потенци­ ально динамическая "ступенчатость" ее качества.

Личность — это Ваше Степенство, Ваша Ступенча­ тость. (Русские слова "степень", "ступень" — эти­ мологически тождественны). В этом мудром на­ родном титуле в зачатке заключены и более высо­ кие "степени": «благородие», «высокоблагородие», «светлость», «сиятельство», «превосходительство» — даже «ваше высочество» и «ваше величество» человеческой личности. Короче: "В начале была Степень".

В русском слове «степенство» есть и оттеннок "солидности", внутренний собранности, самообла­ дания, "зрелости". В степенной личности "подрост­ ковый" человек достигает совершеннолетия.

Впервые в его поведении сказывается не инстинкт, не безрассудная страсть, а разум;

не душевное воление, а духовная свобода и нравственный долг.

В советском (глубоко национальном, надо признать!) языке слово «степень» обрело более конкретное — и вполне завершенное, иерархически определенное значение: «научная степень». Надо "получить степень", "надо остепениться". Надо "за­ щититься" (также в новом значении слова;

не без оттенка долга, но не перед истиной, как в научной защите наивных старых времен) — защитить себя против "другого", против сослуживцев, конкурен­ тов: дабы занять — в "конкурсе" — место, долж­ ность. Есть «научная степень» и на ее основе — после успешной самозащиты — «научное звание», бюрократический суррогат "призвания". "Ученым можешь ты не быть, но кандидатом быть обязан".

Пора, пора "остепениться" — когда «ужель мне скоро тридцать лет».

В "борьбе" за степень («в борьбе обретешь ты право свое»: "борьба", "бороться", "он боролся", "они борются за..." — слова весьма распространен ные в устном и книжном словоупотреблении — в частности, у критиков, искусствоведов, литерату­ роведов, историков, когда они воспевают борцов проклятого прошлого и героического настоящего:

прямо не жизнь, а сплошной бокс!), в борьбе за степень дело порой доходит до инфарктов, ин­ сультов.

Литовское слово stpas, этимологически род­ ственное русскому "степень", означает «апоплек­ сический удар». Ибо преуспеть в этом плане — да­ леко не легкое дело;

требуются немалые соответ­ ственные способности, а главное, напряжение, при­ водящее к патологическому перенапряжению.

Наши потомки некогда с изумлением узнают от историка нашей культуры, что M. M. Бахтин, крупнейший русский литературовед XX века, с немалым трудом был утвержден ВАК'ом (за близ­ кую гениальности диссертацию о Рабле) в низшей степени кандидата филологических наук (знаме­ нитая его книга о Достоевском уже была издана за 20 лет до этого соискания). Ибо в научной рабо­ те о Рабле наивный автор рекомендовал ученым заняться, ни много ни мало, изучением народных неприличных ругательств, — по мнению диссертан­ та, темой весьма поучительной и плодотворной!

"Защищаясь", домогаясь "степени", почтенный Ми­ хаил Михайлович явно не обнаружил достаточной степенности, солидности («и это в то время, когда мы боремся (!) за чистоту языка, за культуру речи!» — негодовала во время обсуждения диссер­ тации на Ученом Совете одна из выступавших уче­ ных дам, некая, при такой скандальной защите не растерявшаяся, тов. Теряева).

Махнув рукой, M. M. Бахтин так и не стал до­ могаться, "со-искать" (вместе с другими) следу­ ющей "степени" — доктора наук. Так и остался жалким "кандидатом" в ученые. И, вероятно, только поэтому дожил, несмотря на серьезные фи­ зические недуги, до 80 лет!

ПАМЯТИ НЕМЦА МАКСА ФАСМЕРА, АВТОРА «ЭТИМОЛОГИЧЕСКОГО СЛОВАРЯ РУССКОГО ЯЗЫКА» «Русский юмор» ("гумор" — влага) — это «русская горькая», воплощение своеобразия нату­ ры и духа русского. Четвертинку сей родимой и незаменимой влаги надо в родной стороне — для духа — всегда иметь при себе. В боковом кармане.

Ближе к сердцу.

ПАРАФРАЗ ИЗ ПОСЛЕДНЕГО ЕВАНГЕЛИЯ, ИЛИ КОНЕЦ ВСЕМ ФРАЗАМ, ПАРАФРАЗАМ И ВСЯКОЙ ПАМЯТИ (посвящается А. Зиновьеву) Начало Ивангелия от Ивана. Вначале был на­ чальник. И у Начальника было Слово. И Слово было Начальник. И Слово было «Да будет». И ска­ зал Начальник: «Да будет мой свет». И бысть его — только его! — свет. И Начальник увидел, что свет хар-рош! И сказал Начальник: «Да скажут все:

Хар-рош свет, хороша Страна Начальника. Я дру­ гой такой страны не знаю. Многовней...» И воисти­ ну, Иван другой страны не знает. И много в ней — этого самого. И был вечер, и было утро, день первый — и последний. И Ангел в небесах клялся — матерно клялся! — что времени больше не будет.

«Это есть наш последний...» И время остановило свой бег — вовек.

ПОСЛЕСЛОВИЕ Дaвно не испытывали мы всемирную культуру как совре­ менную жизнь — как вечнозеленое дерево, растущее "откуда-то оттуда", в золотом веке, с того света, с незапамятных времен, и достигающее ветвями до неба, до будущего, до окончания истории.

Поэтому рукопись Н.Лепина, доставленную из России, мы публикуем здесь, в "Синтаксисе" №7, в виде актуальной книги, которую не хотелось мешать с другим журнальным материалом.

Она, сама по себе, — журнал. В ней каждая глава (парадигма) — полемическая статья, критическое исследование, художественный рассказ о художниках мысли, о духовном художестве. А вместе с тем, в источниках, перед нами живой текст универсальной культуры, написанный для всех и для каждого из нас персонально, читаемый сейчас и всегда как единственное послание.

Вероятно, неизвестный автор "Парафраз и памятований" всю жизнь посвятил изучению истории культуры. Но труд его и знания сопровождались полетом пчелы, собирающей попутную дань с цве­ тов в какой-то еще дополнительный, уединенный угол.

Сравнение с пчелой меня не оставляет при виде этой легкой и прочной литературной постройки. Структура ее похожа на пчелиные соты, где многогранники ячеек, соединенные ребрами, тонкими переборками, держат в воздухе весь домострой. Попробуй раз­ рушь: культура взаимозависима, многогранна и неделима в компо­ зиции — соприкосновением веков, гениев, стран, религий и народов.

Тоже от пчелы — мед, густой и сладкий (иногда с легким, лесным, горьковатым привкусом). От пчелы — воск для свечи : "Божьей угодницей" называли пчелу в России. От нее же — укусы (нелезь!), болезненные и целительные. А пыльцу кто разносит — с культуры на культуру? Аромат. Темный воздух в деревянном улье. Работа — не для себя, на других...

Да и был же, в конце-то концов, в Греции, на Руси прекрасный жанр - «Пчела», «Пчелы». Сборники изречений, запасники мудрости, питавшие отечество всемирными притчами. В книге Ленина всякий очерк, отдельная глава — притча. Поучение без навязчивости, доступ­ ное всем, как развлекательное чтение. Только материалом притче слу­ жит здесь не действительность, а филология — искусство слова, мысли и духа. И это лучше действительности. Точнее. Провереннее. Глубже.

Разумнее. Интереснее. Эта книга возвращает нас к Филологии в перво­ начальном понятии: прочти внимательно, подумай, сравни, объясни и полюби этот текст, как самого себя. Это память о том, что наука тоже когда-то была искусством. Удивительно, что эта рукопись пришла к нам сейчас из Советского Союза, где все шибко ученые (даже мало­ грамотные), но всемирной культуры, казалось, и след простыл...

Ведь ученые (в том числе - филологи, философы, историки) — люди надутые. Важные. Ходят индюками (профессора). Как ска­ зал Лао-Дзе: "Умные — не учены. Ученые — не умны". Изъясняются — авторитетно, торжественно. О том, что Истина, помимо прочего, — это веселье (или скорбь), а не просто информация, они забыли.

Публикуемый текст напоминает нам, что в Истине, покуда она жи­ ва, должно быть нечто от "игры", от "священного фарса". Что Иро­ ния не опасна для Истины, но ее сопровождает (чтобы не засиде­ лась), давая понять, что Истина — всегда нова. Нет старых истин.

Ирония — поворачивает... Это знал Пушкин.

Пушкин ничему не учил кроме, как обратимости всех вещей и явлений на свете, искусству, заложенному самим Богом в историю, в человека и вселенную. Потому-то Пушкин и открыл нам "весь мир", сообщив ему и России с ее метафизикой импульс относитель­ ности, обратимости, иронии. В его присутствии все приобрело образ легкого перевертня.

История и природа полны, в сущности, юмора, необидного, порою весьма печального, многообещающего, не дающего засто­ яться понятиям и вещам. Барышня и крестьянка, Моцарт и Салье­ ри, царь и самозванец, поп и балда — меняются местами. Потому-то жизнь и вертелась под его пером, как живая, в согласии с обрати­ мостью и авновесием искусства.

Пушкин вдохнул иронию в русскую культуру и та ожила. Но с с тех пор всякий раз, потеряв иронию, она столбенеет, с выпучен­ ными глазами, облизываясь, — "по стойке смирно". Ке необходимо периодически смешить, подзуживать, тыкать по-дружески в бок — в напоминание о ее "всемирной отзывчивости"...

Мне кажется, книгу "Парафразы и памятования" следует чи­ тать в ключе и в освещении Пушкина.

Абрам Терц СОДЕРЖАНИЕ Памяти Гаутамы Будды Парафраз из Конфуция Памяти Хама, сына Ноева, или парафраз на тему Ветхого Завета Памяти Горгия Памяти Сократова демона Парафраз из «Отче наш» Памяти раби Иегошуа или о психофизическом параллелизме Парафраз из Плиния Младшего Парафраз из Ювенала Памяти Валентина Парафраз из бл. Августина Парафраз из Абеляра Парафраз из Джелальэддина Руми Памяти Иоахима Флорского — с парафразом из Нильса Бора Парафраз на тему трагического у Шекспира Парафраз из Якова Беме или гносеология зла Памяти Ларошфуко Три парафраза из Спинозы Парафраз из Шарля Перро Памяти Фальконе — с парафразом из Пушкина Памяти Шамфора Парафраз из Фонвизина Памяти Лермонтова Памяти Кьеркегора с парафразом из Ницше Памяти Дарвина Парафраз из Чехова Парафраз из А.Франса и памяти позднего В.В.Розанова Памяти Бердяева Парафраз из «Основ Ленинизма» Памяти М.М.Бахтина Памяти немца Макса Фасмера, автора «Этимологического словаря русского языка» Парафраз из последнего Евангелия или — Конец всем фразам, парафразам и всякой памяти.... Цена номера 22 фр.франка.

Подписка в редакции на 4 номера — 70 фр.фр.

Пересылка за счет подписчика.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.