WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 |

«СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 6 ПАРИЖ 1980 Журнал редактируют : ...»

-- [ Страница 2 ] --

корова кого-то боднула, ее ударили, пастухов побили. В ответ индуистская чернь превратила в писсуары несколько десятков мечетей и могил святых, несколько сот мусульман вырезали. А индуистские поручики Келле­ ры писали в индуистских черносотенных листках, что нако­ нец взят реванш за мусульманское завоевание Гуджерата (1000 лет тому назад).

Я думаю, что справедливых счетов между народами не может быть. Есть только сон о справедливом возмездии.

И посылает этот сон дьявол» Нельзя смешивать со счетами (кто меньше, кто больше виноват) чувство личной совиновности. Оно ниче­ го не подсчитывает и не взвешивает. Это чувство моей совиновности, а не его, их совиновности» Я знал человека, сознававшего себя на скамье подсудимых вместе с Эйхма ном (хотя он вырос в России и был всего лишь выходцем из немецких дворян). Встречал шведа, для которого Сонг ми стало его личным грехом (преступлением всей белой расы).

Во время дела врачей меня буквально засыпали изви­ нениями русские товарищи по лагерю: им было стыдно» Но многие друзья не стыдились и не извинялись: они прос­ то не чувствовали себя частью русского государственного целого;

они были, как и я, «врагами народа», «фашиста­ ми». Я понимал и тех, и других» Стыд, как и любовь, глубо­ ко индивидуален» Полюбится сатана пуще ясного сокола» *) McDermott J» P, Is there group karma in Theravada Buddhism? — «Numen», Leiden, 1976, vol. 23, N 1, p. 67-80.

И так же невзначай охватывает совиновность. Это нельзя навязывать. Это обходит логику. Мне кажется чудовищ­ ным, что для Александра Исаевича Гюзель за Мамая вино­ вата (даже через 600 лет) ;

хотя Матрена Васильевна за ря­ занского князя Олега (союзника Мамая) не виновата. К сожалению, очень многие согласятся с Солженицыным, а не со мной» Чужой виноват уж тем, что он чужой. Быть чужим безнравственно.

Грустно видеть, как бывшие участники строительст­ ва котлована, на миг объединенные общим языком рево­ люции (интеллигенты и рабочие, русские дворяне и еврей­ ские портные) поодиночке пытаются выкарабкаться со дна вавилонской ямы, каждый схватившись за свою лу­ ковку и по-прежнему, как в ожесточении 20-х и 30-х годов, спихивая вниз других грешников. Хотя и в христи анском варианте про луковку (из «Братьев Карамазо­ вых»), и в буддийском варианте легенды про паутинку, брошенную Буддой разбойнику (с седьмого неба в триде­ сятый ад), паутинка (луковка) от этого рвется.

СОЛЖЕНИЦЫН В ЦЮРИХЕ Смягчился ли дух Солженицына за рубежом? Или стал еще жестче, еще однозначнее в своих убеждениях и пристрастиях?

Остановлюсь на двух документах: ответе Сахарову («Континент», № 2) и книге «Ленин в Цюрихе».

Общий тон солженицынской полемики с Сахаровым — образцовый: мягкий, вдумчивый... Читая «Глыбы», я за­ видовал Сахарову (вот бы и со мной, и с другими образо ванцами так же!) Но вся мягкость исчезла, как только Сахаров затронул национальный вопрос.

«Я хочу напомнить А. Д.*, что «ужасы гражданской войны» далеко не «в равной степени» ударили по всем наци­ ям, а именно по русской и украинской главным образом.

Это в их теле бушевала революция и сознательно направ *) Андрею Дмитриевичу Сахарову.

ленный большевистский террор;

большинство нынешних республик было в отпавшем состоянии, а остальные малые народы до поры щадились и поддерживались по тактике коммунизма, использовались против главного массива.

Под видом уничтожения дворянства и купечества уничто жались больше всего русские и украинцы. Это их деревни более всего испытали разорение и террор от продотрядов (большей частью инородных по составу). Это на их терри­ тории было подавлено более 100 крестьянских восстаний, в том числе обширные Тамбовское и Сибирское, Это они умирали в великие искусственные большевистские голо ды 1921 на Волге и в 1931-32 на Украине, Это в основном их загнали толпою в 10-15 миллионов умирать в тайгу под видом «раскулачивания»... (Как и сейчас нет деревни бед нее русской). А уж русская культура была подавлена прежде и вернее всех: вся старая интеллигенция перестала существовать, эпидемия переименований катилась, как при оккупации, в печати позволено было глумиться и над рус­ ским фольклором, и над искусством Палеха, и от ленин­ ской «шовинистической великорусской швали» родилась дальше волна беспрепятственных издевательств: «русо пятство» считалось литературно-изящным термином, Рос­ сия печатно объявлялась призраком, трупом, и ликовали поэты:

«Мы расстреляли толстозадую бабу Россию, Чтобы по телу ее пришел Коммунизм-мессия... ».

И так вьюжило лет пятнадцать — и никто, нигде, ни у нас, ни за границей не предположил и не обмолвился, что в Советском Союзе существует какое-либо «национальное угнетение». И лишь с конца 30-х годов, когда два наиболь­ ших народа были уже убиты, и по социалистической пере­ менчивой тактике... пришло время перенести давление на малые народы, — только с этих пор услышали мы о наци­ ональном угнетении в СССР, что тоже совершенно верно».

(«Континент», № 2, стр. 357-358).

Честно говоря, тезис Сахарова, — что все страдали одинаково, — так же недоказуем, как тезис Солженицына.

Но с этической точки зрения Сахаров выступает как хрис­ тианин, отбрасывающий все счеты, а в инвективах Солже ницына дышит ветхозаветное — око за око, зуб за зуб, — пробившееся сквозь решетку христианских принципов.

Горячка сказывается и в мелочах стиля: («А. Д.», не­ когда было полностью выписать: Андрей Дмитриевич), и в неосторожности формулировок: в «отпавшем состоянии» довольно долго были Прибалтика и Западная Украина;

им досталось позже. Республики Средней Азии получили свое при подавлении басмачества. А еврейские местечки Укра­ ины рады бы отпасть, но куда? Едва поспевали отдьипаться после одного батьки, как налетал следующий*.

Во-вторых, слишком смело утверждать, что продот­ ряды не в некоторых случаях, а «большей частью» инород­ ные по составу. Кто этот состав посчитал?

В-третьих, можно ли характеризовать эпоху парой забытых строк?** Для русской поэтической культуры разрешение печа­ тать хорошие стихи было гораздо важнее, чем запрещение печатать плохие. А в 20-е годы хорошие русские поэты еще печатались. Пресеклись они позже, под хор славословий ве­ ликому русскому народу.

В 20-е годы несомненно дозволялся (и даже поощ­ рялся) известный сорт национального нигилизма;

напри­ мер, у Маяковского:

Россия! Огромный Знак погромный...

Но тот же Маяковский печатал и громогласно читал в Политехническом музее другие стихи:

Я русский бы выучил только за то, Что им разговаривал Ленин!

Ругань по адресу России относилась, по большей час­ ти, к старой, царской России;

а если ругали или недооце­ нивали новую, советскую Россию, то это был не интерна *) Евреи «отпадали» (главным образом в Америку) с конца XIX в.

Но как раз в революционное время все пути к отпадению были пе­ ререзаны. Оставалось только поддерживать советскую власть (она прекращала погромы). Хотя эта власть вовсе не «щадила» евреев.

Присутствие их в аппарате ЧК вовсе не означало отсутствия их в подвалах ЧК.

**) Пародийно повторяющих А. Белого: «Россия, Россия, Россия!

Мессия грядущего дня ! » ционализм. Именно против него направлено стихотврение Маяковского: «им рамки русского узки: с казанской тиф­ лисская академия переписывается по-французски!» Почти как Грибоедов — про французика из Бордо. Хотя с после­ довательно интернациональной точки зрения, почему бы и не писать по-французски?

В-четвертых, «и сейчас нет деревни беднее русской».

Но турецкие крестьяне в бывшей Османской империи то­ же были беднее предприимчивых армян и греков. И сейчас, через полвека после окончательного решения христианско­ го вопроса, анатолийская деревня не разбогатела. Одна из основных статей экспорта Турции — чернорабочие, собира­ ющие мусор на улицах немецких городов и отсылающие домой заработанные марки. Крестьянство господствующей нации феодальной империи воспитывалось в духе воинских добродетелей, а перейти от фатализма воина к психологии дельца — нелегкое дело.

Создание империи — дело опасное, сплошь и рядом оно кончается гибелью имперской нации (римлян, напри­ мер), или, по крайней мере, резким ее оскудением (монго­ лы, испанцы). Избыток власти и территории губит так же, как недостаток ее. Маленькие нации остро сознают опас­ ность исчезновения, сжимаются в комок — и сохраняются.

Мордвины, например, неохотно уезжают из своих деревень, и мордовские деревни богаче русских. Русские крестьяне легко уезжают в города (им всюду Россия), и от этого русские деревни пустуют, разоряются...

Наконец, в 1923-1928 гг. над народом вовсе не вью­ жило. Деревенские церкви не закрывались. Сектантам (в пику православным) прямо покровительствовали. Эконо­ мика деревни еще не была подорвана. И Охотный ряд ло­ мился от ее произведений, добровольно, за наличные про­ данных купцам.

В двадцатые годы изымались из библиотек многие хорошие книги — но не только русские. Под запрет (или полузапрет) попали целые языки: иврит, тюркй (общий литературный язык тюркских народов). И если высылка за границу хорошего театра на языке иврит, «Габима», была делом самих евреев, то запрет тюрки, осуждение идеи культурной общности тюрок и коммунистической федерации тюркских народов был решением Ленина, про­ диктованным государственными интересами России:

тюркская федерация, включая Башкирию и Татарию, раз­ резала бы Россию надвое, отделив европейскую часть от Сибири. Султан-Галиев, ратовавший за татарское само­ определение, был осужден, и термин «султангалиевщина» стал бранным словом (наподобие «образованщины»). Тата­ рия и Башкирия получили статус автономных республик в рамках РСФСР (т. е. без права выхода). Остальные тюрк­ ские народы разделены друг от друга стенками языков (часто ничуть не более разных, чем диалекты Италии или Германии) и поодиночке втянуты в равноправный диалог с русской культурой (имевшей перед ними огромную фо­ ру, даже в гуманитарной области, не говоря о научно-тех­ нических дисциплинах). Всеобщая грамотность, начинав­ шаяся в начальной школе с местного языка, оказалась первой ступенькой к русскому языку (неграмотные были неграмотны по-тюркски). Результат налицо: русские писа­ тели и поэты: Ч. Айтматов, О. Сулейменов и др. «Вече» посвятило 50-летию Союза статью «Русское решение наци­ онального вопроса», и это не было лицемерием.

В 20-е годы подрезались религиозные корни всякой культуры. Я об этом писал в статье «По поводу диалога».

Но здесь опять пострадало не только христианство, и не оно больше всех. Среди моих знакомых есть старые интел­ лигенты, сохранившие верность православию;

ни одного — сохранившего верность иудаизму. Образованные евреи сплошь стали атеистами, а когда их захватывала встречная волна возвращения к вере, — попадали в орбиту христи­ анства. За отсутствием статистики могу оперировать только личными впечатлениями: я знаком с евреем-свя­ щенником и с несколькими евреями-православными, при­ хожанами, одним адвентистом и одним католиком. Иуда исты начали мелькать в поле моих связей только после 1968 г., на волне сионизма. Как правило, они начинали с христианства и переходили в иудаизм либо в Израиле, либо по дороге в Израиль, или вообще не были религиозными людьми, а соблюдали национально-религиозные обряды.

Думаю, что честная социологическая анкета показала бы, что среди интеллигентной части московских евреев и сейчас православных больше, чем иудаистов. Это — резуль­ тат ленинской национальной политики 20-х гг., результат религиозного самоуничтожения. Хотя продолжение нынеш­ ней национальной политики и полемика с воскресшим рус­ ским национализмом, и советским, и несоветским, от А. Солженицына до В. Осипова, будит в еврее еврея и соз­ дает благоприятные условия для возрождения еврейской религиозной обособленности (видимо, исторически еще не исчерпавшей своих задач).

Мне кажется, меньше всего пострадал ислам. Сверху на него давили так же, но народы ислама не торопились отречься от своей веры. Быть может, «реакционной идеоло­ гии панисламизма и пантюрксизма» (как ее называют в наших брошюрах) предстоит некоторое будущее. Какое то будущее предстоит и народным русским сектам (бап­ тистам, адвентистам и пр.). 20-е гг. сильно подорвали мо­ нополию православия. Но не была ли она искусственной, определенной скорее государственным решением, чем выбором совести?

В 20-е гг. начался духовный упадок, связанный с распространением вширь и вульгаризацией культуры, но было и замечательное сопротивление упадку. В некоторых областях можно даже говорить о расцвете (лирика, театр, кино). Шли разные, отчасти противоположные процессы.

Разумеется, в начале «вьюжило». Но наивно считать, что русские попали под иностранный гнет. Попробуем прило­ жить модель Александра Исаевича к другим странам: разве нельзя назвать иностранным гнетом диктатуру Робеспье­ ра? Разве под видом аристократов и священников не унич­ тожалась французская нация, в особенности цвет ее (Лаву­ азье, Шенье) ? Разве не подавлялись крестьянские восстания (в Бретани, в Вандее) ? Разве не упразднены были провин­ ции, каждая из которых была исторической народной лич­ ностью, и не заменены были безликими департаментами?

Разве эпидемия переименований не захлестнула даже календарь?

А Кемаль Ататюрк? Какая иностранная оккупация могла так порвать с турецким прошлым? А Мао Цзе-дун?

Разве конфуцианский Китай не угнетен был нацией хун вейбинов? Разве тайваньская пресса не открыла перед всем миром подлинное лицо бандита Мао — агента Москвы? И разве потом, после разрыва с Москвой, та же пресса не заклеймила Мао, как агента международной еврейской плутократии? Сторонникам Чан Кай-ши догматически очевидна некитайская сущность Мао Цзе-дуна. Но какая же она, если не китайская? Русская? Александр Исаевич не согласится. Еврейская? Пожалуй, и евреи не согласятся?

Куда же девать великого кормчего?

И куда мы подведем своего собственного царя-боль­ шевика, Петра I ?

Мне кажется, простой перечень фактов доказывает (ad absurdum), что перелом традиции может быть совершен без интернационализма и коммунизма, а кое-где и без ино­ родцев, одними местными силами.

Следуя (может быть, бессознательно) К.Марксу и Фридриху Энгельсу, Александр Исаевич рисует комму­ низм, как призрак, который бродит по России, сперва пользуясь услугами малых народов, потом, «когда два наибольших народа были уже убиты», воплощаясь в их трупы, чтобы, подобно вампиру, высасывать кровь из жи­ вых. В этой картине есть своя мрачная поэзия (в духе Абрама Терца). Если старая интеллигенция, «переставшая существовать», продолжала сочинять стихи, ставить поста­ новки и создавать картины, оставшиеся на память о недол­ гом проблеске 1922-1928 гг., то почему другим мертве­ цам не выстоять в войне 1941-1945 гг.?

Я ничего не имею против рассмотрения призрачных и трансцедентных аспектов коммунизма. Однако мне ка­ жется, что духи, действующие в истории, обычно находят индивидуальное воплощение;

и наиболее полным личност­ ным воплощением русского коммунизма был Ленин (остальные вожди коммунизма, судя по завещанию Влади­ мира Ильича, — не совсем полноценные большевики). Кто же такой Ленин?

В книге «Ленин в Цюрихе» заглавный герой думает о себе так: «И зачем он родился в этой рогожной стране?! Из за того, что четверть крови в тебе русская, из-за этой чет­ вертушки крови привязала судьба к дрянной российской колымаге! Четвертушкой крови, но ни характером, ни волей, ни склонностями нисколько он не состоял в родстве с этой разлапистой, растяпистой, вечно пьяной страной... И что его связывало с этой страной? Да не хуже, чем этим полутатарским языком, он овладел бы и тремя европейскими... Вот уехал Троцкий в Америку - правиль­ ный выбор. И туда же Бухарин. Наверное, и надо в Аме­ рику» (стр. 87).

Мне кажется, что Ленин так не думал. Здесь снова (как иногда в «Круге») за героем высовывается автор, за­ нявшийся (к нашему общему стыду) исчислением четвер­ тинок. Коли на то пошло, русский престол занимали и с меньшими дробями. В последнем русском императоре, потомке Петра I в седьмом поколении, достоверной рус­ ской крови была единица, деленная на двойку в 1 -й степе­ ни, т. е. одна сто двадцать восьмая. Предлагаю читателю самому перечислить русских императоров, начиная с Петра III, внука Петра I. Правда, подсчет условен: воз­ можны недостоверные примеси за счет женских слабостей цариц. Все же в любом случае Владимир Ильич Ульянов, с российски-расистской точки зрения, гораздо полноцен­ нее Николая Александровича Романова.

Но Александр Исаевич настолько ненавидит Ленина, что никакие доводы не имеют цены. Ленин нерусский — и все тут. Он Россию не знает, Россию ненавидит;

русский язык называет полутатарским и власть в России захватил с помощью иностранных штыков. В порыве покаяния Александр Исаевич признает родную кровь и в гебешни ках*. Но Ленин — мало того, что нерусский. Он еще ничто­ жество, марионетка, которую дергает за веревочку умный еврей Парвус. Таким образом, русское алиби доказывается дважды, Парвус — это ведь не просто Парвус, а Гельфанд.

И он «еще в Одессе, при Александре III, сформулировал *) В «Архипелаге», т. 1, гл. 4 — «Голубые погоны». На самом деле погоны внутренних войск — синие: голубые — у летчиков. Видимо, бессознательно давит литературная традиция, та самая, которую Солженицын сознательно отрицает:

Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ, И вы, мундиры голубые, И ты, послушный им народ!

задачу, что освобождение евреев в России возможно толь­ ко свержением царской власти» (стр. 101).

В ходе доказательства русского алиби нужен был яркий, блестящий Парвус. И талант, взыграв, действи­ тельно создал яркий образ (не то, что с Френкелем, где ум мешал;

не то, что с Лениным, где талант иногда под­ сказывал живые черты, а потом ум перебивал и все пор­ тил).

Я уже собирался бросить книгу, как дошел до Парву­ са. Тут сразу стало интересно читать, хоть десяток страниц.

Характер Парвуса, кажется, первый отрицательный персо­ наж Солженицына, не лишенный обаяния... Тогда как Ле­ нин Солженицына не идет ни в какое сравнение с образом, нарисованным Валентиновым во «Встречах с Лениным».

Несмотря на то, что литературный талант Александра Иса евича, несомненно, больше. Мешает — «пена на губах»*, па­ роксизм ненависти.

Соберем, однако, вместе все то, что Александр Иса евич сообщает о Парвусе. Про освобождение евреев мы уже знаем. Текст в целом мне недоступен;

еще ме­ нее доступна психология юноши Парвуса, скорее всего — усердного читателя Белинского, Чернышевского, До­ бролюбова, Писарева (Чехов свидетельствует, что в гу­ бернских и уездных читальнях сидели, большей частью, молодые евреи). Не могу судить об удельном весе ев­ рейского национального мотива в сознании будущего революционера-интернационалиста: основная это мысль или «двойная», сопутствующая? Но вот еще несколько блесток (во внутреннем монологе солженицынского Ле­ нина) :

«Я об империализме он, по сути, успел сказать все раньше Ленина. А иногда чушь какую-нибудь: что вся Европа ослабнет и зажмется в тисках между сверхдер­ жавами, Америкой и Россией;

что Россия — новая Амери­ ка, ей только не хватает школ и свободы» (стр. 101). И еще раз в примечании о Парвусе в 1918 г.: «... стал напа * ) Напоминаю смысл этого термина: «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое и правое дело...» дать на Ленина (впервые). Считал опасным, что больше­ вики делают из России сильную военную державу» (стр.235).

Думаю, этого довольно. Видна блестящая голова, сноп идей, фейерверк мыслей. А постоянство? Никакого.

То Парвус исходит из интересов евреев, то (видимо, под влиянием 1905 г.) поверил в Россию, отождествил себя с ней;

то разочаровался, стал германофилом и Ленина выдвигал для развала России. Ну и промазал, правда, по­ нял это довольно быстро. Некоторые до сих пор не могут понять.

Такие разбросанные умы, как Парвус, никогда не побеждают;

побеждают зацикленные на одной идее. По­ беждают — не всегда так, чтобы стать главой правительства.

Можно победить повешенным, сожженным. Историческому деятелю победить — значит оставить на челе истории свой след. И госпожа История не забывает своих страстных лю­ бовников, заносит их имена на свои скрижали. А что Ленин не был великим мыслителем, то он, кажется, и сам не пре­ тендовал. Ленинский этап в философии придуман уже Ста­ линым. Очень может быть, что Ленин, как мыслитель, усту­ пал и Парвусу, Не в этом суть. Суть в том, что имя Ленина нельзя вычеркнуть из русской истории — так же, как не вычеркнуть из нее Солженицына. Никакими четвертинками (действительными или мнимыми) меня не убедишь. Чет­ вертинки важны были в Америке, где дочерей президента Джеферсона, голубоглазых, белокурых квартеронок, про­ дали в публичный дом, потому что в них была четвертинка черной крови, а законодательное собрание штата Джорд жиа не утвердило вольной покойного президента: это потрясло бы священные основы Архипелага. Четвертинки важны были в гитлеровской Европе, потому что полови­ нок убивали, а с четвертинками по большей части не тро­ гали. Но в старой России можно было знать про свою не­ русскую маму и в то же время чувствовать себя на все 100% русским (как Герцен, Фет, Флоренский).

Важны не четвертинки, а то, что Ленин сам считал се¬ бя русским*. Инородец, с детства чувствовавший на себе *) Валентинов особо отмечает русский дух в доме Ленина.

косые взгляды шовинизма, не решился бы претендовать на всю полноту власти (некоторые меньшевики прямо объяс­ няли этим свое поведение).

В 1917 году инородец Церетели задал вопрос: есть ли такая партия?.. Предполагая, само собою, что нет. Так дружно считали все Абрамовичи, Даны, Либеры, Мартовы, Церетели, Чхеидзе. Только русский, чувствовавший себя в России дома, уверенный, что шапка Мономаха ему впору, мог ответить: есть такая партия! Даже не обсудив переме­ ны тактики с ЦК, и не смутившись, что реплика его вызва­ ла в зале смех. Хорошо смеется тот, кто смеется послед­ ним.

Да, говорил Ленин все то, что Александр Исаевич ци­ тирует*;

а кроме того, о национальной гордости велико­ россов (шокировав молодого Бухарина), о Владивостоке — «городе нашинском» (тоже больно ударив по интерна­ циональным сердцам) и прочее. А еще важнее то, что Ленин делал (потому что он прежде всего деятель) : собирал Рос­ сийскую империю, взорванную революцией, в Советский Союз. И когда злился на «шовинистическую шваль» (дейст­ вительно, злился), то потому, что она мешала дело делать.

Невозможно представить себе единую и неделимую империю в мире, где одна за другой распадались все импе­ рии. На какое-то время — пожалуйста, лет на 20-25, до следующего толчка;

а после ленинской реорганизации русская власть шагнула до Эльбы — так, как и предсказано было в стихотворении «Русская география»:

Москва, и град Петров, и Константинов град — Вот царства русского заветные столицы...

Но где предел ему? И где его границы На Север, на Восток, на Юг и на Закат?

Грядущим временам судьбы их обличат...

Семь внутренних морей и семь великих рек — От Нила до Невы, от Эльбы до Китая — От Волги по Евфрат, от Ганга до Дуная...

*) Кстати: «великорусской швалью» Ленин бранил Сталина и Дзер­ жинского. Увлекшись полемикой с Лениным, можно дойти до зашиты Сталина.

Вот царство русское... И не прейдет вовек, Как то провидел дух и Даниил предрек.* Славянофильская фантазия 1848 года точно соответ­ ствует реальным границам советско-русской сферы вли­ яния 1976 г. Разве что Анголы не хватает.

Мне кажется, что только Ленин (и решительно никто, кроме него) был человеком, способным заложить основы этого. Именно потому, что он о единой и неделимой России не говорил и (словами) даже не думал. Именно потому, что его лозунгами были интернационализм, мировая рево­ люция и борьба с великодержавным шовинизмом. Без борьбы с великодержавным шовинизмом решительно не­ возможно было восстановить фактическую русскую власть над Украиной и Грузией. А до идеи упразднить империю Турбины еще не дошли. Они предпочли красных (с комис­ саром Абрамом Пружинером, но с русской столицей и рус­ ским языком) — Симону Петлюре**.

Большевизм — это ленинизм. Большевики — ленин­ цы. Обе фразы — цитаты из словаря синонимов. Но поче­ му? Почему меньшевики — не мартовцы, не плехановцы?..

Почему Троцкий-меньшевик был просто Троцкий? Почему троцкизм возник в рамках большевизма, среди большеви­ ков? Почему после удара, приковавшего Ленина к постели, возник и сталинизм, с ориентацией на другого вождя, но опять — с культом личности? Видимо, ориентация на вождя — одна из постоянных черт большевизма. Большевизм был восстановлением русских традиций сильной власти в форме и в рамках международного социал-демократи­ ческого движения. Старые большевики — столько же западники (продолжатели социал-демократических тради­ ций), сколько славянофилы. К ним можно применить сло­ ва Плеханова: «По методам своим Петр был славянофил».

*) В дореволюционном томике Тютчева рядом с этим помещено стихотворение «Море и утес», по свидетельству Н. К. Крупской — особо любимое Лениным.

**) Если читатель хочет ссылки на исторический факт (Турбины — факт литературный), то можно вспомнить Брусилова, призывавше­ го офицеров идти в Красную Армию, воевать за Украину. Для Брусилова (как, впрочем, и для Солженицына) Украина — часть единой православной России.

Болшевизм был (в зародыше) системой власти, спо­ собной укорениться в России, и Ленин знал это, когда гово­ рил: «Есть такая партия!» Большевизм имел почву* Мень­ шевики, эсеры, кадеты и прочие почвы не имели. А без почвы можно философствовать (как я, например), но бес­ почвенная политика — сапоги всмятку...

Ленин в Цюрихе и Солженицын в Цюрихе внутренно подобны, как День и Ночь Микельанджело, как ярость иконоборцев и ярость царицы, ослепившей сына и казнив­ шей 100 000 человек, чтобы восстановить почитание икон (Церковь признала Ирину святой) ;

как ярость реформа­ ции и ярость контр-реформации;

как ярость Петра и ярость Аввакума. Такова в особенности русская история.

СКВОЗЬ ИСТОРИЮ Поставим теперь вопрос: способны ли герои русской истории (и мировой истории) решать современные пробле­ мы? Или исчерпанность героизма — признак исчерпанности истории? Не обязательно в смысле Апокалипсиса (хотя возможно и это);

мыслимо и другое: переход в следу­ ющий класс, когда время не перестанет быть, но утратит свое бытийственное первородство. Когда история не пре­ кратится, а станет из главного предмета — второстепенным, необязательным. Бушмены так и не перешли в класс исто­ рии и сейчас, так же, как 10 000 лет назад, дудят в свои этнографические дудочки. Мы смотрим на них свысока, но наша зацикленность на истории не менее смешна и на­ верняка опаснее. В классе этнографии можно просидеть 25 тысяч лет, а история — плаха народов. Исторические народы и цивилизации гибнут, как мотыльки. Лев Никола­ евич Гумилев подсчитал, что в среднем за 1000-1500 лет» И сейчас вся мировая цивилизация, не успев толком сло­ житься, — на пороге гибели.

Когда гаснут отдельные народы, с этим можно прими­ риться. «Народы умирают, чтобы жил Бог». Цивилизации в корчах своих рождают новое, более чистое понимание религиозной истины (Тойнби). Можно даже примириться с судьбой Иова: без нее не было бы книги Иова, и с гниени ем заживо Испании XVII в. (без него не было бы Кальде рона) ;

и с судьбой России (без нее не было бы Достоев­ ского). Растерзанная Иудея внесла больший вклад в царство Духа, чем имперский Рим. Однако сейчас речь идет о глобальной цивилизации;

если она погибнет, что останется?

Я не думаю, что открытие истории, раз сделанное, когда-нибудь забудется. Но что это такое, история? Куда она ведет (не куда ведет отдельное событие, но история в целом)? Э. Вейль, статья которого попалась мне под руку и вплелась в мои рассуждения, пишет: «Мы ищем и ждем мира без кризисов и необходимости прорывов, устойчивого мира, где только вечно повторяющееся имеет значение, — словом, мира, который мы оставили позади, когда начали становиться историчными. В конечном счете, история, от кризиса к прорыву и новому кризису, множит абсурд, насилие и беззаконие. То, что мы пытаемся преодо­ леть в истории, есть сама история. От Платона до Маркса и дальше, смысл истории определяется... как конец исто­ рии;

ее цель и финальная сцена достигаются последним прорывом, в мысли и в действии, после которого никакой другой прорыв уже не нужен, и даже невообразим».

Тревога, вошедшая в сердце Запада, вызвала взрыв деятельности, объединившей человечество материально.

Это новая ситуация, которой раньше не было„ Но дальше западный динамизм не способен вести. Духовные шаги к вселенскому братству могут совершиться только в покое, в остановившемся времени. Человечество (европейское и европеизированное) либо заново откроет ценность неисто­ рических измерений бытия, либо срезано будет на экзамене экологического, демографического и еще какого-нибудь кризиса. Движение вширь должно уступить место тихому движению внутрь. Дихотомия героя и подвижника, выве­ денная С. Булгаковым из наблюдений над русской рево­ люцией 1905 г., кажется мне ключом к судьбам всего человечества» История подходит к концу и герои подходят к концу.

К сожалению, героическая натура Александра Исаевича не в состоянии этого вместить. Даже цитируя С. Булгакова, он не относит его слов к себе (а только к тем, прошлым, неправильным героям). От этого и мои попытки развить идеи Булгакова в «Человеке ниоткуда» Александр Исаевич не захотел понять. Я думаю, именно не захотел. Мы всегда втайне не хотим понять то, что нам было бы тяжело и не­ приятно понять, я имею в виду: понять изнутри, т. е. до не­ которой степени влезть в чужую шкуру. Я, например, не понимаю Сталина, Молотова, Кагановича и многих других, потому что не могу собраться с силами влезть в их душу, а потому не понимаю и людей, любящих Сталина, и не могу их переубедить»..

Мне кажется, что в «Человеке ниоткуда» я сделал по­ пытку выйти за рамки дихотомии герой-обыватель. Алек­ сандру Исаевичу это не показалось, и он не столько выпи­ сывает, сколько вписывает другую мысль, удобную для разноса. Скорее всего потому, что думать о том, про что я думаю, ему неприятно. Он твердо знает, какие герои пра­ вильные и какие неправильные. Правильных он увенчива­ ет, неправильных развенчивает. А по-моему, все герои несколько неправильные. Я признаю, что они герои — и красные, и белые;

и деды-революционеры, и внуки-дис­ сиденты. Но в мои рассуждения о них все время вплета­ ется ирония, вплетается стремление выйти за рамки героических задач и характеров.

Александру Исаевичу кажется, что ирония ни к чему.

Режьте правду напрямки, отбросьте страх — и вы на верном пути. По-моему, эта простота очень даже коварна. Стоило бы подумать, почему призывы к храбрости не всегда дохо­ дят до ушей. Почему в 1943 г. новобранцев легко было убедить, что немцев бить — это наше исконное дело (сам их уговаривал и удивлялся, как легко верят). И почему в 1946 году боевые орлы куда-то исчезли, растворились в тумане... Во всем этом, видимо, есть своя закономер­ ность. Даже сейчас, в мирное время, без крутых перело­ мов, стоит «образованцу» стать сионистом, как его словно подменили. Не только беседой с парторгом, расстрелом нельзя напугать. Видимо, потому, что уехать из России — дело рискованное, но сбыточное. На риск многие готовы.

А вот преобразовать Россию... Тут одной храбрости мало.

И главное, — неизвестно, к чему она приведет, эта храб­ рость.

Нет, без иронии никак нельзя. Ирония — это даже лучше, чем habeas corpus act. Ирония освобождает от фана­ тизма. Ирония помогает мне понять: все, что высказано, не может быть совершенной истиной;

все, что есть, не может быть совершенной ложью;

никакие идеи не оправдывают «пены на губах»...

Ирония — спутник демократии. Журналы, в которых попадаются карикатуры на своих собственных премьеров, — все без исключения издаются в странах с парламентской системой. И наоборот: достаточно взглянуть на торжествен­ но серьезное и возвышенное лицо лидера, глядящее на нас с первой страницы еженедельника, чтобы не задавать боль­ ше никаких вопросов. И без того ясно, что искусство в та­ кой стране служит народу и «на фронте рыбной промыш­ ленности пылает чувство преданности вождю»*.

Иронии не все подвластно. Есть глубины, на которых она замолкает, но я думаю, даже в сфере святого много доступно иронии (в этой области она называется юрод­ ством).

Однако шире всего права иронии в граде земном.

Всякое человеческое величие достойно смеха, напра­ шивается на смех;

иначе оно становится чудовищным.

Ирония — замена остракизма, которым афинская сво­ бода неуклюже пыталась спастись от своих собственных героев. Ирония — то, чего решительно не выносит вос­ точный деспотизм. И в нежелании Александра Исаевича понимать иронию (мою или Синявского, — в «Литератур­ ном процессе») мне чудятся традиции самодержавия, для которого насмешка — слово и дело государево, оскорбле­ ние величества, контрреволюционная агитация и пропаган­ да.

Некоторых удивило и возмутило «Письмо вождям».

А мне оно кажется очень естественным: нет ничего странно­ го в том, что Александр Исаевич как вождь с вождями говорит. Он и есть народный вождь (в переводе на язык веберовской социологии — харизматический лидер). Не по должности, а по складу ума и характера (Лир и в степи — король). И зачем ему свобода слова для других, зачем ему *) Подлинный заголовок статьи (1974 г.).

диалог? Не искать истину он пришел, а утвердить ее. Мно­ гих людей пророческий тон увлекает, покоряет;

меня отталкивает, вызывает на защиту своей независимости.

И вдруг, в каком-то повороте, история, сквозь кото рую я пытаюсь прорваться, снова приобретает власть надо мной» Подобно старцам Гомера, порицавшим Елену, я за молкаю, увидев царицу во всем блеске ее красоты;

и му­ жество Солженицына срывает невольную дань восхищения.

Я думаю, обаяние его, при всех огромных недостатках, примерно такого же рода, как обаяние Ленина, о котором писал Валентинов : обаяние творческой силы, веры в себя и свою способность править миром» Обаяние «буйного во­ люнтаризма» (Валентинов).

Я пытался показать, что многие суждения Солжени­ цына неразумны и опасны» Но в них есть какая-то правда.

Чувство жизни, высказанное в абсурдной форме, может быть не менее значительным, чем выраженное логически безупречно. Скажу больше: некоторая степень логической ошибки необходима для эмоционально заразительной речи.

Гиперболы и литоты совершенно правильны в поэтическом тексте» Недопустимы они только со строго научной точки зрения, но я на ней не стою, Я только за то, чтобы пони­ мать, когда ты отшвыриваешь в сторону разум, и не припи­ сывать неправильностям, языком которых говорит страсть, доказательной силы (сила их — выразительная).

Рассуждения артиллерийского поручика графа Льва Николаевича Толстого вызывали взрывы иронии у мысли­ телей серебряного века. Но после всех взрывов, нелепости, высказанные Толстым, сохранили смысл и до сих пор ком­ ментируются. Они интересны потому, что до этого графа у нас не было артиллерийского поручика в литературе, они суть нелепые выражения сильного и яркого чувства жизни.

А то, что ярко пережито, всегда интересно» Даже тождество инородцы-иностранцы-оккупанты.

Детские обиды мальчика-Солженицына, закапывав­ шего в землю георгиевские кресты отца, какие-то другие детские травмы, отразившиеся в «Круге», вызвали сдвиг в восприятии (сравнительно со стандартным интеллиген том 1918 года рождения) и заставили всю жизнь додумы­ вать то, что в глазах сверстников заслонилось новыми впечатлениями, и полемически отсылать от переворотов, происходивших на глазах (в 1937, в 1949 году) — к дру­ гим, совершившимся ранее.

Географы могут не согласиться с Колумбом. Они могут сказать, что он совсем не то открыл, что думал. Но жителей Америки до сих пор называют индейцами. В языке Солженицына тоже есть сила первооткрывателя, выстра­ давшего свою неправильную правду. Когда Каренин сби­ вается и говорит «пелестрадал», то он высказывает гораздо больше, чем если бы не сделал ошибки,, Логические ошиб­ ки Александра Исаевича говорят о том же: о живой боли.

Всякое страдание, которое человек сумел вынести, выдер­ жать, делает глубже, делает приемником каких-то новых волн, которые иначе (не пострадай человек) так и остались бы не принятыми.

Что-то в этом роде я нахожу в биографиях великих царей (Ивана IV, Петра I: обоих в детстве смертельно испу­ гали мятежники). Некоторые придают сходное значение казни Александра Ульянова в жизни его брата Владимира.

Видимо, история нуждается в людях, которым шип, сидя­ щий в мозгу, мешает спокойно жить. Можно представить себе, что некий дух загоняет этот шип в детский мозг, и потом несколько раз поворачивает его, чтобы выросло орудие для каких-то его целей;

что именно раненное сознание становится аккумулятором незримых, но могу­ чих энергий, дремлющих в России, да и повсюду;

что без подготовленности детскими травмами Солженицын не воспринял бы с такой жгучей силой травму ареста и лагеря.

Читатель, может быть, шокирован, что я ставлю Сол­ женицына не в тот ряд, в который следует. Но мне важна общность всех людей великой энергии, выросших со стрем­ лением поломать то, что есть, и устроить заново. Один пи­ шет законы, другой — романы;

но бывает, что декреты похожи на роман, а романы — на декреты. Литературная оппозиция в России обычно единственно мыслимая форма оппозиции. Чернышевский, например, писал романы, — хотя какой он писатель! А протопоп Аввакум, если бы дело выгорело, записал бы свой след в истории не хуже Грозного. Все шедевры словесности XVI—XVII вв. (самого подлинного и, можно сказать, подноготного русского пе­ риода) пахнут дыбой, костром или (как Повесть о горе злосчастии) знают один выбор: между кабаком (воля) и монастырем (затвор).

В этом ряду я вижу и Солженицына. «Архипелаг» — не просто изящная словесность. Это нечто вроде политичес­ кой реставрации, проделанной в форме книги. Это контр идеология, созданная, чтобы заразить массы и стать матери­ альной силой. Александр Исаевич вполне мог бы написать на портрете генерала Самсонова (или Корнилова) : «что он не доделал мечом, я доделаю пером» (надпись Бальзака на портрете Наполеона). И, как всякая реставрация, она за­ ставляет меня вспомнить фразу Лосева: «истина револю­ ции обнаруживается в реставрации». Я вижу в характере Солженицына оправдание революционеров — злодеев его книги. Я не могу оправдать его и осудить их. Это один и тот же человеческий тип.

Тот же хмель, и та же трын-трава...

Распространенный русский тип широк, даже слишком (надо бы сузить, сказал Достоевский). И вот дух целого воплощается в характерах, как бы протестующих против расплывчатости, узких, как луч прожектора, как нож, ре­ жущий масло.* Эти узкие характеры правят широкой Россией. Режут ее, как ножом, своей сосредоточенной волей, формуют заново, не дают расплыться. Когда зацик­ лены на западных идеях и строят хрустальный дворец, то кажутся не русскими вовсе (как Петр — староверам). Но они — это тоже она.

Солженицын, может быть, плохой историк;

но во­ круг него вьются духи Истории (деятель, по мнению под­ польного человека, и не должен понимать. Духи не любят, чтобы их понимали;

любят, чтобы слушались.). Среди этих духов некоторые принадлежат мировой истории, некото­ рые — специфически русские. Один из них - дух Раскола.

Имперский дух, ломающий национальное существование *) В литературном ряду — то же самое: там, где есть В. В. Розанов, должен быть и А. И. Солженицын. «Вечно бабье» (как выразился о Розанове Н. А. Бердяев) требует противовеса...

России ради третьего Рима, Третьего Интернационала и т.п., сталкивается с духом обособления от всемирной истории, даже от вселенского православия, духом замыкания в се­ бе... Русская этнография восстает против истории, не хочет империи, не хочет завоеваний, от которых хиреют цент­ ральные области» Быть пусту месту сему (Петербургу) !

Пусть оно достанется шведам!

Александр Исаевич верен этому духу, когда хочет отказаться от всех неправославных республик. Он чувству­ ет, что Россия, выйдя за свои пределы, перестает быть Рос­ сией, и пытается вернуть ее в берега. В идеях Александра Исаевича есть фантастическая несбыточность. Не может сверхдержава XX века забраться в берлогу и залечивать раны, как Русь XVII века;

не может сойти с перекрестка между Китаем и Европой;

она прикована к тачке мировой истории так же, как приковано (к другой тачке) еврейст­ во. Но, видимо, за попыткой догнать и перегнать Запад должен быть зигзаг обособления в себе, берложности — и переваривания проглоченного. Что-то подобное было и в истории Японии. Я думаю, что без замкнутости и тесноты Московского царства не было бы единой России. Я люблю Россию версиловских монологов и Пушкинской речи, а ша товскую — не люблю. Но история не обязательно должна считаться с моим вкусом. Кто знает? Может быть, почвен­ нический зигзаг необходим.

За энергией Солженицына, за его стремлением обосо­ биться, уйти на Северо-Восток — стоит не только личная боль. Ради великих сил, прорвавшихся наружу в его страс­ тях, стоит простить все передержки, натяжки, софизмы, без которых не может обойтись мысль, опрокинутая страстью.

Взгляды Солженицына, изложенные как система, вы­ зывают у меня множество возражений. Но его гордый дух, ставший объектом художественной исповеди в «Архипела­ ге», поражает и захватывает. Как бы ни смотреть на дело с моральной и религиозной точки зрения, эстетически Солженицын на месте в своем шедевре. И не только пото­ му, что без неизгладимой памяти на зло, без неспособности прощать — «Архипелаг» не был бы написан. Есть еще худо­ жественная необходимость: центральный характер Ада не может быть ангельским. Голубой мальчик, которого незаслуженно травят другие мальчики (в «Круге»), фаль­ шив. Мстительный дух, радующийся, что зад Крыленко не влезал под нары, — правдив и на свой лад прекрасен» Вели­ колепный клубок воли, ярости, ненависти и порывов к добру*. В этом тексте Солженицын должен быть таким (у текста своя душа;

и сотворенная, она покоряет твор­ ца).

Но «Архипелаг» написан. И наступает время, когда слабеют узы плоти. Нужен другой подвиг — отказа от страстей, освобождения от инерции «Архипелага». Тогда возникла бы другая исповедь, нужная, как хлеб. Я убеж­ ден, что Солженицын может ее написать. Но я не уверен, что он ее напишет» 1975- P. S» Меня спрашивали: почему? — Потому, что основная стихия Солженицына — страсть, до ярости, до исступления.

Тихий свет христианства ложится на него, отсвечивает от него в минуты внутренней тишины;

но следующая волна страсти снова помрачает зеркало души» Читатели Солжени­ цына, большею частью, тоже люди, далекие от внутреннего покоя. Только на волне страсти, пополам с ненавистью, они способны были принять семя христианской любви и при­ няли ее от Солженицына, а не от старца Силуана или вл» Ан­ тония» Это все время надо учитывать, говоря о значении Солженицына» Для миллиона людей христианство началось с «Матренина двора». Первый шаг к свету миллион людей (если не больше) прошел вместе с Солженицыным (а не с Твардовским или «Новым Миром»). Не Солженицыну говорить об этом, но нам сказать можно и нужно: один «Архипелаг» больше значит для нравственного развития страны, чем весь «Новый Мир».

*) Тут есть своего рода диалектика, о которой пишет старый черт в «Письмах» К. С. Льюиса: « Для сильной и глубокой злости челове­ ку нужна еще добродетель» Кем был бы Атилла без мужества или Шейлок без аскетичности?

Лакшин, отвечая Солженицыну, большею частью прав в отношении к человеку;

но он неправ по отношению к ду­ ху, избравшему уста Солженицына (не к таланту — талант Лакшин ценит, — а именно к духу). Перед этим Духом всем нам только бы раскрыться, только бы впустить его.

Но Дух истины требует следующего шага, и следующий шаг придется сделать, вступив в борьбу с Солженицыным, с привычками яростной злопамятности, въевшимися в него слишком глубоко, так глубоко, что вряд ли он сам сумеет с ними порвать. Следующий шаг требует простить неволь­ ных палачей, ставших жертвами своей ревности к истине, как они ее поняли (плохо поняли). Следующий шаг требу­ ет понять, что есть чистое Благо (свет из глубин Бытия), но нет чистого зла, что всякое зло коренится в ложно поня­ том благе, что ошибаться свойственно человеку и что меч­ тать надо не о трибунале, который воздаст уцелевшим па­ лачам оком за око, а о своей способности простить хотя бы одного палача. Ибо конец палачества — не казнь палачей, а прощение.

3 марта 1978 г.

Александр Янов ДЬЯВОЛ МЕНЯЕТ ОБЛИК (СССР: ЛИБЕРАЛИЗАЦИЯ ИЛИ СТАЛИНИЗАЦИЯ?) Даже осторожный Киссинджер, говоря о грядущей в 1980-е гг. эре политической нестабильности, признает, что «судьба Советов в дальнейшей перспективе крайне неопределенна». И, между прочим, потому, что «большинст­ во великих держав мира (США, Западная Европа, Китай и Япония) будут сгруппированы на одной стороне, а СССР — на другой. Это наверняка может быть понято в Москве как потенциал /стратегического/ окружения»*. Единствен­ ное, в чем я позволю себе не согласиться с Киссинджером — даты. Ибо процесс стратегического окружения СССР начался не сейчас, в конце 1970-х. Сейчас он только стал очевиден, а начался десятилетие назад в связи с крушением либерализации в России. Вернее, в тех далеких событиях были запрограммированы и неспособность к действитель­ ному сближению с Западом и, следовательно, то, что СССР оказался в положении нацистской Германии 1930-х, перед лицом борьбы на два фронта, с Западом и Китаем. И это сходство в объективном положении не может не порождать сходных тенденций во внутренней жизни России: и русифи­ кацию советского Вермахта (естественно, испытывающего сомнения в эффективности политического руководства, Выступление в Беркли 21 апреля 1979 года перед преподавателями колледжей Калифорнии.

*) The Economist. Feb. 3, 1979, p. которое уже завело страну в стратегические клещи), и активизацию русского национализма (перед лицом край­ ней неопределенности, говоря словами Киссинджера, судеб нации).

Можно только гадать, что произойдет, если два эти элемента — русский Вермахт и русский национализм — соединятся: не то же ли самое, что происходит, когда искра соединяется с порохом? Гадать, однако, мы будем чуть позже, а пока скажем, что крушение либерализации в кон­ це 1960-х привело не только к образованию стратегичес­ ких клещей, но и к неостановимому падению эффектив­ ности советской экономики. А это ставит под вопрос самый смысл правящей центристской коалиции (или Вей­ марского правительства России, как я назвал его в одной из своих книг), смысл, состоящий в мучительном и не­ уклюжем маневрировании между быстро растущими требованиями потребителей и еще быстрее растущими требованиями военно-промышленного комплекса. Манев­ рировать можно до тех пор, покуда есть пространство для маневра» Падение экономической эффективности катастрофически сужает это пространство. И с того момен­ та, когда Веймарское правительство будет поставлено перед роковым вопросом, чьими интересами жертвовать, оно, с моей точки зрения, обречено.

Ко всему этому прибавляется еще и чудовищная духовная стагнация. Вот как она описана у Виктора Некра­ сова: «с воздухом что-то случилось, все меньше и меньше.

Духота какая-то, спертость... Не будем сравнивать со ста­ линскими временами — дело прошлое, но и при Хрущеве была все-таки «оттепель», и 20 съезд, и Пушкинская пло­ щадь... Тут же, правда, были и Венгрия, и Куба, но рядом с ними Иван Денисович. А сейчас какая-то тягомотина, гниение на корню... гниль и тоска»*. Это зловещий при­ знак. Даже из русской беллетристики мы знаем, что когда подобные настроения охватывают мыслящую часть общест­ ва, это предвещает бурю.

Зачем я все это говорю? Для того, чтобы, споря сей­ час о судьбах России, мы отчетливо представляли себе, *) «Континент», № 18, 1979, стр. 72-73.

на каком фоне мы спорим. А фон этот — песочные часы, поставленные перед Веймарским правительством, часы, из верхней чашечки которых песок неторопливо, но неумо­ лимо перетекает в нижнюю. Фон этот — кризис, надвига­ ющийся на Россию, когда упадет последняя песчинка, кото­ рый может сделать с нею то, что нацистская революция сделала в 1930-х с Германией, или, что более вероятно, — и более современно, — то, что фундаменталистская револю­ ция Хомейни сделала с шахским Ираном.

Мне кажется, я понимаю, отчего ее триумф был для нас громом с ясного неба. Оттого, что мы судили о силе оппозиции шаху только по иранским диссидентам. Эти люди действительно не могли сбросить тирана, — здесь информация ЦРУ была абсолютно достоверна. Неправиль­ ной она оказалась совсем по другой причине — потому, что не приняла в расчет персидский фундаментализм, то, что я, по аналогии с Русской Новой Правой, назову здесь Персид­ ской Новой Правой, которая оказалась способна объеди­ нить против режима и либералов и консерваторов, и рево­ люционеров и националистов, превратив оппозицию — пусть на краткий исторический миг — в монолитную и не­ победимую силу. Я боюсь, что соединение русского наци­ онализма с вожделениями генералов — в эпоху общей эко­ номической и духовной стагнации — может привести к аналогичному результату.

Я понимаю, это может звучать как прорицание Сивил­ лы. Я не люблю прорицаний и прорицателей. В отличие от некоторых российских изгнанников, я никогда не считал себя профессиональным пророком. Но профессиональным историком я себя считаю. Многие годы анализируя исто­ рию русских политических кризисов, я пришел к выводу, что они вовсе не были фатально обречены на столь мрачный финал. Начиная от первого великого политического кризи­ са, потрясшего Россию в 1550-е гг. и закончившегося дик­ татурой Ивана IV, и до последнего великого кризиса 1950-х, приведшего к хрущевской либерализации, до са­ мого конца сохранялась возможность альтернативных решений. Режим мог ужесточиться (принимая мобилиза­ ционный и террористический характер), и мог, напротив, расслабиться (не утрачивая при этом своей принципиаль ной авторитарности). Говоря современным языком, режим мог сталинизироваться, но мог и либерализоваться.

Правда, периоды либерализации всегда были недолговечны в России. Ее политическая система, автократия, стремилась к сталинизации, как магнитная стрелка к северу, как к своему естественному состоянию.

Именно анализ неудач российской либерализации и привел меня к моему главному заключению, о котором я говорю во всех своих книгах, статьях и лекциях. Заключе­ ние это состоит из трех частей. Во-первых, Россия может быть горда тем, что во всех пятнадцати поколениях, про­ текших после автократической революции Ивана Грозного, она порождала политическую оппозицию. Даже после бук­ вального, физического ее уничтожения самыми зверскими режимами оппозиция эта всегда возрождалась, как феникс из пепла, тем самым доказывая, что традиция сопротивле­ ния тирании представляет столь же органическую черту русской политической системы, как и сама эта тирания.

Во-вторых, оказываясь способной генерировать оппо­ зицию, русская политическая система оказывалась, тем не менее, неспособна стабилизировать процесс либерализации и довести его до черты, за которым он становится необра­ тимым. Анализируя ошибки, сделанные в 1550-е так назы­ ваемым «правительством компромисса», или ошибки «верховников» в 1720-е, или ошибки правительства Алек­ сандра II в период великих реформ 1860-х, или ошибки Временного правительства в период Февральской револю­ ции 1917 г., или, наконец, ошибки хрущевского руководс­ тва в 1960-е, мы отчетливо видим их общий корень: рус­ ская оппозиция никогда не была способна выработать последовательную и непротиворечивую стратегию либера­ лизации. Именно это, с моей точки зрения, обусловило непрерывную цепь ее поражений, что вело в свою очередь к сталинизации системы. Ибо таков характер автократии:

если она не либерализируется, она сталинизируется.

Разные люди, естественно, делают из этого разные выводы. Одни считают, что либерализация России как ре зультат политического действия немыслима и может прийти лишь в неопределенном будущем, — в итоге труд­ ного духовного процесса самоусовершенствования каждой отдельной личности. При этом, однако, не объясняется, каким образом возможно такое самоусовершенствование в условиях той «гнили и тоски», которая растлевает, а не совершенствует души в сегодняшней России. Или, тем более, в условиях нового террора, который, возможно, на нее надвигается. Другие считают, что либерализация России не только немыслима, но и вредна, так как эта страна пред­ ставляет собою особую и по своей сущности авторитарную цивилизацию, имманентно чуждую западному либерализ­ му. Такова, например, точка зрения русских националис­ тов. При этом, однако, не объясняется, каким образом воз­ можно будет удержать эту авторитарную цивилизацию от новых взрывов сталинистского варварства, которые уже потрясали Россию, по моим подсчетам, 7 раз за 400 лет, и в ГУЛАГах которой систематически гибнет цвет ее интеллек­ та и духа. Третьи, наконец, считают, что либерализация России невозможна по причинам, так сказать, историко генетическим, из-за ее татарско-византийского политичес­ кого наследства. Такой точки зрения придерживались, например, знаменитые историки Арнольд Тойнби и Карл Виттфогель.

Моя собственная позиция отличается от всех, пере­ численных выше» Суммируя ее кратко, мы и переходим к третьей части нашего заключения.

а) Сталинизация России на исходе XX века может по­ служить источником кризиса всего существующего миро­ порядка;

б) в таких условиях проблема предотвращения этой сталинизации оказывается проблемой не только русской оппозиции, но и всего мирового сообщества;

в) проблема эта не сводится ни к непосредственной смене автократии демократией (что, как свидетельствует история, нереалистично), ни к простой замене одного авто­ ритарного режима другим (что, как свидетельствует та же история, ведет лишь к регенерации сталинизма). Речь, ста­ ло быть, идет о последовательной и целенаправленной либерализации существующей политической системы, о постепенном движении ее в направлении к демократии.

В терминах таблицы, графически объясняющей мой взгляд на структуру советского эстаблишмента (см. Приложение), это означает, что приход к власти групп, которую я назы­ ваю «Коалицией Надежды», мог бы послужить стартовой точкой такого движения;

г) исполнение этой задачи требует столь тонкой и бо­ гатой нюансами стратегии, для выработки которой русская оппозиция никогда не располагала и не располагает сейчас ни необходимым политическим опытом, ни достаточными интеллектуальными ресурсами;

д) тем не менее, политический опыт и интеллектуаль­ ные ресурсы, необходимые для выработки стратегии либе­ рализации, существуют. Ими располагает интеллектуальное сообщество Запада;

е) таким образом, если политическим ядром стали низации является в настоящих условиях, как мы гово­ рили, соединение недовольства генералов с идеологией русского национализма, то политическим ядром либерали­ зации (или — что то же самое — предотвращения сталиниз­ ма) является соединение оппозиционного потенциала России с интеллектуальным и политическим опытом За­ пада.

Я никогда не скрывал этого своего заключения. Я приводил в его защиту все аргументы, которые способен был придумать. Я спрашивал, например: если в России все равно есть оппозиционный потенциал, то почему не протя­ нуть руку возможному союзнику в борьбе против хаоса, угрожающего миропорядку? Что я пытался доказать в своей книге «Детант после Брежнева»? Нельзя упускать из виду, что средний менеджериальный класс — самая мощная массовая опора русской латентной оппозиции, порожденная индустриальной революцией, — и даже арис тократизирующаяся элита современной России — сами смертельно напуганы ее постепенным скольжением к про­ пасти, что высокомерная маска, которую носят они перед миром, — только маска. Проблема заключается в том, как отделить овец от козлищ внутри самого советского эстаб лишмента. Как не только распознать в нем своих потенци­ альных союзников, но и найти с ними общий язык. Как заставить их выйти на политическую поверхность и драться против своих — и наших — оппонентов, драться за собст венные интересы, за предотвращение нового ГУЛАГа, первыми жертвами которого падут они сами.

Я вполне отдаю себе отчет, что такая позиция не толь­ ко может, но и должна вызвать раздражение. И у тех скеп­ тических западников, которые отчаялись обнаружить чело­ веческое лицо за кувшинными рылами брежневских «вож­ дей». И у тех националистов, которым при слове «либера­ лизация» хочется схватиться за пистолет. И уж конечно у тех, кому Россия представляется беспросветной советской мглой, в которой все кошки серы. У меня нет сейчас воз­ можности подробно возражать всем им. Но позвольте мне лишь на трех примерах, взятых из разных областей жизни, показать, что я имею в виду отнюдь не очередную утопию, а напротив, самые будничные проблемы, которые мы все равно, хотим мы того или нет, должны сегодня решать.

Давать или не давать СССР новые кредиты, — об этом спорят сейчас в связи с поправкой к поправке Джексона.

И я предлагаю здесь всего лишь изменить угол зрения, посмотреть на проблему с позиций «Коалиции Надежды».

И как только мы это сделаем, мы тотчас увидим, что не можем согласиться ни с теми, кто говорит «давать», ни с теми, кто говорит «не давать). Ибо «давать» означает лишь затягивать дни агонизирующего брежневского режима, а «не давать» — означает укрепление изоляционистской пози­ ции Русской Новой Правой и, быть может, приближение новой сталинизации России. Для меня проблема в другом:

как кредитовать, зачем кредитовать, кого кредитовать?

С позиций «Коалиции Надежды» давать кредиты следует не брежневским чиновникам из Министерства внешней торговли, а непосредственно — конкурентам и оппонентам Русской Новой Правой, крупным производственным объ­ единениям, центрам мощи среднего менеджериального класса. Ибо тем самым мы придавали бы им новый вес и новый статус, самой логикой вещей выводили бы их на политическую орбиту, где они только и могут эффективно отстаивать свои интересы против военно-промышленного комплекса. Иначе говоря, мы укрепляли бы в советском эстаблишменте те группы интересов, успеха которым мы желаем.

Следующий пример. Один мой друг, принимавший участие в организации большой юбилейной конференции учреждения, которое занимается научными обменами, по­ делился со мною своими заботами.

— Мы склоняемся к тому, — сказал он, — чтобы вообще не приглашать на конференцию советскую делега­ цию. Мы хотим видеть на ней коллег, ученых, а они каж­ дый раз присылают нам взамен каких-то темных и зага­ дочных типов, под взглядами которых цепенеют наши коллеги из Восточной Европы. И вместо конференции получается скучный и мучительный бюрократический спек­ такль,, Зачем нам это?

— Но если СССР самый крупный ваш партнер в науч­ ных обменах, — спросил я, — прилично ли вообще не при­ глашать его на юбилей?

— Вот я и говорю, — ответил мой друг. — Одно плохо, а другое еще хуже. Что же делать?

Я наивно спросил: — Почему вы не приглашаете не анонимную советскую делегацию, а поименно тех-то и тех то ученых?

— Мы-то приглашаем. Но всегда оказывается, что у тех, кого мы хотим видеть, возникает вдруг насморк или что-то случается с тещей, — короче говоря, приехать они не могут. Вместо них и приезжают специалисты, которым место на конференции по технике современного шпионажа, а не у нас.

— Но ведь ученые — не взаимозаменяемые детали, — настаивал я. — Почему вы не можете твердо сказать, что приглашаете только тех, кого хотите видеть? Замена не принимается. А если у них проблемы с тещами, пусть от этого страдают советские бюрократы, заинтересованные в обменах. Зачем вам зависеть от них? Пусть они зависят от вас! Поскольку вы прекрасно знаете, кто есть кто в совет­ ской науке, вы получаете таким образом возможность реально влиять на процесс селекции ученых в советском эстаблишменте. Если, конечно, вы займете эту позицию не только на случай юбилейной конференции, а в принципе, навсегда. Контакты и обмены только с настоящими колле­ гами, — такая позиция давала бы вам в руки мощное поли­ тическое оружие. Поездки за границу — одна из самых важ­ ных привилегий в СССР. И манипуляция этой привилегией — одно из самых сильных средств, при помощи которых научная бюрократия и КГБ держат в своей власти совет­ ских ученых. Отберите у них это средство — и так же, как в случае с кредитами, вы сможете укрепить те группы инте­ ресов в советском эстаблишменте, успеха которым вы желаете, и политизировать борьбу внутри него.

Третий пример — советская пресса, выросшая в об­ стоятельствах, которые можно было бы назвать «ситуацией монолога». Она ведет себя, как актер, выступающий перед пустым залом и слышащий только эхо собственного голо­ са. Она представления не имеет о том, что такое диалог, что такое настоящий оппонент. Но это вовсе не означает, что в своетской прессе — точно так же, как среди советских менеджеров, ученых или литераторов — нет замечательно талантливых и честных людей, которым невыносимо стыд­ но за ее ложь, за ее унижение, за ее сотрудничество с КГБ.

Но не эти люди представляют перед миром советскую прессу, по сути монополизированную кучкой безнравствен­ ных, бездарных и некомпетентных лгунов, как Юрий Жу­ ков, прославившийся даже среди своих коллег патологи­ ческой неспособностью писать правду. Однако ситуация монолога, требующая от участников только умения бра­ ниться и лгать, не требует талантливых людей. Для нее вполне достаточно Жуковых. Талантливые люди нужны для дискуссии, для полемики, для диалога. Советские читатели бессильны вызвать его. Западная журналистская сверхдержава, располагающая первоклассными полеми­ ческими талантами, не идет на диалог из брезгливого высо­ комерия. Она не хватает за руку лгунов и наемников КГБ, не делает их посмешищем перед лицом всего читающего мира, обличая их неэффективность даже в глазах их собст­ венных боссов. И таким образом она невольно помогает тому, что «ситуация монолога», порождающая деградацию и коррупцию, продолжается, обеспечивая Жуковым дикта­ туру в советской прессе. Мы можем констатировать, стало быть, что и в этой области у нас есть мощное оружие, спо­ собное дезавуировать сталинистов и вывести на политичес­ кую поверхность людей, успеха которым мы желаем.

Проблема лишь в том, что мы этим оружием не пользуемся.

Так же, впрочем, как не пользуемся мы своим оружием в области кредитов или научных обменов. Можно привести еще множество подобных примеров. Каждый из них в от­ дельности может выглядеть мелким и не решающим проб­ лему. Но вместе взятые, они и могли бы стать элементами той стратегии либерализации, которую, уж конечно, разра­ батывать не мне, а какому-нибудь мозговому тресту, собравшему в себе сливки русского и западного интеллек­ та. И кто знает? — может быть, конечной целью его работы стала бы замена Веймарского правительства России, неспо­ собного остановить скольжение страны к пропасти, «Ко­ алицией Надежды»? И тогда вместо вероломного оппонен­ та, которому нельзя доверять ни на грош, мы получили бы в лице СССР, по крайней мере, партнера, с которым можно и соперничать и сотрудничать. Не оказалось ли бы это вдо­ бавок еще и самым дешевым способом обеспечить собст­ венную безопасность? Если американцы согласны тратить ежегодно 130 миллиардов на вооружения, то не экономней ли было бы потратить однажды 130 миллионов хотя бы для того, чтобы проверить, нужно ли действительно тратить 130 миллиардов?

Увы, у меня создалось впечатление, что меня слуша­ ют, но не слышат. Более 30 рецензий было опубликовано на мои книги — в США, в Англии, в Германии, во Франции, в Италии. Все иностранные рецензенты хвалили меня, все русские хулили. Но хвалили и хулили совсем не за то, в чем для меня суть дела„ Ее никто словно бы и не заметил.

А время, между тем, не стоит на месте. И песок из верхней чашечки часов, стоящих перед Веймарским прави­ тельством, все сыплется. И Россия движется — быть может, к своей Голгофе. Русская Новая Правая созревает для прыжка к власти. Вот вам совсем свежий пример — сен­ сационный, экстраординарный и зловещий. В недавнем интервью Би-Би-Си Солженицын сделал первый шаг к ро­ ковому соединению русского национализма с вожделением русских генералов. Он воззвал к ним как к будущим осво­ бодителям страны — и тем самым наметил путь к формиро­ ванию «Коалиции Страха». Это еще шаг, так сказать, прице­ ливающийся, разведывательный, осторожный. Но тревожно и страшно то, что величайший борец против сталинизма, который получил Нобелевскую премию и был признан миром именно как борец против сталинизма, теперь открыто декларирует, что либерализация России была бы для нее катастрофой.* И тем самым становится на сторону сталинистов. Его выступление, словно взрыв, сметает все частные примеры возможных путей либерализации, о ко­ торых мы только что говорили, и властно возвращает нас к началу начал: к тому, что первой предпосылкой либера­ лизации России является предотвращение ее сталинизации.

Солженицын атаковал меня в своем интервью. Он по­ пытался зачеркнуть всю мою работу, применив для этого точно те же приемы, какие в свое время применяла против него советская пресса: я ему — анализ идей, а он мне — лич­ ные инсинуации, я ему — призыв жить не по лжи, а он мне — такую примитивную фальсификацию моих книг,что чи татель поневоле усомнится, видел ли он их когда-нибудь в глаза. Прибавьте к этому, что публика в России никак не может отличить правду от лжи в том, что вещалось ей из Вермонта» И, право, уж вовсе естественно в этом контексте было обвинить меня в безродном космополитизме, то бишь в том, что книги мои проникнуты «самым враждеб­ ным отношением ко всему русскому». Впрочем, Солжени­ цын не побрезговал еще добавить, что смысл их состоит в призыве: «держитесь... за Брежнева всеми силами...» и «поддерживайте коммунистический режим»**. Так сказать, если враг не сдается, его уничтожают»..

Но даже и не это меня, по правде говоря, больше всего смутило, — хотя то обстоятельство, что человек, провозгла­ шенный совестью России, ни в грош не ставит русскую со­ весть, уж очень огорчительно» По-настоящему смутило ме­ ня то, что Солженицын инсинуациями попытался заменить идейный диалог и увернулся от интеллектуальной дуэли, ра­ ди которой я и бросил ему перчатку в своей «Русской Но вой Правой». Случайно ли это? Впрочем, к вопросу о его спо­ собности к интеллектуальным дуэлям мы еще вернемся.

Не скрою, мой вызов был жесток. Недаром один из рецензентов предсказал, что «для многих нелестный, но режущий анализ идей Солженицына окажется шоком»***.

*) «Вестаик РХД», 1979, № 127, стр. 283. **) Там же, стр. 289.

***) S. Cohen. The Left Right. The N.Y.T. Book Review. Jan.l. 1979.p.28.

Но в нем не было ничего личного: о Солженицыне 1960-х годов, о «моем Солженицыне» я говорил с восхищением и преклонением. Острота анализа объяснялась остротой положения сегодняшней России. И потом — приводил я не только актуально-политические аргументы. Поскольку Солженицын обвиняет своих оппонентов и, в частности, современное демократическое движение в плохом знании русской истории* я и предложил в качестве критерия для суждения о политических потенциях русского национализ­ ма именно историю, именно модель его эволюции в прошлом веке.

На первой ступени ее, которую я назвал А-национа­ лизмом, в 1830-1850-е, он представлял собой (точно так же, как и идеология Солженицына 1960-х) либерально религиозную оппозицию тираническому режиму. И если я был прав, когда писал еще в начале 1971 г. в «Новом мире», что «проблема отрицательного героя есть своего рода теодицея любой идеологической конструкции, оправ­ дание ее бога, ее идеала»**, то, несомненно, отрицательным героем А-национализма, его дьяволом была русская авто­ кратия: в XIX веке тирания Николая I, в XX — тирания Сталина.

Однако на следующем этапе эволюции, на стадии Б национализма, в 1860-1880-е, облик дьявола вдруг резко меняется. Вместо русской автократии им становится бур­ жуазный Запад. Да и сама автократия оказывается каким то образом порождением этого нового дьявола. И бессозна­ тельно, но покорно копируя эволюцию национализма в прошлом веке, идеология Солженицына в 1970-е сменила своего дьявола, опять обнаружив корень всех русских бед в растленном Западе.

Нужны ли еще доказательства, что модель работает — прямо на наших глазах?

Но и это еще не было концом печальной эволюции Русской Правой. В 1890-1910-е, на стадии В-национализма, дьявол ее снова меняет облик. Теперь им становится все­ мирный сионистский заговор, диктатура еврейского капи *) «Вестник РХД», 1979, № 127, стр. 282-283, 288.

**) А. Янов. Рабочая тема. «Новый мир», 1971, № 3, стр. 247.

тала. Она вдруг оказывается источником растления самого Запада, причиной всех войн и всех несчастий современного мира. И единственной силой, способной противостоять этому дьяволу, представала Россия. Вот почему генераль­ ным политическим лозунгом на стадии В-национализма в начале XX века стало: бей жидов, спасай Россию! Вот поче­ му требовала она на этом этапе военной диктатуры, единст­ венно способной, по ее мнению, к эффективному и всемир­ ному избиению жидов.

Этим я вовсе не хотел сказать, что Солженицын не­ пременно сам сделает этот последний, роковой шаг в пре­ вращении благородной православной утопии в идеологи­ ческое обоснование деятельности новой Черной Сотни, жаждущей военной диктатуры как панацеи. Не сделал же этого шага Иван Аксаков, непосредственный прототип Солженицына в 1880-е. Более того, Аксаков отшатнулся от своих ретивых последователей, которые этот шаг сде­ лали. Отшатнулся — но было поздно: жидов били его именем.

Где же гарантия, что сможет остановить своих после­ дователей Солженицын? Он ведь уже не смог остановить черносотенца Шиманова, например, которому и сам Солже­ ницын представляется отсталым и опасным либералом.* Так где уж ему остановить В. Емельянова, который чер­ ным по белому пишет в докладной Президиуму Верховно­ го Совета СССР, что «остающиеся в СССР евреи... образуют пятую колонну, подобно немцам Поволжья и крымским татарам во время Отечественной войны»?** Или Л. Корне ева, обнародовавшего в «Огоньке» следующее наблюдение:

«международный заговор еврейских финансовых магна­ тов» ведет «к террору сионистского интернационала и его тайных агентур, деятельность которых направлена на соз­ дание очагов напряженности в глобальном масштабе»?*** Или Ю. Иванова, который, восхищенно цитируя в «Комсо­ мольской правде» расистские упражнения Генри Форда, задает храбрый вопрос: «Можно ли предположить, что в *) A. Yanov. The Russian New Right. Institute of International Studies. Berkley, 1978, pp. 113-130.

**) «Новое русское слово», 1978, 8 октября.

***) Там же.

сегодняшней Америке было бы опубликовано то, что сказал Генри Форд на страницах «Нью-Йорк Таймc»:

если 50 еврейских финансистов, которые богаче меня и которые творят войну в интересах своих прибылей, были бы подчинены общественному контролю, войн бы не было»? * Я привел десятки аналогичных документов и фактов в своей книге — и о том, что говорят сегодняшние русские националисты из Диссидентской Правой на страницах Сам­ издата, и о том, что говорят их коллеги из Эстаблишмен тарной Правой на страницах официальной подцензурной печати. О, разумеется, все эти люди произносят пышные слова о торжестве «русской идеи» и о национальном воз­ рождении России, — точно так же, впрочем, как гитлеров­ цы говорили о торжестве «арийской идеи» и о националь­ ном возрождении Германии. Есть, однако, и отличие. Адеп­ ты «арийской идеи» антисемитами быть не стеснялись. Наши националисты все еще стесняются. Конечно, чтобы отвести эту роковую аналогию, возразят они мне, что обвинение в антисемитизме — атомная бомба в арсенале их оппонентов.

Но если так, то почему бы не лишить своих оппонентов их главного оружия, публично отрекшись, например, от Шима нова и Антонова? Солженицын не сделал этого. Почему?

Он не отмежевался от молодогвардейцев-сталинистов В. Чалмаева и М. Лобанова. Почему?

Он не заявил городу и миру, что он — не с ними, ра­ систами, антисемитами, неонацистами, что он — против них.

Почему?

Укажите мне хоть один случай, когда он выступил против кого бы то ни было из них публично, — он, кото­ рый нашел же время и трибуну выступить против меня.

Не было такого случая. Почему?

Потому что я опаснее в его глазах, нежели все эти чер­ носотенцы? Поэтому. Но не только поэтому. А еще и пото­ му, что я — чужой, либерал, западник, еврей, а они — свои.

Может быть, ошибающиеся, может быть, грешные, но свои, русские патриоты, националисты, плоть от плоти и кость от кости, — не чета «безродному космополиту» производства *) «Комсомольская правда», 1975, 19 ноября.

1970-х. Солженицын никогда не спросил, кто стоял за опубликованием в Москве политических романов Ивана Шевцова, откровенно построенных на концепции всемир­ ного еврейского заговора. Удивительно ли все это? Если мои сведения верны, за ними стояли те самые люди, кото­ рым он сегодня протянул руку через океан как будущим освободителям России: русские генералы Чуйков и Куликов.

Когда я писал свою книгу, я думал, что достаточно обратить внимание Солженицына на то, в какой грязной компании он оказался, на логику его собственной мысли, которая уже привела его от борьбы с дьяволом сталинизма к борьбе с дьяволом либерализации, на простую политичес­ кую арифметику: сталинисты используют его авторитет, нажитый смертным опытом ГУЛАГа, для реставрации этого ГУЛАГа. Они используют его, а не он их! Теперь — после интервью Би-Би-Си — очевидно, как я ужасно оши­ бался. Но пусть бросит в меня камень тот, кто не восхи­ щался Солженицыным.

Он был мне дорог за свои книги и письма 1960-х, времени, когда он, казалось, вырос в интеллектуального и нравственного лидера русской оппозиции. Он был мне до­ рог как человек, взваливший на свои плечи титаническую миссию денацификации России, как человек, силой своего необыкновенного таланта заставивший Запад выслушать правду о сталинизме. Конечно, я не мог не замечать в 1970-е его растущую — и постепенно переходящую в нена­ висть — неприязнь к демократии на Западе и демократичес­ кому движению в России, его вражду к правовому началу, его проповедь авторитаризма, его нетерпимость, его стран­ ные притязания на монопольную интерпретацию русской и мировой истории. Но все мне по старой памяти казалось, что это — эксцентричность великого исторического персо­ нажа, что каким-то необъяснимым образом целое больше составляющих его частей, что, даже ошибаясь в частностях, он все-таки прав в чем-то главном.

И даже его личная враждебность не смогла бы сбить меня с этой комфортабельной позиции. К этому я привык, судьба у меня такая: для советских вождей я всю жизнь был недостаточно советским человеком, для антисо ветских вождей я оказываюсь недостаточно антисоветским человеком. Но какое значение имеет моя судьба? В конце концов «Иван Денисович» был, и «Раковый корпус» был, и «Архипелаг ГУЛАГ» тоже был. Кощунственно это зачерки­ вать. Испугало меня совсем другое: сам Солженицын при­ нялся это зачеркивать. В своем последнем интервью он клеймит тех, кто пытается все российские беды свалить на «мифический (!) сталинизм»*.

А ведь это все равно, что сказать «мифический "Иван Денисович"», «мифический "Раковый корпус"», «мифичес­ кий "Архипелаг ГУЛАГ"». Но отсюда уже, согласитесь, один только логический шаг до того, чтобы сказать неверо­ ятное: «мифический Солженицын».

Как могло случиться такое? Что теперь нам остается думать? Либо есть два Солженицына, либо... либо что? Ли­ бо мы сами навязали этому человеку роль, исполнять кото­ рую он не способен. И когда он влез на котурны интеллек­ туального лидера, он оказался банкротом.

Так не сотворили ли мы себе кумира?

А если сотворили, как же еще ему себя вести? Не естественно ли для него, подобно Волшебнику Изумрудно­ го города, сублимировать свою интеллектуальную ординар­ ность в таинственную позу громовержца? Не естественно ли сублимировать недостаток знаний в пророческое всеве­ дение? Естественно. Именно это Солженицын и делает.

Вспомним, в 1960-е, когда он превосходно знал, о чем говорит, язык его был точен и свободен, в нем не было туманных пророческих обертонов, не было декламации и театральных поз, — одна жестокая и горькая правда. Тогда ему не нужны были отважные, но, увы, любительские экс­ курсии в область Средних веков и Ренессанса. Тогда он не позволил бы себе публично признаваться в собственной дезинформированности, описывая, например, «повышен­ ную изворотливость между советским режимом и интел­ лектуальным Западом... впрочем, оба эти мира атеистичес­ кие и не так чужды друг другу»** или «большое сочувст *) «Вестник РХД», 1979, № 127, стр. 290.

**) Там же, стр. 285.

вие американских интеллектуалов к социализму и комму­ низму, они почти сплошь этим дышат»*.

Всего этого ни за что не позволил бы себе Солжени­ цын — замечательный писатель 1960-х. И все это естествен­ но позволяет себе Солженицын, вынужденный имитировать пророка.

Так может ли быть, что, ошибаясь в каждом отдель­ ном случае, человек этот все-таки прав в целом? Может ли быть, что за шаманскими заклинаниями духов и мелодра­ матической декламацией все-таки скрыт некий высший, недоступный простому смертному смысл? Да полно, мы сами сотворили себе кумира, и пора иметь мужество при­ знаться самим себе, что целое — не больше составляющих его частей, что это — аберрация, обман зрения. Нет пророка Солженицына. Есть писатель и человек, способный на геро­ ическое поведение, человек, волей исторического случая вознесенный до роли интеллектуального лидера, до роли второго, альтернативного правительства России, которую с таким блеском исполнял в прошлом веке интеллектуал Герцен и с таким блеском сейчас исполняет интеллектуал Сахаров. До роли, для исполнения которой ни писатель­ ского таланта, ни героического поведения недостаточно.

Перед нами картина гомерических интеллектуальных пре­ тензий и прискорбного интеллектуального бессилия. И это не так уж трудно доказать.

Пусть другие защищают честь западной интеллиген­ ции. Я коснусь лишь главного тезиса Русской Новой Пра­ вой, так сформулированной Солженицыным: бойкотиро­ вать марксизм, «отнять свои руки от их Идеологии... Это тоже будет равносильно изменению государственного строя»**. На первый взгляд может показаться, что пусть не высший, но какой-то смысл в этом все-таки есть. При­ смотримся, однако, внимательнее. Из этого главного тезиса вытекает множество логических заключений. Возь­ мем лишь два — и увидим, что они не выдерживают при­ косновения анализа. Одно из них можно было бы сфор­ мулировать так: «замена режима, вдохновленного иде *) «Вестник РХД», 1979, №127, стр. 285.

**) Там же, стр. 293.

ологией марксизма, режимом, вдохновленным идеоло­ гией православия, есть абсолютное благо». Но разве Андрей Курбский, такой же изгнанник из России, как Солжени­ цын, тоже страстно призывавший из-за границы к измене­ нию режима, не протестовал в XVI веке против тирании православного царя Ивана, от которого марксизмом и не пахло? Разве другой изгнанник, Григорий Котошихин, при­ зывал в XVII веке к бойкоту марксистской идеологии, а не вполне православного режима «тишайшего» царя Алексея Михайловича? Разве, наконец, Александр Герцен, величай­ ший из русских изгнанников, бежал от марксизма, а не от невыносимой «гнили и тоски», в которую погрузила Рос­ сию тирания Николая I, православного жандарма Европы?

Ведь то, что проповедует сейчас как самоновейшую истину Солженицын, уже было в России и длилось столетиями, и привело к сталинской катастрофе. Так есть ли смысл воз­ вращаться к этому? Зачем? Чтоб повторить все сначала?

Так обстоит дело с первым заключением, вытекающим из тезиса Солженицына.

Перейдем ко второму, которое может звучать так:

«если не бойкотировать марксизм, изменить режим не­ возможно». В этом Солженицын, впрочем, не одинок. В недавней статье американского ученого Томаса М. Магш тадта тоже, например, утверждается: «Взгляд, что а) совет­ ская система может изменяться и б) США могут что-либо сделать, чтобы повлиять на курс этого изменения»*, — от­ кровенная чепуха. Я не буду в ответ ссылаться на русскую историю. Сошлюсь лишь на то, чему мы сами были свидете­ лями. Г-ну Магштадту, естественно, нелегко из Южной Да­ коты понять разницу между Россией, скажем, сталинской, хрущевской и брежневской. Но зато эта разница ни в чем не очевидна так, как в судьбе самого Солженицына. В Рос­ сии сталинской он гнил в ГУЛАГе — и единственной его перспективой была безвестная смерть. В России хрущев­ ской его не только реабилитировали, но и публиковали, и вознесли на пьедестал, и сделали членом Союза советских писателей, — и тем самым открыли ему перспективу вли­ ять на судьбы своей страны. Из России брежневской его *) «National Review». February 16, 1979, p. 236.

выслали на презираемый им Запад, открыв перед ним тем самым перспективу воздействовать на судьбы своей стра­ ны извне, перспективу, которой он широко сейчас поль­ зуется.

И все эти буквально судьбоносные изменения произо­ шли в России при господстве той самой марксистской иде­ ологии, которая, согласно Солженицыну, исключает какие бы то ни было изменения. Идеология вообще служит тем, кто платит ее жрецам. Тот же самый каучуковый марксизм исправно служил Сталину и Мао, Хрущеву и Ден Сяо-пину.

Означает ли это, что китайцам безразлично, кто в их стране у власти — Ден или Мао? Что мы не должны отличать Хру­ щева от Сталина? Ведь я говорю об изменениях в судьбе человека, символизирующего целое поколение. Именно перед глазами этого поколения прошли, вопреки утвержде­ нию г. Магштадта, три разных режима. Если бы этого не случилось, Солженицын, может быть, и до сих пор возил бы в ГУЛАГе каторжную тачку, никому на свете не извест­ ный, и уж наверняка не обменял бы койку в бараке на замок в Вермонте, откуда он сейчас время от времени уведомляет мир об ожидающем его Страшном Суде.

Что же из этого следует? Не то ли, что Солженицын обязан жизнью, и славой, и всем, что он сегодня имеет, как раз той самой либерализации, от которой он теперь ждет катастрофы? И разве он один обязан ей всем? Разве все мы — не ее сыновья?

И как только мы упомянули об этом, мы тотчас воз­ вращаемся к моему главному тезису о том, что русская оппозиция способна генерировать процесс либерализации, но не научилась еще его стабилизировать. Иначе говоря, несчастье несла с собою не либерализация, а то, что мы не сумели ее использовать, не сумели довести ее до той точки, от которой уже не было бы возврата ни к Сталину, ни к Брежневу. И тут перед нами возникает старый вопрос: а что, если из постбрежневской драки за власть, которая уже при дверях, возникнет новый Хрущев, что делать нам в этом случае? Бойкотировать его, как рекомендует Солже­ ницын (и тем накликать на свою голову Сталина), или, напротив, объединиться с западным интеллектом, чтобы постараться довести процесс либерализации до конца?

Проблема идеологии, вопреки Солженицыну, играет в этом третьестепенную роль. Зато проблема стратегии либерали­ зации — судьбоносную. Покуда ее нет — мы безоружны. Мы снова обречены на поражение, и новый Хрущев не поможет нам так же, как не помог старый.

Итак, условно говоря, я — за нового Хрущева. За что Солженицын? В интервью Би-Би-Си он говорит: «книгами — я непременно и скоро вернусь /на родину/. Да, надеюсь, и сам»*. Имеет он в виду, что вернется в Россию, где вос­ торжествуют другие «вожди, которые внезапно бы пришли вместо них /нынешних. — А. Я./»**. Какие же именно вож­ ди? «... я рассчитываю на ту степень просвещения, кото­ рая... не могла не распространиться в сферах военных и административных... Ведь народ — это не только миллион­ ные массы внизу, но и отдельные представители его, заняв­ шие ключевые посты. Есть же сьшы России и там. И Россия ждет от них, что они выполнят свой сыновний долг... Я хо­ рошо помню наше офице рс т в о 2-й мировой войны, сколько пылких честных сердец кончало ту войну, и с по­ рывом устроить, наконец, жизнь на родине. Я не могу пове­ рить... чтоб они или их нас ле дники были равно­ душны к ужасной судьбе, которую готовят нашей роди­ не...»***. Не ясно ли после этого, за что Солженицын? Он — за черных полковников. Как видите, моя модель все еще работает. Во всяком случае, Солженицын в точности сле­ дует образцам В-национализма прошлого века. Образцы требуют военной диктатуры. И он воззвал к генералам.

И в этом его призыве я как раз и вижу «ужасную судьбу, которая готовится для нашей страны».

Могут сказать, что я сам себе противоречу: если ко­ роль голый, то чего стоят его призывы? В ответ я процити­ рую комментарий журнала «Нью-Йоркер»: «Философия Солженицына удивительно похожа на философию иранско­ го революционного лидера аятоллы Рухоллы Хомейни.

Оба радикально отрицают феномен современного мира.

Оба — религиозные фундаменталисты и теократы. Оба обладают мужеством и силой, но также жестокостью и *) «Вестник РХД», 1979, № 127, стр. 282.

**) Там же, стр. 294.

***) Там же, стр. 295 (курсив мой. - А. Я.).

нетерпимостью... Оба претендуют на моральное суждение не толь­ ко о своих странах, но и обо всем мире. Оба черпают свое вдохнове­ ние из далекого прошлого... Оба всю жизнь были в оппозиции к репрессивному режиму, но оба терпеть не могут демократичес­ кую процедуру... Оба — пылкие патриоты. Оба расстраивали пла­ ны руководящих кругов великих держав»*. Первый рассчитывал на массовую революцию, второй на военный переворот, первый про­ вел в изгнании 14 лет, второй — пять...

Представьте себе, однако, что в 1969 г., когда Хомейни пробыл в своем темном иракском изгна­ нии лишь пять лет, та же Би-Би-Си провела с ним интервью, в кото­ ром он предсказал бы конец все­ могущего шаха и свое триумфаль­ ное возвращение на родину. Что сказали бы о таком прорицании мои теперешние оппоненты? Не то же ли самое, что скажут они о прорицании Солженицына: какой здравомыслящий человек станет слушать профана, претендующе­ го на роль пророка? Хомейни те­ перь признанный лидер Персид­ ской Новой Правой, и исламская теократия начинает воплощаться в жизнь. Я не знаю, что принесет миру этот ренессанс персидского средневековья.Мне кажется толь­ ко, что ренессанс русского средне *) The New Yorker, February 12, 1979.

ковья, вооруженного межконтинентальными ракетами, был бы хуже. Вот почему опасно недооценивать Солженицына.

Да, он не интеллектуал и не пророк. Но он — аятолла России. Его устами говорит рушащийся мир традиционных ценностей. Его фанатические придворные муллы уже сей­ час готовы растерзать всякого за невосторженный образ мыслей о его святейшестве. Есть, однако, кое-кто пострашнее придворных мулл. 23 февраля этого года тысячи генералов и офицеров прервали доклад своего министра, маршала Устинова, четвертьчасовой овацией, когда он упомянул имя Сталина. Они не устраивали ова­ ций, когда упоминалось имя Брежнева. Или Ленина. Они аплодировали только Сталину. Это их зовет в спасители России его святейшество?

Мы не можем позволить себе быть загипнотизирован­ ными той формой сталинизма, которая восторжествовала в России в 1930-е годы, ибо самое коварное свойство дьявола русской тирании — его способность менять облик.

Диктатура Петра не походила на диктатуру Ивана Грозно­ го, точно так же, как диктатура Сталина не походила на диктатуру Петра. Дьявол способен явиться как вестерниза тор и как истернизатор. Именно сейчас мы присутствуем при событии не меньшей, быть может, важности, чем рож­ дение гитлеризма — при выходе на арену мировой поли­ тики реакционного фундаментализма, облеченного в рясу религиозно-национальной оппозиции. И вожделения Сол­ женицына могут воплотиться в жизнь точно так же, как воплотились вожделения Хомейни. Особенно если мы вспомним, что излучаемая режимом Брежнева гниль и тос­ ка уже подвели Россию к той грани, за которой люди жаж­ дут любого взрыва — если даже не надеются его пережить.

Вот вам одна из недавних московских историй. Это случилось в Центральном доме работников искусств. На концерте утонченная работница искусств обнаружила среди публики своего супруга с другой работницей ис­ кусств, столь же утонченной, но помоложе. Первая вце­ пилась сопернице в волосы, обе упали и, визжа, покатились по проходу. Кто-то попытался прекратить схватку, кто-то оттолкнул миротворца. И через несколько минут дралась вся публика. Все били всех — знакомых и незнакомых, ли­ лась кровь, сыпались выбитые зубы. Сцена напоминала дурной сон: словно это были не почтенные интеллигенты, а обезумевшие пьяные подростки.

Человек, описавший это событие, не принял участия в драке. Он стоял в уголке, не верил своим глазам и вдруг... И вдруг поймал себя на мысли, что страстно зави­ дует дерущимся. Он дрожал, сжимал кулаки и жаждал крови.

Это звучит как анекдот. На самом деле это страшно.

Люди уже не могут вьщержать гнили и тоски брежневского мертвого сезона. Они задыхаются. И это удушье распрост­ раняется по стране, для которой, по определению, нет ни эллина, ни иудея. В этих условиях — в случае серьезного кризиса «на верхах» — люди могут пойти за любым аятол­ лой. И тогда — да поможет нам Бог...

Вадим Белоцерковский — Милован Джилас ДИАЛОГ От Редакции. — Вадим Белоцерковский известен как главный редактор и один из авторов сборника «Демокра­ тические альтернативы ». В последнее время он работает над циклом очерков особой формы — диалоги. Он задает идеологам различных направлений и политическим деяте­ лям развернутые вопросы, иногда спорит с ними и стре­ мится выявить их точку зрения на те проблемы, которым они посвятили свою жизнь. Подобный диалог, ("путем взаимной переписки") ему удалось провести недавно с Милованом Джиласом — единственным, пожалуй, в мире человеком особенно широкого и двойного опыта: до года Джилас был руководителем коммунистического государства, вице-президентом Югославии, а последние двадцать пять лет выступает как ее первый диссидент, независимо рассматривая самые острые проблемы вос­ точно-европейской современности, за что он и поплатился годами тюрьмы. Вадим Белоцерковский попросил Джила са высказаться по ряду актуальных вопросов.

Белоцерковский. Среди советских диссидентов многие отвергают возможность какой-либо демократической эво­ люции в КПСС и всего режима в целом, — даже и под воз­ действием кризиса экономики, давления правозащитного движения и т. д. Иные не верят, в частности, и в искренний демократизм чехословацких коммунистов 68-го года. Не­ которые считают, например, что чехословацкие верхи то­ гда хотели лишь канализировать демократическое движение внизу, с тем, чтобы сохранить власть. Согласно этой точке зрения, они и сами бы в будущем сделали то же, что пото­ ропились сделать советские войска в августе 68-го. Многие же, включая Сахарова, Орлова, Турчина, полагают, что де­ мократизация КПСС в принципе возможна под влиянием развития сознания всего общества в демократическую сто­ рону. Есть также мнение — оно высказывается в сборнике «СССР — Демократические альтернативы», — что ко всему еще необходим толчок — возмущение широких слоев наро­ да, наподобие возмущения рабочих в Польше.

Вы имеете опыт участия в руководстве коммунисти­ ческой партии, и потому Ваше мнение особенно интересно.

Джилас. Теоретически в любой компартии возможно появ­ ление более или менее демократических течений. Это отно­ сится и к КПСС. В компартиях и раньше появлялись демо­ кратические течения и отдельные личности, искренне высту­ павшие за демократизацию. Это наблюдалось и в КП СССР вплоть до того времени, когда Сталин, утверждая свою лич­ ную политическую и идеологическую диктатуру, истребил и уничтожил в партии все „враждебные" слои и все „чуж­ дые" взгляды. С тех пор в советской компартии нет демо­ кратических течений. Причины этого глубоки и носят, оче­ видно, долгодействующий характер. Сталинская тирания была чем-то большим, чем просто жестокой личной тира­ нией. А именно, она привела к созданию привилегирован­ ного имперского партийно-бюрократического слоя, кото­ рый заинтересован лишь в сохранении своей абсолютной власти и отвергает любые перемены, особенно идеологичес­ кие новшества. Это показывает и пример Хрущева, кото­ рый пал прежде, чем попытался выйти из традиционных ра­ мок. И хотя я допускаю появление демократических тен­ денций, я не верю в возможность демократического пре­ образования собственно коммунизма как такового, даже в масштабах одной, отдельно взятой компартии.

Коммунизм по своей идеологии, целям и по образу действий — недемократичен, авторитарен. Даже в тех ком­ партиях, где проявляются демократические тенденции (в Испании, в Италии), они наталкиваются на непримиримое и непрекращающееся сопротивление „сталинистов".

Коммунизм в разных странах падет по различным причинам: от загнивания в результате долгого существова­ ния или возмущения масс, или переворотов, совершенных „либеральными группами", или от реформ партийных самодержцев. И все это при условии, что не будет войны.

Условии менее вероятном в отношениях между коммунис­ тическими странами, нежели между странами коммунисти­ ческими и капиталистическими.

На мой взгляд, перемены в советской системе менее всего возможны. Хотя бы в силу того обстоятельства, что она более других пронизана, можно сказать, империалисти­ чески-классовыми привилегиями. Я думаю, что советская система не имеет внутренних потенций к изменению, так же как и советский империализм не способен сам по себе остановиться. Теоретически единственная возможность пе­ ремены внутри советской системы — это создание какой-то формы просвещенного самодержавия, которое могло бы начать с реформ, но и в этом случае процесс демократиза­ ции может быть задушен бюрократическим надзором. Одна­ ко и для появления такого просвещенного самодержца необходим какой-то национальный кризис: военный или революционный, или то и другое вместе. Такая перспекти­ ва, как можно заметить, согласуется с русской историей.

Любой коммунизм, в том числе и советский, наиболее силь­ ный, приспосабливается к национальным условиям. Но указанное направление трансформации, я бы сказал, со­ ответствует и природе самого коммунизма вообще — дви­ жения абсолютистского и доктринального.

Слабость „Пражской весны", хотя это может показать­ ся абсурдом, заключалась в том, что в Чехословакии не бы­ ло смелого, если хотите, самодержавного вождя или руко­ водства. Там много говорилось о демократизации и гумани­ зации, но ничего серьезного не было предпринято для защи­ ты независимости страны, при которой только и могла бы демократизация получить реальную почву. Известно, что в чехословацком руководстве существовали различные тен­ денции. Дубчек имел добрые намерения, но был нерешитель­ ным и колебался. Кригель и Шик, несомненно, были демо­ кратами, Смрковский и Млынарж также имели благие на­ мерения, но они всегда как-то останавливались на полпути. А кроме того, было много колеблющихся и просто советских агентов. „Коммунизм с человеческим лицом", как чешский, так и любой другой, — одна из коммунистических утопий.

Часто забывают, что чехословацкие коммунисты никогда не дошли до основных форм демократии : под разными пред­ логами они сопротивлялись возрождению социалистической партии, не говоря уж о других, о „буржуазных" партиях.

Белоцерковский. — Среди советских диссидентов существу­ ет также взгляд, что либерализацию и демократизацию на чнут в КПСС прагматики и технократы. И начнут не из идей­ ных соображений, а из личных интересов, ради приобщения к западным благам, - и интересов функциональных: эф­ фективного исполнения своих обязанностей, чему сейчас мешает рутинная система сверхцентрализации. Такую точку зрения развивает, к примеру, Александр Янов. Он считает, что прагматики из высшего партийного руководства, хозяй­ ственные руководители и связанные с народным хозяйством ученые рано или поздно придут к осознанию своих интере­ сов, как-то объединятся и составят политическую силу в стране. Они скорее всего не будут иметь целью установление полной демократии, но они процесс демократизации — начнут.

И перспективы этого процесса будут зависеть уже от того, сумеет ли демократическая интеллигенция стать „критичес­ ким союзником" этих прагматиков, сможет ли она помо­ гать им в постепенной повседневной работе, не мешая им своим радикализмом. Что Вы думаете по этому поводу?

Джилас. Я не думаю, что перемены могут быть начаты тех­ нократами. Технократы, а лучше скажем, технократы и ме­ неджеры, хотя и представляют собой очень важный и необ­ ходимый в современном промышленном обществе слой, но по своей природе и положению они не склонны к организо­ ванным и политическим действиям. Партийные реформато­ ры могут опираться на них, но должны при этом руководить.

Белоцерковский. Предположим, что такие скрытые сторон­ ники демократических реформ уже имеются сегодня в выс­ ших партийных кругах. Что мешает им проявить себя? В сборнике „Демократические альтернативы", например, из­ лагается мнение, что их останавливает, пугает или будет пу­ гать, когда они приблизятся к кормилу власти, во-первых, страх перед народом, который слишком озлоблен, голоден — в широком смысле этого слова, — и не подготовлен к де­ мократии, к правовым порядкам и плюрализму. А во-вто­ рых, что, может быть, еще важнее, их останавливает страх перед своими коллегами по руководству, особенно второго уровня: руководителями обкомов, горкомов, военно-про­ мышленного комплекса, КГБ. Эти руководители функцио­ нально больше всех заинтересованы в сильной и авторитар­ ной центральной власти, как гарантии их сохранения в своих вотчинах. В случае демократизации им труднее всего было бы сохранить власть. И они, составляя большинство в ЦК КПСС, имеют теперь, в отличие от сталинских времен, реша­ ющий в кризисных ситуациях голос. Они помогли свергнуть Хрущева, и их именно могут больше всего бояться потенци­ альные реформаторы из высшего руководства, из Политбю­ ро и аппарата ЦК. Как Вы расцениваете такие расчеты?

Джилас. Руководители, которые будут выступать за рефор­ мы, не имеют оснований бояться народа: народ „прощает" прошлое зло, если кто-то, „покаявшись", делает что-то до­ брое. Но, действительно, любой реформатор в Советском Союзе должен очень опасаться своих „товарищей". В такой замкнутой идеологизированной среде, как советская ком­ партия, где все проверяются и все за всеми следят, трудно, почти невозможно что-то задумать и еще труднее что-то предпринять в направлении перемен. Для этого необходима определенная ситуация кризиса, ситуация смертельной опа­ сности, которая вводит в растерянность бдительных и хит­ рых догматиков в руководстве партии.

Белоцерковский. Чехословацкие реформаторы считали и считают, что демократизацию надо начинать одновременно во всех областях, — в политической, государственной, эконо­ мической и т. д. Среди советских же диссидентов существу­ ет мнение, что в СССР необходимо сначала психологически подготовить общество к демократии, правопорядку и плю­ рализму. Через борьбу за права человека, — без каких-то конкретных политических и экономических программ реформ, без массовых действий и организаций. Иными сло­ вами, надо вести борьбу или работу на высоком культурном и духовном уровне, содействуя переходу от дополитическо го нынешнего состояния советского общества к политичес­ кому. К состоянию, когда развитие демократического соз­ нания и первые шаги в сторону либерализации позволят пе­ рейти к политическим действиям с программами реформ и активностью широких слоев общества. Как видится Вам бытование оппозиции в сегодняшних условиях?

Джилас. Я не верю в возможность создания и деятельности нелегальных партий в Советском Союзе, особенно постро­ енных на идеологической основе. Но национальные движе ния угнетенных народов — неистребимы. Они будут посто­ янно обновляться и внезапно вспыхивать в периоды кризи­ сов. Однако это не означает, что не играет важной роли и деятельность правозащитных групп и героических одиночек, хотя в данный период они, пожалуй, не могут ничего изме­ нить реально. Но они ослабляют монолитность режима, со­ здают более свободную атмосферу. Жертвенностью они сви­ детельствуют о своей духовной неистребимости. Они — как трагический залог будущего, каких бывало много в исто­ рии, и больше всего, возможно, в России. Мне представляю­ тся имеющими больше шансов на успех полулегальные фор­ мы борьбы, если они, конечно, еще возможны в СССР. Но когда я говорю: полулегальные, я думаю о таких формах, которые можно защищать перед мировой общественностью и которые может одобрять общественность данной комму­ нистической страны, в частности, в СССР, хотя кто-то, мо­ жет быть, и не согласится с целями этой деятельности. Ины­ ми словами, — когда полулегальная деятельность использу­ ет законные возможности и „гуманистические" декларации вождей страны. Демократия при коммунистических режи­ мах может существовать только в зачатке;

вопрос в том, брошено ли семя?

Белоцерковский. Что Вы думаете о распространении в опре­ деленных кругах советско-русского общества настроений или — движения, называющего себя национально-религиоз­ ным и направленного к утверждению в России клерикаль­ но-авторитарного строя? Сторонники этого направления, во главе с Солженицыным, считают, что оно должно побе­ дить, так как оно отражает специфический характер и путь русского народа, имеющего за собой многовековую исто­ рию, стержнем которой являются православие и авторита­ ризм. Считают, что все остальные пути развития не подхо­ дят для русского народа и что только это движение предста­ вляет реальную альтернативу коммунизму, который чужд русскому духу и привнесен с Запада. Правозащитное же дви­ жение, как, например, вновь недавно сказал Солженицын в интервью Би-Би-Си, не учитывает этой специфики русской истории и толкает народ к новому Февралю, который обер­ нется новой трагедией. К тому же правозащитники, по мне нию Солженицына, рассчитывают на помощь Запада, кото­ рую Запад оказать не может, так как сам находится в сме­ ртельном кризисе и разложении. Ваше мнение об этом ком­ плексе вопросов? В частности, что Выдумаете и чем объясняе­ те не только резко критическое, но и апокалиптическое пред­ ставление о судьбе западной цивилизации?

Джилас. Для меня бесспорно, что православие — одна из ре­ альностей русской жизни, хотя я и не знаю, насколько оно сейчас распространено и активно. Я, между прочим, не верю в отмирание религии. Да и что есть, а что не есть религия?

Однако объединение религии и политики, то есть клери­ кально-авторитарный порядок, сегодня может иметь лишь катастрофические последствия, как для религии, так и для политики. То, что существовало на протяжении веков, не обязательно должно существовать и впредь. Петр Великий и Ленин продемонстрировали последствия объединения ре­ лигии и политики, или идеологии в качестве религии. Я мо­ гу допустить, что Россия снова станет православной, но я не верю, что православие могло бы руководить русским госу­ дарством и русской политикой. И что выиграла бы Россия, что выиграл бы мир от замены одного авторитарного режи­ ма другим?

Россия имеет — и какая нация не имеет — свою специ­ фику, свой путь развития. Но формы будущего и то, какой облик примет свобода, нельзя предвидеть. Возьмем, конкре­ тно,— свободно избираемые институты, законы, свободу со­ вести, свободу личности и слова. В них достаточно простора для специфических, национальных черт. Разве Франция и Япония одинаковы, хотя та и другая — демократические страны?

Да, Запад переживает кризис Кризис переживает и ком­ мунизм, особенно в области идеологии и экономики. Но нет оснований считать, что тот или другой мир стоят перед апо­ калиптической пропастью. И Запад, и Восток будут жить.

Многие, в частности, и в России, уже 150 лет — кто начал пер­ вым? — говорят о загнивании и гибели Запада. Но демокра­ тический строй может до известной степени терпеть загнива­ ние. Это в его природе. Без такого „загнивания" или броже­ ния нет ни свободы, ни омоложения. В различных же апока липтических видениях путают кризис отдельных форм, эко­ номических и социальных, с кризисом сознания и методов.

Но методы и сознание на Западе не переживают кризиса, по крайней мере, катастрофического. Экономика также не сто­ ит перед угрозой катастрофы, — по крайней мере, в обозри­ мом будущем. Быть может, это кризис приспособления к электронной революции в технике и к недавним пертурба­ циям на мировом рынке. Но я не могу судить об этом с пол­ ной уверенностью, так как недостаточно в этом компетентен.

Мне кажется странным замеченное мною наследствен­ ное злорадство некоторых русских оппозиционеров по пово­ ду кризиса на Западе. Разве их собственная страна не доста­ точно страдает, не достаточно больна, чтобы они не задумы­ вались более всего о ее исцелении? Пророчества ни к чему не обязывают. Пророчество — это слабость, в лучшем случае — утешение. Назовите мне пророчество, которое бы сбылось?

А Достоевский, могут сказать, разве не предсказал русской революции? Да, конечно. Но кто ее не предвидел? Ее предви­ дел и Маркс. Русская революция тлела целое столетие, и только слепые могли этого не видеть. Современные русские оппозиционеры слишком много заботятся о судьбе мира и слишком мало о жизни в России. Может быть, это их нацио­ нальная черта? Но мы, иностранцы, не можем просто так соглашаться с их пророчествами. Точно такую же позицию мы должны занять и по отношению к православному авторитаризму. Особенно к тому, что он явно презирает де­ мократов и всех атеистов не считает за людей.

Я стараюсь мирно спорить и мирно провести старость.

Но я люблю свою страну и считаю любой авторитаризм не­ приемлемым ни для себя, ни для своей страны. Я знаю по собственному опыту: чем сильнее власть, которая руковод­ ствуется любым „самым передовым учением" на правах истинной веры, тем слабее человек и тем сильнее ущемля­ ется человеческое достоинство.

Белоцерковский. Среди некоторых инакомыслящих в СССР существует мнение, что русское авторитарно-националисти­ ческое и религиозное направление среди диссидентов может быть использовано, в случае острого кризиса, так называе­ мыми национал-большевиками в КПСС в их борьбе за власть и ради установления откровенно националистического режи­ ма. Как Вы относитесь к такой перспективе?

Джилас. Я думаю, что „национал-большевизм" уже у власти.

Он утвердился при Сталине как идеологически-военный империализм, поскольку в СССР он и не мог бы быть дру­ гим. Если бы этого не было, то югославы, а за ними и другие, не имели бы причин взбунтоваться. Советский национал коммунизм имеет свой особый облик: форсирует русифи­ кацию, а формально признает равноправие;

усиливает рус­ ский элемент в партии и государстве, но в то же время дает отпор шовинистическим и даже великорусским излише­ ствам и экстремизму. Русский элемент форсируется, но — ради усиления всесоветской партбюрократии. Это — приспо­ собление к национально-великодержавным традициям, к националистическому подсознанию, но это и сохранение своей многонационально-партийной империи.

Виноваты ли з этом русские, или виноваты ли они бо­ лее других? Я не знаю, чего больше — шовинистического или догматического мракобесия в обвинении целой нации? Ви­ новаты те, которые угнетают;

те, которые извлекают поль­ зу из угнетения, не важно кого. Русские — это народ, кото­ рый в новой истории, быть может, больше всех страдал. Но это не дает русским никакого особенного права по отноше­ нию к другим народам. Права и страдания — вещи разные!

А кроме того, есть и такие народы, которые страдали не меньше русских, а может быть, будут страдать и больше. Ес­ ли русские оппозиционеры хотят, чтобы другие их любили и помогали бы им, они должны понять, что русские не лучше, чем другие. А мы знаем, что они и не хуже, чем другие.

Православный авторитаризм навязывает русским „моральные" запреты и идеологические догмы. Навязывает неправославным народам России Православие и Священную Империю. Отличную от советской, но все-таки Империю. И нет реальных шансов, что она будет миролюбивой и не склонной расширяться, используя меч религии.

ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО Игорь Померанцев « Я НА ЗЕМЛЕ, ГДЕ ВЫ ЖИВЕТЕ...» В нем все классично, даже год рождения и год смерти - букварны : 1890 — 1960.

Его стихи вошли в нашу плоть и кровь — и потому ве­ тер, ливень, полночь, поэты цитируют их без кавычек. Его стихи живут вне его книг и типографий. Его образы, моти­ вы, ритмы, настроения — неотвязны.

Одна, в пальто осеннем, Без шляпы, без калош, Ты борешься с волненьем И мокрый снег жуешь.

Стучат. Кто там? — Мария. — Отворишь дверь : — Кто там ? — Ответа нет. Живые Не так приходят к нам.

Вторая строфа принадлежит А. Тарковскому. Вот еще два отрывка, первый из Пастернака, второй — из Тарков­ ского.

Я просыпаюсь. Я объят Открывшимся. Я на учете.

Я на земле, где вы живете И ваши тополя кипят.

Льет дождь. Да будет так же свят, Как их невинная лавина...

Но я уж сплю наполовину, Как только в раннем детстве спят.

И:

Как сорок лет тому назад, Я вымок под дождем, я что-то Забыл, мне что-то говорят, Я виноват, тебя простят, И поезд в десять пятьдесят Выходит из-за поворота.

Эти стихи переплелись струями дождя, рифмами, строками, по которым движешься, как по серпантину.

Пастернак присутствует в чужих стихах исподволь, ибо он определил образ поэтического мышления совре­ менников.

Был полон лес мерцаньем кропотливым, Как под щипцами у часовщика.

(«В лесу»)...Сверчки и стрекозы, как часики тикали.

( « Марбург ») У Тарковского стихотворение «Кузнечики» начинает­ ся так :

Тикают ходики, ветер горячий...

У В. Соколова есть строчки :

Лишь часы моросят, Да кузнечики...

Помните пастернаковское?

Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин Вмерзшие бутылки голых черных льдин.

Булки фонарей, и на трубе, как филин, Потонувший в перьях нелюдимый дым.

Вот строфа из Соколова :

Мне издали ты кажешься иной.

Стоят сугробы маленькой стеной.

А фонари так пышно разодеты У булочной и у твоих дверей.

Мне хорошо. Уже давно поэты Не говорят о булках фонарей.

Чтобы с такой легкостью и естественностью вспом­ нить в стихах образ другого поэта, нужно не просто хоро­ шо знать поэзию, но породниться с ней, жить в его мире, как в своем.

Л. Григорьян начинает стихотворение :

Люблю твоих семь пятниц на неделе...

так и хочется продолжить :

И в них твоих измен горящую струю.

Еще за сорок лет до строк Д.Самойлова, ставших уже хрестоматийными, Я маленький, горло в ангине.

За окнами падает снег — Пастернак обронил :

... В поля, где впотьмах еще, перепела Пылали, как горло в ангине...

А. Кушнер завершает свой « Лавр » :

...И ветвь безжизненно упала, И море плещется устало, Никто не помнит ничего.

Помните финал пастернаковской « Вакханалии » :

Забыты шутки и проделки.

На кухне вымыты тарелки.

Никто не помнит ничего.

А вот и прямое признание Кушнера :

И этот прыгающий шаг Стиха живого Тебя смущает, как пиджак С плеча чужого.

Известный, в сущности, наряд, Чужая мета :

У Пастернака, вроде, взят, А им — у Фета.

А может, вовсе не у Фета, и вообще не у литературы, а у музыки?

Так некогда Шопен вложил Живое чудо Фольварков, парков, рощ, могил В свои этюды.

Нет, все же и у Фета.

Спи — еще зарею Холодно и рано...

От этих фетовских строк рукой подать до Спи, царица Спарты, Рано еще, сыро еще.

«Образованность — школа быстрейших ассоциаций».

« Цитата не есть выписка. Цитата есть цикада. Неумол каемость ей свойственна. Вцепившись в воздух, она его не отпускает...» — Это слова нашего другого гения, которому мало было писать стихи едва ли не лучше всех, но который — и это уже без едва ли — лучше всех писал и о стихах.

У Пастернака не книги, а цикадники. Вслушайтесь, как стрекочет в них мировая культура. Есть вздорное мне­ ние о том, что знания, начитанность чуть ли не вредны поэ­ ту, ибо заслоняют его от собственно жизни, лишают непо­ средственности восприятия. Что правда, то правда : еще ни одного среднего поэта образованность не сделала великим, еще никому не удалось энциклопедическими знаниями, ученостью, компенсировать отсутствующий талант. Но не было пока ни одного талантливого поэта, которому обра­ зованность повредила бы. Подобное противопоставление природы и культуры насильственно. Поэзия изначально чувственна. Пастернак — великий чувственник. Чувствен­ ность интеллектуала — предмет поэзии, не желающий по­ ступаться ширью и глубиной. Культура поэта проявляется не только в обилии ссылок, аллюзий, реминисценций, ци­ кад, но и в остроте сенсуальной. Пастернак образован в манделынтамовском смысле этого слова — не иначе как с отличием кончил школу быстрейших ассоциаций.

Анализ текста — нравственный долг литературоведа.

Давайте читать вместе. Вот первая строфа стихотворения из книги «Сестра моя —жизнь», впервые изданной в 1922 году:

Давай ронять слова, Как сад — янтарь и цедру ;

Рассеянно и щедро, Едва, едва, едва.

Значения слов «щедро» и «едва» — прямо противополож­ ны. Но Пастернак работает не значениями слов, а словами.

« Едва, едва, едва» — здесь вовсе не помалу, но сами листья, янтарь, цедра. Видите, от стихотворения, как от сентябрь­ ского дерева, отделилось три желтых листа? Этим листьям кружить, покуда жив наш язык.

Стихотворение 1914 года «Метель».

В посаде, куда ни одна нога Не ступала, лишь ворожеи да вьюги Ступала нога, в бесноватой округе, Где и то, как убитые, спят снега, — Постой, в посаде, куда ни одна Нога не ступала, лишь ворожеи Да вьюги ступала нога, до окна Дохлестнулся обрывок шальной шлеи.

Ни зги не видать...

и т. д.

Заметили, вьюга, как белошвейка, отстрочивающая и перемещающая кромку холстины, сдвинула, сбила первую строчку, и во второй строфе под рифму, как под иголку, попадает уже « ни одна», а не « нога»? Заметили, на две стро­ фы — ни одной точки? Зато есть нервущаяся строка-шлея, вьющаяся, заплетающаяся, змеящаяся, петляющая. Ни ми­ нуты продыху ни ей, ни нам. В общем, метель. В общем, ни зги не видать.

Стихотворение «Ветер», написанное в 1953 году.

Я кончился, а ты жива.

(Не верьте этому «я кончился». Сейчас начнутся стихи — нет, уже начались, — на которых мы совершим кругосвет­ ное путешествие, чтобы всем и вся раструбить, расшептать, размолчать — о любви) И ветер, жалуясь и плача, (Вторая строка — трещина в тишине) Раскачивает лес и дачу.

(Выход на волю, на воздух ;

те, двое, остаются в малень­ кой зыбке, раскачиваемые большим ветром) Не каждую сосну отдельно, А полностью все дерева Со всею далью беспредельной, (Уже не только двое, дача, лес, но все пространство дышит любовью) Как парусников кузова На глади бухты корабельной.

(Полшара позади) И это не из удальства Или из ярости бесцельной, (Виден родной берег, слезы застилают глаза) А чтоб в тоске найти слова Тебе для песни колыбельной.

(Кровля сомкнулась над головами ;

тишь).

Слово «любовь» не упомянуто вовсе. Не пришлось ни с чем ее сравнивать, не понадобилось раздувать ее до астро­ номических размеров. Одно из самых трогательных стихо­ творений русской любовной лирики держится на синтакси­ се, то есть на пунктуационно оформленном дыхании.

Помимо значения, слово имеет звучание, окраску, вес, запах, протяженность во времени и пространстве. Лю­ бой царскосельский школьник знал законы стихосложения и умел ими пользоваться. Разговоры о высоком профес­ сиональном уровне современной русской поэзии — чепуха на постном масле. Профессионализм проявляется в фак­ турной свободе поэта, в его власти над языковой тканью.

Нынешняя поэзия наша знает слово, мягко говоря, недос­ таточно. Она имеет понятие лишь о значении слова, а не о самом слове. Это следствие низкой культуры, общей, про фессиональной, чувственной. Мы пережили национальную трагедию. Культура грунтуется веками. Лев Толстой, Бу­ нин, А. Белый — не просто самородки, всплески природы.

Ф.Достоевский, устами одного из своих самых роковых героев — Версилова, говорил о том, что в России веками соз­ давался еще нигде не виданный высший культурный тип.

«Нас, может быть, всего только тысяча человек — может, более, может, менее, — но вся Россия жила лишь пока для того, чтобы произвести эту тысячу. Скажут — мало, возне­ годуют, что на тысячу человек истрачено столько веков и столько миллионов народу. По-моему, не мало». Эта самая тысяча — гарантия непрерывного развития национальной культуры. Мы пережили трагедию : эту самую тысячу час­ тью уничтожили физически, частью вынудили покинуть страну. Русские — огромный народ. Он способен к регене­ рации. Гений — незаменим. Его утрата — это утрата навсег­ да. Но можно взрастить другого гения. Язык нельзя сжечь.

Какой-то срок можно замалчивать, утаивать литературу.

Но уничтожить ее в наше время — невозможно. Язык и ли­ тература — источники нашего духовного возрождения. Бы­ вают времена, когда талант и профессиональная состоя­ тельность поэта сливаются с таким понятием, как граждан­ ский долг. Мы живем именно в такое время. Книги Пастер­ нака — гражданский подвиг поэта.

Чему учиться у художника? Макбет накануне гибели выкрикивает: «The world is a taie, told by an idiot, full of sound and fury» («Мир — это россказни идиота, полные шу­ ма и ярости»). Шум — это сжимающаяся вокруг нас, леде­ нящая жилы, враждебная нам астральная мгла и стынь.

Ярость — это наши хрупкие, но теплые и дышащие тела, это наши маленькие, как каштаны, но пульсирующие и работа­ ющие сердца. Постижению шума и ярости и должно учиться у великого поэта тем, кто берется за перо, и всем тем, для кого жизнь не род занятий, а призвание. Мне кажется, у Пастернака была такая же тяга к Шекспиру, как и у Шекс­ пира к Пастернаку. Шекспир знал : не напиши он сам строк:

Страна неузнаваема. Она Уже не мать нам, но могила наша.

Улыбку встретишь только у блажных.

К слезам привыкли, их не замечают.

К мельканью частых ужасов и бурь Относятся, как к рядовым явленьям.

Весь день звонят по ком-то, но никто Не любопытствует, кого хоронят.

Здоровяки хиреют на глазах Скорей, чем вянут их цветы на шляпах, И умирают даже не болев, — это сделал бы Пастернак. Занимаясь в Университете, я хотел написать пьесу «Юность Гамлета» с оглядкой на май 1968 года. На втором курсе куратор моей группы сказала:

« Это ваши лучшие годы. Вы будете вспоминать о них всю жизнь ! » Должно быть, нигде так явственно не ощущается бездуховность, как в Университете, ибо именно там ее не должно быть. Я и впрямь хочу, но не могу забыть эти се­ рые — и потому кажущиеся отсыревшими — стены, эти мглистые коридорные закоулки, забитые трясущимися над конспектами студентами на одно лицо, этот сиротский воз­ дух аудиторий, пропахший тряпкой для стирания мела, эту унизительную экзаменационную процедуру, бесконечную до одури. Мы сбегали с лекций в университетскую библио­ теку, на фильмы Вайды или Висконти, в пивную по ули­ це 28-го июня. На третьем курсе я просто переселился в Библиотеку. Ночевал в одном из бесчисленных ящичков, наполовину заполненном карточками, в комнате, где поме­ щался каталог. Шуршал заказами, шелестел страницами.

Вынюхивал гениальные воспоминания А. Белого. Дрожал над надежными, как мебель, довоенными томами Пруста.

Там было еще несколько ребят — на весь Университет, на весь наш город. Они тоже жили в Библиотеке. Тоже вече­ ром прятались в ящички. Мы сталкивались ночью между стеллажами, насупленные, бормочущие, кто с фонариком, кто с шахтерской лампой, похожей на намордник. У нас был пароль: «"Интернациональная литература", 35-ый год ! » Кому надо, поймет наш пароль. Кто провел хоть одну ночь в узком ящичке, кто смог вогнать свое гигантское те­ ло в пыльное, изъеденное шашелем квадратное гнездо, что­ бы потом при свете фонаря «летучая мышь » сходить с ума и умирать от счастья над строкой поэта, тот поймет наш па­ роль. Да, Джойс! Да, «Улисс»! Пьеса «Юность Гамлета» должна была быть стремительной, искрящейся, как студен­ ческая жизнь, которая не получилась у меня. Впрочем, пьеса тоже не получилась...

Для Пастернака метафора — не троп, не оборот речи, не стилистический прием, но образ мышления. Он не пря­ чет своих первоисточников, ни библейских (в романе он приводит слова Магдалины: «Отпусти мою вину, как я распускаю волосы»), ни фольклорных (ворожба солдатки Кубарихи, тоже из романа: «И я тебе в тот столб снеговой, в тот снеговорот нож залупну, вгоню нож в снег по самый черенок, и весь красный в крови из снега выну»). Не этим ли ножом орудовали в «Метели», написанной еще в 1914 го­ ду?

Дыра полыньи, и мерещится в музыке Пурги : — Колиньи, мы узнали твой адрес !

Секиры и крики : — Вы узнаны, узники Уюта ! — и по двери мелом — крест-накрест.

В 1917 году в стихотворении «Осень» Пастернак наз­ вал стрекоз пунцовыми. Спустя сорок лет в «Стогах» по прежнему «снуют пунцовые стрекозы». Это не однообра­ зие или усталость, а последовательность, стремление к не­ преложности. Впрочем, какая уж там усталость. Вот упру­ гие, без всякой одышки, свежие и энергичные стихи поэта, которому уже под семьдесят :

О, женщина, твой вид и взгляд Ничуть меня в тупик не ставят.

Ты вся — как горла перехват, Когда его волненье сдавит.

Или:

Сколько надо отваги, Чтоб играть на века, Как играют овраги, Как играет река, Как играют алмазы, Как играет вино, Как играть без отказа Иногда суждено.

Пастернак и Мандельштам — два полюса новой рус ской поэзии. Пастернак — полюс высоты. Мандельштам — полюс глубины. Пастернак пытался обнять весь мир, все мироздание. Мандельштам пытался вместить весь мир в се­ бе. Слова «высь», «небо» — одни из самых частотных у Пастернака. Почти все его стихи живут под открытым не­ бом. Чувство высоты, тяга в высь — биологически, генети­ чески присущи человеку. По-видимому, возникновение и существование религии во многом обусловлено этим чув­ ством. Пастернак возвышает быт до священнодействия.

« Отдельная человеческая жизнь стала Божьей повестью, на­ полнила своим содержанием пространство вселенной.». Но Бог у Пастернака двадцатых-тридцатых годов чаще всего присутствует в облике стихийных явлений, он растворен в воздухе. Если он и появляется во плоти, то это молодой и крепкий Бог — демиург.

Так играл пред землей молодою Одаренный один режиссер, Что носился как дух над водою И ребро сокрушенное тер.

И, протискавшись в мир из-за дисков Наобум размещенных светил, За дрожащую руку артистку На дебют роковой выводил.

(«Мейерхольдам», 1928 год) В пятидесятых годах Бог у Пастернака все чаще по­ является в облике Иисуса Христа. Поэт размышляет и пи­ шет о нем без околичностей. « И вот в завал этой мрамор­ ной и золотой безвкусицы /имеется в виду Римская импе­ рия — И. П. / пришел этот легкий и одетый в сияние, под­ черкнуто человеческий, намеренно провинциальный, гали­ лейский, и с этой минуты народы и боги прекратились и начался человек — пахарь, человек — пастух в стаде овец на заходе солнца, человек, ни капельки не звучащий гордо, че­ ловек, благодарно разнесенный по всем колыбельным пес­ ням матерей и по всем картинным галереям мира». Готи­ ческому порыву мешала барочная оснастка. Пастернак пы­ тался избавиться от нее. К счастью, у него это редко полу­ чалось. Знаменитые строки Во всем мне хочется дойти До самой сути никакого отношения к поэзии не имеют. Поэзия в этом стихотворении начинается строфою ниже, она — в гонке однородных членов предложения, в каком-то горловом присутствии поэта, в строчечном слаломе.

Не любить гения — безнравственно. Все мои друзья любят Пастернака.

НАДО ПОМОЧЬ Поэт Геннадий Николаевич Айги, живущий в Москве, до сих пор не издан на русском языке. Суще­ ствует малодоступное учебное университетское изда­ ние (W. Kazack, Arbeiten und Texte zur Slavistik, Mn chen, 1975), с весьма ограниченным количеством стихотворений.

Теперь появилась возможность издать двух­ томник произведений Айги, в который войдут стихо­ творения до 1979 года. Стоимость такого издания 30000 франков. Друзья Геннадия Айги решили соб­ рать эту сумму. Они обращаются к Вам с просьбой принять участие в издании запрещенного поэта. Са­ мая скромная сумма явится вкладом в это благое предприятие, ибо она послужит тому, чтобы сохра­ нить достояние русской культуры. Это издание позво­ лит исправить большую несправедливость в литера­ турной судьбе замечательного мастера, поэта Генна­ дия Айги.

Пожертвования можно отправить по адресу:

Vronique Lossky 3, rue Saint Louis-en-l'Isle, 75004 Paris Compte bancaire: BRED 611 01 7003.

Андрей Синявский ОДИН ДЕНЬ С ПАСТЕРНАКОМ Я видел Пастернака по-настоящему один раз и про­ вел с ним, задавая вопросы, разговаривая, несколько часов, показавшиеся мне одним полным днем. В самом конце 57-го года Борис Леонидович пригласил меня к себе в Пе­ ределкино. Поводом послужила моя статья о поэзии Пас­ тернака, предназначавшаяся вначале для трехтомной Исто­ рии советской литературы, которая подготавливалась институтом, где я тогда работал. Написав статью, я был в ней не уверен ;

я сомневался, насколько мне удалось войти в поэтический мир Пастернака, насколько я угадал его об­ раз. Я шел непосредственно от поэтических текстов Пастер­ нака — и не знал, правильно ли я их понимаю по сравнению с авторским замыслом. Серьезной исследовательской ли­ тературы на эту тему не имелось, а критические статьи, появлявшиеся изредка на протяжении всей его жизни, но­ сили большей частию именно критический в дурном смыс­ ле, то есть проработочный или погромный характер. Но вот в короткое время оттепели, после XX-го съезда, появилась возможность издать о Пастернаке более объективную рабо­ ту, и я за нее схватился, хотя шансов на опубликование было очень мало. Мои сомнения в себе кончились тем, что, Выступление на коллоквиуме в Серизи (Франция).

еще никому не показывая статьи, я решился послать ее по почте на суд самому Пастернаку. К моему удивлению, к моей глубокой радости, очень скоро пришел ответ Бориса Леонидовича, весьма для меня лестный, а в письме — пред­ ложение как-нибудь приехать к нему в гости в Пере­ делкино.

Встреча с Пастернаком, помимо человеческой, сенти­ ментальной стороны дела и личного события в моей жизни, была для меня проверкой некоторых мыслей, наблюдений над его стихами и попыткой что-то выяснить, уточнить в его поэтическом облике. Поэтому и сейчас, здесь, я не ста­ ну касаться бытовых и портретных подробностей и делить­ ся моими впечатлениями, переживаниями, которые сопут­ ствовали этой встрече. Мне хочется сосредоточить внима­ ние на содержании высказываний самого Пастернака, свя­ занных с его пониманием собственного пути. То был его рассказ в ответ на мои расспросы, либо в ходе разговора Борис Леонидович, увлекаясь, сам переходил к какой-ни­ будь новой теме.

Я спросил по поводу даты написания книги Сестра моя - жизнь, насколько она, эта дата, вынесенная на ти­ тульный лист, — «Лето 1917 года» — действительна и акту­ альна для этой книги, или же она носит скорее условный и формальный характер. Я не берусь воспроизводить, имити­ ровать прямую речь Бориса Леонидовича. Но когда он заго­ ворил о Сестре моей - жизни и о времени ее написания, само объяснение его, которое лучше назвать словоизлия­ нием, внезапно приобрело тот захлебывающийся, востор­ женный строй, каким проникнута эта книга. Он словно торопился пересказать ни с чем не сравнимое состояние ду­ ши и мира, какое им тогда овладело, передать «световой ливень», по слову Марины Цветаевой, который вдруг обру­ шился на него летом 17-го года. Потому и датировка кни­ ги так дорога Пастернаку, содержательна, принципиальна — как время и место встречи с чудом, его посетившим, от него не зависевшим, дарованным и пролившимся свыше.

Это чудо, это событие своей жизни, может быть,единствен ное по интенсивности, по мощной широте вдохновения, Пастернак тогда, в разговоре со мною, лучше и ближе все­ го выразил одной строчкой своего стихотворения «Стри­ жи», которую он несколько раз, упиваясь, прочитал :

Нет сил никаких у вечерних стрижей Сдержать...

Что сдержать — уже не важно. Важно, что нет никаких сил сдержать этот напор духа и языка.

Pages:     | 1 || 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.