WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 6 ПАРИЖ 1980 Журнал редактируют :

M. РОЗАНОВА А. СИНЯВСКИЙ The League of Supporters : Ю. Вишневская, И. Голомшток, А. Есенин -Вольпин, Ю. Меклер, М. Окутюрье, А. Пятигорский, Е. Эткинд Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1980 © Электронное издание "Im Werden" 2005 http://imwerden.de Адрес редакции :

8, rue Boris Vilde 92260 Fontenay aux Roses FRANCE Нынешний номер «Синтаксиса» открывается публика­ циями двух авторов, живущих в России, - Раисы Лерт и Гри­ гория Померанца. Оба они принимают участие в самиз датском журнале «Поиски», который подвергается сейчас жестоким преследованиям.

Между тем, остановить процесс интеллектуальных, творческих и духовных исканий в России уже невозможно.

Сила и значение исканий, представляется, не в создании ка­ кой-то единой, авторитетной доктрины, не в выработке раз и навсегда принятой "платформы" (такое уже бывало в русской истории и к добру не привело), но в развитии свободной мысли как таковой, которая в определенной степени самоценна, которая потому и свободна, что следу­ ет разными путями, опираясь на многообразный и противо­ речивый человеческий опыт. В свое время Лев Шестов ска­ зал: «Думать, настоящим образом думать человек начинает только тогда, когда он убеждается, что ему нечего де­ лать... » Имеется в виду не праздность, не отсутствие дела, а безвыходность положения, в которое попадает человек, а иногда и большая историческая эпоха. Слишком долго рос­ сийские умы и руки были заняты "деянием", которое сто­ ило большой крови и завело в тупик. Настало, по-видимо­ му, время поисков, время "не делать, а думать" и "пафос деяний ", не дававший покоя стольким поколениям, по воз­ можности компенсировать широким и спокойным раз­ думьем над тем, что происходит, над историей, над "миро­ выми загадками", над проблемами культуры и другими предметами живой, разветвленной мысли...

СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ Раиса Лерт ПОЗДНИЙ ОПЫТ Да, очень поздний. К счастью? К сожалению?

Прожить семьдесят три года, пройти — ребенком — через бури гражданской войны, через тринадцать раз сменявшиеся в моем родном Киеве власти, через немец­ кую оккупацию 1918 года, через деникинский погром, через бесчинства петлюровцев, через короткое комсомоль­ ское подполье во время захвата Киева белополяками...

Потом, в юности и зрелости пережить преследование и раз­ гром внутрипартийных оппозиций (о преследовании и раз­ громе других социалистических партий я тогда не думала), пережить массовый террор 1935-1939 годов, когда я поте­ ряла стольких близких, пережить бурный взлет антисеми­ тизма 40-50-х годов, уже приближавшийся — вот-вот! — к своей кульминации... Пережить все это — и все, что было потом (постепенное освобождение собственной мысли:

сначала «оттепель» и связанные с ней иллюзии, потом «Но­ вый мир» Твардовского, дело Синявского-Даниэля, чтение Самиздата, оккупация Чехословакии)... И, наконец, собст­ венные статьи, впервые написанные без «внутреннего ре­ дактора»...

Это все схема, пунктир. Но все это прожито, продума­ но, прочувствовано.

... А вот обыска у меня до сих пор не было. До семи десяти трех лет. До 25 января 1979 года. И даже не случа­ лось мне ни разу попадать к моим друзьям, когда у них «шмонали» все — от стенограммы партийных съездов до любовных писем. Рассказов слышала много, читала того больше, но — должна признаться — ничто не заменяет лич­ ного опыта. Прав был Гете: теория сера по сравнению с вечно-зеленым деревом жизни...

И как бы для того, чтобы перед концом моего жиз­ ненного пути дать мне подтверждение этого философско поэтического тезиса, в моей передней прозвенел зво­ нок...

... Ничто не может заменить личного опыта. Это вер­ но, но верно и то, что пережитый опыт уже не повторяется.

Нельзя, утверждал еще древний философ, дважды вступить в одну и ту же реку: и ты другой, и река — другая, и другие кругом берега.

... Меня уже исключали однажды из партии — сорок с лишним лет назад, в эпоху «бдительности», наступившей после убийства Кирова. И не было для меня — тогдашней, тридцатилетней — периода в моей жизни более тяжкого, чем эти полгода отлучения, горя более глубокого, чем ощу­ щение недоверия ко мне моей партии. Даже личные обиды (а они были велики) блекли и меркли перед этим сознани­ ем отчужденности, вытолкнутости, остракизма...

И вот прошло больше сорока лет. Сижу в своей обыс­ канной квартире, перед опустошенными ящиками и — ду­ маю. Вот я исключена из партии, в которой я пробыла года и пять дней (с 16 марта 1926 года по 21 марта года), из партии, в которую вступила честно и восторжен­ но, которой отдавала весь жар души, все силы и помыслы.

Ищу в себе отзвук той, прежней, более чем сорокалетней давности, боли...

Нет, не нахожу. Нет боли. Нет, правда, и радости.

Нечему соболезновать, но не с чем и поздравлять. Соболез новать — чему? Я не горюю — и никаких претензий к бюро горкома у меня нет. Нарушения уставного порядка — пус­ тяки по сравнению с тем, что мои духовные связи с этой партией отмерли давно: они отмирали постепенно, по мере того, как перерождалась и умирала сама партия.

Я не собираюсь, как иные, оправдываться в своей бы­ лой партийности. Коммунистом я стала не случайно, сама, по доброй воле и по убеждению, никто меня не уговаривал и никто на меня не давил. В партию я вступила радостно, готовая на любые жертвы и тяготы. Но — не в эту партию.

Той давно нет в живых, а звание члена этой партии я давно не считаю высоким. И с членством в этой партии мои взгляды действительно несовместимы, — что правда, то правда.

Тогда почему нет радости? Почему не с чем поздрав­ лять?

Потому что — поздно. Поздно — и не по моей иници­ ативе. Решение принято и осуществлено не мною, а ими — тогда, когда они нашли это удобным.

Почему я не отправила свой партбилет в ЦК, как Алексей Костерин, еще в 1968 году, после оккупации Чехословакии? Ведь мне уже тогда все было ясно...

Ищу в себе ответа на этот вопрос, хочу докопаться «до самой сути». Страх? Может быть, и страх: не буду пытаться выглядеть лучше, чем я есть. Но, мне помнится, главным было что-то другое, что я не могу назвать иным словом, чем тоска. Память о былой общности еще была жива, еще ныла и болела, хотя самой общности уже давно не было — так болят не существующие уже пальцы ампу­ тированной руки. Общности уже не было — ни идейной, ни эмоциональной. Я знала: пусть провозгласят свободу мыс­ ли и политических объединений — и люди, сидящие со мной на собрании, разбегутся не меньше, чем по пяти партиям.

А большинство вообще ни в какую партию не пойдет, а пойдет домой — сыты по горло. Но фантом, миф, иллюзия держали мою руку, мешали ей обрубить канат и полететь — в пустоту, в одиночество.

И что уж совсем правда: я очень боялась публичного аутодафе. Почти физически я заранее ощущала, как буду стоять под ливнем грязи. И заранее содрогалась (вероятно, я ошибалась : скрыли бы, как скрыли сейчас). И, подсозна­ тельно избегая мучительной процедуры, ухватилась за сове­ ты трезвых друзей: не надо-де, оставаясь в партии, ты су­ меешь сделать больше. Вечные иллюзии трезвых, вечные оправдания нравственных уступок !

Так или иначе — я этого не сделала. Так с чем же меня сейчас поздравлять? С тем, что они решили за меня? С фор­ мальным завершением того краха всей жизни, который наступил давно?

... Река — другая, и берега ее — другие, и несет ее течение совсем не к той цели, к которой я стремилась.

Может быть, то, что я пишу, никому и не нужно.

Опыт каждой жизни неповторим, моя подходит к концу, а молодые плывут уже в другой реке, у них свои проблемы, свои преграды, свои подводные камни и буруны. И все же я смотрю на них не только с надеждой, но и со страхом.

Страхом — за них. Да, они избавлены от тех шор, которые носила большую часть жизни я, от той ограниченности и фа­ натизма, которые были свойственны мне, как и многим моим сверстникам. Но не заменяют ли они их другими?

Просто меняют плюс на минус, кумиры на кумиры? Пони­ мание прошлого подменяют его огульным размашистым отрицанием — как в свое время делали и мы. Помнится, мы уверенно говорили: «Ну, кто теперь верит в Бога?

Одни старики и старушки!» И никто из нас ни Библию, ни Евангелие даже в руки не брал. Не похоже ли это на нынешнее уверенное невежество: «Ну, кто теперь всерьез принимает марксизм?» А сами Маркса даже не перелис­ тывали.

Прошло полвека — все изменилось. Что произошло — новый пророк с неба спустился? Нет, просто чаяния и на­ дежды людей не оправдались. А чаяния были светлыми, надежды — огромными. «За горами горя» нам виделся «солнечный край непочатый». Оказалось: никакого солнеч­ ного края, новое горе — горше горького, новый кнут — хлеще старой нагайки.

Так что же теперь — петь гимны нагайке?

И поют. И в Самиздате, и в Тамиздате все чаще попа­ даются попытки реанимации, нравственной реабилитации позапрошлого. «Солнечный край» рисуется позади, в ста­ рой царской России с ее идеалом «православия, самодержа­ вия и народности». И утверждается, что в этом вообража­ емом раю не было ни нищеты, ни унижения человеческого достоинства, а было сплошное духовное братство и всеоб­ щая любовь. И, значит, не было у революции никаких кор­ ней, а просто появились откуда-то демоны-большевики и дьявольским произволением изнасиловали старую доб­ рую Россию. И вот я уже читаю отрывок из некоей совре­ менной поэмы — гимн-апологию белой армии, которая сражалась «за Русь и власть, за честь и веру». Что знает автор об этой армии? Вряд ли что-нибудь, кроме литера­ турных реминисценций из «Доктора Живаго». А я своими глазами видела этих «белых ангелов», когда они в году грабили, убивали и насиловали.

Мне возразят — а противоположная сторона? Кто спо­ рит — на этой стороне было, думаю, не меньше жестокости и зверств (об этом, кстати, и Блок писал, и Короленко, и Бабель, и даже малоизвестный советский писатель Влади­ мир Зазубрин). Но я помню на этой стороне и героизм, и самоотверженность, и благородство. Помню мальчиков и девочек, моих сверстников, и постарше, которые «с песней падали под ножом, на высоких кострах горели». Не за власть, не за привилегии, не за комфорт, не за наследствен­ ные имения, — за освобождение человечества.

Прошло шесть десятилетий — и пора уже перестать уподобляться тем восьмилетним и десятилетним ребятиш­ кам, которые в 20-х и 30-х годах делили мир на «красных» и «белых», густо зачеркивая «белых». Сегодняшние соро­ ка-пятидесятилетние дяди с детской непосредственностью проделывают с историей то же самое — только зачеркивают «красных». Среди этих зачеркивателей, руководствующих­ ся по преимуществу принципом «наоборот», — не только историки, перекраивающие историю. Есть среди них и философы, и экономисты, проповедующие, что спасение России придет не от Христа, не от Мессии, не от Маркса и не от правозащитного движения, а от... барыги-спекулянта.

Я думаю, что это — очередной истерический бросок в противоположную сторону, в «наоборот»: от постыдного государственного всевластия над личностью — к идеализа­ ции всевластной «хапающей» личности. Есть броски и по страшнее — от неосуществившейся идеи братства народов к кровавой идее воинствующего национализма, бродящей сейчас по всему миру и поощряемой в нашей стране.

Гораздо более глубокие корни имеет нынешний по­ ворот многих интеллигентов к религии. Я — давний и не­ обратимый атеист, но и я думаю, что этот поворот — не только реакция на монополию государственно-обязатель­ ного атеизма и не менее государственно-обязательного «марксизма», обессмысленного казенными толкователями.

Тут и тоска по утраченной духовности, и стремление к сво­ боде и раскованности непосредственного чувства — многое тут есть...

Я не собираюсь здесь заводить спор с верующими:

пусть каждый верит в то, во что верит, и любит то, что лю­ бит. Но вот среди людей, как бы протестующих против ду­ ховного угнетения, против идеологической мнополии, зреет и наливается соками течение, требующее просто заме­ нить одну господствующую идеологию другой: монополию «государственного марксизма» — монополией «государст­ венного православия», современный тоталитарный строй — тоталитарностью православной монархии. Если учесть, что это течение сливается и срастается с широко распространя­ емым и полуофициально поддерживаемым национализ­ мом, — можно представить, какая новая «зияющая высо­ та» открывается перед нами.

Пусть каждый верит в то, во что верит, и любит то, что любит. Пусть. Но вот именно — каждый. Этих — сто­ ронников еще одного варианта духовных «ежовых рука­ виц» — я в сторонники не возьму. Как и тех, от кого ушла.

... Эти страницы — не попытка завязать диспут, дать рецепт или, упаси Боже, создать новую «теорию». Это — проверка собственной души, расчет с прошлым, стремле­ ние понять настоящее.

... Изменила ли я идеалам моей юности? Нет, — пусть обвиняют меня в этом все партследователи и партруково дители, вместе взятые, давно эти идеалы предавшие и про­ давшие. Я и сейчас не знаю ничего светлее и прекраснее этих неосуществленных (может быть, они и не могли осу­ ществиться? не знаю) идеалов. Я и сейчас считаю, что меж­ национальное братство благороднее национальной отчуж­ денности и ограниченности, — не говоря уже о ненависти.

Что человек не должен быть объектом ничьей эксплуата­ ции. Что демократические права и свободы должны стать уделом всех людей. Это все — идеи социалистические, коммунистические. Я от них не отказывалась, не отказы­ ваюсь и не откажусь.

От чего я отказалась — это от монополии на истину, от нетерпимости, от уверенности в собственной непогре­ шимости. От «единомыслия» и «единогласия», погубивших — я в этом уверена! — те самые идеи, во имя которых я пятьдесят три года назад вступила в партию. «Единомыс­ лия» и «единогласия», давно уже выродившихся в насилие, фарс, насмешку и ложь. Теперь я считаю главным — оста­ ваясь собой, пробиться к другим, к их голосам, к их мыс­ лям. Не анафемы провозглашать и не гимны петь, не снаб­ жать прошлое ни ангельскими нимбами, ни дьявольскими рогами, а попытаться понять его, чтобы пробиться к буду­ щему. Попытаться понять: что произошло? Что произошло с людьми и с их извечной мечтой о «светлом будущем», которое теперь упоминается не иначе, как в иронических кавычках?

Но ведь человеку всегда было свойственно — свой­ ственно и сейчас! — надеяться на светлое будущее без кавычек. Надеяться — и по мере сил приближать его. Хотя бы искать путей такого приближения.

Как искать? Единственный, хотя и трудный в наших условиях способ поисков — мысль и слово. Движение мыс­ ли, выраженное в слове, которое могут прочитать другие.

Закостенелость, законсервированность, остановленность мышления, — вот что губительно. Система, в которой мы живем, настолько замкнуто-тупа, настолько лишена всяко­ го свежего дуновения, проблеска, что встречную мысль на­ до разыскивать чуть ли не ощупью. Даже встретиться двум мыслям подчас трудно. И мы нащупываем, ищем, срываем­ ся, сходимся, расходимся, теряем нить, хватаемся за дру­ гую... Нам мешают, не дают додумать, договорить, понять друг друга, к нам врываются с обысками, хватают наши статьи и письма, вызывают на допросы, угрожают...

Но движение высвобожденной, раскованной мысли неостановимо.

Так начался в шестидесятых годах и мой путь, кото­ рый закономерно привел меня к обыску и к исключению из партии. Он начался с высвобождения собственной мысли из-под гнета «единомыслия» и со встреч с другими, по-раз­ ному мыслящими людьми. Естественно, что на этом пути я встретилась и с теми, общение с которыми партследовате лями и просто следователями сегодня инкриминируется, — с правозащитниками, диссидентами, назовите как хотите.

Я глубоко уважаю этих людей за бесстрашие и само­ отверженность, с которыми они борются за права человека, не употребляя никакого оружия, кроме мысли и слова. Я радуюсь тому, что сблизилась с некоторыми из них, и что моя мысль и мое слово (и моя подпись) иногда включают­ ся в их мирный арсенал.

Но я знаю: у меня и здесь вряд ли найдется много единомышленников. По-разному мы оцениваем прошлое, различно прогнозируем будущее. И я знаю: если партследо ватель требовал, чтобы я покаялась в измене коммунизму, то найдутся и такие, что потребуют от меня раскаяния в верности ему.

Покаяний не будет — ни там, ни здесь. Я ничему не изменяла и никому не собираюсь присягать. Отречения — ни от моего прошлого, ни от моих сегодняшних друзей — от меня никто не дождется.

Да, пересматривать мне есть что, и есть чего стыдить­ ся. Но есть и чем гордиться. Отказываясь содействовать ньшешним насильникам, я одновременно отказьшаюсь признать их наследниками и продолжателями славных по­ колений русских революционеров. Тех, кто самоотвержен­ но, бесстрашно и бескорыстно защищал права человека тогда и протягивает из прошлого руки сегодняшним право­ защитникам. Я продолжаю чтить «немодные» социалисти­ ческие идеи — ныне окровавленные и разодранные на лозунговые тряпки «толстомордыми» из «органов», рай­ комов (и повыше), пытающимися прикрыть ими свою идейную наготу.

С тем меня и возьмите.

Демократическим ли социализмом, либеральной ли демократией назовете вы или я то общество, к которому мы стремимся, но в этом обществе мысль, слово, личность должны быть свободны. И ни у кого не будет кляпа во рту, и ни у кого государство не станет воровать его дневники, статьи и письма, и никто не пойдет в лагерь за разномыслие с властью или за помощь ближним. Эта цель у нас — общая.

И пусть каждый делает, что может.

Я могу немного: мало осталось времени и сил. И я не берусь ответить на многие жгучие вопросы, на главный из них: почему произошло то, что произошло, и могло ли быть иначе? Пусть ищут ответа ученые. Я — не теоретик, не философ, не историк. Просто старый человек, много по­ видавший, много думавший и кое-что понявший. Может быть, поздно, но все-таки понявший. И моя более чем семи­ десятилетняя жизнь совпадает с более чем шестидесятилет­ ней историей моей страны, которую я наблюдала и в кото­ рой участвовала. Одна из тех, кому есть что сказать и кто мо­ жет сказать, как это было на самом деле. И постараться ска­ зать «правду, одну только правду, ничего кроме правды!» Может быть, это и есть мой главный долг?

Апрель 1979 года.

Григорий Померанц СОН О СПРАВЕДЛИВОМ ВОЗМЕЗДИИ (Мой затянувшийся спор) Статья А.И.Солженицына «Образованщина» заново по­ ставила передо мной вопрос о полемических приемах ве­ ликого писателя, тему, впервые взволновавшую меня еще в 1967 году, при чтении романа «В круге первом».

Я согласен с замечанием Александра Исаевича (в «Те­ ленке»), что 80% так называемой интеллигенции - "обра­ зованщина.'' Но по сути — не знаю, как считать, по какому принципу исчислять проценты... (Может быть даже не 80, а 90-95...) Настоящие врачи, настоящие учителя, художни­ ки, ученые — существуют на задворках чиновничьего об­ щества и в процентном отношении составляют совершен­ но ничтожную его часть;

существуют с мучительными компромиссами, с трудом принося минимальную дань вежливости общественным условностям;

но они все-та­ ки существуют. И я думаю, что авторы, писавшие статьи в «Христианский вестник», принадлежат именно к интел­ лигенции, а не к чиновничеству. Что же до несогласия с некоторыми идеями Александра Исаевича, то разномыс­ лие — не основание для ссылки в образованщину. Во вся­ ком случае — для человека, который отказывается от традиций социал-демократических междоусобиц, пестрев­ ших обвинениями в мелкобуржуазной неустойчивости и в объективном пособничестве классовому врагу. На глу Статья Г.Померанца была опубликована в самиздатском журнале "Поиски", №3. Печатается с небольшими сокращениями.

бине глубин истина едина;

и даже едина с добром и кра­ сотою, и всеми другими ценностями. Но это не значит, что истина может быть однозначно высказана словом;

это не значит, что существует только одна оппозиция: Солжени цынская Правда — Казенная Ложь, и всякое несогласие с Александром Исаевичем в конечном счете сводится к ка­ зенной лжи.

Каков бы ни был в светлом будущем государствен­ ный строй России, царство духа — республика;

интелли­ генция никогда не станет ротой, шагающей в ногу.

Если когда-нибудь воссияет Истина (хотя бы и в той форме, в которой ее исповедует А.И.Солженицын), образо ванщина, интеллигенция 4-го сорта, ракитины, — будут кричать «ура!» (они всю дорогу кричат «ура» победите­ лю). А какой-нибудь еретик Карамазов непременно высту­ пит со своим особым мнением и испортит торжество. Та­ кой уж у него скверный характер. Даже один призрак по­ беды заставляет его тревожиться вместе с Абрамом Тер­ цем:

« Здесь, на этом месте, литературе следует быть насто­ роже и не поддаваться обаянию с чувством, со всей правди­ востью произнесенного слова... Мы оказываемся перед кровавой дилеммой: с кем вы, мастера культуры? За прав­ ду или за казенную ложь? При такой постановке вопроса у писателя, понятно, нет выбора и он гордо отвечает: "За правду!" Но, провозглашая "за правду", нужно помнить, что сказал Сталин... ("Пишите правду - это и будет соци­ алистический реализм ").

Дошло до того, что правды надо бояться. Чтобы она опять не села нам на шею... В противном случае все обеща­ ющая, освобождающая словесность опять сведется к отче­ ту о том, как мы мучились и что предлагаем взамен. Све­ дется к вопросам "Что делать?" и "Кто виноват?" И все пойдет прахом, и начнется все сначала: "освободительное движение", "натуральная школа", "передвижники" и, как естественный венец, "партийная организация и партийная литература"...» * Солженицын, великолепный полемист, выхватил из *) Абрам Терц. Литературный процесс в России. "Континент", №1.

контекста «Литературного процесса» четыре слова: «Рос­ сия — мать, Россия — сука! » — и этими четырьмя словами, как цензорским крестом, перечеркнул все мысли, которые трудно было опровергнуть *. Но я продолжаю спор, и это мой спор за республику идей, против самодержавия прав­ ды. Я готов повторить то, что сказал когда-то Нильс Бор:

бывают истины ясные и истины глубокие. Ясной истине противостоит ложь, глубокой — другая истина, тоже глубо­ кая. Есть огромная область, где веками противостоят друг другу равно глубокие истины. И как раз эта область — ко­ ролевский домен интеллигенции. Слишком большая захва ченность борьбой за ясные истины сужает почву, на которой могут укорениться истины глубокие. Ты мне ври, да ври по-своему и я тебя поцелую, — говорил на заре русской ин­ теллигенции пьяный Разумихин. Соврать по-своему — это лучше, чем правда по-одному, по-чужому. Правда не уйдет, а жизнь заколотить можно. Примеры были...

ДВЕ ФИЛОСОФИИ ЗЛА То, что сталкивает меня с Александром Исаевичем, нельзя свести к недоразумениям, к непониманию друг дру­ га. Скорее это разное понимание зла, сосредоточенность на разных сторонах зла. Солженицына увлекает задача борьбы с возмужавшим, окрепшим злом. Я смотрю на такое зло глазами Лао-цзы: твердое, крепкое — завтра будет мерт­ вым. Мне страшно другое: младенчество зла, первый по­ ворот добра к злу, первые его робкие, прелестно нетвер­ дые шажки. Розовые пальчики, которые завтра сожмут топор. Сдвиг в душе змееборца, начало остервенения, из которого вырастает новый змей.

Я убежден (вместе с Плотином и Августином), что в глубине бытия зла просто нет. Есть только цельный, не­ порочный свет без всякой тени. Но в пространстве и време­ ни нельзя осветить все сразу. Что-то всегда будет в тени.

Бороться за добро — значит по возможности поворачи *) Хотя, с философской точки зрения, "Россия — сука" — междоме­ тие, эмоциональный всхлип, который должно бы вынести за скобки идейного спора.

вать вещи к свету. В некоторых случаях можно срубить де­ рево, которое заслоняет окно, или снести старое здание и т.п. Человек, живущий за глухой стеной, может рассмат­ ривать ее как абсолютное зло, и разрушение ее — как без­ условное торжество добра. Примерно так Солженицын смотрит на коммунизм: «Вот концентрируется Мировое Зло огромной ненависти и силы. Оно растекается по зем­ ле, и надо стать против него...» (Речь в Вашингтоне 30 ию­ ня 1975 года).

Если Мировое Зло — риторическая фигура, то ладно.

Но если концепция, то всякое противодействие абсолют­ ному, мировому злу есть благо. В том числе Гитлер? В том числе резня 1965 года, остановившая распространение ком­ мунизма в Индонезии?

Концепция Мирового Зла предполагает единство зла в синхронном (геополитическом) плане и стабильность в плане диахронном (историческом). Опыт этого не под­ тверждает. Мао Цзе-дун, Брежнев и Дубчек вовсе не прики­ дывались, что у них есть разногласия. Они действительно во многом не согласны, и я не думаю, что Прага в январе августе 1968 года была просто разновидностью Мирового Зла, а ввод в Прагу русских танков — отчасти даже благо, прекратившее явный соблазн и дьявольскую прелесть *.

Пути борьбы со злом неисповедимы. Пламенный дис­ сидент Кастро, в одиночку выступивший против всемогу *) В этой связи мне не хочется встречать анафемой первые шаги ев­ рокоммунизма: "вот придут к власти - увидите!" или: "они вам покажут!" Кое-что мы уже видели: Дубчек был у власти;

комму­ нист Пал Малетер, не снимая с груди советских орденов (за войну с Гитлером), сражался с советскими танками. Готовность Берлингуэ ра воевать под знаменами НАТО — логическое следствие событий 1956 и 1968 гг.;

отказ от идеи диктатуры и поворот к плюрализму — итог, подведенный под историей Архипелага. Александр Исаевич сыграл роль повивальной бабки, ускорившей рождение нового коммунистического младенца. Теперь ребенок растет, развивается и кричит то, что в его возрасте положено. Сумеют ли еврокомму нисты сохранить объявленную верность правам личности, когда ста­ нут постарше? Не знаю;

думаю, что разные коммунисты могут вес­ ти себя по-разному, и то, что справедливо для Берлингуэра, не обя­ зательно верно для Марше. Хочется наметить две перспективы:

1) Если нынешний кризис Запада — не агония, а очередная линька, то европейское рано или поздно возьмет перевес над ком щего диктатора, сам стал диктатором. Его товарищ, Че Ге вара, предпочел умереть. Брам Фишер порвал со своим на­ родом и вступил в компартию, потому что только она практически нарушала апартеид. Выбор был сделан без тео­ рии, одним сердцем. Для Фишера было важно, против чего коммунисты, и не где-то, а в его родной стране. Остальное было приложением к этому против. Фишер был осужден на пожизненное заключение и умер мучеником идеи, совпав­ шей (в это время и в этом месте) с нравственным поры­ вом его нетерпеливого сердца.

Я не думаю, что все коммунисты на одно лицо. Я не думаю, что по двум-трем общемировым стандартам можно отличить зло от добра. Мировое Зло предполагает Мировое Добро, но где оно? В Штатах? Судя по вашингтонской ре­ чи — да, судя по«Письму вождям»— нет. Страстный поле­ мист, Александр Исаевич в каждом случае говорит и пи­ шет то, что убедит сегодняшнего собеседника. Не знаю, ап­ лодировали вожди его диатрибам или нет, профсоюзники дифирамбам Западу похлопали. Как же все-таки обстоит дело с истиной, которая никому не хочет понравиться?

Которая никого не хочет завоевать?

Мне кажется, что по-настоящему, без соображений минуты, Александру Исаевичу нравится скорее Испания.

Если углубиться в проблемы России до забвения всех ос­ тальных, понять это можно. Крутой переход к «неограни­ ченному плюрализму», как ученые называют западный об­ раз жизни, связан со слишком большим риском хаоса. Ав­ торитарный режим, допускающий свободу «по возможнос­ ти», плох с точки зрения старого русского либерала, но мунистическим, и незападные элементы будут усвоены, переваре­ ны, вестернизированы (как уже не раз случалось со светом, иду­ щим с Востока). Тогда перемены должны коснуться не только программы, но и устава;

"партия нового типа", созданная Лениным для диктатуры, уступит место мартовской, без дисциплины мона­ шеского ордена, с широчайшими правами на независимое мнение.

2) Если же Шпенглер и другие пророки упадка Запада правы, то подгнившее дерево падет, и скорее всего — не от одного Зла, а от множества зол и конфликта противоположных лекарств, как это уже было в схватках пангерманизма с панславизмом, антикомму­ низма Гитлера с антифашизмом Сталина — и может быть завтра — в столкновении новых левых с новыми правыми.

очень хорош для нынешнего русского либерала (публика премьеры хлопала герою пьесы Н.Коржавина « Однажды в двадцатом», заговорившему о достоинствах просвещенно­ го абсолютизма).

Правда, из этого не следует, что в Испании не было никакой диктатуры, что полмиллиона жертв гражданской войны — пустяки и тому подобные крайности, до которых Солженицын договорился в своем Испанском интервью.

Франко, сравнительно с Гитлером или Сталиным, почти гу­ манист, но зачем испанцам сравнивать себя с русскими или немцами? Почему бы им не сравнивать себя с французами?

Мне кажется, можно понять и Александра Исаевича, и испанских либералов, возмущенных его словами (в Ис­ пании, для испанских ушей прозвучавшими чудовищно и бестактно). Режим Франко показал способность к смягче­ нию, но мягким его нельзя назвать. Что касается 30-х го­ дов, когда мы с Солженицыным вместе ненавидели Фран­ ко, то для этого были серьезные основания. Победа Франко в 1939 году была победой мирового фашизма, т.е. одной из разновидностей зла, остервенения. И вот здесь для меня возникает вопрос, который, вероятно, покажется Алексан­ дру Исаевичу нелепым: если возможна эволюция от ранне­ го, агрессивного франкизма к сравнительно мягкой, «бар­ хатной» диктатуре позднего Франко, то, (кто знает!) воз­ можен и бархатный коммунизм? Тут в меня летят мыслен­ ные груды тухлых яиц. Очень многие неофиты православия выходят из себя, как только речь заходит о чешской весне.

Им как-то лично, небескорыстно хочется, чтобы она необ­ ходимо увяла. Видимо, марксизм или коммунизм грубо отождествляется с антихристом, и всякая мысль об эволю­ ции коммунистического режима к лучшему рассматривает­ ся как недопустимый скандал. Между тем, Римская импе­ рия (вавилонская блудница Апокалипсиса) не развалилась от того, что люди прочли Евангелие, а слилась с христиан­ ством (или, по крайней мере, с христианской церковью).

С точки зрения «Письма вождям», сосуществование право­ славия с некоторыми политическими традициями больше­ визма (в данном случае признаваемыми русскими) вполне возможно. Но если мыслим православный большевизм (са­ поги всмятку), то, может быть, где-нибудь, при другом климате, мыслим и либеральный коммунизм? Согласен, опять сапоги всмятку, или вкрутую, чушь, чепуха. Но мало ли какая чепуха получается на свете. Я не знаю, возможно ли это, но мне бы это понравилось.

Я ничего не утверждаю на будущее. Я только согла­ шаюсь с Александром Исаевичем, что « разделительная ли­ ния» между добром и злом «пересекает нации, пересекает партии » — и не соглашаюсь с другим утверждением на той же странице той же статьи: «раскаявшиеся политические партии мы так же часто встречаем в истории, как тигро-го лубей... Партии - видимо, вполне бесчеловечные образова­ ния, сама цель их существования запрещает им каяться» («Из-под глыб», стр. 118). Мне кажется, что чешские ком­ мунисты в 1968 году были охвачены духом покаяния бо­ лее полно, более единодушно, чем западные немцы;

и это тем более ценно, что произошло до оккупации.

Где-то в большом, сложном, запутанном мире ком­ мунисты так же вдохновляются борьбой со злом, как ан­ тикоммунисты. И антикоммунисты так же стервенеют, так же сатанеют от своего антикоммунизма, как коммунисты — от своего антиимпериализма, антифашизма и т.п. И нель­ зя преодолеть зло, не избавившись от всех анти, от захле­ ба борьбы. "Антипалач" несет в себе заряд остервенения, который завтра породит нового палача. Нужно не "анти", нужно "а", т.е. "не" (ненасилие, недвойственность;

с "не" начинаются многие превосходные идеи, с "анти" — ни од­ ной;

"анти" — слово техническое: антибиотики, антифриз — средство против узко определенного зла. Антибиотики в организме оказались небезопасны. В царстве духа анти вов­ се не подходит).

На дне бытия зла нет. Есть разные виды добра, стал­ кивающиеся и уравновешивающие друг друга. Откуда же берется зло, в котором тонет мир? От остервенения в борь­ бе за свое частное добро *. Американская революция обо­ шлась без остервенения, и слово "революция" на языке *) Мне приходила в голову мысль, что сама сущность антихриста — в упоре на "анти";

Христос не был антииудаистом;

церковь стала антииудаистичной, а потом еще антиправославной (или антикато­ лической), антипротестантской и т.д. Христос не был антилибера­ лом;

церковь стала антилиберальной и веками противилась освобо американцев — хорошее слово. Когда Стравинский посе­ лился в Штатах, его назвали музыкальным революционе­ ром. Стравинский очень обиделся. В его сознании — соз­ нании русского эмигранта — революция пахла трупным смрадом.

В пароксизме борьбы зло становится мнимо всемо­ гущим, и возникает тот дьявольский пафос, который орвелловский О'Брайен объясняет своей жертве в Минис­ терстве Любви:

«Власть не средство, она цель. Не диктатуры созда­ ются для защиты революции, а наоборот, революции создаются для установления диктатуры. Цель гонений — гонения. Цель пыток — пытки. Цель власти — власть...» Кажется, Галина Серебрякова рассказывала, как Сталин, Орджоникидзе и несколько других тогдашних дея­ телей рассуждали, в чем счастье. Орджоникидзе сказал — строить социализм! Сталин выслушал, покачал головой и ответил: нет, — иметь врага, уничтожить его, — и потом выпить бутылочку хорошего вина !

Торжествующая бесовщина не может длиться вечно.

Или движение стряхивает ее с себя, или раскалывается на группы смердяковых, пожирающих друг друга. Тотальное торжество зла означало бы просто гибель человечества;

а то, что в нас вечно, — не умрет. Чего же нам бояться? Зачем (у страха глаза велики) рисовать грандиозный образ ми­ рового зла? Зачем терять чувство справедливости к тем, кто сегодня — наши противники? Они тоже начинали с борьбы за добро. И мы, начав с борьбы за добро, можем — как и они — прийти к злу.

Этот трюизм кажется парадоксом: все старые боль­ шевики прошли школу социал-демократии. Партийная ин­ теллигенция привыкла к социал-демократическим традици­ ям и не совсем еще втянулась в партию нового типа, кото­ рую строила. Резолюция о запрете партий и фракций прида­ вила интеллигентские традиции. И все же, пока старые большевики не были истреблены, пока их не сменили кад дательному движению. Воздвигнув против себя антирелигиозный коммунизм, она получила сомнительное основание стать антиком­ мунистической (или антифашистской, антиимпериалистической и т.д., как в своем подкомитетском существовании).

ры, пришедшие на готовое, над ЦК и ЧК клубился дух демократии. Этот дух мог победить плоть диктатуры, инер­ цию аппарата насилия. В Чехии, в январе-августе 1968 г., так и случилось. Не только в селах живут праведники, они и в ЦК могут объявиться. Решает дух страны и дух време­ ни — иногда соединяющиеся и действующие совместно (тогда они всесильны), иногда разделенные и уступающие инерции плоти, инерции учреждений.

Почему в России победил марксизм? И почему в Рос­ сии не победили демократические тенденции марксизма?

Почему затейки верховников (добивавшихся от Анны Иоанновны конституции) на Руси не удавались, а опрични­ на удавалась на славу? Я много думал об этом, довольно много писал, и все-таки, если мне предложат коротко и яс­ но сказать, почему? — я откажусь от ответа. Знаю одно : ги­ бель большевиков, расстрелянных большевиков, не вызы­ вает у меня злорадства. Сажали и стреляли в первую голо­ ву тех, у кого было собственное мнение, кто после смерти Сталина мог ненароком сыграть роль Дубчека. Я не думаю, что смертники, шедшие на расстрел с криком «Да здрав­ ствует Сталин!», умирали комически...

И в нынешнем мире добро и зло не так просто разде­ лились, как в уме Александра Исаевича.

Мир в целом болен. В одних государствах болезнь загнана внутрь ;

снаружи они монолитны. В других — сво бода, и болезни свободно вырываются на волю. Так их лег­ че распознать и лечить. Но лечение — дело долгое, и еще неизвестно, чем кончится. А пока что сталкиваются два борца с поврежденными позвоночниками, и тот, который в корсете, имеет больше шансов на выигрыш.

Политика — это искусство возможного, а не глубинно необходимого. В мире видимостей, где совершаются поли­ тические события, видимая монолитность — реальное пре­ имущество. Особенно, когда дело доходит до войны. Демо­ кратические Афины проигрывали авторитарной Спарте не потому, что демократия Афин была плоха (лучшей греки не создали), а Рим удержался только потому, что создал институт диктатуры (в первоначальном смысле этого сло­ ва, т.е. временных чрезвычайных полномочий). И США динамичнее других стран во внешней политике потому, что их конституция сочетает диктатуру президента с демокра­ тией Конгресса и Верховного суда...

Александр Исаевич недоумевает, зачем западные стра­ ны вступили в союз со Сталиным против Гитлера. Неужто сами не справились бы?

Этот урок истории, мне кажется, стоит продумать.

Гитлер долгое время казался самым надежным защитни­ ком от Мирового Зла, и ему на эту деятельность были вы­ даны авансы (Австрия, Чехословакия). Но лекарство вышло хуже самой болезни ;

и пришлось Западу вступать в союз с тем же Злом, против которого Гитлер обещался за­ щищать, и, разгромив Гитлера, многократно усилить Ста­ лина. Примерно так поздний императорский Рим вступал в союз с готами против гуннов. Не от хорошей жизни, конечно...

Мой великий оппонент хотел бы Мирового Добра в образе жандарма, в любую минуту готового пресечь Миро­ вое Зло. Это очень популярный образ доброго правления ;

но Франция уступила Алжиру и Штаты — Северному Вьетна­ му, хотя имели техническую возможность раздавить своего противника. Надо было лишь внутренне перестроиться, встать на позиции пролетарского гуманизма (если враг не сдается, его уничтожают). Запад на это оказался неспосо­ бен.

Что же делать? — спросит меня читатель. Не знаю. Мо­ жет быть, выхода и вовсе нет. То, что предлагает Алек­ сандр Исаевич министрам Запада и (несколько раньше) вождям Советского Союза — только иллюзия выхода.

Есть эпохи, благоприятные для добродетелей Сцево лы и Сципиона. Есть другие, когда легче всего объяснить, почему град земной обречен. Вряд ли решительные меры могут здесь что-то изменить, разве ускорить развязку.

Единственный путь спасения, который я вижу, — это внут­ ренний поворот каждого отдельного человека к свету. По­ ка мы не переменились, не переменится и общество. Беспо­ щадная война со злом воспитывает жестокость и вскармли­ вает новое зло.

Наше поколение пережило несколько попыток окон­ чательной ликвидации зла, и все они привели к новому, большему злу. Это не могло не оставить глубокий, неиз гладимый след, по крайней мере, в некоторых умах. Я встретил, как свои собственные, мысли Т.С.Элиота:

« Счастлив тот, кто в нужную минуту повстречал под­ ходящего друга. Счастлив и тот, кому в нужную минуту повстречался подходящий враг. Я не одобряю уничтожения врагов : политика уничтожения, или, как варварски выра­ жаются, ликвидации врагов — одно из наиболее тревожа­ щих нас порождений современной войны и мира... »* Можно сказать, что врагов вообще нет, что это лож­ ное понятие, созданное ложно направленным умом (буд­ дийская точка зрения) ;

или иначе, другим языком: «лю­ бите ненавидящих вас, благословляйте проклинающих вас...» Но только немногие повторяют эти слова не одни­ ми устами. И совсем, совсем немногие действительно чув­ ствуют так каждый день и час. Манихейское смешение час­ тного зла с Мировым Злом по-прежнему царит на Земле.

По-прежнему справедливость мыслится как зло за зло, око за око, зуб за зуб. Выход за рамки реактивного мыш­ ления был бы концом истории, началом какого-то совер­ шенно нового общественного бытия, или даже нового кос­ мического бытия — как в «Сне смешного человека». Се­ годня мы не дошли до этого, и потому точка зрения Алек­ сандра Исаевича имеет достоинства, неотделимые от ее не­ достатков : она в ладу со временем и вдохновляет на вели­ кие исторические подвиги. Напротив, моя точка зрения ста­ вит вне исторического процесса. Она делает подозритель­ ным к богатырям и заставляет предсказывать, что Геракл перепьется и постреляет собственных детей, что П. Якир и В.Красин доступны растлению ничуть не меньше, чем герои революции...

Вступив в полемику, я мучительно сознаю опасность собственного красноречия (оно не раз уже толкало людей совсем не туда, куда мне хотелось). Я вспоминаю Тютче­ ва: мысль изреченная есть ложь... И голос мой от этого пресекается. У меня нет уверенности, что каждое мое слово служит Добру. И я прошу читателя возвращаться от част­ ных суждений к целому, от буквы к духу, против которо­ го не дай мне Бог согрешить.

*) Т.С.Элиот. Заметки к определению понятия культуры.

Самые мучительные моральные трудности начина­ ются тогда, когда заповеди сталкиваются. Например, не лгать — и не жить на чужой счет;

не лгать — и не бросать своих друзей, стихию своего языка. Марина Цветаева уехала и мучилась в Париже. Анна Ахматова не уехала и мучилась в Ленинграде... Писать все-таки можно дома Поэту — даже не писать, а слагать наизусть... Но что де­ лать, если у вас другое призвание? Если вы учитель, ар­ тист, режиссер, врач, наконец? Не допускать никаких компромиссов — значит советовать врачу уходить из боль­ ницы, учительнице — из школы, в которой вся ее жизнь.

Я знаю одну такую. Она ушла — на пятидесятирублевую пенсию;

по возрасту — еще работать надо, но не в деньгах дело, а в утрате призвания, смысла жизни. Это не жизнь не по лжи, это смерть не по лжи, или, по крайней мере, прыжок через смерть (смерть призвания). Устала от экви­ либристики между тем, что велят, и что делалось по внут­ ренней необходимости. Можно оплакивать ее уход (дети были в отчаянии), но советовать?

Я знаю молодого человека, физически неспособного сдавать основы марксизма;

он бросил институт. Ничего хо­ рошего из этого не вышло. Можно понять его поступок, но советскую власть он не огорчил. Она как раз стремится к то­ му же: как можно меньше детей с традициями интеллиген­ тского свободомыслия пропускать наверх, в науку.

Я понимаю, что отдельные люди могут выбрать муче­ нический венец диссидента. Если такой выбор не поза, не азарт, а непреодолимая внутренняя потребность, то он оправдан, как всякий личностный выбор. Мальва Ланда так жа проста, естественна и обаятельна в своей защите прав человека, как Песталоцци со своими учениками. Но у разных людей — разные призвания. В « Теленке » Солже­ ницын с подкупающей искренностью описывает, как давил непосредственный нравственный порыв ради своего приз­ вания, ради дела всей своей жизни. Я его прекрасно пони­ маю. Но как же быть с однозначными правилами жизни не по лжи ?

В 1962-1963 гг. Солженицын молчал, когда Хру­ щев грубил писателям и художникам. Он сохранил свою позицию для более серьезной схватки. И снова я оправ­ дываю Александра Исаевича. Но он неправ, когда видит сегодня только одну причину сдержанного поведения:

трусость.

«100 лет назад, — пишет Солженицын, — у русских интеллигентов считалось жертвой пойти на смертную казнь.

Сейчас представляется жертвой — рискнуть получить адми­ нистративное взыскание. И по приниженности запуганных характеров это не легче, действительно.

Даже при самых благоприятных обстоятельствах (од­ новременная множественность жертвенного порыва) при­ дется потерять не музейную икру, как предупреждает По меранц, не апельсины, но — сливочное масло, торговля ко­ торым так налажена в научных центрах» («Из-под глыб», стр.254).

Александр Исаевич сам захвачен своими призывами.

Он верит, что если бы жертва Яна Палаха «была не одиноч­ ной - она бы сдвинула Чехословакию» (стр. 258). С этим можно не согласиться *. Но дело не в том, что я думаю.

Я готов быть неправым. Я, пожалуй, даже хотел бы победы моего оппонента. Если он ошибается, то это благородная ошибка, и в ней всегда есть доля истины.

Меня тревожит, заставляет взяться за перо другое. Не ошибка интеллекта (мы все ошибаемся), а некоторый нравственный порок, пристроившийся к благородному по­ рыву : нежелание понять возможность нравственного пафо­ са, отличного от своего собственного.

Кажется, в жизни часто бывают положения, когда действовать — грех, и не действовать — тоже грех;

иногда я действовал и принимал на себя грех действия, а иногда бездействовал и принимал грех бездействия. Незначитель­ ные масштабы событий не опьяняли, и время от времени возникало чувство, что все эти грехи, словно жернова, ви­ сят на моей шее. К сожалению, в большой истории гораздо *) Второго студента, сжегшего себя, никто не помнит. Винить ли за­ бывчивость, суетность публики? Или здесь сказался какой-то нрав­ ственный инстинкт, подсказавший, что нехорошо превращать лич­ ный подвиг в массовый обряд, наподобие самосожжения индийских вдов и буддийских монахов?

легче запутаться. Масштабы так велики, что жернов превра­ щается в пьедестал, и герой, встав на него, заживо бронзо­ веет. И тогда уже он не сознает, что благими намерениями вымощен ад.

Если бы Александр Исаевич увидал вдруг все эти опасности, он наверное замолчал бы, а потом стал писать иначе, другое. И может быть написал бы Исповедь челове­ ка, поднявшего меч. Это была бы замечательная книга...

Я не толстовец. На фронте мне приходилось удержи­ вать бегущих солдат, стреляя в воздух. Будь паника серьез­ ней, кто знает, что пришлось бы делать. От греха не уйдешь.

И не грех мне страшен, а непонимание греха, однозначная оценка действия как хорошего (или дурного) поступка.

Какие-то североамериканские индейцы, убив врага на войне, (т.е. совершив подвиг), потом несколько недель жили в лесу, проходя очистительные обряды, прежде чем обычай позволял им вернуться к своим родичам. Цивили­ зованные рационалисты этого не понимают. Все для них или хорошо (и только хорошо), или дурно (и только дурно) ;

третьего не дано...

Если бы Александр Исаевич смог вдруг увидеть, хотя бы в самых общих чертах, то, что он делает! Но это, по видимому, все равно, что дать Арджуне глаз Кришны (ге­ рой Махабхараты и минуты не выдержал). Ум деятеля так устроен, что видит одновременно только одну идею, и ее он страстно осуществляет или высказывает, а потом поворачи­ вается всем корпусом в другую сторону и с такой же страстью высказывает другую идею.

Интуиция писателя подхватывает самые различные волны сдавленного, невысказанного чувства — и каждую высказывает с безудержной страстью. В «Архипелаге» Александр Исаевич сам обнажает древнерусские и фоль­ клорные истоки нашей системы, а в « Образованщине » и «Раскаянии» предает отлучению и проклятию тех, кто это делает (Горского, например). В « Архипелаге » он пораже­ нец, в «Августе» — оборонец... И каждый раз с «пеной на губах», до совершенной невозможности понять нравствен­ ный смысл противоположной идеи, противоположной вол­ ны. Я не о противоречивости говорю (никакая личность не укладывается в логику), а о неспособности ума охватить собственную личность как неслиянное и нераздельное единство этих противоречий.

В таком устройстве сознания, очень простом и близ­ ком подавляющему большинству, есть своя сила. Анатоль Франс отметил ее в Наполеоне, надолго остававшемся об­ щим кумиром. Все слова, корчившиеся на безъязыкой ули­ це, все проклятья, срывавшиеся с языка в трюме корабля, плывущего к Магадану, все крики, замерзшие в Сибири, оттаяли в Солженицыне и вырвались наружу. Эти крики противоречат друг другу, — но пусть. И то, что Александр Исаевич — слишком прямолинейный мыслитель — не важно.

Важно, что у него подсознание медиума. «Архипелаг», со всеми своими, не сведенными в целое, непримиренными взрывами страсти, перевешивает грехи солженицынской публицистики. Читатель чувствует выстреленным свой соб­ ственный заряд — и так этим захвачен, что не обращает вни­ мания на другие заряды, выпаленные в него самого;

или, если замечает, то машет рукой: не это главное. (Главное для каждого — его собственная боль).

Мне кажется, что очистительное нравственное влия­ ние Солженицына основано на этом же: на общедоступнос­ ти его. Будь он другим, его влияние было бы меньшим.

Пастернак, например, никогда не смог бы сыграть солжени­ цынской роли. Александр Исаевич — doctor communis. Если бы его арестовали и осудили (а не выслали), он немедлен­ но превратился бы в общенародный символ... Высланный, он имеет возможности писать и говорить вещи, которые многих от него оторвут. Но я не думаю, что глыбу автори­ тета, созданную «Архипелагом», можно до конца разру­ шить. Даже если он издаст десяток « Из-под глыб».

С точки зрения вечности, стоило бы просто оставить в стороне публицистику Солженицына, забыть о ней. Но я современник, я неспособен совершенно освободиться от тревог времени. Я чувствую необходимость понять, что водит публицистическим пером моего оппонента, какие двойные мысли примешиваются к его благородным поры­ вам. Я чувствую, например, какую-то незалеченную рану (может быть, первых еще, детских столкновений с жизнью). Прикосновение к больным местам вызывает взрьш, почти рефлекторный, взрьш слепой ярости;

и ничего не остается от внутренней тишины лучших нержин ских минут...

Ограничусь пока одним примером: даже перемена моды на собачьи имена способна вызвать в Александре Исаевиче глубокую обиду. Хотя, кажется, какая разница — звать собаку Джеком или Тимошкой? И почему англичане на Джеков и Бобиков не обижались, а Тишка или Милка — смертельная обида русскому народу? Почему этому на­ роду можно называть кота — Васькой, медведя — Мишкой, козу — Машкой и т.п. (профанируя имена св. Василия, ар­ хангела Михаила и Приснодевы Марии), а образованцу нельзя? Почему такая смена стиля в собачьих кличках го­ ворит о пренебрежении к русскому? Разве собаку называ­ ют Рексом (царем), Трезором (сокровищем), Полканом (имя сказочного великана), чтобы унизить кого-то?* Во-вторых, Солженицын привык к известной тради­ ции спора, дух которого можно выразить словами Белин­ ского : нет, что бы вы ни сказали, я все равно с вами не соглашусь ! А такой спор невозможно окончить, не уничто­ жив инакомыслящих (по крайней мере, морально). Меня­ ются идеи, остается структура реактивного мышления, объявляющего войну до победного конца за единственную истину, — за нашу истину.

Реактивное мышление возникает на том уровне, где целое утрачено разумом. Истина, добро и красота отдели­ лись друг от друга, перестали быть именами единого Бога, стали предметами, ничего не знающими друг о друге. И все ценности стали атомами, замкнутыми в себе. В этом лож­ ном мире страстное стремление к полноте бытия принима *) Ср. «Из-под глыб», стр. 247: «Как на национальную проблему смотрит центровая образованщина - для того пройдитесь по знат­ ным образованным семьям, кто держит породистых собак, и спро­ сите, как они собак кличут. Узнаете (да с повторами) : Фома, Кузь­ ма, Потап, Макар, Тимофей. И никому уха не режет, и никому не стыдно. Ведь мужики — только "оперные", народа не осталось, отче­ го ж крестьянскими, хрестьянскими именами и не покликать?» Поистине, с больной головы на здоровую: именно увлечение нацио­ нально русским заставило сменить Джеков Тимошками. Кстати, крестьяне называют своих сыновей Виталиями и Геннадиями. У ме­ ня в станице Шкуринской были ученицы: Элеонора, Эсмеральда и пр.

ет форму фанатизма : одна частная ценность утверждается, как вся истина, а противоположная отрицается, как чистая ложь.

Реактивное мышление становится великой силой, когда человечество (или какая-то группа людей) опасно приближается к Сцилле;

и оно право, предупреждая, что дальнейшее движение к Сцилле ведет к смерти. В этот миг не до тонкостей, не до оттенков. В этот миг надо кричать во всю глотку, как гуси, спасшие Рим: назад! Красный свет ! Череп и две скрещенные кости ! Таков голос Алек­ сандра Исаевича в « Архипелаге ». Но проходят годы, десят­ ки лет, и вопль истины становится воплем лжи. Потому что напротив Сциллы — Харибда. Потому что непреклонный антикоммунизм так же опасен, как непреклонный антифа­ шизм;

и национализм, к которому Александр Исаевич возвращается, ничуть не менее разрушителен, чем интерна­ ционализм. Первую мировую войну, с которой все нача­ лось, весь « настоящий XX век », развязали не интернацио­ налисты...

Современник войны, А. Дж. Тойнби, до последних своих дней утверждал, что национализм — причина гибели двух третей «цивилизаций», что в наших условиях сохране­ ние национализма означает «волю к смерти»*1.

Мировой кризис 1929 — 1933 гг. показал, что либе­ ральная экономика изжила себя, что без каких-то сдвигов к государственному регулированию производства нельзя обойтись. Сейчас, в 70-е годы, надвигающийся мировой го­ лод говорит о необходимости какого-то нового, интерна­ ционального регулирования. Но горький опыт России, бросившейся в регулирование безо всякого удержу, без оглядок на исторически мыслимый оптимум, привел И. Р. Шафаревича к мысли, что социализм — воля к смерти, а Солженицын примерно в том же винит воплощение интер­ национальных идей.

И. Р. Шафаревич приводит в пример древние царства, *) Perry M. Arnold Toynbee: Nationalism as a «false god». — «Interpre­ tation», N.Y., 1974, vol. 4, N 1, p. 48 ;

49.

Тойнби склонен к преувеличениям, но национализм действительно связан с ксенофобией, взрывы которой могут быть смертельно опасны. Это показал в особенности опыт Германии.

которые погибли, потому что довели регулирование до аракчеевских высот административного восторга. Но го­ раздо больше царств погибло от недостатка регулирования, от анархии. Одна из причин, по которой русский народ многое прощал Грозному, — это память об удельных рас­ прях.

«Остановившиеся и выброшенные на помойку часы два раза в сутки показывают верное время» (Мейерхольд).

Реактивное сознание замечает, что официальные часы лгут, выбрасывает их на помойку, и взамен тащит с помойки другие, вышвырнутые вчера. Так Возрождение вышвырну­ ло веру, надежду и любовь и вытащило с помойки Эпикура.

Так барокко рванулось в противоположную сторону. Про­ свещение — снова влево, романтизм — снова вправо. Ино­ гда (в России, например) эти движения совершаются да­ же одновременно. В 1902 г., когда Н. Бердяев и С.Булга­ ков начали свой путь от марксизма к идеализму, В. Улья­ нов основал большевизм. И сегодня космополитический интеллигент Сахаров ищет рационального решения миро­ вых проблем (найдет ли, — не знаю, но ищет), а Солжени­ цын надеется уйти от кризисов, к которым привело челове­ чество рациональное мышление, забравшись на Северовос ток — и отдав глупым китайцам, вместо Сибири — идеоло­ гию (совсем, как в сказке про вершки и корешки). Пусть они на чисто идеологической территории разместят мил­ лиард крестьян.

Реактивное мышление не знает, что грех — со всех сторон, снаружи и внутри;

и маленький грешок, сегодня неважный, завтра может стать смертным. Чем острее спор с внешним злом, тем иногда быстрее побеждает внутрен­ нее зло. Вступив в борьбу, мы расковываем свою собствен­ ную агрессивность, и Бог знает, куда она заведет.

«Нравственно то, что полезно революции» — идея, имевшая сперва благородную редакцию, мученическую ре­ дакцию. Ради революции шли на виселицы, сжигали себя, как исторический Мышкин (революционер, а не персонаж Достоевского). В истории христианства прошло несколько веков между мученичеством и сожжением еретиков (ме­ шал образ Христа). В истории русской революции мучени­ ки очень быстро стали мучителями. Но логика одна и та же : ad majorem glorium Dei. Александр Исаевич подчерки­ вает, что марксизм — ложная вера, а православие — вера истинная. Гораздо важнее другое — свобода от остервене­ ния, от пены на губах в утверждении любой истины и жела­ ние понять своего противника*. Потому что благородные мотивы есть не только у нас, но и у них (по крайней мере, в начале движения), а первородный грех сидит не только в Другом. Князь Мышкин (Достоевского), признавшийся Келлеру, что у него самого бывают « двойные мысли », согласился бы с этим.

ВОКРУГ «РАСКАЯНИЯ И САМООГРАНИЧЕНИЯ» (зигзаг в историю) Общие идеи «Раскаяния и самоограничения» мне очень близки : «разделительная линия добра и зла проходит не между странами, не между нациями, не между партия­ ми, не между классами, даже не между хорошими и пло­ хими людьми: разделительная линия пересекает нации, пересекает партии, и в постоянном перемещении, то тесни­ ма светом и отдает больше ему, то теснима тьмой и отдает больше ей. Она пересекает сердце каждого человека, но и тут не прорублена канавка навсегда, а со временем и с пос­ тупками человека колеблется». ( «Из-под глыб», стр.118).

Я готов здесь подписаться под каждым словом.

«Мы так заклинили мир, так подвели его к самоис­ треблению, что подкатило нам под горло самое время ка­ яться : уже не для загробной жизни, как теперь представля­ ется смешным, но для земной, но чтоб на Земле-то нам уцелеть» (стр.117). Опять подписьшаюсь. И дальше: «Если не вернем себе дара раскаяния, то погибнет и наша страна, и увлечет за собой весь мир» (стр. 130). «Если ошибаться *) С этой точки зрения, в споре Т. Ходорович с Л. Плющом я иног­ да готов встать на сторону Плюща: он больше хочет понять свою оппонентку (не требуя от нее перемены веры), чем она его (непре­ менно требуя, чтобы он растоптал ногами Карла Маркса). Впрочем, оба письма в "Континенте" №9 вызывают сочувствие, перевешиваю­ щие отдельные возражения;

а вот резюме редакции огорчает: очень уж оно напоминает своей грубостью коммюнике АПН.

в раскаянии, то верней - в сторону большую, в пользу других» (стр. 137).

Казалось бы, после такого начала основное место в статье должно принадлежать именно раскаянию. Но так — скорее в «Архипелаге», особенно в 3-ем томе. Там есть несколько страничек о жгучем стыде, который з/к Солже­ ницын испытывал перед литовцами, эстонцами и украинца­ ми. Есть там и фраза, что латыши вызывали в Александре Исаевиче более сложное отношение;

но одна фраза и она не портит дела. Это еще не норма, не догма. Это просто живая деталь в рассказе о том, что чувствовал з/к Солже­ ницын, человек не святой, несколько даже злопамятный, неспособный и через десятки лет забыть подвиги латыш­ ских стрелков. Что делать ! Кто из нас без греха !

В «Раскаянии и самоограничении» все иначе. Перед нами пророк, и пророк, уже совершивший хиджру, пророк в Медине, пророк — царь. Для устроения новой православ­ ной Руси ему нужна Украина — поэтому непосредственный стыд перед украинцами исчез, испарился;

вместо того — головная формула о равных страданиях русского и укра­ инского народа, которые оба вместе страдали больше всех остальных (двойная натяжка). Фраза о сложном отноше­ нии к латышам разрастается в главную тему статьи;

а вместо раскаяния и самоограничения — попытки доказать, что русские всегда готовы показать пример покаяния, но каяться им, по сути дела, не в чем : « Одна из особенностей русской истории, что в ней всегда, и до нынешнего време­ ни, поддерживалась такая направленность злодеяний: в массовом виде и преимущественно мы причиняли их не вовне, а внутрь, не другим, а — своим же, себе самим. От наших бед больше всех и пострадали русские, украинцы, да белоруссы. Оттого и пробуждаясь к раская­ нию, нам много вспоминать придется внутреннего, в чем не укорят нас извне » (стр. 126).

При таком повороте дела не удивительно (хотя все же странно — в статье, названной «Раскаяние и самоогра­ ничение»), что противники раскаяния, «национал-боль­ шевики» из «Веча», упомянуты только мимоходом. Кри­ тике их «жестокой, холодной точки зрения», признаю­ щей «русский народ по своим качествам благороднейшим в мире» и не замечающей «национальных ошибок и грехов ни до 17-го года, ни после» (стр.129) посвящен один абзац, — суровый, но вполне корректный. Многие публи­ цисты «Веча» держались гораздо менее великодушно, напа­ дая не только на «Август», но и на личную жизнь писателя.

Но великий писатель спорит с «Вечем», как со своими, после такой критики назавтра можно помириться. Весь гнев, вся желчь досталась публицистам, которые начали национальное покаяние и, по мнению Александра Исаевича, перекаялись. В их статьях он ощущает чужеродность даже «и в языке, вовсе не русском» (стр.131) * Их взгляды он яростно опровергает (одного только Горского — на шести с половиной страницах). Кроме того, много абзацев посвящено единомышленникам Горского в «Образован щине». В том числе и мне достается. Хотя, если действи­ тельно лучше «ошибаться в пользу других», то надо бы нас с Горским поддержать, а не Шиманова со Скуратовым.

«К тому же, конечно и Померанц, - пишет Александр Исаевич. — Уверяет он нас, что "с позиции народности все кошки серы..':** бороться с отечественными порядками, стоя целиком на отечественной почве, так же просто, как вытащить себя из болота". И опять мы по тупости не пони­ маем : с какой же почвы можно бороться с отечес­ твенными пороками ? - с интернациональной ? Эту борьбу - латышскими штыками и мадьярскими пистоле­ тами - мы уже испытали своими ребрами и затылками, спасибо! Надо исправлять себя именно самим, а не кликать мудрых себе в исправители» (стр. 246-247).

Если посмотреть внимательнее мою книгу, легко убе­ диться, что я именно говорил о том, как исправлять себя самим, и приводил Солженицына как положительный при­ мер. На что же он рассердился? Что универсальное (ин *) Хотя любомудры из "Веча" пишут ничуть не лучше. И нельзя тре­ бовать от философа, чтобы он писал языком поэта. Язык филосо­ фии — менее национальный, более экуменический. Вся европейская философия пестрит одними и теми же терминами.

**) Здесь А. И. пропустил: « У старых славянофилов была мерка, ко­ торой можно мерить Россию, — был Бог. У новых почвенников ни­ чего нет, кроме любви к собственным детям больше, чем к чу­ жим». — см. : Григорий Померанц. «Неопубликованное» (стр171) тернациональное ) может быть в каком бы то ни было случае выше локального (национального)? Теорети­ чески Александр Исаевич с этим согласен («Из-под глыб», стр.245). Видимо, только теоретически, в абстрактной перспективе, в уме, а в чувстве — не согласен, не может согласиться.

Умом Александр Исаевич признает, что «английский, французский и голландский народ целиком несет на себе вину (а в душе след) колониальной деятельности своих государств» (стр. 121) ;

он сожалеет, что «сегодня в Уган­ де ретивый генерал Амин высылает азиатов)) (стр. 122). Но как только европеизированные, оторванные от азиатских корней азиаты попытались ткнуться в Европу — подсозна­ ние белого человека перебивает отвлеченные рассуждения и откровенно выражает свои антипатии: «В Великобрита­ нии... страна наводнилась азиатами и вест-индцами, совер­ шенно равнодушными к английской земле, культуре, тра­ дициям и только ищущими пристроиться к уже готовому высокому стандарту жизни. Так ли уж это хорошо ? Не нам издали судить » (стр. 245 ). Критики, пожалуй, заметят, что начинали сами англичане, расселившись по всему свету и уничтожая (или вестернизируя) население целых континен­ тов;

что некоторые нынешние цветные (вест-индцы) бы­ ли вестернизированы очень основательно, теперь и корней не найдешь. Физически они черные, психологически — бе­ лые. Психологические исследования показали, что дети вест-индцев в Британии в подавляющем боль­ шинстве случаев идентифицируют себя с « белой » ан­ глийской культурой (другой у них нет). То же относится примерно к половине пакистанцев (у них корни по­ ближе). Словом, больная совесть интеллигента заставит его (может быть, вопреки непосредственному чувству) защищать право цветных ассимилироваться, так же как право свободно передвигаться по свободному миру, в ко­ торый их за шиворот втащили (разрушив замкнутые пле­ менные и имперские миры)*. Совесть интеллигенции не * А хорошо ли ассимилироваться? Это другой вопрос. Одним хорошо, другим дурно. Хорошо — если лично и личностно, внутренним выбо­ ром всего существа, мимо теорий национализма и космополитизма.

мирилась и не мирится ни с гетто, ни с чертой оседлости, ни с переводом черты оседлости на английский (и бур­ ский) языки (апартеид). Интеллигенту стыдно своих антипатий. Но Солженицын советует оставить стыд :

«У подавляющего большинства людей существуют национальные симпатии и антипатии, иногда они общи какому-нибудь кружку людей, узкому или широкому, и внутри него высказываются (не слишком вслух, стыдясь перед ликом века), иногда это чувство (любви или нена­ висти, но чаще ненависти, увы ) такое сильное, что захлес­ тывает целые нации и уже прорывается трубно, если не воинственно. Часто эти чувства вызваны ошибочным или поверхностным опытом субъекта, всегда - они ограничены во времени, то возникают, то гаснут, но они существу­ ют, и даже очень категорические, что известно всем, и лицемерие - в запрете об этом говорить » (стр. 120).

Здесь опять можно заметить, что национальные анти­ патии не часто, а всегда ложны, что соборная национальная личность — метафора, аналогия, прием исследования, а практически всегда есть множество разных людей, и самые чудовищные преступления Генриха Гиммлера нельзя пере­ носить на других Генрихов, ну, хотя бы на Генриха Белля.

Белль, если хочет, может их принять на свою совесть и ска­ зать, что лучше быть мертвым евреем, чем живым немцем, но если мы это про него скажем, если мы потребуем тако­ го сознания, то очень согрешим.

Далее, судить о нациях, сравнивать их друг с другом — это одно дело, а испытывать антипатии — совсем другое;

не лицемерие, а совесть заставляет стыдиться своих антипа­ тий, и не перед ликом века, а перед ликом вечности. Ибо первое (в Средиземноморье) вселенское, интернациональ­ ное учение — не марксизм, а христианство...

Вселенские религии не упразднили ни семьи (хотя «враги человеку домашние его» — Матф.10, 36), ни наро­ да, но они их релятивизировали, поставили ниже братства всех людей в едином духе. Народные антипатии — это наш ветхий Адам, наша языческая плоть. Новозаветное вклини­ лось в нее как стыд за свою языческую естественность.

Если убрать стыд, что останется от христианства? Одно имя.

В. В. Розанов, человек очень откровенный, бранил ал. Павла за то, что тот говорил высокопарные слова о любви, а своего рода и племени не любил. Я думаю, это не­ верно. Павел сказал : « несть для меня ни эллина, ни иудея» не потому, что не любил чего-то, а любил сильнее всего то, что Розанов считал немыслимым любить. Для одних един­ ство человеческого рода — абстракция, недоступная сегод­ няшнему чувству;

другие именно чувством, сердцем лю­ бят людей, перешагивающих через национальные счеты (кто, когда, кому пробил голову) и просто ставящих это ни во что. Говоря ученым языком, могут быть разные сис­ темы идентификации, разные чувства своего и чужого.

Мировоззрение, принятое умом, неспособно переменить человека, и христиане остаются язычниками, интернацио­ налисты — просто объединяются в ненависти против клас­ сового врага, а если нет классового врага, то нет и согла­ сия *. Но если универсализм дошел до сердца, он это серд­ це расширяет. Настоящие интернационалисты (Костерин, Григоренко) приняли дело крымских татар и немцев По­ волжья за свое собственное. Между тем, националисты оправдывают дискриминацию разного рода историческими и моральными софизмами **. Один из таких софизмов — перескакивание в позавчерашний день, когда нынешние жертвы были палачами (а значит — поделом вору мука).

Так всегда можно ускользнуть от чувства вины... Любая этническая группа когда-то тузила другую...

Однако попробуем понять психологию Александра Исаевича. Он любит Россию и не любит русской революции.

Поэтому ему нужно доказать, что русская революция — не русская революция. В самом деле, почему бы не истолко­ вать геогрпфию так, что только русские вынуждены были принять большевизм на свои плечи, и только? Почему не *) Поэтому ликвидация последнего «классового врага», кулачес­ тва, привела к ликвидации, по крайней мере, некоторых функций пролетарского интернационализма. Понадобились новые основания солидарности, новая общая ненависть, и выплыл пятый пункт.

**) Писатель, которого спросили, почему он не выступает против национальной дискриминации, ответил : « Как я могу заступаться за другие народы, когда мой собственный народ не имеет паспортов?» Это софизм: народ-нация имеет паспорта, народ-крестьянство та­ тарское или узбекское так же не имеет паспортов, как русское.

отбросить в сторону Радищева, декабристов, Герцена, Чер­ нышевского — весь полуторавековой процесс вызревания революции? Почему не предположить, что кучка иностран­ цев вдруг завладела огромной страной?

« Замечает Горский, — пишет Солженицын, — что году в 1919-м границы Советской России примерно совпадали с границами Московского царства, — значит, больше­ визм в основном поддержали русские... Но ведь эту гео­ графию и так можно истолковать, что русские в основном вынуждены были принять его на свои плечи, и только? А разве знаем мы на земле хоть один народ, ко­ торый в XX веке был застигнут пришедшей волной комму­ низма и устоял против него, встряхнулся ? Таких примеров еще нет, кроме Южной Кореи, где помогала ООН. Был еще Южный Вьетнам, да дали, кажется, ему подножку» (стр.135) Ссылки на Азию должны, по-видимому, доказать, что коммунизм — нечто вроде монгольского войска, ломавше­ го любую оборону. Мышление писателя (скорее ассоциа­ тивное, чем логическое) смешивает здесь две вещи : движе­ ние идей (например, Французской революции или Русской революции) и армий (наполеоновских, советских). В Ко­ рее не было революции. Советские власти установили один режим, американские — другой. Война, начавшаяся в 1950 г., с самого начала приняла международный (а не на­ родный) характер. Именно поэтому американские войска (прикрытые флагом ООН) смогли отстоять прозападный режим от просоветского. Напротив, Хо Ши Мин начинал с одними идеями. В 1919 г. он попросил у Вильсона поддер­ жки в борьбе за независимость. Вильсон не мог помочь, и дядя Хо стал ленинцем (сочетав борьбу за национальное освобождение с пролетарским интернационализмом).

Думаю, что победа русской Красной армии была, в конечном счете, победой русских солдат и русских (или об­ русевших) командиров и комиссаров. Хотя я готов согла­ ситься с Александром Исаевичем, что в России дело было сложнее, запутаннее.

«Конечно, побеждая на русской почве, - пишет Сол­ женицын, — как движению не увлечь русских сил, не при­ обрести русских черт! Но вспомним же интернациональные силы революции! Все первые годы революции разве не было черт как бы иностранного нашествия ? Когда в продовольственном или карательном отряде, приходив­ шем уничтожать волость, случалось - почти никто не гово­ рил по-русски, зато бывали и финны, и австрийцы? Когда аппарат ЧК изобиловал латышами, поляками, евреями, мадьярами, китайцами? когда большевистская власть в острые периоды гражданской войны удерживалась на пере­ весе именно иностранных штыков, особенно латышских?

(Тогда этого не скрывали и не стыдились). Или позже, все 20-е годы, когда во всех областях культуры, и даже в гео­ графических названиях, последовательно вытравлялась вся русская традиция и русская история, как бывает толь­ ко при оккупации, - это желание самоуничтожиться тоже было выражением "русской идеи"?» (стр. 135).

Страстное чувство толкает Александра Исаевича к со­ физмам, к подмене одного термина другим. Латыши, евреи, поляки — не иностранцы, а «инородцы» (или, как сейчас говорят, «национальные меньшинства». Называя их инос­ транцами, Александр Исаевич одним махом превращает в интервенцию и агрессию то, что было участием граждан в своей собственной революции. Потому что никакого друго­ го подданства, кроме Российской империи, у инородцев не было.

Роль латышей, поляков и евреев в русской револю­ ции была значительной (так же, как роль грузин и армян, я бы упомянул этих, а не мадьяр и китайцев ). Однако те, кто участвовал в установлении советской власти, попали в Архипелаг, или прямо на тот свет. Русские и нерусские — все лежат в земле с одинаковыми бирками на ногах. Каза­ лось бы, мертвые сраму не имут. Так нет !

Я не вижу здесь никакой логики, — ни логики разу­ ма, ни логики сердца. Нет даже логики предрассудка, пото­ му что никаких общерусских предрассудков в отношении латышей нет. Русская народная память их не сохранила.

Запомнились только одни : евреи. В народной памяти все инородцы, строившие советскую власть, слились в евреев, как некогда хозары, печенеги, половцы смешались в пога­ ном татарине. И если русская революция не русская, то она — еврейская. Так ставит вопрос « Вече»...

Но Александр Исаевич хочет быть объективным. Он перечисляет, безо всякого лицеприятия, латышей, поляков, евреев, мадьяр и китайцев. Опасное слово засунуто посере­ дине, так, чтобы его и выдернуть нельзя было для цитиро­ вания (черта, которую Солженицын-полемист проница­ тельно отметил в Ленине-полемисте. Ср. «Ленин в Цюри­ хе»). Однако позвольте, разве евреи действительно играли третьестепенную роль в русской революции? Поменьше по­ ляков, побольше мадьяр? Современники смотрели на эти вещи иначе...

Среди настоящих иностранцев, а не инородцев, хоро­ шо бы отделить энтузиастов (вроде маркиза Лафайета) от интервентов. Тогда бросилось бы в глаза, что мадьяры и китайцы были подхвачены русским революционным энтузиазмом. А на стороне белых действовало несколько регулярных армий, — но вяло, несогласованно, безо всяко­ го энтузиазма. Если не считать японцев и поляков (имев­ ших свои особые интересы), Антанта ограничилась охра­ ной портов, да и тут французы едва не перешли на сторо­ ну красных.

Любопытная черта Александра Исаевича : он об интер­ венции не упоминает. С точки зрения ньшешних советских историков, русский народ победил три похода Антанты.

С точки зрения Солженицына, русский православный народ был разбит сбродом латышей, поляков, евреев, мадьяр и китайцев. Мне кажется, вторая концепция не лучше ладит­ ся с фактами, чем первая, и даже не очень лестна для рус­ ского самолюбия...

Если бы весь русский народ ненавидел большевиков так, как Александр Солженицын, латышский гарнизон не отстоял бы Кремля. Так же, как не отстоял в XVII в. поль­ ский гарнизон, так же, как не спасли Людовика XVI «лю безноверные швейцарцы» *. Гражданская война давала много возможностей прогнать Ленина. Но — тут мы стал­ киваемся с еще одним примером большевистской партий­ ности наизнанку : Александр Исаевич перечисляет только крестьянские восстания против красных. А против белых?

*) Щедрин. Кстати: если латышские штыки иностранные, то как назвать сабли Дикой Дивизии, двинутой Корниловым на револю­ ционный Петроград? Или нагайки ингушей, охранявшие русские имения от русских крестьян?

Их, вроде, не было. Между тем, большевики действитель­ но не имели полной поддержки крестьянства, но на какую то часть они сумели опереться. А белых крестьяне вовсе не поддерживали. Русский мужик задним умом крепок. Он хорошо помнил крепостное право, кое-где пограбил в 1918 г. помещичьи имения, поубивал помещиков и не хо­ тел ложиться под розги, как в 1905-1907 гг., а то и на висе­ лицу идти (за убийства и повесить можно было, Столыпин вешал). Поэтому против большевиков бунтовал, это вер­ но, но в решающую минуту предпочитал красных *.

Многие современники, не понимая успеха большеви­ ков, свалили все на Троцкого и других евреев. Но среди сторонников Временного правительства инородцев было больше (особенно среди меньшевиков). И даже среди юн­ керов, последних защитников Зимнего. После февраля 1917 года евреев стали брать в юнкерские училища, и сы­ новья столичных образованцев охотно шли туда. Им Ке­ ренский нравился... Странная картина! В столице Рос­ сийской империи, в решающий момент русской истории XX века, одна кучка евреев свергает правительство, дру­ гая защищает его. Куда подевались русские?

Задним числом натиск большевиков иногда рисует­ ся в эпических тонах. На самом деле, на Временное прави­ тельство решительно все плевали. Консервативные офице­ ры, сражавшиеся впоследствии в белой гвардии, не хотели поддерживать адвокатишку, ругавшегося над государы­ ней-императрицей, и почти злорадствовали, что какие-то сумасшедшие жиды (которые двух недель не удержатся) свергнут его. Консерваторы хотели диктатуры, — ну, они и получили диктатуру.

В этой войне белые, по меткому определению С.Фран­ ка, были чем-то вроде коалиции собственно белых (по Франку — либералов) с черными (черносотенцами). Ко­ алиция — вещь хрупкая, ненадежная. Солженицын винит эсеров, что поссорились с Колчаком;

а может быть вино­ ват Колчак, что поссорился с эсерами? И с сибирским кре­ стьянством? Красные были сильнее уже тем, что сохранили *) Стоит, может быть отметить, что в период грабежа помещичьих име­ ний, в начале 1918г., все крестьянские поэты (вместе с Белым и Бло­ ком) вошли в группировку «Скифы» поддерживающую большевиков.

единство. И еще — неизвестностью: мабуть гирше,та иньше, сказал один украинский крестьянин, когда его спросили в 1940 году о возможной агрессии. Большевики были «инь­ ше», и революционным «иньше» (а старый прижим опос­ тылел). Большевики расстреливали, но не пороли. Они на свой лад уважали мужика и уравняли его с генералами в праве на 6 золотников свинца. Между тем, либерализм бе­ лых оставался на бумаге, а шомпола черных — на мужиц­ кой спине.

Александр Исаевич подчеркивает, что важнейшим козырем большевиков был террор. Верно, красный тер­ рор оказался организованнее и эффективнее белого. Не по­ тому, что у белых злости не хватило (у дроздовцев — хва­ тало : расстреливали без суда все советы, попадавшиеся им по дороге с румынского фронта на Дон *. Хотя советы тогда, в начале 1918 года, были действительно народными органами власти, часто безо всяких большевиков). Бело­ му террору (как и всему белому движению) не хватало организованности и системы. Красному — хватило. Но террор — это еще не Архипелаг. Террор — явление бесхо­ зяйственное, антихозяйственное, чистое разоренье;

оно не может длиться долго. Архипелаг — это террор, ставший хозяйством, террор, который сам себя кормит, экономи­ ческий уклад. Эпизод террора может быть и в Европе (во Франции, например, в 1793-1794 гг.). Лагерное хозяй­ ство — явление азиатское, в терминах Маркса — азиатский способ производства. Идеи Маркса дали толчок, который привел к Архипелагу. Но при этом Маркс, а отчасти и Ле­ нин, были поставлены на голову. Маркс говорил о насилии, как повивальной бабке истории, но он не предлагал тащить человека гинекологическими щипцами через всю жизнь до могилы... Поэтому Солженицын не совсем прав, начиная историю Архипелага с 1918 г. Факты не укладываются в его концепцию. Трудовые армии Троцкого — свидетель­ ство, что «лагеря» (лагпункты, лагерные колонии) начала революции никакого экономического значения не имели.

Сами же по себе трудовые армии — не зачаток и не разно­ видность Архипелага, а другое ведомство ;

примерно так *) Основываюсь на рассказе свидетеля — П. Г. Григоренко.

же, как трудовой фронт для арийцев (в гитлеровской Германии) — не Майданек и не Освенцим, или как поез­ дка студентов МГУ на уборку урожая — не этап в Потьму.

Существует огромная разница между революцион­ ным сочетанием энтузиазма с террором — и сталинским со­ четанием террора с холуйством и лагерным рабством как способом производства. Революция не была бы революци­ ей без господства энтузиазма, романтики и мятежа. Архи­ пелаг ГУЛАГ как всесоюзная организация складывается к середине 30-х гг. Еще позже приняты законы, приравняв­ шие вольнонаемных к расконвоированным, которых в лю­ бую минуту можно законвоировать (рабочего — за прогул, колхозника — за нерадивость). Но только революция, даже индустриализация, начались без этого. Говоря в лицах, — без Френкеля, а с Ванниковым, Лихачевым, Тевосяном, со строителями-энтузиастами, убежденными, что они закла­ дывают фундамент общества « без нищих и калек ».

В период коллективного руководства 20-х гг. Со­ ловки существовали «на краю ойкумены»;

это нерчинские рудники, каторжные работы, галеры XX века. Они могли существовать 100 и 200 лет, не захватывая континента. Ни­ какого стихийного процесса — как при развитии раковой опухоли — я здесь не вижу. Был сознательный выбор Ста­ лина, проверенный экспериментом с Беломорканалом и каналом Москва-Волга. В Югославии есть диктатура ком­ мунистов, но Архипелага нет. В Китае было несколько гигантских волн террора, но основные формы — другие:

интеллигентов посылали на перевоспитание в деревню и роль вертухаев играли простые крестьяне. Экономические задачи решают не лагеря, а нечто вроде трудармий (Китай кое в чем разыгрывает дебют Троцкого ).

Лагерное рабство достигло масштабов «уклада» или «способа производства» только еще в одной империи, не коммунистической : в Третьей империи Адольфа Гитлера.

Яростный антимарксизм Гитлера строил лагеря смерти ни­ чуть не хуже, чем яростный марксизм Сталина. Марксисты и националисты старомодной европейской выделки прихо­ дили к власти и уходили от власти, но власть не станови­ лась для них напитком ведьмы, и на их совести нет ни Колымы, ни Майданека. Злодействовала не идея (нацио­ нальной самобытности или вселенского братства), а ярость, развязанная на полях первой мировой войны. Злодейство­ вал гнев, переставший быть святым и искавший нового предмета ненависти, перебирая старые счеты...

Существование Архипелага, строго говоря, не дока­ зывает тождества социализм = Архипелаг и невозможность демократического социализма, основанного на другом про­ чтении Фурье, Сен-Симона и Маркса. Развитие свободного капитализма тоже не обошлось без рабства (в колониях, например, в южных штатах Америки). Я не думаю, что рабство негров справедливее рабства з/к. И по масштабам — 3 млн. рабов ! — американский Архипелаг сравним со сталинским. Читая книгу о Джоне Брауне, я невольно сравнивал ее героя с Солженицыным. Та же зацикленность на своей освободительной идее. Та же ярость борьбы...

Вернемся теперь к интернациональным силам рус­ ской революции. Я спрашивал военного специалиста, прав­ да ли, что латышские и интернациональные части были хребтом Красной Армии? Он указал еще на одну черту — % коммунистов. Части с низким % коммунистов разва­ ливались или переходили на сторону врага;

с высоким % коммунистов — были надежной опорой. Но о доблестях латышей, мадьяр и китайцев генерал Григоренко отозвал­ ся с большой похвалой. Они дрались гораздо активнее интервентов.

И вот тут встает вопрос: почему? Видимо, лозунги красных могли зажечь и мадьяр, и китайцев;

а идеи белых (и стереотипы черных) зажигали только их самих. Второй вопрос : почему чехословаки в массе оказались за Антанту, с белыми, а мадьяры против Антанты, с красными? Слу­ чайно ли это — или продолжало мадьярскую и чешскую историю?

Я не хочу сказать, что интернациональные части не были интернациональными. Без общего энтузиазма мадья­ ры и китайцы не могли бы вместе драться и умирать. Но у мадьяр был еще свой национальный зуб на Антанту, а у китайцев — свой. Нынешние афро-азиатские националисты все до некоторой степени интернационалисты (когда дело доходит до общей борьбы с Западом). Разница только в акцентах. Тогда, в похмелье первой мировой войны, на поверхности сознания мог господствовать интернациона­ лизм, сейчас — национализм;

а на самом деле и тогда, и теперь — слоеный пирог, в котором верхний слой — не всегда самый важный.

Если читатель согласится со мной, то, может быть, и у русских коммунистов, под осознанным Третьим Интер­ националом, можно расковырять неосознанный Третий Рим? И если они жертвовали национальным самолюбием, то ради имперского? «Слушай, земля, голос Крем­ ля!» (Маяковский).

Александр Исаевич очень рассердился на Горского за то, что тот заговорил про перекличку Третьего Интернацио­ нала с Третьим Римом, — и обрушил на молодого публи­ циста полную меру своего презрения и гнева. Однако, надо бы переспорить не только Горского. Книга Карла Витфоге ля «Восточный деспотизм» отчасти о том же, т. е. о роли марксистских идей в процессе модернизации восточной им­ перии. Разумеется, доказать тут что-нибудь трудно. Но, мне кажется, важна заявка на исследование темы.

Видимо, коммунистический интернационализм содер­ жит в себе призыв к созданию мирового правительства, и каждая независимая коммунистическая страна пытается сформировать ядро такого правительства. Особенно хоро­ шо слышат этот призыв страны со старыми имперскими традициями. Коммунистический Вьетнам распространил свое влияние на Лаос (продолжив дело объединения Индо­ китая, начатое в средние века). Две великие империи — русская и китайская — упрочили свои границы и достигли (Россия) или достигают (Китай) статуса сверхдержав.

Между тем, все другие империи распались. Сперва сухопут­ ные (обе германских и турецкая), потом и морские, коло­ ниальные.

Мне кажется, невозможно отвлечься от этого. Одна моя приятельница страстно доказывала, что решает духов­ ное зерно, Россия — только почва. Но зерном, выросшим в восстании тайпинов, было христианство. Разумеется, дур­ но понятое, по-китайски усвоенное, и христиане могут не принимать на себя ответственность за зверства тайпинов.

Однако Плеханов, Аксельрод и др. считали ленинское прочтение Маркса таким же тайпинским, лишившим Мар­ кса его европейского духа. Таким образом, красивая мета­ фора (зерно — почва) ничего не доказывает. Национальная почва вовсе не так пассивна, как земля. Она сама по себе активна. Скорее это материнское лоно, принимающее в се­ бя семя чужого, но рождающее — свое. И это свое, рождаю­ щееся от попыток осуществления марксизма, почему-то каждый раз оказывается возрождением восточной империи, поставленной на край гибели натиском Запада...

Советский режим — несомненно что-то новое, так же как новыми были порядки, установленные английской и французской революцией. Но невозможно представить себе английскую революцию во Вьетнаме, французскую — в Индии. Традиция включает в себя и некоторые возможнос­ ти самообновления и саморазрушения : в духе Цинь Ши-ху анди и Мао Цзе-дуна в Китае, в духе Кольбера и Робеспьера во Франции, в духе Петра и Ленина в России *.

Если Россия только вынесла коммунизм, а не вына­ шивала его, то почему «История одного города» и «Сказ­ ки» Щедрина читаются как современные памфлеты? А ведь опыт, на который опирался Щедрин, мог быть только пред­ варительным опытом царского вице-губернатора...

Помню, как меня обжег « Северовосток » Волошина, в 1955 г., когда русская поэзия, заученная наизусть, воз­ вращалась из лагерей и собиралась в столичных кружках.

Александр Исаевич ссылается на заглавие стихотворения ;

я позволю себе процитировать текст :

Вейте, вейте, снежные стихии, Заметая древние гроба.

В этом ветре — вся судьба России :

Страшная, безумная судьба.

В этом ветре — гнет оков свинцовых, Русь Малют, Иванов, Годуновых — Хищников, опричников, стрельцов, * Хочется сослаться на превосходную статью о реформах Петра:

Б.Успенский — Historia sub specie semioticae. В кн. «Культурное Свежевателей живого мяса — наследие Древней Руси», М., 1976, стр. 286-292.

Чертогона, вихря, свистопляса — Быль царей и явь большевиков.

Что менялось? Знаки и возглавья?

Тот же ураган на всех путях.

В комиссарах — дух самодержавья, Взрывы революции — в царях.

Вздеть на вышку, выбить из подклетья И швырнуть вперед через столетья, Вопреки законам естества — Тот же хмель и та же трын-трава.

Ныне ль, даве ль — все одно и то же :

Волчьи морды, машкеры и рожи, Спертый дух и одичалый мозг, Сыск и кухня тайных канцелярий, Пьяный гик осатанелых тварей, Жгучий свист шпицрутенов и розг, Дикий сон военных поселений, Фаланстер, парадов и равнений, Павлов, Аракчеевых, Петров, Жутких Гатчин, страшных Петербургов, Замыслы неистовых хирургов И размах заплечных мастеров...

В чем смысл волошинских метафор? Об этом можно спорить, но за ними скрывается какая-то страшная истина.

Мне кажется, «ветер» — это культурная неустойчивость, шаткость всех традиций, приходивших то из Византии, то из Орды, то с Запада — и не слившихся в стройное целое, не укоренившихся прочно. Широта — до пустоты, в которой просторно гению и невыносимо среднему человеку. Ва­ куум, в котором раздольно опричнине, всешутейному и всепьянейшему собору, экспериментам Ленина и Сталина...

Именно на этой почве (или беспочвенности) идеи Маркса, аранжированные Лениным, впервые стали материальной силой.

Однако ветер веет не только в России. Ветер дует из глубин истории, это мировой вихрь, «мировой пожар в крови». И второе направление исследования ставит Россию на место как одно из звеньев в мировом революционном процессе. Этот процесс чаще всего прослеживается с запад­ ной церковной революции XVI в. Он продолжался в цер ковно-политических революциях Голландии и Англии, принял мировой характер в английской промышленной революции и политических революциях Франции *. Ленин­ ская Россия придала революции коммунистический харак­ тер. Сейчас революционный процесс бурлит на дальнем и Ближнем Востоке и в Африке.

Я думаю, что облако романтики, окружившее слова «комиссар» и «террор», сыграло в истории русской рево­ люции гораздо большую роль, чем мадьяры и китайцы. Оно опьянило русских гимназисток так же, как вьетнамских и китайских школяров — слова «большевик» и «совет».

Однако идейные корни революции можно найти по­ раньше — в гностицизме **, и еще раньше — в истоках иудео-христианской традиции. После Вебера принято счи­ тать, что само понятие истории как поступательного движе­ ния к светлому будущему зародилось в еврейском месси­ анстве. Христианство сделало эти идеи универсальными, а просвещение — только секуляризовало их. Таким образом, первородный грех совершили евреи. Даже экологический кризис выводится из 28 стиха 1 главы «Бытия»***.

Правда, с Тойнби можно и не согласиться ****. Но нет никакого сомнения в том, что евреи за три с половиной ты­ сячи лет успели принять участие во многих роковых собы­ тиях, определивших характер западной, а вместе с ней и мировой цивилизации. Россия — песчинка, подхваченная вихрем, соломенная скирда, загоревшаяся от чужого пожа­ ра. Пожар — западный, а искрой, раздувшей его, была (по Веберу) «протестантская этика», в конечном счете — Биб­ лия, в конечном счете — еврейский дух, запечатленный в Ветхом и Новом Завете. Еврейское сознание первородного греха, чувство падшести не оставляло (по словам М.Элиа де) никакого другого выхода, кроме прогресса. Секуляри­ зованную форму прогресс принял только у французов *) Mhlmann W. E. Weltrevolution auf Zeit gestreckt. In: Soziologie der Entwicklungslnder, Stuttgart, 1968.

**) Очень популярно об этом писал А.Франс в «Восстании ангелов» Ср. также ученую монографию: Jonas M. — The gnostic religion. Boston.

***) Cp.Toynbee A. — The religions background of the present environ mental crisis. «Intern. j. of environmental studies», N.Y., 1972, vol.3.

****) Cp. Hughes J.D. — Ecology in ancient civilisations. Albuquerque, 1975. Ecology and religion in history, d. by D. a. E' Spring. N.Y. 1974.

XVIII в. Но если мыслить в масштабах тысячелетий, можно сказать, что именно евреи сыграли роль Смешного челове­ ка, заразившего счастливую планету своей тревогой, неудо­ влетворенностью, стремлением невесть к чему. До проро­ ков либо вовсе не было истории (как осознанного измере­ ния человеческого бытия), либо (у греков, у китайцев) была история циклическая, возвращающаяся на круги свои (как в Экклезиасте). Пророки впервые перенесли золотой век в будущее, и началась история линейная, движение к светлому будущему, прогресс. Сперва, конечно, как ожи­ дание Мессии, пришествия Христа. Но уже в простом терми­ не Новый Завет (который выше Ветхого) было зерно ис­ тории — в западном смысле этого слова — и зерно револю­ ции. Пастернак прав в целом (хотя очень неточен в частнос­ тях), заметив, что до Христа не было истории, а только жизнерадостное свинство рябых Калигул. Свинство — это скорее про Сталина (Калигула, кажется, не был рябым).

Но переход к монотеизму действительно был первой идео­ логической революцией, потрясшей человечество. Буддизм не изгонял старых богов, нетерпимость к чужой, непра­ вильной вере — черта, внесенная в мир еврейством. Шиллер оплакивал этот переворот, « обезбоживший » природу, и выводил из монотеизма механический материализм XVII - XVIII вв. * Макс Вебер переменил минус на плюс и говорил о «расколдовывании мира», открывшем дорогу протестантской этике и духу капитализма. Тойнби, потря­ сенный экологическим кризисом, возвращается к Шилле­ ру... Таким образом, оценки меняются, но многие серьез­ ные историки согласны, что на китайской или индийской почве идея прогресса, идея революции (и нынешний безум­ ный, безумный, безумный мир) не могли бы возникнуть.

Средой, в которой выросла и окрепла идея моноте­ изма, была диаспора. Человек диаспоры как бы стоит на одной ноге. Опустит вторую — попал в чужое. В настоящем ему не на чем держаться, и он рванулся в будущее. В нас­ тоящем его со всех сторон окружают соблазны ассимиля­ ции — и он, на краю геноцида, обороняется от соблазнов *) В « Богах Греции » « бой часов » рифмуется с « обезбоженной при­ родой», die entgttete Natur. Никакой перевод этого не передает.

Скорее — оригинальное тютчевское стихотворение «Бессоница».

нетерпимостью и фанатизмом. Эти черты перешли во все­ ленские монотеистические религии, христианство и ислам, сложившиеся под влиянием еврейского импульса. На евреев, оставшихся вне христианства, обрушилась ев­ рейская нетерпимость, ставшая христианской и мусуль­ манской нетерпимостью. Ни одни язычники не унижали и не истребляли евреев так, как духовные наследники еврейских пророков. В итоге, евреи, уцелевшие от каз­ ней, забились в свои щели и старались спрятаться от всемирной истории, созданной ими. Так же, как сейчас они прячутся в Израиль от русского коммунизма.

Я сознательно несколько заострил идею, припи­ сывая одним евреям общую черту средиземноморского региона, которую они выразили в перекличке с други­ ми народами *. Средиземноморье в целом — зона куль­ турной нестабильности (сравнительно с Китаем и особен­ но с Индией) ;

по разным причинам, которые здесь некогда разбирать, средиземноморские страны никогда не были единой цивилизацией (а гетерогенность создает неустойчи­ вость или, со знаком плюс, динамизм). Отдельные народы исполняли в древнем концерте разные партии, которые потом вошли в общую традицию и стали общим достояни­ ем всех народов.

С более широкой точки зрения, несущественно, какая из наций подхватит импульс, родившийся в древней плоти, преобразует его и передаст дальше, заразит других.

Дух веет, где хочет, он не справляется с пунктом 5 совет­ ской анкеты, он может пережить или оставить в стороне свое первое воплощение. Дух тревоги и тоски по будуще­ му обосновался во всем христианизированном мире, и в русском, может быть, больше, чем в других. «Сон смеш­ ного человека» написал Достоевский. И «Бесы», где фана­ тизм революции обличается с фанатизмом контрреволю­ ции, тоже написаны Достоевским. « Я жид по натуре, — пи­ сал Белинский, — и с филистимлянами за одним столом сидеть не хочу». Это не западное влияние, протопоп Авва *) Например, тип пророка сложился и в Иране, так же как метафо­ ра борьбы духовного света с тьмойо Впоследствии какая-то анало­ гия «политического пророка» (Р. Белла) появилась и в Китае (Мо-цзы), и в Японии (Нитриэн).

кум — не западник, скорее перевоплощение своего библей­ ского тезки : и Александр Исаевич мог бы подписаться под формулой Ленина: «прежде, чем объединиться, надо раз­ межеваться ».

К концу XVIII века еврейский (по своему проис­ хождению) мессианизм, секуляризованный на Западе, ставший революционным фанатизмом, зажег Радищева;

еще через 100 лет этот дух дошел до массы евреев, прозя­ бавших в добровольной изоляции от истории в российском апартеиде (черте оседлости). И тут старая заржавленная пружина ветхозаветного мессианизма, подхваченная меха­ низмом русской революции, неожиданно заработала.

Возник революционный фанатизм в квадрате, придавший русской революции значительную долю ее размаха.

Однако до какой степени была свободна воля не­ посредственных участников событий, русских, и евреев, и прочих? И до какой степени они были захвачены и обмо­ рочены историей? Масса, даже масса активистов, подчиня­ ется законам больших масс. Только « сильно развитая лич­ ность» способна «пробиться сквозь историю» и быть свободной *.

Какие же обстоятельства сперва дирижировали пе­ рекличкой русского и еврейского духа, а потом расстро­ или концерт? Это ведь тоже любопытный вопрос. Исчер­ пать его трудно, но кое-какие обстоятельства можно указать.

Во-первых, очередная (по моему счету третья) волна русского просвещения взбаламутила еврейские местечки как раз тогда, когда столичные интеллигенты начали пере­ ходить от марксизма к идеализму. С известной точки зре­ ния, большевистская революция — это победа провинци­ альной (и нацменской) образованщины над столичной элитой (с меньшим заевреиванием кадров. Можно, впро­ чем, указать на имена Шестова, Франка, Гершензона, Ман­ дельштама и др.).

Во-вторых, решительные повороты в России и до 1917 г. требовали участия нерусских сил. Именно в России:

коммунизм здесь мало что прибавил. Коммунистическая *) Слова в кавычках принадлежат Достоевскому и Тагору.

революция в Китае обошлась без инородцев (китайские евреи успели стать чиновниками и окитаиться еще в сред­ ние века. Других подходящих инородцев не нашлось).

Во Вьетнаме подходящие инородцы были (китайцы), но вьщвинуться им не дали: не оказалось нужды (вьетнамцы сами — хорошие организаторы) и существовали опасения за будущее : вьетнамские интернационалисты хорошо пом­ нили историю войн с Китаем. Кажется, только в Югославии революция переплелась с некоторыми этническими сдвига­ ми: вождем стал Иосип Броз Тито, не-серб. Но инородцем его тоже не назовешь.

Почему в России дело пошло иначе ? Интуитивно мне кажется очень важным, что талантливый русский тип — широкий, размашистый, разбросанный, — не выносит кан­ целярской лямки. Война — другое дело. На войне есть мес­ то и для удали, и для размаха, и для беспечности (помню, как замирало сердце, когда мы пели в 1944-м: «... беспеч­ но спали средь дубравы...». Я прошел от Москвы до Бер­ лина, ни разу не зная ни пароля, ни отзыва). Завоевать империю так можно, управлять — не очень. Русский «ге­ ний, прикованный к чиновничьему столу, сойдет с ума или погибнет» (китайские — почему-то не гибли. И Э. Т. А.

Гофман был исправным чиновником). В приказах, в де­ партаментах, в отделах кадров копошится дрянь : Молчали ны, Русановы. С ними можно сохранять инерцию устано­ вившихся форм, но исторический поворот, создание ново­ го русского государства никогда не обходилось одними русскими силами. Потом, когда новое сложится, «крапив­ ное семя» (как его называли в XVIII в.) берет реванш, и мавр, сделавший свое дело, списывается в расход.

Прав я или неправ, — не знаю. Но управление русской империей то и дело попадало в руки инородцев (или млад­ ших родственников — украинцев ). Я думаю, в XVIII веке это было особенно обидно. Клали свои животы на алтарь отечества, присоединили Эстляндию и Курляндию — и тут же посадили себе на шею Бирона. Немка Екатерина выдви­ гала на первые места русских, но в канцеляриях, штабах, в академии продолжалось немецкое засилье, и при Павле оно тошно было до крайности (тогда еще не было интер­ национализма). Даже в романах русских писателей, какие фамилии носят деловые, энергичные люди? Костанжогло, Инсаров, Штольц..» Тут уже заранее приготовлено было место для Левинсона.

В-третьих, чем дальше разворачивалась революция, тем труднее было евреям увернуться от назначенного мес­ та в советских канцеляриях (взамен немцев, служивших Романовым). Сперва подавляющее большинство полити­ чески активных евреев было против Ленина (даже в его собственной партии — Зиновьев и Каменев ). Но Ленин правильно угадал, что в ходе гражданской войны евреи, оказавшиеся между белыми, батькой Григорьевым и крас­ ными, вынуждены будут прыгать в попутчики большевиз­ ма, как Грибуль прыгнул от дождя в воду;

так же, как крестьяне, оказавшиеся между возвращением помещиков и продразверсткой, вынуждены будут покориться продраз­ верстке..,, И потом, по мере роста нажима на частников, ев­ реям некуда было деваться, кроме государственных учреж­ дений. Советская система построена так, что от ее нажима можно спастись только в ее же аппарате, укрепляя его. Не­ сколько позже по тому же пути пошли дети крестьян, бе­ жавших в города от раскулачивания... Потом, после 2-ой мировой войны, — татары, изголодавшиеся в своей Татарии.

Сейчас их в Москве, говорят, 700 000. И вслед за татарами дворниками появляются татары-референты, профессора, писатели...* Однако история иронична. Затаскивая евреев в госу *) Впрочем, не одни татары. Интеллигенты мусульманского проис­ хождения сменили одесситов 20-х гг. и опять вносят жизнь и дви­ жение в окостеневшую после очередной экзекуции Москву. Даже о таком специфически русском предмете, как «Слово о полку Игореве», единственная нескучная книга последних лет принадлежит О. Сулейменову, очень ясно сознающему свою двуязычность, дву культурность, « диаспоризованность». Имперская политика часто давит культуру, но имперская культура постоянно втягивает в се­ бя новые этнические группы и от этого приобретает новые живые черты. Результаты процесса невозможно предвидеть. « Всемирная отзывчивость» невозможна без доли космополитизма, без риска утраты национального своеобразия, без почвеннических судорог.

Кто не рискует — не выигрывает, но, разумеется, и не проигрывает.

Всякая империя — спекуляция. Она может кончиться и обогаще­ нием, и разорением.

дарственный аппарат, она почти одновременно начала их выталкивать : сперва с высших постов, потом и со средних.

В 1923-1927 годах наиболее заметные лидеры еврейского происхождения были вытеснены из Политбюро, а к 1939 г.

— и из ЦК. Между 1939 и 1952 г.г. остаток евреев в ЦК был почти полностью заменен украинцами. Хрущев гово­ рит, что Сталин не любил украинцев. Скорее всего, Сталин никого не любил. Но к порядкам, сложившимся к 1940 г., москали еврейского происхождения не подошли, а украин­ цы подошли.

Дополнительная ирония заключалась в том, что Рос­ сия, прежде чем выталкивать евреев, ассимилировала их.

Процесс ассимиляции шел в советское время раз в десять быстрее, чем в XVIH-XIX вв.— ассимиляция служилых немцев. И тут снова все перепутывалось. Возникает вопрос, который кажется мне совершенно неразрешимым : до ка­ кой степени евреи, участвовавшие в создании и укреплении советской власти, были евреями?

В салоне Анны Петровны Шерер принято было назы­ вать императора французов Буонапарте. Пьер Безухов пре­ красно знал, что Наполеон — корсиканец, но называл его Бонапартом. Так и осталось. Думаю, что и Троцкий оста­ нется в истории Троцким. «Великий человек, — писал И. В.Сталин, — принадлежит той стране, которой он служит»* Кто такой фон Визин? — Русский писатель. Кто такой Левитан? — Русский художник. А кто такой Врангель?

Троцкий? Это зависит от ваших политических взглядов, читатель. Демьян Бедный, несмотря на интернационализм, глумился над мнимым коверканьем русского языка нем­ цем Врангелем : « Их бин фон Врангель, херр барон. Я са­ мый лючший, самый шестный ис кандидат на царский трон ». Напротив, Троцкий в глазах конармейцев был рус­ ским. Евреев они не любили, но их главнокомандующий не был евреем. «Ваши Ленин и Троцкий — жиды», — говорит у Бабеля мешочница. «За Ленина не скажу, — отвечает Афонька Бида. — А Троцкий — отчаянный сын тамбовско *) Мне говорили, что подобная резолюция была поставлена на док­ ладе предприимчивого образованца, доказавшего (по сплетням Софьиного двора), что Петр Великий — сын иверского посла (ца­ ревича Вахтанга).

го генерал-губернатора».* Политическое отчуждение выражает себя в этничес­ ком отчуждении, политическое братство — в побратимстве.

Для белых Врангель — русский, а Троцкий, в лучшем слу­ чае, еврей (чаще — жид). Со всеми вытекающими отсюда выводами насчет национального раскаяния и самоограни­ чения. ** Даже троцкисты, воюя со Сталиным, остро чувствова­ ли его грузинский запах. (Coco, Джугашвили, восточный повар, любящий острые блюда. К своему собственному за­ паху принюхались ). И у Мандельштама : « Кремлевский горец», «широкая грудь осетина». Хотя не все ли равно, грузин Сталин или осетин?

Так же не просто выглядит дело, если взглянуть на него со стороны иностранца, ассимилирующегося в России.

Фальконе, скорее всего, не считал себя русским. Но у себя на родине он был посредственным скульптором. Только русская почва дала размах его гению. И так же с другими способностями, менее привлекательными. Блюмкин, спья­ ну составляющий список на расстрел, немыслим в Израиле:

там нет ни пьянства, ни расстрела. Марксизм — есть, социа­ лизм — есть, есть и коммуны (кибуцы). Но расстрелов нет, лагерей нет. Еврейское законничество не допустило их.

Напротив, свобода от формальных ограничений, душевный размах — черты, которые в России развиваются в инород­ цах. В искусстве этот размах поражает, в карательной поли­ тике — шокирует.

Мне кажется, противоречие между размахом государ­ ства и размахом культуры можно проследить не только в инородцах Основные особенности России — это не наследство словен и вятичей. Вятичи сами были схвачены историей за шиворот... И до сих пор противятся государству россий­ скому. Во Льве Толстом, например, побеждает исконное тяготение к безгосударственной воле, в Достоевском дух империи сталкивается (и временами причудливо перепле­ тается) с духом Христа. Большой близости между госу *) Раннее издание рассказа Бабеля цитирую по памяти.

**) Домохозяин, у которого снимал квартиру Бердяев, говорил ему: «Самое грустное, Николай Александрович, что вы за Ленина отвечать не будете, а я за Троцкого буду».

царством и культурой (высокой или народной) в России нет. Дух империи — не славянский дух : он унаследован от Византии, от Орды... Россия — не племя, не этнографичес­ кая единица. Если вы хотите восточнославянской этногра­ фии, идите на Западную Украину, в Российской империи история мало что оставила от этнографии. Судьба России — в борьбе духов государственной и культурной системы, складывавшейся на перекрестке нескольких миров, все время в ломках, в перестройках — или в забытьи после су­ дорог. В этом пространстве живут большей частью русские, но не только. И каждый человек, попавший на русскую сцену, начинает играть русскую роль, кто бы он ни был :

Фальконе, Фонвизин, Левитан, Бенкендорф, Френкель или Троцкий. Тот, кто ассимилирован русской культурой, ста­ новится вероятной жертвой;

тот, кто ассимилирован рос­ сийской политикой, — вероятным палачом. С одной сторо­ ны Мандельштам, с другой — Блюмкин ;

с одной — Пуш­ кин, с другой — Аракчеев. Встреча Александра Исаевича с Ингалом и Гаммеровым, впервые повернувшими его в сто­ рону веховских идей (ср. «Архипелаг», главу «Фашистов привезли») так же неслучайна, как неслучайны Ягода, Фельдман и Коган. Кажцый российский политический дея­ тель начинает танцевать поц дудку имперского уицраора (чудовища из видений поэта-мистика Даниила Андреева) — или сходит со сцены. * В те самые 20-е годы, когда (по Солженицыну) отри *) Я решительно неспособен усвоить взгляд на нынешнюю Россию как «колонию международного коммунизма». (Ср. рецензию в «Континенте» № 10). Но перечитывая «Ленингдадский Апокалип­ сис» Д.Андреева, мне самому чудится, что Россия — «колония»ка­ кого-то могущественного имперского духа. В самом этнониме «русский» слышится плененность, принадлежность, а не самостоя­ тельное бытие. Китаец, турок, немец, жид — все они обозначаются именами существительными, все суть сами по себе. Только русский — имя прилагательное. Были попытки ввести другие имена: руси­ чи, россы, но они не привелись. Народ сознает себя русским (бар­ ским, царским, казенным, русским). Русские не владеют Россией, они принадлежат Руси. Сами цари их, сам Петр — только орудия в руках уицраора. И началось это не в 1917 году, а лет на тысячу раньше. Меняются орудия ;

ослабевшая хватка сменяется новой, покрепче, но уицраор остается.

дались самые основы русской культуры, ленинский стиль работы был определен как «сочетание русского револю­ ционного размаха с американской деловитостью». Аме­ риканская — это эвфемизм, престижное слово. Но сочета­ ние русского с нерусским — довольно верная формула. И верно (хотя бы приблизительно), что русское здесь — раз­ мах (о нем же и Волошин), а деловитость — нерусская.

Общество, подавленное гнетом единовластия, десяти­ летиями, веками стоит перед задачей исторического обнов­ ления. И в конце концов, задача решалась одним челове­ ком, получившим сгусток воли, которого хватило бы на миллион, решалась самодержавно, самовластно, — и не без самодурства *. Так Петр преобразил Московское царство в Российскую империю... Так Солженицын совершил свою литературную реставрацию монархии. Ему помогали соби­ рать материал многие евреи, но Солженицын остался Сол­ женицыным. Он не стал Солженицером.

Так в России вообще делается история. Русский на­ род трепещет и пятится перед грозным самодержавием, ко­ торый его режет на части, как Иванушку и спекает заново.

Потом, когда спечется, — признает хозяина своим и служит верой и правдой. Но сперва пятится, ужасается, пытается даже бунтовать. Иван Грозный этого сопротивления зем­ щины не осилил. Не хватило организационных сил. Оприч­ нина — банда, шайка разбойников. Кромсать — сумели, сшить (по живому мясу, да так, чтобы швы не разошлись) — не сумели. Федька Басманов симпатичнее Лазаря Моисее­ вича Кагановича (поразительного, почти непостижимого для меня сочетания низкопробного лакейского холуйства с кипучим организаторским талантом). Но у мерзавца Ка­ гановича поезда ходили по расписанию (как прежде у Клейнмихеля ), а у Федьки летели бы под откос...

По мне, лучше бы эти поезда вовсе не ходили. Но я не мог удержаться от перифразы розановской апологии Клейнмихеля. Если Клейнмихель хорош, то и Каганович...

Фауст давно, еще до советской власти, снюхался с чортом, и косточки строителей лежат по бокам не только Беломор ско-Балтийского канала.

*) Ср. у Пушкина о государственном деятеле и самодуре в Петре.

Остается прибавить, что к началу XX века сложился тип русского Штольца и еврейского Обломова (веховца), еврейского Рудина... В содружестве Троцкого с Тухачев­ ским или с С. Каменевым русский революционный размах был представлен Троцким, американская деловитость — военспецами. В сотрудничестве Ленина и Троцкого — трудно сказать... Оба были и размашисты, и деловиты.

Но в некоторые решающие минуты Ленин определенно был деловитее, а Троцкий — чересчур размашист (в попытках создать трудармии, в переговорах о Брестском мире).

Все это до конца не распутаешь. Даже при простом влиянии одного на другого, тот, кто поддается влиянию, соучаствует в нем, иначе просто ничего не выйдет*. Но в русско-еврейских отношениях было не одностороннее влияние, а взаимодействие. Революционные ораторы, увлекавшие за собой колеблющиеся полки, пришли не из талмудторы, а из русского же освободительного дви­ жения;

в свою очередь, русское движение загорелось от западного, и т. д....

В сомнении, — говорит Декарт, — надо воздерживать­ ся;

и не пытаться решить вопрос, недоступный разуму**.

Если ветер истории втягивает в свои смерчи то одних, то других, то в роли жертвы, то в роли палача, где найти *) Я не мог убедить попутчицу (дочь начальника тюрьмы), что Ста­ лин - изверг, заставил ее прекратить спор, но не сдвинул даже на один градус. Она молча смотрела на меня глазами затравленной волчицы.

**) Взгляд на историю, если он хочет быть определенным, содержит в себе (сознательно или бессознательно) какой-то масштаб прост­ ранства и времени, следовательно, он всегда относителен и условен,, Сама история при некоторых масштабах исчезает: во-первых, при очень малых, когда «довлеет дневи злоба...»;

во-вторых, при очень больших, когда перед глазами безмятежного созерцателя гигант» ские качели эволюции-инволюции, правритти-нивритти, разворачи­ вания и сворачивания вселенных... Царство истории — это обозри­ мая глазом сцена, антропоморфно великая, где единожды был распят и единожды воскрес Христос, единожды спасается или гиб­ нет человеческая душа. В свою очередь это царство распадается на ряд княжеств, в каждом из которых свои законы, своя правда.

Целостный взгляд во всех масштабах времени и пространства доступен только Богу, Ему же только доступен ответ на вопрос «Кто виноват?» народ без греха? Где найти того, кто вправе бросить ка­ мень? Если история — уголовное преступление, то все ис­ торические народы заслуживают казни;

и, может быть, она свершится, — в XXI и или другом веке. Только что здесь хорошего? Пусть лучше восторжествует не справедливость, а милость. И останемся со страданиями неотмщенными...

или все погибнем.

Мне давно уже кажется, что губит не количество того или иного национального духа, а количество хамского ду­ ха. Какое-то время хамство активнее всего перло из разво­ рошенных революцией местечек, потом — из раскулачен­ ных деревень. «Там, где развитие происходит особенно быстро, в странах Центральной и Восточной Европы, позже вступивших на путь прогресса и торопившихся догнать и перегнать, рост хамства был особенно грозным. Он поста­ вил под угрозу само существование европейской циви­ лизации ». ( « Неопубликованное », стр. 212-213).

В этом, по-моему, суть проблемы. А об остальном можно спорить до бесконечности. Этническая и социальная история революции — неисчерпаемый предмет для истори­ ка и моралиста» Можно сказать, что евреи-революционе­ ры способствовали разгрому старого образованного слоя, относившегося к ним довольно хорошо, и выдви­ жению наверх детей рабочих и крестьян, гораздо более расположенных к расовым стереотипам. Можно сказать и другое: что с крестьянами в 1929 году поступили пример­ но так же, как они сами в 1918 году поступили с помещи­ ками и их слугами. Эту концепцию изложила одна старуш­ ка-уборщица (разумеется, без всякого понимания, что излагает концепцию, а просто рассказывая о своей матери, горячо верующей христианке, которой, однако, Бог не дал счастья). Отец Веры Ивановны служил у помещика « завхо­ зом». Уезжая в Англию, помещик посоветовал ему поми­ риться с советами. Но было поздно: крестьяне не простили, что стерег хозяйское добро, убили, а семью « раскулачили»:

мать с малыми детьми выбросили на улицу, дом забрали, имущество все разграбили. «Потом их самих раскулачи­ ли », — эпически закончила Вера Ивановна.

Можно рассматривать многие страдания народов нашей страны в целом, как расплату за излишнюю револю­ ционную активность, вызвавшую в европейском мещанст­ ве встречную волну фашизма. Ну, и немцы поплатились, что поддержали Гитлера. Все в чем-то грешны. Все постра­ дали.

Можно сказать, что «экологический тупик» (о кото­ ром пишет Александр Исаевич в « Образованщине ») — до­ вод не только против (научно-технической цивилизаии), но и за (советскую власть). Я признаю этот довод серьез­ ным в обоих смыслах: с одной стороны, он ставит под вопрос мой тезис, что крестьянство при любой форме развития становится второстепенной общественной груп­ пой и не имеет смысла замыкаться в его проблемах. С дру­ гой стороны, если действительно нет другого выхода, кро­ ме остановки роста (населения, экономики, расхищения недр), что, что может сделать это лучше, чем диктатура?

И почему бы госпоже Истории не схватиться за орудие, ко­ торое под руками, — за советскую власть? Даже в самой ее жестокой, сталинской форме? Она уже доказала свою эффективность, притормозив рост населения. А в тормо­ жении экономики (при любых показателях в газетах) сталинская система обладала гигантским, до сих пор не вполне использованным потенциалом.

Я вижу бесконечную возможность самых неожидан­ ных, пересекающих друг друга взглядов. Каждый из них истинен, как взгляд, как еще одна ниточка для ткани;

каждый ложен, если зациклиться на нем и превратить в знамя, в боевой клич. Я не вижу ни интеллектуальной, ни нравственной возможности нового мифа об Авеле, который все претерпел, и Каине, который все погубил.

Между тем, Александра Исаевича тянет именно к этому.

И он очень сердится, когда ему противоречат. Стоит при­ коснуться к «комплексу Авеля» (который открылся мне, к большому моему огорчению, в « Круге первом»), как вспыхивает гнев.

«Кто начинает раскаиваться первым, раньше других и полней, должен знать, что под видом покаянщиков сле­ тятся и корыстные печень твою клевать» («Из-под глыб», стр. 136).

Это одно из мест, в которых высокий штиль стано вится надутым. Если клевать печень, то Горский — орел Зе веса. Если же корысть, то у Михалкова лучше: «А сало рус­ ское едят!» Попытаюсь, однако, опять понять моего оппонента. Его воротит от стряпни поздних сталинских лет. Он считает ста­ линское восстановление в правах русского патриотизма как бы несостоявшимся — и заново проделывает то, что продела­ но было плохо, постыдно, и вступает в бой с остатками (и останками) интернационализма 20-х гг., словно это живой противник, словно перед ним не два-три пенсионера, давным давно в отставке, а генеральная линия. Но генеральная линия давно не та... И борьба Александра Исаевича с интернациона­ лизмом перекликается с той самой официальной ложью, про­ тив которой он восстает. Разница только в терминах, потому что бывший интернационализм официально переименован в космополитизм, а сталинский пролетарский интернациона­ лизм требует защиты Советской России и русскими, и нерус­ скими (Зорге, например), требует борьбы с местным буржу­ азным национализмом и вообще отличается от первоначаль­ ного интернационализма почти так же, как церковь — истин­ ный Израиль — отличается от Израиля географического.

Александр Исаевич чувствует необходимость как-то пояснее отделить свой патриотизм от официального и пишет:

«Александру Невскому без креста подняться дали, но чему поближе - нет» (стр. 249).

Я вынужден возразить: дали подняться и Суворову, и Кутузову, и Нахимову, и Брусилову (чего ближе!). По части военно-патриотического воспитания использовано решитель­ но все. Кресту действительно не дали подняться, но не пото­ му, что он национальный, скорее наоборот: смутно чувство­ валась несовместимость двух универсальных символов, крес­ та и красной звезды. Впрочем, некоторые второстепенные фигуры постсталинского сталинизма были близки к тому, чтобы и крест поднять. Ну и что, если бы вожди вняли «Пись­ му вождям» и подняли над Архипелагом православный крест, — хорошо было бы? Или нет?

Я хочу, однако, задать совершенно другой вопрос: спо­ собствуют ли аргументы, развитые Александром Исаевичем в споре со мной и Горским, национальному раскаянию и са­ моограничению? Или, напротив, они скорее раскармливают чувство национальной обиды, наподобие того, которое сложилось в Германии после Версаля?

В 1974 г., работая над эссе «Князь Мышкин», я писал:

«Нет ничего страшнее пострадавшего человека, т. е. не просто страдавшего, а сосчитавшего цену своего страдания.

Цена страдания неимоверна, и целого мира не хватит, что­ бы рассчитаться. Пострадавшему человеку все позволено, и он это знает и позволяет...» Я не приводил тогда русских примеров — только израильские и арабские*: мне казалось, что среди русских склонность считать себя пострадавшим больше всех менее распространена. Но вот Александр Исаевич пишет: «Татар­ ское иго навсегда ослабляет наши возможные вины перед осколками Орды». Значит, можно извинить вывоз оскол­ ков Орды из Крыма?** Правда, в контексте ужасная фраза звучит несколько менее ужасно: «Татарское иго над Россией навсегда ослаб­ ляет наши возможные вины перед осколками Орды, Вина перед эстонцами и литовцами всегда больней, чем перед латышами и венграми, чьи винтовки довольно погрохали и в подвалах ЧК, и на задворках русских деревень (отвер­ гаю непременные здесь возгласы: „так это не те! Нельзя же с одних — на других!.." И мы — не те. А отвечаем — за все". (стр. 141).

В контексте выходит: и они 600 лет виноваты, и мы» К сожалению, в еще более широком контексте, при перечи­ тывании всей статьи, это впечатление исчезает: «мы» твори­ ли зло «в массовом виде и преимущественно... не другим, а своим же, самим себе» (стр. 126). Так что «отвечаем за все, все», сделанное русскому народу (в том числе своими же, т. е. интеллигенцией) ;

а о других — стоит ли говорить!

*) Некоторые друзья очень упрекали меня за то, что я рассматри­ вал Штерна и Хаббаша на одном уровне. Но для меня каждый Рас­ кольников — свой. Мне за обоих стыдно.

**) Интересно сравнить все включающую Россию Блока со «стрелой татарской древней воли» в груди и все исключающую Россию Сол­ женицына или ветхозаветную злопамятность — с евангельским прощением зла.

Подумаешь, масса — 20 000 человек вырезали, или 40 человек задохнулось в вагонах...* Покаяние дается Александру Исаевичу в том случае, если нет никаких взаимных счетов : он кается перед малы­ ми народами Сибири, перед горцами Кавказа, вспоминая «завоевательный русский натиск XIX века (вовремя и осужденный великими русскими писателями), выселение в XX веке» (стр. 138). Взгляд на горцев через «Кавказско­ го пленника» и т. п. сочинения, сделавшие горцев симпа­ тичными **. Если же народный стереотип татарина несимпа­ тичен, то и Солженицын — со своим народом. Всюду, где возникают взаимные счеты, дар покаяния оставляет Алек­ сандра Исаевича и собственные порывы лагерных времен только смутно припоминаются. Совесть Александра Иса­ евича, такая чуткая, когда речь заходит о русском кресть­ янстве, мгновенно дубеет, как только речь заходит о татар­ ском крестьянстве, глядящем на свой отобранный и оди­ чавший виноградник.

В «Раскаянии и самоограничении» рассматривается один пример запутанных счетов — русско-польских. Об­ щий итог явно не в пользу кичливых ляхов. «Сколько и звучало с русской стороны раскаяния, начиная от Герцена, и как же едино было сочувствие полякам всего русского образованного общества, так что в кругах Прогрессивного Блока польская независимость не считалась меньшей целью войны, чем сама русская победа» (стр. 138).*** *) Александр Исаевич упускает из виду, что счет на миллионы мож­ но опрокинуть счетом на миллиарды. Около полутора или двух миллиардов азиатских крестьян получают меньше калорий и проте­ инов, чем закладывалось в «гарантийку» на ОЛП'е № 2 Каргополь лага в 1950-1953 гг„ («Гарантийка» — система питания при хозрас­ чете, вместо «котловки». Каждый з/к получал гарантийный мини­ мум ежедневного трехразового питания, одежды и т, а. За перевы полнение нормы платили деньгами). Индийский или китайский крестьянин и мечтать не могут каждый день есть рыбу (хотя бы в виде соленой трески, сваренной вместе с кислой капустой и кру­ пой). А сейчас надвигается на них Великий Голод. Что же считать мировым злом?

**) Это не точка зрения русских жителей Грозного, бунтовавших в 1958 г. против возвращения чечен и ингушей.

***) Какой контраст с з/к Солженицыным, восхищавшимся польс­ ким гонором и стыдившимся отечественной привычки к бес­ честью! (ср. «Архипелаг», т. 3).

Факты на месте» Но, вероятно, поляк подобрал бы другие факты, а эти иначе интерпретировал. В 1914-1918 гг.

все воюющие державы сулили Польше независимость. Гер­ манский блок, находившийся в трудном положении, даже выполнил свои обещания. Было достигнуто соглашение о преобразовании Австро-Венгрии в триалистическую монар­ хию (Австро-Венгро-Польшу, с включением русской Польши, но не трогая Прусской). Польская фракция рейх­ срата выступила в защиту проекта;

чешские депутаты напа­ дали на нее за измену общеславянскому делу. Сейчас об этом мало кто помнит... Что касается 1863 г., то тогда «роковой вопрос» стоял иначе, и Герцен, поддержав поля­ ков, потерял почти всех своих русских подписчиков...

Где те весы, на которых можно взвесить страдания хотя бы одного человека? Я не знаю;

а Солженицын дума­ ет, что ему открыта мера страдания целых народов.

Фаваз Турки, защищая дело арабских палестинцев, занял гораздо более сильную позицию. Он пишет, что ему дела нет до того, как страдали другие;

может быть и боль­ ше, но это их страдания, а он говорит о своих. Я был обезо­ ружен такой честностью*. Но Александр Исаевич не гово­ рит «какое мне дело»... Ему хочется быть справедливым судьей, но не отказываться и от роли истца. Ему хочется быть вездесущим и всеведущим, — а это еще никому не удавалось.

Александр Исаевич осуждает поляков за то, что они подавили крестьянское восстание под Уманью (стр. 139).

Крестьянское, народное — значит справедливое. Речь идет, видимо, о гайдамачине. Но во время этого восстания Гонта и Железняк, взяв город, вырезали подчистую все неправо­ славное население. Гонта, есаул польской службы, пере­ шедший на сторону восставших, убил свою жену-польку и свяченым ножом зарезал собственных детей, рожденных от конфессионального позора**. (И нашелся же священник, *) Хотя Турки честен не до конца: историю арабо-израильских от­ ношений он начинает с 1948 г., оставляя во мраке невыгодное (1929 г., 1936 г.). Ср. Turki F. The disinherited. N. Y., 1972.

**) Аналогичный термин, Rassenschande, был создан только в XX веке.

освятивший нож!). Короленко, сын украинца и польки, прочитав мальчиком об этом подвиге, был так потрясен, что отступился от рода и племени. «Моим отечеством, — пишет он, — стала русская литература» (в то время мало захваченная националистическими страстями).

Еще одна подробность: восстание подавили русские войска. Гонту выдали полякам, те с него живьем содрали кожу;

Железняка сослали в Сибирь. Кому же каяться? И в чем? Полякам — что не простили Гонту? (Солженицын — простил бы?). Русским, что вмешались во внутренние дела Полыни? Или восставшим крестьянам, — что вырезывали младенцев из чрева матери и зашивали туда живых кошек?

Пример, избранный самим Александром Исаевичем, пока­ зывает, как трудно быть Богом и как недоступна челове­ ческому уму и совести задача Всеведающего Судии» Боюсь, что о справедливой оценке прошлого даже труднее догово­ риться, чем о границе на Голанских высотах. И Александр Исаевич подсознательно это чувствует. В том случае, где он действительно хочет только мира, а не мести, т. е. в русско украинских отношениях, он решительно пресекает все счеты и наделяет оба народа равными мученическими вен­ цами. Но может быть, стоит распространить принцип наи большего благоприятствования и на другие народы? Сказа­ но ведь: не судите, и не судимы будете...

Зачем вообще мешать чувство совиновности с поис­ ками чужих грехов? В 1944 году Александру Исаевичу бы­ ло стыдно, что не помогли Варшаве. Мне тоже стыдно (на­ ша дивизия стояла очень недалеко). В тот момент у поля­ ков, задыхавшихся в канализационных трубах, не было ни прошлого, ни будущего. Было только сегодня. И в этом сегодня у нас с ними не было счетов. Наверное, среди Ар­ мии Краевой нашлись бы и юдофобы, и русофобы. Но ка­ кое это имело значение? Не больше, чем то, что мальчик, о котором рассказывает Иван Карамазов, мог бы впослед­ ствии согрешить". Но вот не вырос — его затравили со­ баками.

Александр Исаевич пишет заглавными буквами: ЗА ГРЕХИ ОТЦОВ. Это, действительно, древнее речение (из са­ мых древних, обветшавших книг Ветхого Завета) ;

но сила его не в древности, а в современности. Дж. Макдермот показал, что понятие коллективной (национальной) ответ­ ственности появилось в XIX—XX веках даже в странах юж­ ного буддизма, буквально за волосы вытащенное из древ­ них книг*. Подлинный дух, породивший идею групповой кармы, — дух национализма. Вырвавшись на улицу, этот дух перестает искать морального удовлетворения (как в сочинениях А. И. Солженицына) и становится попросту погромным» В 1969 г., после поджога мечети Аль-Акса, в Индии происходили демонстрации солидарности с араба­ ми. Мусульмане вылезли из своих щелей и вышли на ули­ цы. Одна из демонстраций столкнулась со стадом священ­ ных коров;

Pages:     || 2 | 3 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.