WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 4 ПАРИЖ 1979 Журнал редактируют : ...»

-- [ Страница 2 ] --

Волчицею безжалостной, опасной, Я помню, прокурора назвала !

Я восхитился. Вот оно — отвержение зла. Да и метафизически прокурор злее и отвратительнее подсудимого, пускай и формально прав. Не с про­ курорами же нам заодно поносить бедную греш ницу. Она сама себя не щадит и рисует довольно точную картину своего падения :

Одна, одна во всем я виновата, Одну прошу во всем и обвинить :

Хотела жить роскошно и богато — Скачки лепить, мадеру, водку пить...

До чего просто, вульгарно и наивно предлагае­ мое нам миросозерцание. Хочется воскликнуть :

вот и вся « роскошь », вся « красота », к которой мы так стремимся и которой недостает в этом бедном мире ? !.. Нет, не вся. Песня-письмо увен­ чивается фигурой, в высшей степени внезапной и никак не вытекающей из предлагаемого рас­ сказа. Соглашаясь покрыть долг и расплатиться за грех, за проигрыш, воровайка достигает в фи­ нале того « нарушения пропорций » (опять же логики, смысла, рифмы), той « потусторонней ноты », которые и выводят песню на иную орбиту нравственно-поэтического бытия. И это есть осво­ бождение.

Я уплачу его в тайге далекой, Я уплачу пилой и топором...

Ах, голубь, ты мой голубь сизокрылый, Скажи, зачем отвергнута любовь ?..

Какая любовь, если раньше о ней не было ни слова ? Кто отверг ? И что это за голубь ? Совер­ шенно не важно. Жизнь отвергла. Душа хочет голубя. И сизокрылый голубь (любви, свободы, нравственного оправдания) вылетает из песни, которая и становится его, голубя, телом, олицетво­ рением...

На этой основе, возможно, и завязываются нежные отношения между песней блатной и пес­ ней традиционной, общенациональной, условно говоря (условно — поскольку блатная и сама по себе, безо всяких контаминаций, способна на об­ щенациональную значимость). Происходит как бы братание песен, и старинные или общеупотреби­ тельные мотивы органически входят в состав нового существования.

Умер жулъман, умер жульман, Умерла надежда...

Лишь остался конь ворный, Сбруя золотая...

Он не остался, этот конь, он сюда прискакал — чуть ли не из былины. Своих услышал.

Ой, да приведите коня мне вороного, Крепче держите под уздцы...

Таким древним запевом начинается рассказ о вещах, не известных прошлому (« А в лагерях конвойный кричит : — Не вертухайся !.. » и т. д.).

И это не просто сползание одного фольклорного пласта на другой, а родство душ, единство судьбы, позволяющие обняться так далеко отодвинутым друг от друга стихиям.

А теперь на мотив « Ямщика » Пропою про себя, чудака :

Как я дожил, мальчишка блатной, До позорной до жизни такой.

Рано в карты я начал играть, Рано пьянствовать и воровать По карманам различных людей...

Эх, ямщик, не гони лошадей...

Это в жизни всё так разделено, что « воры » это одно, а « народ » — другое. В песне всё — общее, всё — свое... Когда это было ?

Далеко, в земле Иркутской, Там построен большой дом, Он построен для народа, Арестанты живут в нем...

Построен-то давно. Но в нашу эпоху этот дом охватил народ как будто в полном объеме. И наряду с очевидными акцентами современности в новом исполнении во всю силу зазвучала тради­ ция, стирая исторические и социальные границы.

Однако распавшаяся в истории « связь времен » восстанавливается в песне, можно заметить, не­ сколько однобоко — по одной преимущественно генетической ветви :

Сижу я в камере, всё в той же камере, В которой, может быть, сидел мой дед, И жду этапа я, этапа дальнего, Как ждал отец его в семнадцать лет...

Преемственность поколений, единство народной жизни наново постигались в тюрьме. И здесь же встретились реки со всех концов России. В итоге, по поводу того или другого конкретного источни­ ка, мы не можем сказать со всей определенностью — блатная это мелодия или тюремная вообще, и кто ее сложил — « вор », « мужик » или « поли­ тик ».

Суровый советский закон, Он карает, как дракон...

Всех карает. Один хозяин.

Далеко там, на Севере дальнем, Там есть лагеря ГПУ...

Вот об этом рассказ свой печальный Я сегодня, друзья, поведу...

...Не жди, ненаглядная мама, Твой сын не вернется домой, Он схоронен на Севере дальнем, Под высокой столетней сосной.

Вот оно, вечное древо, — « среди долины ров ныя »... Поют и те и другие. Специфически во­ ровской стиль и антураж то вдруг проглянет, то угаснет, сменившись иным колоритом, и это порой осуществляется на протяжении одного и того же песенного текста, мерцающего разными гранями народного сознания.

Я сижу в одиночке И плюю в потолочек.

Пред людьми я виновен, Перед Богом я чист.

Предо мною — икона.

И запретная зона.

А на вышке маячит Ненавистный чекист.

По тундре, по широкой дороге...

А на воле тем временем, в « большой зоне », протекают другие процессы — в пользу « блатной отравы » *). Она, быть может, одна еще всех как то объединяет и связывает в деклассированном *) Из песни :

А ты мне говорила, что ты меня любила, Что жизнь блатная хуже, чем отрава.

мире, где все, однако, деклассированы по-раз­ ному. Ведь с некоторых пор всеобъемлющее слово « народ » звучит у нас, как пустая бочка, будто выудили содержимое (корень), компенсируя, в утешение, мнимым величием бочки — нестерпи­ мым героическим треском вокруг « трудовых буд­ ней » (лишенных вкуса работать) да грохотом « пролетарских праздников » (с одним преимуще­ ством — праздность). « Народ » исчез, превратив­ шись в « массу », в кашу, выделив в отместку, как тучу пыли, — блатных... В истинно же блат­ ном состоянии каждый сызнова сам себе господин, индивидуум, личность (можно позавидовать) — без привязанностей, без обязательств, кроме как перед бандой, без предрассудков, без целей, голый на голой земле. Люмпен, вор, хулиган возвра­ щаются к природной, звериной жизни, но уже не в природе, а на улице, в подворотне, в толпе. И порою эта среда куда более полно, нежели без­ глазая масса, выражает черты русской самобыт­ ности — в разобществленном виде, в распылен­ ной форме. Так же как лицо у разбойника слу­ чается ярче, отчетливее (кристаллик пыли), при­ влекая романтиков от Горького до Байрона.

Перед нами, в увенчание, разъединенный чело­ век — разъединенный с домом, с обществом, с прошлым, с самим собою, и в этой отделенности — злой (народ же, по идее, всегда добрый, как не бывает до конца разъединенного народа). Че­ ловек этот — Каин (Авель — еще народ) : выро­ док, бунтовщик, отщепенец. Добрым он становит­ ся в песне, воссоединяясь с « народом », которого, возможно, и нет уже, но песня — грезит. Отсюда такой разрыв между блатной действительностью и ее же порождением, песней. В быту — ужас и грязь, в песне — очищение. Не бойтесь, когда пацаны бацают на гитаре, привалясь к забору, как заправдашная шпана. Не песня заражает : воздух кругом заражен. Хуже будет, когда они замол­ чат...

Итак, сходятся встречные потоки, с удаленных и противоположных сторон. Но если блатная песня под свое « голубиное крылышко » прини­ мает весьма разноречивые мотивы и становится подчас по звучанию всенародной, то в собственно деревенском и городском фольклоре наблюдается своего рода « облатнение » песенной народной тра­ диции. Воровская среда и жанр, сами по себе, в том не виновны. Все естественнее и страшнее.

Это видно хотя бы по колхозным частушкам 30-ых годов, где подводятся итоги социальных переворотов, состоявших в повсеместном выры­ вании корней.

На кусту сидит ворона И кричит « кар-кар ».

Все колхознички подохли, Председателю пора.

За такие песенки недолго было « по тундре, по широкой дороге » покатиться в лагерь — под лю­ бым соусом : кулака, кулацкого подголоска, бан­ дита и даже террориста, « политика ». Ну чем не террорист ?

С неба звездочка упала Председателю в трубу.

Председатель, давай хлеба, А то морду разобью !

Хулиган, тунеядец, отброс общества...

В давнее время (в 1913 г.) на бунтарские настро­ ения в деревне Ленин реагировал так : « То, что называют хулиганством, есть последствие глав­ ным образом неимоверного озлобления крестьян и первоначальных форм их протеста ». Позднее, лет через пять, через семь, этих протестантов либо приводили в « пролетарское сознание », либо стре­ ляли. Тем не менее « первоначальные формы » достигли таких размеров, что уже в наши дни приходится иногда слышать мнение, будто мас­ совая преступность у нас, воровство, хулиганство, спекуляция и даже пьянство — всё это зачатки « революционного протеста » и « политической оппозиции ». Лично я не склонен к столь опти­ мальным выводам. В подобной трактовке русский человек только и делает, что устраивает оппози­ цию и революцию у себя на дому. Но следует признать, что процессы разрушения « основ » и « устоев », упразднение почвы, структуры зашли так далеко, что само понятие « народ » в резуль­ тате как бы расщепилось и выветрилось, давая одновременно возможность искать этот « народ » где угодно, повсюду, в том числе в преступной среде (так называемой или буквально преступ­ ной). И русская частушка, и песня об этом голо­ сят.

Понятно, частушка по жанру и складу всегда отличалась удалью, грубостью, озорством. Неслу­ чайно революцию как национальную стихию луч­ ше всего воспроизвел Блок в « Двенадцати » — в образах и формах частушки. Какая, однако ж, нужна отчаянность в народе, какое злое терпение требуется, чтобы пройдя всё, к концу 30-ых го дов, плоды социализма вновь осмыслить и воспеть в « первоначальной форме » :

Вето пшеницу — за границу.

Овес — в коперацию.

Баб — на мясозаготовку.

Девок — в облигацию.

Что же потом, после всего происшедшего, ужа­ саться, если эта девка, попав « в облигацию », споет :

— Хоп-гоп, Зоя !

Кому дала стоя ?

— Начальнику конвоя !

Не выходя из строя !

Это не влияние блатного фольклора на деревен­ скую непосредственность. Скорее — обратное :

проникновение колхозной частушки в новую, блатную среду. Диффузия. Вода. Ветер. Пыль.

Народ...

* * *...Сергей Есенин, рассказывают, накануне само­ убийства день-деньской тянул одну гамму — как волчий вой в ночи — песню тамбовских крестьян повстанцев, прозванных « бандитами » и раздав­ ленных войсками. Впрочем, песня и впрямь была блатная, русская, тоскующая. Что-то вроде :

На кусту сидит ворона.

Коммунист, взводи курок !

В час полночный похоронят, Закопают под шумок...

Опять ворона на том же кусту ? Nevermore ?

И мы угадываем канву, интонацию, которую вос­ производил Есенин следом за тамбовцами, в раз­ витие и продолжение песни советских беспризор­ ных (будущих воров и бандитов) :

Вот умру я, умру я, Похоронят И никто не узнает, Где могилка моя.

И никто не узнает, И никто не придет.

Только раннею весною Соловей пропоет...

Ворона и соловей вместе, он прощался со сти­ хией, его породившей, им воспетой. Это к ней он обращался под конец жизни и творчества :

Я только им пою, Ночующим в котлах, Пою для них, Кто спит порой в сортире.

О, пусть они Хотя б прочтут в стихах, Что есть за них Обиженные в мире.

(« Русь бесприютная ») Никто в высокой лирике так полно не вместил этот смятенный народ, от мужика до хулигана, от пугачевщины до Москвы кабацкой, как это сделал Есенин, ту стихию превзойдя в поэтиче­ ской гармонии, но и выразив настолько, что ос тался в итоге самым нашим национальным, самым народным поэтом XX столетия. Слова « Есенин » и « Россия » рифмуются. Вряд ли это ему уда­ лось бы без « блатной ноты ».

Теперь Есенина чтут и любят все : первый пар­ тиец и ханыга, генерал и спекулянт, пожилой рабочий и юный студент-эстет. Но мало кто пом­ нит, что « красногривый жеребенок », бегущий за поездом (« милый, милый, смешной дуралей »), в реальном, социально-историческом истолковании был для автора « наглядным дорогим вымираю­ щим образом деревни и ликом Махно ». Деревня и Махно « в революции нашей, — продолжает Есенин в письме 1920-го года, — страшно походят на этого жеребенка тягательством живой силы и железной ». А кто такой Махно ? — удивимся и спросим советских историков. — Бандит и анархист ! — отвечают. У Есенина — об этом же находим другое. Крестьянская революционная вольница, использованная государством и госу­ дарством же приконченная. « Конь стальной побе­ дил коня живого ». « Железный гость », « город » вышел на всероссийский степной простор. «...Идет совершенно не тот социализм, о котором я думал, а определенный и нарочитый, как какой-нибудь остров Елены, без славы и без мечтаний. Тесно в нем живому... » (из того же письма — август 1920 г.).

В сущности, здесь уже, в есенинских стихах и поэмах, с 19-го года, предсказаны коллективиза­ ция, раскулачивание, хулиганство, лагеря — рас­ пыление жизни и личности. Не город — государ­ ство наступает на песню.

Жилист мускул у дьявольской выи, И легка ей чугунная гать.

Ну, да что же ? Ведь нам не впервые И расшатываться, и пропадать.

Не впервые. С Пугачева. Пропадай пропадом.

Вразвалку. « И сколько много он вложил в свою походочку — все говорят, что он балтийский мо­ рячок... » Блатной? Все — блатные. « Сестры суки и братья кобели, я, как вы, у людей в загоне... » Наперекосяк. Раскачиваясь...

Это о ней, об остатках национальной России, свершавшей революцию, обманутой, преданной и ушедшей в подполье, в разбой, в кабак, писал Есенин, выражая свое « социальное нутро » :

Что-то злое во взорах безумных, Непокорное в громких речах.

Жалко им тех дурашливых, юных, Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Жалко им, что Октябрь суровый Обманул их в своей пурге, И уж удалью точится новый, Крепко спрятанный нож в сапоге...

Нож в бок — как ответ на революцию и есте­ ственные ее последствия ? Надежда на Смуту ?

На Третью Революцию — Духа ? Вера в народ ?

Всё вместе. Но революции — не будет. Дух мяте­ жа выродился в бандитизм. Распался и расползся.

Напрасно уповал Есенин :

Нет ! Таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана...

Подмяли и рассеяли. Только по лагерям, как по горам, перекатывается :

Ты, Рассея моя... Рас-сея...

Азиатская сторона !

Ой-ё-ёй, как отзовется это эхо : « рассеянная Рассея » ! Скольких обворуют, убьют ! Бесшабаш­ ность, заправленная гнилью, принесет потомство на помойке, какого еще не знала история. И оно, потомство, не станет церемониться;

однако и не подумает ниспровергать режим, в котором роди­ лось, расцвело и воспиталось, чувствуя себя, как рыба в воде, в новом мире-море. И всё же эта блатная советская семья благодарно ответит Есе­ нину как своему пахану и первому поэту России.

Ответит, перекладывая « такой красивый, краси­ вый ! » есенинский стих на жестокий, собственный опыт. Выйдет, разумеется, не так мелодично, не так умно и благородно, как нам хотелось бы — не так, как у Сергея Есенина. Куда проще и ближе к подлиннику, к жизни, если хотите. Но есенинская печать лежит на этих бастардах его национальной лирики. Перелистаем его « Письмо матери » (« Ты жива еще моя старушка ?.. »), « От­ вет » (« Ну, а отцу куплю я штуки эти... »), « Пись­ мо деду » (« Но внук учебы этой не постиг... ») и другие стихотворения Есенина того же сорта и сравним с блатными песнями — с воображаемыми письмами из лагеря старухе-матери в деревню.

Как и что отвечает вор своей патриархальной, крестьянской родине ?

Ты пишешь, что корова околела И не хватает в доме молока...

Ну ничего, поправим это дело :

Куплю тебе я дойного быка.

Цинично ? Безжалостно ? А что еще он может ей купить и прислать, загибаясь на каторге ?..

С работой обстоит у нас недурно :

Встаем с утра, едва проглянет свет.

Нага Лёнька только харкает по урнам, А я гляжу, попал он или нет.

...Ты пишешь, чтоб прислал тебе железа, Что крышу надо заново покрыть.

Железа у нас тоже не хватило, И дырки хлебом придется залепить...

Если не смеяться, можно сойти с ума.

* * *...Говоря об успехах блатной песни и широком ее бытовании, ее заманчивости и резонансе, нель­ зя обойти стороною противоположный факт, факт холодного отчуждения и решительного неприятия, какое она возбуждает иногда, притом у искушен­ ного слушателя. Бывшие политзаключенные ста­ линской поры (58-ая статья), на собственном горь­ ком опыте узнавшие цену блатным, всю эту во­ ровскую поэтику подчас и на дух не выносят.

Слишком живо она облекается в плоть и кровь.

Еще бы ! Такая встреча « интеллигенции » с « на­ родом », такая кошмарная правда, прущая на вас без стыда и жалости. « А ну тащи кшер ! Скидай барахло ! Лезь под нары ! Пусть я сдохну завтра, а т ы — сегодня ! » Оба сдохнут. Вопрос — кто раньше?.. В 30-ые и 40-ые годы диктатуру в зоне, мы знаем, нередко удерживал, взимая дань, как татарская орда, этот бойкий и сплоченный народец, который страшно размножился, закалил­ ся, возвысился и, опоясавшись неписанным же­ лезным « законом », основал независимое государ­ ство в государстве. Его авторитарная власть бы­ вала грознее лагерного начальства. А начальству нравилось (« классовая борьба »), да и выгодно было стращать и стравливать, руководствуясь той же теорией, по Дарвину : ты сегодня сдохни, а ты — завтра... *) Справедливо пишет Солженицын : « Уголовники всегда были для советской власти "социально близкими"... » Понятно. Что власть у нас блатная (народная), что она предпочитала блатных (на­ род) « социально-чуждым элементам » и, глядя сквозь пальцы, случалось, потакала ворам — по­ нятно. Ну а сами воры, спросим, испытывали от­ ветную преданность и царили над порабощенной толпой наподобие надзирателей, понукателей, на­ рядчиков ?.. Нет, конечно. В гробу они видали всю эту иерархию. У них своя забота, свой кодекс — от него мертвым холодом несет на все наши « фраерские » понятия о морали, труде, хозяйстве.

Но, как водится, воры хотели жить и, прибавим, « жить не по лжи » — в соответствии со своими представлениями о правде. Это означало, помимо прочего, — не работать. Не только по естествен­ ной лености или в силу привычки паразитировать на чужом горбу и кармане, но — из принципа, по убеждению, в знак собственного достоинства.

*) В середине прошлого века, у Достоевского в ка­ торжных записях (« Сибирская тетрадь »), мы уже нахо­ дим эту клейменую поговорку, получившую в новое вре­ мя такую популярность : « Ты сегодня помри, а я завтра ».

Глядя с крыши на картину социалистического строительства, блатной гордо пел :

Стройка Халмер-Ю — не для меня !

На ней работать я не буду дня !..

Вы слышите, как он якает, как самоутвержда­ ется там, где все тянут лямку (а он — не как все, он — человек !). « Пусть на них работает мед­ ведь ! » — продолжает он откровенно глумиться над начальством и отстаивать свое особое, высокое предназначение. Можно догадываться, что это не просто давалось — жить вопреки режиму, на чистой отрицаловке, опираясь на свое моральное превосходство, физическую силу, наглость, лагер­ ный стаж и кастовую солидарность. Тут одной « социальной близостью » к власти — не обойтись...

Сколько сложено прибауток и поговорок на ту же тему (« Пусть на них работает медведь ! ») среди честных рабочих и служащих. Типа : « Гу­ дит, как улей, родной завод, а нам-то....

» ;

« Где бы ни работать — только б не работать ! »;

« Если водка мешает работе — брось работу !» и т. п. Поговорим и разойдемся по службам, по работам. Честно и до конца в при блатненном обществе эту идею выразили и под­ твердили — блатные. Одни. Выполнили обет. За­ воевали, обставили. Временно, конечно. До поры, до срока. Но сделали и спели !

Если ж на работу мы пойдем, То костры большие разожгем, Раскидаем рукавицы, Перебьем друг другу лица, На костре все валенки пожгем...

« Разожгем », « пожгем » — тавтология. Неуме­ ние рифмовать. Но жечь и жечь они умеют. По­ следнее слово нации : огнем и мечом, саранчой — пройдем (и пожрем). Кто скажет, чем кончится эта блатная экспансия на всемирно-историческом уровне ?.. Нас, однако, интересуют частности — валенки (неужто пожгут ?). Сиволапые мужики, удивляемся : не пустая ли это реклама, не роман­ тика ли это вознесшегося в мечтах на морфии, на чифире ли афериста ? Нет, практика : подтвер­ ждает « Архипелаг Гулаг » — эта великая энци­ клопедия лагерной России. « Блатные, — говорит Солженицын, — не только не могут « увлечься азартом труда », но труд им отвратителен и они умеют это театрально выразить. Например, попав на сельхозкомандировку и вынужденные выйти за зону сгребать вику с овсом на сено, они не просто сядут отдыхать, но соберут все грабли и вилы в кучу, подожгут и у этого костра греются.

(Социально-чуждый десятник ! — принимай ре­ шение...) ».

Всё правильно, складно (как в песне). Един­ ственная загвоздка (вопрос) : а зачем « социально чуждому » определяться в десятники и не он ли, в действительности, « социально-близок » началь­ ству, если исходить, разумеется, не из теоретиче­ ских воззрений последнего, но из самоощущения зеков разных категорий ? В том-то и беда, что десятником и бригадиром на дьявольской стройке оказывался не вор, а бывало — наш брат, « фра­ ер », « честный советский человек » *). Пусть и *) Там же, в « Архипелаге », сказано о коммунистах, попавших в лагерь : « Вполне моральным считалось у отверженный, « социально-чуждый » в глазах командования, сам он себя подчас таковым не считал, а лез вверх по служебной лестнице. С горькой иронией к себе и своему поколению Сол­ женицын вспоминает, как первое время по инер­ ции старался пристроиться в лагере на какой нибудь руководящей работе, пользуясь армейской сноровкой. В Новом Иерусалиме, в августе 45-го, вместе с другим бывшим офицером Акимовым, его поставили сменным мастером глиняного карьера.

И вот урок метящим на высокую должность :

« Как раз в эти дни из ШИзо на карьер, как на самую тяжелую работу, стали выводить штраф­ ную бригаду — группу блатных, перед тем едва не зарезавших начальника лагеря... Ко мне в смену их привели под конец. Они легли на ка­ рьере в затишке, обнажили свои короткие руки, ноги, жирные татуированные животы, груди, и блаженно загорали после сырого подвала ШИзо.

Я подошел к ним в своем военном одеянии и четко корректно предложил им приступить к работе.

Солнце настроило их благодушно, поэтому они только рассмеялись и послали меня к известной матери. Я возмутился и растерялся и отошел ни с чем. В армии я бы начал с команды « Встать ! » — но здесь ясно было, что если кто и встанет — то только сунуть мне нож между ребрами. Пока я ломал голову, что мне делать (ведь остальной карьер смотрел и тоже мог бросить работу), — окончилась моя смена. Только благодаря этому них и быть нарядчиком, бригадиром, любым погонщи­ ком и понукателем (тут они расходятся с « честными ворами » и сходятся с « суками ») ».

обстоятельству я и могу сегодня писать исследо­ вание Архипелага.

Меня сменил Акимов. Блатные продолжали за­ горать. Он сказал им раз, второй раз крикнул командно (может быть даже : « Встать ! »), третий раз пригрозил начальником — они погнались за ним, в распаде карьера свалили и ломом отбили почки. Его увезли прямо с завода в областную тюремную больницу, на этом кончилась его ко­ мандная служба, а может быть и тюремный срок и сама жизнь... » Надо пожалеть наших новичков в ложной си­ туации между молотом и наковальней. Однако рисунок, набросанный Солженицыным, много сложнее в социально-психологическом смысле.

Тут и расчет с былыми порывами — плодами советской школы (« с тридцатых годов жесткая жизнь обтирала нас только в этом направлении :

добиваться и пробиваться »), и покаянный само­ анализ, и затаенная обида непризнанного капита­ на Красной Армии, и классовая неприязнь « чест­ ного гражданина » к закоренелым уголовникам, офицера — к темному сброду, позабывшему о дисциплине, « трудящегося » — к « буржуям », не желающим работать, разлегшимся, как на пляже, толстыми животами под солнце (хотя после сы­ рого подвала почему бы, в самом деле, штрафни­ кам не позагорать ?)... Но легко за этой сценой представить и встречную ненависть урки к на­ хальному фраеру, лагерному выскочке, дутому начальнику, продолжающему и под стражей, во « врагах народа », держать трудовую вахту — по заведенному (не для воров) социалистическому уставу. Не себя, а его, погонялку, они мыслят паразитом, присосавшимся к карьеру, и доверен­ ным властей...

Позднее, в наше время, мне и другим политиче­ ским случалось у блатных находить поддержку, интерес, понимание и неподдельное сожаление, что доброе знакомство не состоялось в прошлом.

В ответ на упреки за старые надругательства, среди причин конфликта (хитрость чекистов, свой улов, воровское жлобство и проч.), высказывалось и нелестное о советской интеллигенции мнение :

да какие же раньше, при Сталине, были политиче­ ские ? ! — вчерашние комиссары, лизоблюды, при­ дурки, кровососы с воли... Слышалась и застаре­ лая каторжная вражда простолюдина к барину.

Угодил барин в яму ? — сквитаемся. Об этом рас­ сказывал еще Достоевский в « Записках из Мерт­ вого дома » — с болью, но без тени враждебности к своим гонителям :

« На бывших дворян в каторге вообще смотрят мрачно и неблагосклонно....Нет ничего труднее, как войти к народу в доверенность (и особенно к такому народу) и заслужить его любовь ».

« — Да-с, дворян они не любят... особенно поли­ тических, съесть рады : немудрено-с. Во-первых, вы и народ другой, на них не похожий, а во-вто­ рых, они все прежде были или помещичьи, или из военного звания. Сами посудите, могут ли они вас полюбить-с ? » «...Мы принадлежали к тому же сословию, как и их бывшие господа, о которых они не могли сохранить хорошей памяти... » Ста лет не прошло... Господа новой формации насолили и наследили, может быть, обиднее преж­ них. Барин-то в старые времена хотя бы не козы рял рабоче-крестьянской закваской, не курил фимиам равенству и братству трудящихся, был привычнее, объяснимее и в вельможной заносчи­ вости, и в брезгливом своем кровопийстве. Новые господа вылупились из того же « народа », что и воры;

но вели себя, как « суки », лицемерно, кри­ водушно, настырно, ненавистные вдвойне, в « со­ циально-близкой » и вместе в « социально-чуж­ дой » расцветке. Поди разберись, кто кому задол­ жал и куда клонились весы исторической немези ды. И классовая борьба, к концу 30-ых на воле, казалось бы, завершенная, с хаотической яростью заполыхала по лагерям. Как встречали там ком­ мунистов сталинского призыва, — читаем у Сол­ женицына : « Вот они, кто носил с важным видом портфели ! Вот они, кто ездил на персональных машинах ! Вот они, кто в карточное время полу­ чали из закрытых распределителей ! Вот они, кто обжирались в санаториях и блудили на курортах !

— а нас по закону "семь-восьмых" отправляли на 10 лет в лагеря за кочан капусты, за кукуруз­ ный початок. И с ненавистью им говорят : "Там, на воле, вы — нас, здесь будем мы — вас !" » * * * Сейчас я живу во Франции « на уголке ». Так по-домашнему, по-деревенски мы кличем ресто­ ранчик под дряхлой вывеской « У Робера », распо­ ложенный на углу нашей милой улицы. Открыт до 2-х, до 3-х ночи. Сходняк. Толчея. Уютные французско-африканские (из Алжира что ли ?) порядки. Завсегдатаи. Таинственные свои люди.

Поздно вечером, слегка поддав, кто-то, случается, пляшет. Шлепает подошвами. « Бушмен », я ду­ маю, перебирая дошкольную пряжу : « коричне­ вый, а не черный — бушмен». Серый. Кожа да кости. В чем душа держится ? Старый маленький негр. Но чечетка — умопомрачительна. Тулуз Лотрек. « Шоколад ». Сгорбленный. Летают локти, подметки. Джаз-банд разгорается. Очкарик тан­ цует даму. Рядом, как самолет в штопоре, девица на шпильках. Д'Артаньян на каблуках. Славно.

Купаюсь.

На Багартьяновской открылася пивная...

Фольклор — заразителен : краденое счастье, мячиком, от одного к другому. Пасовка. Народ — везде народ. Не нарадуюсь. И сказки, и танцы, и песни, и речь — всё свободно и безымянно пере­ дается сигнализацией и действует безотказно, спонтанно. Не то, что у нас, писателей, будь то Чехов или Тургенев... Не есть ли, спрашиваю себя, вся наша литература придуманный прибавок к фольклору ? Мы паразитируем на нем. Они тан­ цуют, поют, а мы — пишем...

Там собиралася компания блатная, Там были девочки — Маруся, Роза, Рая И с ними Костя-шмаровоз.

Негр наяривает. Ноги — как шатуны у паро­ вика. Посмотришь — и тянет туда же, в воронку.

Не умею. Да и к здешнему раздолью примеши­ ваются, перебивают, догоняя, не дают договорить — иные голоса, иные ритмы. Где он, тот, снабдив­ ший « путевкой в жизнь ? » Где Серёга ?

« Влад слышал, как они крутили его, как били сапогами, как тащили по цементу, а тот всё кри­ чал, всё кричал :

— Суки, суки, суки ! Рот я ваш мотал, на паца­ нах отыгрываетесь ?.. Влад, Владик, Владька, не забывай, ничего не забывай ! Слышишь, прошу тебя, всё помни, за всё посчитаемся, будет наше время !..

...И голос его канул, оборвался, стих, смятый надзирательским кляпом... » (Владимир Максимов « Прощание из ниоткуда »).

А на скамейке мы не ахнем и не охнем — Да и не друг мой, да и не я !

Хозяйка ждет, когда мы с мухами подохнем — Сначала друг мой, а потом и я!..

А Солженицын обижается, что блатной песне своевременно рот не заткнули : « Как-то в 46-ом году летним вечером в лагерьке на Калужской заставе блатной лег животом на подоконник тре­ тьего этажа и сильным голосом стал петь одну блатную песню за другой... В песнях этих воспе­ валась « легкая жизнь », убийства, кражи, налеты.

И не только никто из надзирателей, воспитателей, вахтеров не помешал ему — но даже окрикнуть его никому не пришло в голову. Пропаганда блат­ ных взглядов, стало быть, вовсе не противоре­ чила строю нашей жизни, не угрожала ему».

Угрожать-то, быть может, и не угрожала. Од­ нако собирать и записывать блатной фольклор (по официальному параграфу — « кулацкий ») почему-то запрещалось, как меня, студента, в том же 46-ом предупреждали по-тихому бывалые ста рики-фольклористы. Грозило сроком до 10 лет (« антисоветская агитация и пропаганда »).

Пишет сыночку мать :

— Милый, хороший мой, Полни, Россия вся — Это Концлаг большой...

А какая там агитация ? ! Ни одна настоящая песня не примет этот вражий навет. Пусть таким баловством у себя большевики занимаются. Агит­ проп. Партаппарат. Гулаг. Блатной же человек просто ищет выразить словами струны, мелодию, которая, однако, все равно разойдется с текстом, так что в итоге и не поймешь, о чем, собственно, поется. О наркотиках ? О воровстве ? Пропаганда воровства и наркотиков ?..

Ой, планичик, ты, планичик !

Ты, Божия травка !

Зачем меня мать родила ?

Как планчик закуришь, Всё горе забудешь И снова пойдешь воровать...

Поется, между прочим, на грустный-грустный мотив. Ничего себе « горе забудешь » ! Плачешь.

Мечтательство. Существенности нет. Отсутствие смысла. Пустой звук один. Дымок из козьей нож­ ки. А ведь тоже мать родила. Как всех. Зачем, спрашивается ? Курить-воровать ? (почему-то это связано) ? Ответь, Божия травка. Опиум для наро­ да. Разрыв-трава. Ты виновата. Ты одна во спа­ сение нам (...« всё упование на тя »... « прежде век преднареченная Матерь »). А всё из-за нее, из-за тебя, мать — божия травка... Зачем? Ради чего?

За что ?.. (« Моли Бога за нас... ») Никакой другой народ, как русский, не задается так настойчиво и нелепо отвлеченным вопросом :

зачем ? Для того ведь и революцию сделали. И мировую тюрьму строим. Зачем меня мать роди­ ла ? Зачем солнце светит, люди живут ? Зачем — всё ?.. Ответ (эхо) : « вотще ». А всё не унимаемся...

Это как песни о свободе в застенке. О побеге.

Зачем ? Что за притча ? Известно же : тюрьмы вору не миновать. Да и на свободе не такое уж раздолье. И все-таки, окунаясь в песню, как в собственное родовое бессмертие, повторяем с на­ деждой, словно возможен какой-то иной исход :

Это было весною, в зеленеющем мае, Когда тундра проснуласъ...

Много вариантов. А сводятся к одному марш­ руту : тюрьма — свобода, свобода — тюрьма. По кругу (по тундре). Сюжет вращается, не давая освобождения, никогда не кончаясь. Но сколько перипетий вы успеете пережить, следуя по заве­ денной стезе, знающей лишь два направления — туда и обратно...

Достоевский писал, вспоминая о каторге :

«...Вследствие мечтательности и долгой отвычки свобода казалась у нас в остроге как-то свободнее настоящей свободы, то есть той, которая есть в самом деле, в действительности ».

Естественно, арестант переоценивает свободу, пускай и знает наперед (бежал, освобождался не раз и вновь, тоскуя, лез в тенета), какова она из себя в обыденной скаредной жизни. И все-таки, преувеличивая, он в ней не ошибается, но пости гает, не побоюсь сказать, ее подлинную, транс­ цендентную стоимость, о чем другие люди и поня­ тия не имеют. Она « свободнее настоящей свобо­ ды», свободнее, нежели мы, привыкнув к ней, как к воздуху, можем рассуждать и догадываться.

Как тот же воздух становится поистине воздухом для больного туберкулезом, а вода — водой для того, кто жаждет. В тюремном квадратике, сквозь решетку, небо, говорят, голубее : а значит оно — реальнее затрапезных небес. Может быть, только там оно и реально (и в этом значение, в частности, блатной песни)...

Попробую, братишечки, еще раз оборваться, Выйти на волю погулять.

Встречу я там Муру — стройную фигуру, И будем фраеров с ней штурмовать.

Скоро я надену ту майку голубую, Скоро я надену брюки-клёш.

Две пути-дороженьки — выбирай любую...

А всё же ты, братишка, не уйдешь !

Не уйдет далеко. Нет выбора. Слышу : « Опять он за свое ! в крытку его ! в закрытку ! Не успел добраться и туда же, скот, — штурмовать ! Ведь снова поймают ! »... Всё правильно. Поймают (на то и бежит). Но как же иначе вобрать и вообра­ зить — свободу ? Свобода — необъятна, непереда­ ваема в сияющей реальности и, значит, ищет ка­ ких-то очень широких, могучих и точных опреде­ лений. Здесь они даны. Видим два оборота, два ее образа (выбирайте любую дорогу, и все они сой­ дутся за проволокой, откуда и доносится голос).

Величайшие координаты : разбой (в сочетании с фигурой прекрасной незнакомки еще более завле­ кательный) и — « голубая майка » (? !).

Кто-то, помнится, в революционном восторге призывал « штурмовать небеса ». (« Свобода, бля, свобода, бля, свобода... »). Не лучше ли « штур­ мовать фраеров » ? По крайней мере — нагляднее как художественный прием. Но вот беда (выясня­ ется) : свобода — агрессивна. Всегда она стремит­ ся к чему-то недоступному и рвется напролом, на штурм последних крепостей и запреток. В поэти­ ческом языке это великолепно : гиперболы, агрес­ сивная образность, всплеск эмоций... В жизни — пожары, погромы, убийства, изнасилования... Ав­ рал, авария — и назад, в лагерь. Свобода влечет агрессию в любой форме как собственное свое беспредельное и беспредметное продолжение. Не потому ли всех нас на свете и держат в застенке ?

До срока, до выхода из тела мы так и не узнаем, какова же свобода в полном своем объеме, в истинном виде. Лишь вспоминаем и радуемся :

« Скоро я надену » и т. п. Ведь у каждого из нас, господа, хотя бы в детстве, во сне, была голубая майка. Клочок неба дивной голубизны... Оденемся и — в побег (воровать и резать)!

Рано утром проснешься и раскроешь газету, И на первой странице — золотые слова :

Это Клим Ворошилов даровал нам свободу, И теперь на свободе будем мы воровать...

Амнистии не будет — не бойтесь. Действитель­ ность немилосердна. Смерклось. Одно остается :

Квадратик неба синего, и звездочка вдали Сияет мне, как слабая надежда...

Это — перед расстрелом. Пора уходить с « угол­ ка». Я знаю. Но сижу в растерянности, перебирая в уме запятые, доставшиеся в наследство по во­ ровской цепочке. Да. Что поделаешь ! Начав с за­ претных путей, я и кончу тем же. В противном случае незачем писать. Не интересно. Мы сойдем со сцены. — Генка Тёмин, Мишка Конухов (о, как он пел « Пацанку » !), мужественный Коля Николаенко и я меж ними, грешной тенью. Не­ легкое это дело на прощание созвать гостей, если тот уже в крытке, другой неизвестно где, а третий попал под колеса, не доехав по назначению до нового надзора. Должно быть, его скинуло с по­ езда : он имел обыкновение, путешествуя по стра­ не, горланить песни с крыши вагона... А в свое время как было весело, когда мы сходились вме­ сте !

Абрашка Терц собрал большие деньги, Таких он денег сроду не видал, На эти деньги он справил именинки По тем годкам, которые он знал.

Купил он водки, водки и селедки, Созвал гостей и сам напился пьян, И кто с гитарой, кто с пустой рукою...

— Не плачь ! — говорю я себе. Они еще вер­ нутся, твои друзья. Съедутся. Помнишь, как пи­ сал в письмах жене — всегда одно и то же :

... Еще прошу : сходи вечор к Егорке, Он мне остался должен шесть рублей :

На два рубля купи ты мне махорки, На остальное черных сухарей.

Привет из дальних лагерей, От всех товарищей-друзей, Целую крепко, крепко.

Твой Андрей.

Сколько их там сейчас, твоих друзей-товари­ щей ! Всех увидишь. А не увидишь, так услы­ шишь...

Абрам Терц - Синявский, Андрей Донатович — родился в 1925 году в Москве. Окончил Московский университет.

Кандидат филологических наук. Работал в Институте мировой литературы АН СССР. Печатался в лсурнале « Новый мир ». С 1955-го года под именем Абрама Терца начинает писать и печататься за границей. В 1965 году исключен из Союза писателей, арестован и осужден.

Шесть лет провел в Мордовских лагерях строгого режи­ ма. Работал грузчиком. В 1973 году выехал во Францию.

Группа бывших советских политзаключенных подготовливает к изданию сборник лагерной поэ­ зии. Сборник будет составлен из произведений, написанных в советских тюрьмах и лагерях с на­ чала советского режима и до наших дней (включая лагерный фольклор).

Составители хотели бы избежать зависимости от будущего издательства. Поэтому решено издавать сборник на собственные средства, по-братски ски­ нувшись.

Шлите, пожалуйста, стихи, фамилии и адреса людей на Западе и в СССР, которые могли бы по­ мочь нам;

а также посильную денежную помощь по адресу :

Dunaevsky Valry, 8/14 Ezel Str., Givat Zarfatit, JERUSALEM, Isral.

Игорь Голомшток ФЕНОМЕН ГЛАЗУНОВА Не стоило бы писать о художнике Илье Глазу­ нове, если бы не два момента.

Во-первых, это уже целая легенда, сложившая­ ся вокруг его личности как в СССР, так и за рубе­ жом. Эпитеты « неофициальный », « оппозицион­ ный », « подпольный », « гонимый » прочно приле­ пились к имени художника на страницах зару­ бежной прессы, а одновременно Илья Глазунов — создатель галереи портретов советской верхушки, завершающейся образом самого Л. Брежнева. С одной стороны, он апостол национального и рели­ гиозного возрождения, чуть ли не духовный близ­ нец Солженицына, а с другой, — постоянный воя­ жер по заграницам, корреспондент « Комсомоль­ ской правды » во Вьетнаме, личный друг покой­ ного чилийского президента Алиенде. Год назад журнал « Ньюсвик » опубликовал о нем статью с характерным названием : « Непокорный русский художник ». « Леонид Брежнев, король Швеции и актриса Джина Лоллобриджида имеют между со­ бой нечто общее : всех их отпортретировал Илья Глазунов », — пишут авторы этой статьи, и про­ должают : « Его успех в верхах сделал его приви­ легированным гражданином. Столовая в его мос­ ковской квартире забита французской мебелью стиля Империи и портретами царей;

его двух­ этажная мастерская достаточно объемна, чтобы вместить в себя три тысячи картин и часть старой деревянной избы » 1). Американский журналист Баррон в своей недавно опубликованной книге « КГБ » трактует эти привилегии как награду за то, что Глазунов « доносил на советских интелли­ гентов и иностранцев », однако в защиту Глазуно­ ва подняли свой голос зарубежные « Российское национальное объединение » и монархический журнал « Часовой », объявив его мучеником за « русскую идею».

Такой же густой атмосферой идеологической мистики и политического детектива окутан и творческий путь Глазунова. Взгляд на его твор­ чество может подвести нас ко второму моменту — к тому, что превращает этого, в меру заурядного, но не в меру бойкого художника в своего рода « культурный феномен », оказавшийся в центре внимания разгоревшегося сейчас « спора о Рос­ сии ».

Спор этот давний и разветвленный, то прини­ мавший форму философско-литературной поле­ мики между западниками и славянофилами, то, будучи переведенным на язык политики, вопло­ щавшийся в партийные постановления против « великорусского шовинизма » или « безродного космополитизма». На современном этапе он вы­ глядит несколько иначе. Суть этого спора — в его полемических крайностях — сводится, по су­ ти, к одному главному вопросу : является ли тот морок, в который вот уже 60 лет погружена стра­ на, прямым следствием определенных черт рус­ ского характера, специфики истории страны, или это есть нечто чуждое для России, привнесенное сюда извне — с Запада? Обращенный к сфере культуры, спор этот ведется примерно в той же плоскости : является ли идеология и язык совет­ ского искусства продолжением национальной ху дожественной традиции, или коммунистический режим заимствовал то и другое из движения мо­ дернизма, начавшего складываться в Европе в конце прошлого столетия ? И — как следствие из всего этого : должно ли русское искусство идти общим путем, или ему следует наконец преодо­ леть ренессансный индивидуализм и европейский модернизм и вернуться к иконной соборности 2).

В этом бессмысленном споре искусство Глазунова начинает выполнять функцию главного идеологи­ ческого аргумента, ибо оно как бы намечает выход из логического тупика, указует на видимость пути, на который якобы уже встала русская художест­ венная культура и который вернет ее в лоно на­ циональной самобытности. Все это позволяет гово­ рить о « феномене Глазунова » — явлении стран­ ном, возникшем в атмосфере культурного ваку­ ума и идеологического конформизма, питаемого в одинаковой степени и идеалистической носталь­ гией по прошлому, и вполне материальными рас­ четами на будущее, явлении, невозможном в условиях нормального общества.

Впервые имя Глазунова прогремело в 1957 году, когда в Москве, в Центральном доме работников Искусства, неожиданно открылась выставка этого никому не известного художника, тогда еще сту­ дента Института им. Репина при Академии худо­ жеств в Ленинграде. В переполненных востор­ женной толпой залах ЦДРИ висели его иллюстра­ ции к Достоевскому, пейзажи, фигурные компо­ зиции... Главным образом графика, меньше живо­ писи. Некоторая вольность обращения с формой была по тем временам необычной, и все это в пер­ вый момент казалось ярким и самобытным. Но только в первый момент. Ибо очень скоро в про­ цессе рассмотрения этих вещей возникало ощу­ щение чего-то уже виденного, пока сквозь внеш­ нюю броскость формы не начинали явно просве­ чивать давно знакомые (главным образом по ре­ продукциям в старых журналах) образцы. Так, тема его графической серии « Ленинградская бло­ када », казалось бы, должна была быть биографи­ чески пережитой художником, однако в ее худо­ жественном воплощении трудно найти что-либо, напоминающее личный подход, индивидуальную авторскую интонацию. Педалированная игра кон­ трастов, броский штрих, повышенная экспрессия изможденных лиц детей и старух — все это до мельчайших деталей напоминало отдельные лис­ ты из « Восстания ткачей » Кете Кольвиц, сделан­ ные в 1897 году. Другой круг ранних работ Глазу­ нова тоже был связан с личной темой — непарад­ ная изнанка Ленинграда (или Петербурга) : глухие громады домов, графический узор брусчатки в свете белых ночей, отражения в каналах и чело­ век — маленький и одинокий в этом городе-при­ зраке, городе-спруте, городе-поэме. Все это было бы очень хорошо, если бы не было уже изобра­ жено за 50 лет до Глазунова такими художника­ ми, как Добужинский, А. Бенуа, Лансере... В не­ которых случаях сходство с оригиналами было настолько близким, что художника можно было бы заподозрить в плагиате.

Если говорить о стилистических истоках твор­ чества Глазунова, то таковыми были для него в первую очередь работы « Мира искусства » — движения, возникшего в России в конце прошлого века как реакция на национальную замкнутость и эстетический консерватизм передвижников и ставившего своей целью « перебросить мосты из России в Европу». Ни о какой «русской идее» в раннем творчестве Глазунова не могло быть и речи : в сознании того поколения были еще слиш­ ком живы вакханалия сталинского патриотизма и образ « России — родины слонов ». На подобные идеи публика бы не клюнула. Вспомним, что по тем временам художники « Мира искусства » без­ оговорочно котировались как представители « ре­ акционного западного модернизма » и их произве­ дения уже четверть века пылились в музейных запасниках, скрытые даже от специалистов. Не удивительно, что подражание этим образцам пу­ блика приветствовала тогда как рождение нового искусства. Именно эта, неведомо кем санкциони­ рованная, выставка и положила начало легенде о Глазунове как о художнике-новаторе, оппозицио­ нере и непризнанном гении.

Советская художественная администрация про­ реагировала на выставку соответственно, но не слишком сурово : его обвинили в модернизме и поставили тройку на выпускном экзамене. Однако звезда Ильи Глазунова не закатилась.

В начале 1963 года, вскоре после хрущевского погрома в московском Манеже молодых художни­ ков-нонконформистов, ставших отныне жупелом западного модернизма (мирискусники были к тому времени, хоть и посмертно, но все же час­ тично реабилитированы), Глазунов появляется в Италии, где открывает свою большую персональ­ ную выставку. В своих интервью западной прессе Глазунов заявляет, что он не поклонник модер­ низма, более того, он противник его бездуховно сти, но в то же время он борется со сталинским натурализмом за возрождение истинно нацио­ нальных, русских культурных ценностей. Глазу­ нов выбрал очень удачное время для подобного рода заявлений : левая и просоветская пресса под­ хватила его высказывания, позволявшие сделать вид, что в Советском Союзе происходит обычная дискуссия по вопросам искусства в рамках свобод­ ного обмена мнениями и что художники-диссиден­ ты никак не ущемляются в своих правах — они могут даже разъезжать по заграницам и устраи­ вать здесь свои выставки. Легенда о Глазунове — оппозиционере становится популярной и в левых западных кругах.

По не очень странному стечению обстоятельств, через год (в июле 1964) в Московском Манеже, где еще недавно Хрущев оплевывал Р. Фалька, Э. Не­ известного и прочих модернистов — старых и молодых, открывается огромная персональная вы­ ставка Ильи Глазунова. Случай этот беспреце­ дентен : даже самые великие соцреалисты не удо­ стаивались такой чести, в том числе и учитель Глазунова — тогдашний президент Академии ху­ дожеств СССР Б. Иогансон. Выставка эта отли­ чалась от предыдущей, но содержание ее тоже было необычным. В Манеже, в центре советского официоза, смотрели со стен стилизованные лики святых, сияли сусальным золотом купола цер­ квей, парила в пространстве голова убиенного ца­ ревича Дмитрия. Но гвоздем выставки были боль­ шие броско написанные портреты : элегантные дамы чуть удлиненных пропорций с преувеличен­ но огромными, чуть ли не в полщеки, глазами по­ ражали воображение зрителей лихостью живо писной манеры и внешней одухотворенностью.

Особенно эти глаза, почти без изменений перехо­ дящие из портрета в портрет и своей множествен­ ностью создающие почти гипнотический эффект.

Другой круг работ Глазунова был связан с истори­ ческой темой, темой родины, народа, патриотиз­ ма : древнерусские витязи, князья, воины, бояре, татары... И хотя и здесь автор не обходился без живописных излишеств и элементов церковного реквизита, эти работы как-то странно напоминали ура-патриотические полотна сталинского времени, проповедующие величие, могущество и приоритет социалистической родины во всех областях чело­ веческой деятельности. Здесь же висели и работы на вполне ортодоксальные темы — дань официозу (то ли Ленин в ссылке, то ли комсомольцы на стройке — я уже не припомню).

Через три дня выставка была закрыта. Возму­ щенные зрители устроили сидячую забастовку у здания Манежа. По чьему указанию была открыта эта странная выставка и кто приказал закрыть ее раньше времени — все это остается во тьме не­ известности 3). Во всяком случае репутация Гла­ зунова как художника, с одной стороны, гонимого, а с другой, великого — окончательно укрепилась.

А еще через год-два, после долгого сопротивле­ ния относительно либерального тогда Московского отделения Союза художников, его приняли в чле­ ны этой организации.

К этому времени Глазунов созрел как худож­ ник. Где-то в 1962-63 годах у него появляется « русская тема », и с тех пор его творческое лицо определяется, чтобы уже не меняться до середины 70-х годов. Всю созданную им за этот период весьма обширную художественную продукцию можно условно разбить на несколько групп.

Продолжается тема Петербурга. Иногда она обо­ гащается римскими мостами или французскими замками, иногда городской пейзаж становится сро ном иллюстраций. Но ни графическая стилистика, ни эмоциональный образ листов Глазунова от этого не меняются. Здесь образцом для него про­ должает оставаться Добужинский и другие ху­ дожники « Мира искусства », к видению которых Глазунов не прибавляет ни грана нового, значи­ тельно уступая им по мастерству.

Портреты. Диапазон их огромен : от Сергея Михалкова до Федерико Феллини и от знатной колхозницы Пелагеи Ковровой до Марии Казарес.

Владимир Осипов в своей восторженной статье о Глазунове описывает, как тот во время Москов­ ского кинофестиваля 1961 года делал портреты итальянских конозвезд : « Но окончательно евро­ пейцы были сражены, как только Илья стал ри­ совать. За два часа готовы четыре портрета. Пор­ трет Джины сделан за 20 минут. Потрясенные, они пригласили его в Италию » 4). Действительно, умение быстро схватить портретное сходство и вставить его в тот или иной эстетический стерео­ тип (лирический, драматический, салонный или парадный) свойственно бойкой кисти Глазунова.

Но особенно потрясаться европейцам все же не следовало бы. Каждый вечер в Лондоне на Тра­ фальгар-сквер (на Монмартре в Париже, на пло­ щади Испании в Риме...) выносят свои мольберты художники и предлагают прохожим за несколь­ ко минут изготовить их портреты. Конечно, кино звезды сюда не ходят, а жаль : это обошлось бы дешевле, а эффект был бы тот же самый.

Иллюстрации. Часто они служат Глазунову ка­ муфляжем, который дает ему возможность прота­ щить через цензуру полузапретный церковный антураж. Выделить их из общего корпуса его работ очень трудно, потому что описательная ил­ люстративность — главное свойство художника, проявляющееся во всем, что выходит из-под его кисти или пера. Но в иллюстрациях к русской классике особенно четко выступает и еще одно свойство Глазунова : отсутствие собственного ху­ дожественного видения, заштампованность созна­ ния усредненными клише русской и советской реалистической графики. Иногда, правда, к этим клише прибавляются и « смелые » заимствования из арсенала советской кинематографии : народный артист СССР Б. Черкасов в роли Ивана Грозного из второй части эйзенштейновского фильма (ил­ люстрация к роману А.К. Толстого « Князь Сере­ бряный », 1969 г.), артист Яковлев в роли князя Мышкина из пырьевского « Идиота » (иллюстра­ ция 1956 г. к « Идиоту » Достоевского) и т. п.

Россия, вернее — Русь. С 1963 года эта тема ста­ ла для Глазунова главной, ее трактовка и опреде­ ляет в конечном итоге характер того, что можно назвать « феноменом Глазунова ». Надо отдать должное Глазунову : он был первым из художни­ ков его поколения, кто понял притягательную для сердца русского человека силу этой темы, находя­ щейся в загоне со времен помпезных историче­ ских композиций сталинских лауреатов, кто не­ сколько сместил ось ее содержания с казенного патриотизма в сторону православной народности, кто сумел протащить ее в залы официальных вы­ ставочных помещений (впрочем, кажется, пока что этой привилегией пользуется лишь он один).

Все это, может быть, и позволяет говорить о Гла­ зунове как о русском патриоте, но патриотизм сам по себе, точно так же как и любая гражданская добродетель, еще не делает человека художником.

Чтобы стать таковым, необходимо прежде всего найти собственные форму и стиль, выражающие небанальное мироощущение (если таковое имеет­ ся). Однако способность творить новую форму не входит в число талантов Глазунова. Стилистиче­ ский диапазон, в котором он решает « русскую тему », довольно широк, но не выходит за рамки все тех же готовых образцов и шаблонов. Здесь и мягкий лиризм ранних Нестерова и Кустодиева с их реалистическими березками, просторами, ски­ тами, странниками и куполами церквей (у Глазу­ нова все это превращается либо в реалистический этюд, либо в умильно-сентиментальную аллего­ рию), и рериховская почти орнаментальная сти­ лизация, и монументальная иконность Павла Ко­ рина. Целый круг его работ можно отнести к тому, что сейчас на Западе называется « кич » — т. е. продукция, рассчитанная на массового потре­ бителя, стоящего по своим вкусам ниже всяких существующих культурных стандартов или про­ сто не принимающего для себя таковых (нечто вроде стародавних базарных ковриков с лебедями и красотками). Типичный пример : серия « русских красавиц » Глазунова — в тщательно выписанных жемчугах и кокошниках, позлащенных и посере­ бренных, на фоне куполов, теремов и икон. Эле­ менты кича можно обнаружить и во многих исто рических и религиозных полотнах художника. От стилизаций обычного (скажем, кустодиевского) типа их отличает многозначительность и убеж­ денность автора в подлинной красоте его моделей (или материалов — золота, жемчуга, серебра), которые достаточно пересадить на полотно, чтобы создать произведение искусства. Впрочем, в се­ рьезности Глазунова в данном случае можно усомниться;

скорее это просто экзотические по­ делки для иностранцев, пользующиеся на запад­ ном рынке относительным спросом вместе с лап­ тями, самоварами и балалайками.

Наконец — советский официоз. Им Глазунов, как и некоторые вполне официальные советские поэты, балансирует свои эстетические оппозицио ны. « В самом начале творческого пути Глазунов обратился к ленинской теме. Еще студентом он пишет работу « Возвращение В.И. Ленина в Пе­ троград ». Портрет В.И. Ленина работы Глазунова находится в Государственном музее Революции.

Однако и сейчас художник продолжает работать над образом вождя, стремясь воплотить в портре­ те все многообразие гения Владимира Ильича Ле­ нина » 5). Время от времени он отправляется в творческие командировки — то в среднеазиатские колхозы, то на строительства ГЭС — и, одновре­ менно с потусторонними ликами Сергия Радонеж­ ского и царевича Димитрия, создает галереи впол­ не соцреалистических образов знатных хлопкоро­ бов и электросварщиков. В 1967 г. Глазунов в ка­ честве корреспондента « Комсомольской правды » отправляется в Северный Вьетнам. Его путевые зарисовки и станковые работы не хуже и не луч ше бесчисленных аналогичных серий Горяева, Оссовского и прочих.

Пожалуй, в этот круг тем, образов, стилистиче­ ских приемов и вписывается весь корпус работ Глазунова, сделанных до середины 70-х годов.

В головокружительной творческой карьере Гла­ зунова — от тройки на выпускном экзамене до портретиста Брежнева и шведского короля — есть одна любопытная деталь. О нем много писали в советской прессе, причем гораздо больше в вос­ торженно-поощрительном, чем в критическом то­ не. Писала « Вечерняя Москва » и журнал « Ого­ нек», писали инженеры, физики, писатели, гене­ ралы. Но никогда ни в одном специальном жур­ нале — ни в официозном « Искусстве », ни в бо­ лее либеральном « Творчестве » — ни один серьез­ ный критик-искусствовед не упомянул его имени в положительном контексте. Точно так же об­ стоит дело и среди зарубежных ценителей Глазу­ нова, на которых любят ссылаться его защитники.

Здесь и Индира Ганди, и итальянские кинозвезды, и правитель Лаоса, и жены различных премьеров, канцлеров, президентов.... из людей же причаст­ ных к искусству обычно упоминаются лишь некто Паоло Риччи, издавший о нем монографию в Ита­ лии, и друг Глазунова покойный Альфаро Сикей рос — пламенный борец за свободу, носившийся в последние годы жизни с идеей расписать фрес­ ками поверхность Берлинской стены. И дело на этот раз отнюдь не в профессиональной зависти и не в заговоре молчания, как это утверждают те же поклонники художника. Просто для любого специалиста-профессионала « ценность » его твор­ чества не вызывает сомнений. Это набивший руку на заказах (неважно, идут ли они от Министер­ ства культуры или от дипломатических дам), уме­ ло пользующийся штампами ремесленник, имити­ рующий стили, мало знакомые широкой публике, и играющий на темах, не поощряемых в данный момент советскими властями. Если созданное им требует какого-то названия, то это все тот же социалистический реализм, только густо припу­ дренный салоном. Салон всегда пользовался попу­ лярностью у широкой публики. Он пользуется спросом и на Западе. Здесь в цене глазуновские национальные кичи и стилизации под древнерус­ ские образцы, мало известные западной публике.

Кто-то даже назвал его наследником Андрея Ру­ блева.

Года три назад Глазунов решил расширить диа­ пазон своего творчества. Его потянуло на решение мировых проблем — к полотнам эпическим, идео­ логическим и даже философским. В прошлом году он ввез в ФРГ (или — по другим сведениям — сделал там и вывез обратно) огромное — 3 на метров — полотно « Мистерия XX века», где изо­ бразил в числе персонажей Ленина, Николая Вто­ рого, Троцкого, Сталина, Мао, Христа, Солжени­ цына, Черчилля, Эйнштейна и многих других. По приезде в Москву Глазунов заявил, что откажется от своей персональной выставки, если туда не будет включен его новый шедевр — плод его де­ сятилетних раздумий. Часть зарубежной прессы расценила этот факт как новое гонение на талант­ ливого художника;

скептики же ломали головы, зачем понадобился Глазунову этот новый ажио­ таж вокруг его имени и на какую еще ступень профессиональной карьеры он его занесет. Но вскоре туман рассеялся : Глазунов выступил с новым заявлением, в котором обвинил западную прессу в искажении его слов, и вскоре, 2 июня 1978 года, в Москве (и опять в Манеже !) с пом­ пой открылась выставка его произведений.

« Мистерия XX века » на ней, естественно, от­ сутствовала. Зато, кажется, центральное место занимало его полотно « Возвращение блудного сына». Сопоставление этих двух произведений может пролить свет на развитие « русской идеи » в том виде, в каком она преломилась на послед­ нем этапе творчества Глазунова.

Как пишут сторонники Глазунова, в « Мистерии XX века » « художник распахивает занавес и как бы приглашает зрителя взглянуть на мир, в кото­ ром он жил и живет » 6). Мир этот погружен в апокалиптический мрак, в нем царствуют кумиры западной цивилизации (откровенно показывает публике язык Альберт Эйнштейн, кривляется на подмостках Чарли Чаплин), политические демаго­ ги, лже-пророки, бездуховные модернисты... враги народа... наймиты атеизма... ненавистники Рос­ сии... Когда пытаешься анализировать содержание этой картины, неизбежно скатываешься в засасы­ вающую муть советских идеологических клише и истерических лозунгов, где переставлены лишь некоторые акценты, где лишь отдельные слова заменены другими, отчего суть не меняется.

В « Возвращении блудного сына » упор делает­ ся на положительный идеал. На первом плане картины — жирные свиньи в грязи, современный небоскреб и данный в суженной перспективе стол конвейер, на котором среди пиршественных остат­ ков распростерто тело человека (деталь, заимство ванная из фрески Сикейроса). Это — все тот же современный мир, растленный духовно и погряз­ ший в скотстве. На заднем плане — покривившие­ ся избы и церковные купола. А в центре — полу­ голый человек в джинсах припадает к руке До­ брого Пастыря в развевающемся плаще Георгия Победоносца. За ними — в верхнем левом углу картины — застыли в иератической неподвижно­ сти строгие лики деятелей российской государ­ ственности, науки и литературы. Говорить об « иконности » подобных композиций Глазунова можно только в смысле иконизации определен­ ных идей и персонажей, что, впрочем, является устойчивой традицией советского искусства на протяжении всех 60-ти лет его развития;

только вместо ликов Маркса, Ленина, Сталина нам пред­ лагаются новые святые : Петр Первый, Сергий Радонежский, Суворов, Пушкин, Есенин, нисходя­ щие как свет с Фавора во искупление грехов и во спасение наглей прогнившей по всем направле­ ниям цивилизации.

Смысл этих идеологических аллегорий довольно прозрачен. Московский священник Дмитрий Дуд ко выразил всеобщий энтузиазм по поводу по­ следней выставки, процитировав : « Здесь русский дух, здесь Русью пахнет » 7). Русью у Глазунова действительно пахнет, но пахнет скверно : нена­ вистью ко всему чужеземному и шовинистиче­ ским чадом, казалось бы, канувших в лету поло­ тен сталинских лауреатов : А. Герасимова, Авило­ ва. Бубнова...;

здесь действительно пенится и бур­ лит современная Россия, но Россия, от комплекса социальной неполноценности впадающая в грех национальной гордыни. В этом, быть может, и заключается « феномен Глазунова » — в застаре­ лом инстинкте списать все « грехи нашей родины вечной » на шпионов, диверсантов, троцкистов, евреев и — вот теперь — на язвы и пороки за­ падной цивилизации, разъедающие тело святой Руси. Однако эти стороны « феномена Глазунова » выходят за рамки художественного рассмотрения и сферы компетенции автора данной статьи.

Если же рассматривать этот феномен в контек­ сте развития русской художественной культуры, то он вполне вписывается в причудливый рису­ нок ее эволюции : циклы размыкания русской культуры, ее обращенности к Западу, ее понима­ ния себя как части европейского целого, череду­ ются с циклами ее замыкания на самой себе, ее противопоставления себя всей прочей человече­ ской культуре. Так, с середины прошлого столетия передвижники замкнули русское искусство кру­ гом национальных проблем;

следующее поколе­ ние — художники « Мира искусства » (первые учителя Глазунова) — обратили свои взоры на Запад, и этот процесс в конце концов привел к безудержному интернационализму русского аван­ гарда 10-20 годов;

далее, сталинские соцреалисты Китайской Стеной и Железным Занавесом отго­ родили страну от всех и всяческих иноземных влияний;

наконец, на выжженной почве русской культуры начинают появляться ростки свободного творчества, распустившиеся за последние двад­ цать лет в мощное движение неофициального ис­ кусства. Представители последнего стремились восстановить разорванные связи и черпать из всей сокровищницы мировой культуры. Оппозиция Глазунова направлена не столько против и так уже достаточно одряхлевшего социалистического натурализма, сколько против этих тенденций к освобождению новой складывающейся культуры России. « В то время как его коллеги по кисти и собратья по перу, устремляясь к « вершинам со­ временности », опаивали себя Кафкой и млели перед размалевками досужего Пикассо, закусив­ шего удила в своем беге от национального, Илья Глазунов заговорил о России и заставил себя слу­ шать » 8). Так воспринял творчество Глазунова другой сторонник « русской идеи » В. Осипов;

при­ мерно так же — и в этом состоит зловещий пара­ докс современной российской ситуации — воспри­ нимают его и советские официальные круги, об­ рекшие на 8 лет лагерей Владимира Осипова и дающие зеленую улицу продукции Ильи Глазу­ нова. На это противопоставление себя неофици­ альной художественной культуре делает ставку и сам Глазунов. От космополитической безродности западной культуры он предлагает вернуться к народу, к крови, к почве;

от ее формалистических выкрутасов — к простому, понятному широким народным массам языку, перекраивая по ходу дела на новый лад старые лозунги сталинских времен. Этим и объясняются (если иметь в виду исключительно художественной аспект данной проблемы) официальная поддержка и раздувание его репутации.

Народность, почвенничество, национализм... Об этом прекрасно писала Надежда Яковлевна Ман­ дельштам : « "Мир искусства" и "Бубновый ва­ лет" в живописи — время собирания сил, период ученичества у Запада, когда много способных лю­ дей овладевало первоначальными навыками бла городного ремесла, сдабривая их элементами при­ митивного русизма, жалкими националистически­ ми тенденциями, которые никогда не вылезают на первый план во время настоящего расцвета живо­ писи. Сезанн ничуть не заботился о том, чтобы снабдить свои работы специфически французски­ ми чертами. В русской иконе и у Рублева есть черты великих европейских традиций, сквозь которые пробивается земля, человек Руси. Поч­ венность, национализм — низовая прокладка со­ знания. Когда они выходят на первый план, затемняя основы, это признак болезни, а не здо­ ровья, мелкости, а не глубины » 9).

В XX веке движения за создание националь­ ной самобытной культуры обычно сопровождают борьбу за политическое самоопределение зависи­ мых, отсталых, слаборазвитых стран. Стремясь к независимости, эти народы и страны противо­ поставляют одряхлевшей культуре западного (или американского) толка здоровые национальные силы и неисчерпанные потенции, коренящиеся в прерванной когда-то древней традиции, и от со­ временного модернизма обращаются к идолам, пирамидам, фараонам, иконам. Такого рода дви­ жение, черпая свою энергию из преходящих ло­ зунгов политической борьбы, может дать кратко­ временный всплеск, но, как правило, скоро стано­ вится явлением периферийным не только для мировой культуры, но даже для искусства самих этих стран, потому что современное искусство в целом в своем « безродном бегстве от националь­ ного » обращается к тем же самым истокам, делая их интегральной частью самого себя (вспомним хотя бы « африканский период » творчества Пи кассо или влияние русской иконы на Матисса).

Такой стремительный взлет и столь же быстрый упадок пережила, например, мексиканская школа монументальной живописи в начале 20-х годов, движение « индигениста » в Бразилии и некото­ рых других странах Латинской Америки. А в наши дни аналогичные движения наблюдаются среди так называемых прогрессивных художни­ ков новых арабских и африканских государств, возникающих сейчас как грибы после дождя.

Этой исторической справкой можно закончить статью о « феномене Глазунова », которую лучше было бы и не начинать.

ПРИМЕЧАНИЯ 1) Newsweek, June 6, 1977, p. 10.

2) См. об этом, например : Б. Михайлов, « Искусство Агитпропа ». — Вестник русского христианского движе­ ния, № 125, 2 - 1978, стр. 214-231.

3) На однажды высказанное мною (отнюдь не для печати) мнение о том, что эта выставка (как и преды­ дущая) была санкционирована какими-то высшими си­ лами, стоящими вне и над художественной жизнью стра­ ны, мне ответили суровой отповедью : « Надо думать, что это — те силы, в существование которых Голомшток не верит;

сила русского национального самосознания, сила художника будить это самосознание в душах широких сфер публики, несведущих в вопросах искусства;

веч­ ная сила России » (« Русская идея или КГБ ? », издание журнала « Часовой », стр. 67). Что же, редакция « Часо­ вого » действительно думает, что выставки в СССР от­ крываются волей « широкой публики », в которой просну­ лось национальное самосознание ? Или они свято уве­ ровали в существование в советских верхах неких либе­ ральных покровителей движения духовного возрождения и православия ?Удивительно, как устойчива у сторонни­ ков « русской идеи » вера в « доброго русского царя », пусть даже и советского.

4) Журнал « Вече », № 6. Цит. по « Архиву самизда­ та », № 1599, стр. 166.

5) И. Языкова. Илья Глазунов. Москва, издательство « Изобразительное искусство », 1973. (В этой странной монографии, наполненной описаниями сюжетов картин Глазунова и бессмысленным набором советских штампов, страницы почему-то не пронумерованы).

6) « Русская идея или КГБ ? », стр. 80.

7) « Русская мысль », 24 августа 1978.

8) « Архив самиздата », № 1599, стр. 161.

9) Н. Мандельштам. Вторая книга, YMCA-Press. 1972, стр. 44.

Голомшток, Игорь Наумович — родился в 1929 году.

Окончил отделение истории искусств Московского уни­ верситета. Работал старшим научным сотрудником Музея изобразительных искусств в Москве. Преподавал в МГУ, работал во Всесоюзном научно-исследовательском инсти­ туте технической эстетики. Состоял членом Союза совет­ ских художников. Автор ряда книг и монографий по вопросам истории и теории западноевропейского искус­ ства. С 1972 года проживает в Англии.

ОБЪЯВЛЕНИЕ Если кому-нибудь что-то известно о по­ павших на Запад первых четырех номерах журнала « ПОИСКИ » (Москва, Самиздат, 1978), — просим сообщить об этом или пере­ слать материалы по нашему адресу.

« Синтаксис ».

Русский архив Виктория Швейцер БРАТСКАЯ МОГИЛА Начну с истории, на первый взгляд, совсем не­ значительной. Как-то давно, читая « Нездешний вечер » Цветаевой, посвященный замечательному поэту Михаилу Кузмину, я вспомнила о его днев­ никах. Кузмин вел дневник, ежедневно записывая туда все, что считал нужным, о своей интимной и внешней жизни. Один из близких к Кузмину в последние его годы людей говорил мне, что Ми­ хаил Алексеевич любил иногда читать им, моло­ дым, записи из своего дневника...

Я захотела взять этот дневник в архиве, чтобы посмотреть : может быть, Кузмин, тогда уже мэтр, как-то отметил встречу с только появившейся на литературном горизонте Цветаевой, встречу, так душераздирающе описанную ею в « Нездешнем вечере ».

Многотомные дневники Кузмина хранятся в Москве в ЦГАЛИ (Центральный Государственный Архив Литературы и Искусства, одно из главных советских хранилищ подобного рода). Они прону­ мерованы, слегка аннотированы и внесены в опись довольно обширного фонда Кузмина — всё честь честью. Я выписала два тома : тот, где записи начала января 1916 г. — времени « нездешнего вечера», и тот, в котором лето-осень 1921 г., когда Цветаева написала приводимое ею в очерке пись­ мо Кузмину. Я уже строила планы, как сравню две записи об одном вечере, об одних людях таких несхожих поэтов — Цветаевой и Кузмина;

как узнаю от самого Кузмина о впечатлении, произве­ денном на него стихами Цветаевой и ее чтением...

Получаю отказ : дневники Кузмина не выдают­ ся, они на « спецхране ». Для меня же « спецхран » недоступен : то, что находится на « специальном хранении », выдается по специальному разреше­ нию, а чтобы получить таковое, нужно ходатай­ ство со специальными подписями и печатями, ко­ торые мне, к тому времени уволенной с работы, взять негде. Редактор одного из московских жур­ налов, мой благодетель, который раз в год дает мне « отношение » в ЦГАЛИ, каждый раз начи­ нает разговор словами « только не в спецхран ». И я с радостью соглашаюсь : конечно, не в спецхран.

Надо сознаться, что я и сама боюсь этого « хра на », как боюсь долгие годы всего официального :

домоуправления, врача в районной поликлинике, школьную учительницу моей дочки, даже добро­ желательных ко мне женщин из читального зала ЦГАЛИ — не говоря уж об участковом милицио­ нере. Я не делаю ничего предосудительного, но мне почему-то кажется, что я живу « зайцем », что в любую минуту кто-то — не знаю кто — вдруг спросит : а почему вы живете в этой квар­ тире ? Или : а почему вы берете бюллетень ?

Или : а почему вы читаете в нашем читальном зале ? Откуда это чувство, это постоянное ожида­ ние неприятности или беды ? Может быть, мне подсознательно кажется, что « они » по глазам могут понять, как я все здешнее, « ихнее » не приемлю и ненавижу ?.. Осознала я это только в ОВИР'е, поймав себя на том, что стараюсь не смотреть в глаза « инспекторам ».

Но почему « закрыты » дневники Кузмина ? Я всегда думала, что он один из самых безобидных для советской власти поэтов : он не только никог­ да не выступал против и никогда ни в чем антисо­ ветском не был замешан, но даже умер естествен­ ной смертью, так что его и посмертно реабилити­ ровать не пришлось. После доверительных разго­ воров с сотрудниками архива выяснилось, что дневники « закрыты » не за политику, а за « не­ приличие » : Кузмин был гомосексуалистом. Я знала об этом и, хотя не испытываю никакой сим­ патии к этой странной породе людей, никогда и подумать не могла, что этот порок (или несчастье) может стать на пути к архивным материалам.

« Но меня не сексуальная, а литературная сторона интересует », — убеждала я архивистов. « Нельзя, — был ответ. — Неприлично ». Бедное наше на­ чальство ! И об этом ему надо заботиться : как бы, прочитав записки гомосексуалиста, мы не сгорели от стыда за него или, не дай Боже, не соблазнились...

И все же секс — не политика;

здесь еще можно найти лазейку. Мне предложили указать при­ мерное время, когда Кузмин мог упоминать Цве­ таеву, а « наши хранители сами поищут для вас в его дневниках». К сожалению, о «нездешнем вечере » они ничего не нашли — не смею думать, что плохо искали, но и поручиться, что Кузмин ничего о нем не записал, не могу. И вдруг — радость : хранители нашли упоминание о Цвета евой. К моему столу в читальном зале подходит милая молоденькая сотрудница с толстенной кни­ гой и, подавая ее мне, смущаясь, предупреждает :

« Вам разрешили посмотреть только на странице 685, там упомянута Цветаева ». И правда — упо­ мянута. Под датой « 8 июля 1921 г. » отмечено среди других письмо от Цветаевой.

Тогда, воровато оглядываясь, я все-таки начи­ наю листать и смотреть то, что у меня в руках.

Это 10-ый том дневников Кузмина 1), относящий­ ся ко времени с февраля 1920 г. по август 1921 г.

Натыкаюсь на запись (1921) :

« 7 (воскресенье) август.

Умер Блок. Оленька плакала, и Юр. 2) стал резонировать и злобствовать. Как-то неблаголеп­ но это было... А у меня беспокойство, и желанье видеть разных людей и все впечатления Амери­ канского ветра и свободной жизни 3)... А придется тоже умирать. Что же я сделал, Боже мой. Все мне кажется легковесным. Сторицын врал, что Глазунов хвалил мою музыку 4), и мне это было приятно. Но вообще-то, вообще-то я очень закис и обленился ».

Еще бы не « закис » и не « обленился », когда жизнь рухнула, когда нечего есть, когда еда — со­ бытие. Насколько я заметила при таком беглом просмотре, Кузмин не жалуется на голод, однако меня поразило вот что : эстет и сноб, он ежеднев­ но отмечает, пили ли чай и с чем именно.

Читаю дальше.

« 8 (понедельник).

...Пришла О.Н. и уговорила нас идти на пани­ хиду. Хорошо сделали, что пошли. Все были. Пла­ чут. Слово поэт и нежность, конечно, неотделимо от него. Многие оплакивали свое прошлое, целую полосу артистической жизни и свою м/ожет/ б/ыть/ близкую смерть. Заплаканные женщины.

Трепанная Дельмас рядом со строгой вдовой Бло­ ка, и Белый, и Ол. Афан 5). и Ахматова, и Анен ков 6) на первом плане вроде фотографа Буллы 7).

Бруни, Канкарович, Ершов, Лурье — все. Радло вы, /нрзб./. Удивленные, растерянные и запла­ канные лица. Солнце, маленькая комната, старые домики, луг на берегу канавки, ладан и слова панихиды. Еле вышли домой. Пили чай...

10 (среда) С утра бегали к Ник/олаевскому/ мосту. Погода чудесная. Несут открытым. Попы, венки, народ.

Были все. Скорее можно перечислить отсутствую­ щих. Белый во главе, что и понятно, но Аненков и Лурье до неприличия выпячивались на первое место, как фотографы. Шел то с Радловой, то с Блоками. Они милы, скромны и домашни. На кладбище праздник Смоленской Божьей Матери.

Служили хорошо, но в виде hommag'a пели Чай­ ковского. Как изменился Блок. Как страшно и какой дух тления. Его передержали и пекли на солнце. Тепло, деревья, всё мило для последнего взгляда. Много и праздного народа, спрашивают, кто это Блок. Вот и меня похоронят ! А если Юр.

раньше меня ? Не дай Бог, хотя и его подвергать такому ужасу похорон жестоко. Вас/ильевский/ Остр/ов/ напоминал детство, возвращает неизмен­ но меня к мечтам о житье запечном, или к рим­ скому восторженному миру апокрифов. Долго шли, Оленька устала. Заходили в дом учености, там Коля 8) Юдин получает варенье.

...Вечером заходил еще к Блокам».

В этот же день, возможно, тоже вернувшись с похорон, Ахматова написала « А Смоленская нын­ че именинница... » Эти стихи как-то перекликают­ ся с дневниковой записью Кузмина. Странно и удивительно восприятие смерти Блока как долж­ ного случиться, естественного — а ведь ему всего 40 лет ! Может быть, теплый и солнечный день, праздник на кладбище, светлая служба — всё, резко контрастирующее с мучительным и страш­ ным умиранием Блока, вызвали у Кузмина и Ахматовой чувство умиротворения. В просторечьи говорят : « отмучился »...

Приведу еще одну запись Кузмина, помеченную следующим за похоронами Блока днем.

« 11 (четверг) Бог, вероятно, хранит меня, не дав удачи с Оргом 9), потому что иначе бы меня арестовали, но в ПТО меня обижают без всякого покрови­ тельства. Впрочем, аванс выдали, но духов, кото­ рые я мечтал продать за 5000 000, не дали».

Лаконично и выразительно. Как легко быть арестованным и как трудно прожить и выжить.

Почти невероятно, по-детски жалобно звучат сло­ ва « меня обижают ». Это Кузмин, который сам мог покровительствовать в дореволюционном Пе­ тербурге, теперь нуждается в протекции кого нибудь из « новых » деятелей неизвестно откуда взявшегося ПТО — вероятно, это Петроградский Театральный Отдел. И ради чего ? Ради того, чтобы « француз с Мартиники XVIII века », как назвала Кузмина Цветаева, получил у новой вла­ сти флакон духов, который он « мечтал продать » !

Ахматова и Ходасевич, торгующие селедкой (см.

его очерк « Торговля »), и Кузмин — духами — это ли не символ « расцвета культуры » ?

Вот все, что я успела незаконно выписать из « закрытых » дневников Кузмина. Могла ли я не переписать этого, могла ли дать этим записям, на мгновение оказавшимся у меня в руках, опять скрыться в небытии архива ? Все, что относится к Блоку и Кузмину, — это наша культура, наша история. Какая же здесь государственная тайна ?

Вопрос этот, конечно, чисто риторический, пото­ му что государственной тайной в нашей стране пронизана вся жизнь, а то, что касается истории, — особенно. И государственные архивы призваны эту тайну — охранять. Вот мы и дошли до глав­ ного слова — охранять.

Нормальному человеку может показаться, что у архивов — три основных функции : собирать, хранить и делать общим достоянием то, что при­ надлежит нам всем : любящим, знающим, хотя­ щим знать. Вот тут наивный человек и ошибается, потому что на советском языке это называется « принадлежит народу ». В любом случае это значит — не нам, не вам и не мне. Потому что от имени « народа » с нами будет говорить директор ЦГАЛИ Н.Б. Волкова, или заведующая Рукопис­ ным Отделом Пушкинского Дома К.Д. Муратова, или заведующая Отделом Рукописей Публичной Библиотеки им. М.Е. Салтыкова-Щедрина — фа­ милии ее не помню, но о разговоре с ней расска­ жу. Они точно знают, что нужно « народу », а что нет. А вы, хотя бы вы были не просто любо­ знательный читатель, а профессионал, пришед­ ший за материалами для работы, даже и понять не сможете, кто вы-то сами : то ли вам отказы вают от имени народа, к которому вы не при­ надлежите, а он не хочет поделиться с вами сво­ ими богатствами;

то ли, наоборот, вы и есть народ, который еще не созрел, чтобы знать государ­ ственные тайны, и добрые тети вас от этих не­ нужных — и даже вредных ! — знаний оберегают.

Волкова поговорит с вами вежливо, обтекаемо, с улыбкой — и не разрешит вам читать ничего, что « закрыто ». Муратова говорит прямо (и даже пожилым докторам наук, профессорам) : « Я вам ничего не дам, потому что все, что можно напеча­ тать, мы сами опубликуем ». В конечном счете « что можно » зависит, безусловно, не от нее, а диктуется откуда-то « сверху ». Все-таки мне чем то нравится ее прямота и детская уверенность, что она и есть тот «народ», которому принадле­ жат все хранящиеся в Пушкинском Доме мате­ риалы. Есть в этом нечто патриархальное, как будто там и спецхрана никакого нет, а просто : не дам и только... И не дает.

В Публичной Библиотеке совсем не патриар­ хально, но зато гораздо более интеллигентно и серьезно. Скажу честно, работать там — удоволь­ ствие. А к заведующей Отделом Рукописей я по­ пала вот по какому случаю. Я просматривала дневники Сергея Платоновича Каблукова, чело­ века, известного в свое время литературно-фило­ софскому и музыкальному Петербургу. Эти днев­ ники, на мой взгляд, представляют чрезвычайный интерес для истории русской культуры, и я на­ деюсь когда-нибудь написать о них подробнее.

Они охватывают годы с 1909 по 31 декабря 1917.

Не знаю, перестал ли Каблуков вести дневник (он умер в 1921 г.) или последующие тома не сохра­ нились.

Я сидела в читальном зале буквально с утра до вечера, погрузившись в ушедшую жизнь, по­ чти забыв о своих конкретных целях. И вдруг — отказ : тома дневников за 1917 г. не выдаются.

Чтобы сообщить мне об этом, меня и пригласили к заведующей отделом. Милая средних лет жен­ щина, с приятной улыбкой и разговаривает дове­ рительно, уверенная, что мы поймем друг друга с полуслова. Объясняю, что я занимаюсь сейчас Мандельштамом и в этих дневниках рассчитываю найти материалы для его биографии. Она согласно кивает головой и подтверждает, что, конечно, там могут быть эти важные для меня сведения, но...

« эти дневники за 1917 г. не выдаются без спе­ циального разрешения ». Я притворяюсь дурочкой и спрашиваю : почему ? « Понимаете, — говорит она тем же доверительным тоном, немножко как взрослый ребенку, и я не понимаю, то ли это взрослый « народ » говорит со мной, своим несмы­ шленышем-интеллигентом, то ли мудрая народная власть со мной, еще не достигшим сознательности «народом». — Понимаете, это такое время 17-ый год... В этих дневниках много антисоветского... » (Ничего себе : « антисоветское » уже до прихода советской власти !). — « Я понимаю, — опять при дуряюсь я, — но ведь меня не это интересует, а только упоминания о Мандельштаме ». — « Ко­ нечно, конечно, — сочувствует она, — но эти дневники очень взрывчатые... » — « Я не взор­ вусь », — отвечаю я уже почти прямо. Она снова согласно кивает головой и говорит, что в таком случае я должна принести специальное « отноше ние ». Она любезно провожает меня до двери (лю­ безность вызвана тем, что посторонние не имеют права одни находиться в этом помещении), и тут я замечаю, что это самая старая часть библиотеки, построенная в конце XVIII века и в таком виде сохранившаяся, место, где когда-то работал Кры­ лов и бывал Пушкин. Это немного охлаждает мою злость и примиряет с неудачей.

Я ничего не имею против работников архива лично, однако к тому чувству страха, о котором я писала, в отношении их прибавляется какая-то брезгливость к их явно полицейским функциям и постоянное любопытство : а что они думают об этом « про себя », как, например, она рассказала бы о разговоре со мной дома ? Неужели ей и впрямь кажется необходимым уберечь меня от этих дневников и эти дневники — от меня ? Не знаю.

За последние 10-15 лет советские архивы разви­ вают большую активность в приобретении мате­ риалов. Обхаживаются старички и старушки, ко­ торые когда бы то ни было имели отношение к литературе, театру, живописи или их деятелям.

Учтены возможные владельцы и наследники ка­ ких бы то ни было архивов. Старые бумажки стоят теперь денег, за приобретение их архивы иногда платят. Повидимому, гроши, потому что один ленинградский коллекционер, прося моего содействия в покупке рукописей, сказал : « Пере­ дайте, что я плачу мало, но все-таки втрое боль­ ше, чем Ленинская библиотека ». Но дело, конеч­ но, не в деньгах, а в смысле и целях этого нако­ пительства. Естественная задача любого архива — собирать и хранить, не дать затеряться куль турным или историческим ценностям. Архив со­ бирает, научные сотрудники обрабатывают, дати­ руют, систематизируют материалы (надо при­ знаться, часто довольно плохо). А там уж началь­ ство решает, что можно пустить в научный оборот — ведь в архивах занимаются прежде всего науч­ ные работники, — а что нельзя. Что это за « на­ чальство », я не знаю, думаю, что существует специальная комиссия, решающая, какие из архивных материалов должны находиться на « специальном хранении ». Это та же цензура, которая стыдливо именуется « главлит», и так же как цензоры, архивные « главлитчики » невидимы для постороннего глаза. Знаю, что еще не очень давно Главное Архивное Управление было в ве­ дении Министерства Внутренних Дел, теперь же скромно пишется « при Совете Министров ». Это однако, дела не меняет, и архивы продолжают осуществлять функции охранителей.

Умерла старая поэтесса и переводчица В.К. Звя­ гинцева. Она жила одна, законных наследников не имела и завещания не оставила. По закону все ее имущество переходило в собственность госу­ дарства. А дом ее был « полная чаша », потому что его миновали бури времени : в нем не было обысков и арестов и даже пожаров или переездов давным-давно не случалось. Хозяева были люди литературные и театральные, у них собралась прекрасная библиотека;

Вера Клавдиевна пока­ зывала множество редких поэтических книг с дарственными надписями, рукописи А. Белого и Б.

Пастернака, акварели М. Волошина, письма и за­ писки Цветаевой. Не знаю, что делает государство с вещами, но бумаги и книги с автографами посту пают в ЦГАЛИ, остальная библиотека — в буки­ нистические магазины, где вскоре появились дав­ ние книжечки самой Звягинцевой « Московский ветер » и « На мосту ». В день смерти (она умерла в больнице) собрались в квартире Звягинцевой близкие друзья, погрустили, поискали ее интим­ ную переписку, чтобы по ее желанию уничто­ жить. Не нашли. Зато в хаосе письменного стола наткнулись на письма Цветаевой и волошинские акварели. Их забрали ближайшие друзья Звягин­ цевой, чтобы в суматохе разбора бумаг они слу­ чайно не затерялись. На другой же день они позвонили в ЦГАЛИ, чтобы предупредить об этом и сказать, что передадут всё представителю архи­ ва. Думаете, их благодарили ? Как бы не так !

Их немедленно предупредили, чтобы они никому не показывали писем Цветаевой и не вздумали переписать их для себя. Порядочный человек обычно теряется при таком натиске. Они расска­ зали мне об этом разговоре, смущаясь от нежела­ ния меня обидеть (они не знали, что у меня есть эти поистине страшные письма, потому что Звя­ гинцева дала мне переписать свои цветаевские ав­ тографы) и невозможности нарушить данное ЦГАЛИ слово. В ответ я разразилась несдержан­ ной речью на тему о том, что государство, подвед­ шее Цветаеву под петлю, а Мандельштама толк­ нувшее в братскую лагерную могилу, не имеет никакого права на их литературное наследство и архивы. « Они вам так говорят и забирают эти бумаги вовсе не потому, что государству это нуж­ но и интересно, а только для того, чтобы скрыть их ото всех ! — кипела я. — Этих писем никто никогда больше не увидит. Архив — это еще одна « братская могила ! » Я оказалась права. Эти пись­ ма Цветаевой, как почти весь ее архив, очутились в спецхране.

Мне могут возразить : как же « братская моги­ ла », когда советские архивы не только предоста­ вляют свои фонды научным работникам, но и сами издают то «Ежегодник», то «Летопись», то «Встречи с прошлым». На это отвечу : советская власть в любой своей ипостаси фальсифицирует все, не смущаясь никакими подтасовками. При­ веду два примера.

В « Дневнике » Блока за 1920 г. есть запись о Мандельштаме : « Гвоздь вечера — И. Мандель­ штам, который приехал, побывав во врангелев ской тюрьме. Он очень вырос. Сначала невыносимо слушать общегумилевское распевание. Постепен­ но привыкаешь... виден артист » 19). Отточие меж­ ду словами « привыкаешь » и « виден » поставили не Блок и не я;

оно принадлежит составителям или редакторам Сочинений Блока. Н.Я. Мандель­ штам говорила, что она видела этот текст до « ре­ дактирования » : вместо отточия там было что-то о « жиде » или « еврее ». Ну, как же, нельзя : в на­ шем прогрессивном государстве наш прогрессив­ ный поэт Блок не может быть антисемитом. Не может — значит, и не должен и не был. И « Днев­ ники » и « Записные книжки » Блока « редакти­ руются », чтобы устранить проявления недолж­ ного антисемитизма.

Еще пример. ЦГАЛИ затеял выпуск сборников « Встречи с прошлым », составленных из материа­ лов архива. Во 2-ом выпуске помещена публика­ ция М.А. Рашковой « Марина Цветаева за рубе­ жом (Письма М.И. Цветаевой к В.Ф. Булгако ву) » 11). Не буду касаться тенденциозности пу­ бликатора, это дело ее совести, а, может быть, недопонимания. Но письма Цветаевой мы имеем право читать так, как она их написала. Случи­ лось, что подлинники этих писем мне случайно дали (потом отобрали, так как оказалось что они на спецхране), и я сверила рукописи с опубликованным текстом. Я обнаружила не­ сколько мелких ошибок и неверно проставленных знаков препинания. Существеннее, что слова « Воскресе » и « Пасху » (стр. 218), написанные Цветаевой с больших букв, напечатаны с малень­ ких. Но вот в письме 1-м дважды опущены совер­ шенно безобидные упоминания М.Л. Слонима. Пе­ ред словами « Страстно хочу на океан » : « Уже просила Слонима похлопотать о продлении мне « отпуска » (с сохранением содержания) до осени ».

И после фразы « Мне стыдно Вас просить, знаю, как Вы заняты, знаю и ужасающую скуку "чу­ жих дел" » : « Но Слонима я уже просила,а боль nie некого ». Казалось бы, здесь нет ничего « кри­ минального », тем более, что публикатор подчер­ кивает трудности зарубежной жизни Цветаевой.

Дело просто : в отличие от вернувшегося Булга­ кова Слоним не «прощен», поэтому Цветаева не должна была с ним дружить и обращаться к нему за помощью. Имена других эмигрантских писате­ лей не выброшены из текста писем только пото­ му, что упоминаются в отрицательном контексте.

Но самое интересное впереди. Начало 2-го абзаца на стр. 217 читается так :

« Страстно хочу на океан. Отсюда близко.

Боюсь, потом никогда не увижу. М/ожет/ б/ыть/, в Россию придется вернуться или еще что-ни­ будь»...

Я уже привела фразу о Слониме, с которой начинался этот абзац у Цветаевой. Дальше в ру­ кописи :

« Страстно хочу на океан. Отсюда близко. Боюсь, потом никогда не увижу. М. б., в Россию придется вернуться *) (именно придется, — совсем не хочу !) — или еще что-нибудь... » К слову « вернуться » — сноска, примечание Цветаевой : « *) В случае переворота, не иначе, конечно ! » Пустяки? Выброшено всего 11 слов из четырех писем ? Но это самые значительные слова, харак­ теризующие политическую позицию аполитичной, как принято считать, Цветаевой, ее отношение к советской власти и проблеме возможного возвра­ щения на Родину. Эти слова здесь совсем не слу­ чайны : Цветаева обращается к человеку — Бул­ гакову — хотевшему и надеявшемуся вернуться в Советский Союз, неоднократно об этом хлопо­ тавшему. Но с тех пор как имя Цветаевой стало упоминаться и произведения ее появляться в со­ ветских изданиях, ее возвращение всячески обы грывается и трактуется (не без участия дочери Цветаевой, ныне покойной А.С. Эфрон) как акт доброй воли и чуть ли не признание советской власти 12). Вот и тут, выбросив из цветаевского текста несколько слов, архивисты переворачи­ вают с ног на голову принципиальную позицию поэта. Дескать, уже в 1926 г. (письмо датировано :

Париж, 2 января 1926 г.) для Цветаевой мысль о возвращении была естественной, обычной (« вер­ нуться или еще что-нибудь ») и никакой пробле мы не было. Это вполне гармонирует с тем, что в заметке публикатора сказано об участии мужа Цветаевой С.Я. Эфрона в евразийстве и Союзе возвращения. Противоречит это только правде.

Поэтому о возвращении в Советский Союз С.Я.

Эфрона не упомянуто вовсе (тем более о его гибе­ ли в лагере), об остальных же членах этой поисти­ не трагической семьи говорится глухо : « В конце 1930-х годов вернулась на Родину и семья Цветае­ вой : в 1937 году дочь Ариадна (чтобы в попасть в тюрьму и провести в лагерях и ссылках последующие 17 лет — об этом ни слова, это со­ ветская власть себе давно простила — В.Ш.), а в 1939 году сама Марина Ивановна с сыном Му­ ром ». (Она — чтобы, промыкавшись немногим бо­ лее двух лет, повеситься в Елабуге, он — чтобы 18-ти лет быть призванным в армию и погибнуть, кажется, даже не доехав до фронта). Прочтет неосведомленный читатель эту публикацию и умилится благостной картине : сколько лет Цвета­ ева думала о возвращении и наконец-то в 39-м году смогла вернуться !

Как видите, советский архив существует для того, чтобы обслуживать советское литературове­ дение или советскую историю. Эти науки извле­ кут из архивных фондов то, что им годится, где нужно — пригладят, где нужно — обкорнают, где нужно — подтасуют. И все приспособят для нужд советской власти. А будет выгодно — продадут и заграницу.

Я слышала, что некоторые доверчивые старые эмигранты, мучимые ностальгией, передают со­ ветским коммивояжерам типа Зильберштейна свои архивы. Опомнитесь ! Знайте, что вы броса ете бумаги дорогих вам людей в братскую моги­ лу, где погребена уже не одна сотня жизней. И если когда-нибудь их оттуда извлекут, вы сами их не узнаете.

Уже закончив эти заметки, я листала для ка­ кой-то справки « Неизданные письма » Цветаевой и случайно наткнулась на фразу, напечатанную жирным шрифтом (стр. 254) : « В Россию как в хранилище не верю ». Речь шла о том, что мы называем архивными материалами.

ПРИМЕЧАНИЯ 1. ЦГАЛИ, ф. 232 (М.А. Кузмин), оп. 1, ед. хр. 58.

2. Оленька, О. Н. — Ольга Николаевна Арбенина Гильдебрандт, актриса и художница, жена Ю.И. Юркуна.

К ней обращен ряд стихотворений Н. Гумилева и О. Ман­ дельштама. Юр. — Юрий Иванович Юркун, писатель, многолетний близкий друг Кузмина, погиб в Ленинград­ ской тюрьме в 1938 г.

3. Интересно, что примерно к этому времени относит­ ся посвященное Америке стихотворение Кузмина « Пере­ селенцы » (не опубликовано).

4. Кузмин был и композитором, автором музыки к собственным стихам (« Духовные стихи », « Александрий­ ские песни » и др.), а также к первой постановке драмы А. Блока « Балаганчик ».

5. Ол. Афан. — Ольга Афанасьевна Глебова-Судей кина, актриса, подруга Ахматовой.

6. Так у Кузмина. Речь идет о художнике Юрии Па­ вловиче Анненкове, иллюстраторе поэмы Блока « Дненад цать », рисовавшем Блока на смертном одре.

7. В Петербурге были фотографы с такой фамилией.

8. Написано неразборчиво;

возможно, «Ноля».

9. Кто или что такое « Орг » я не знаю, думаю, что какое-нибудь учреждение.

10. А. Блок. Собрание сочинений. М.-Л., « Художе­ ственная литература », 1963, т. 7, стр. 371.

11. Валентин Федорович Булгаков (1886-1966) — по­ следний секретарь Льва Толстого, организатор в Москве музея Толстого. В 1923 г. был выслан из Советского Союза на 3 года, но смог вернуться только в 1948 г.

После возвращения работал в Яснополянском музее Тол­ стого. В Праге, где Булгаков провел годы изгнания, он был одно время Председателем Союза русских писателей и одним из редакторов (вместе с М. Цветаевой и проф.

С. Завадским) сборника « Ковчег ». После отъезда из Праги в 1925 г. Цветаева обращалась к Булгакову за помощью в материальных и бытовых делах.

12. Я сама грешила этим и считаю нужным здесь оправдаться. Начала я заниматься Цветаевой давно, ког­ да не только « моды » на нее не было, но и известна она была в Советском Союзе мало. Влюбившись в ее твор­ чество, я, как и А.С. Эфрон, поначалу считала,что глав­ ное — опубликовать Цветаеву, познакомить с ней чита­ телей, а остальное — пустяки, цель оправдывает сред­ ства. Этому очень способствовала почти полная неосве­ домленность моего поколения в политических судьбах русской эмиграции, ее жизни и развитии русской лите­ ратуры за рубежом. Судьба любого эмигранта, в том числе и Цветаевой, о которой я кое-что знала, представ­ лялась весьма схематично. И только годы спустя реаль­ ная жизнь Цветаевой и ее литературная судьба стали мне по-настоящему понятны. Я поняла, что в литера­ туроведении и истории литературы недопустима никакая фальсификация, даже малейшая. Любые недомолвки, самые вроде бы невинные натяжки и подтасовки иска­ жают облик поэта, его время, историческую правду в целом. Тем более в глазах советского читателя, получаю­ щего информацию из одних рук — официальных. « Сло­ во не воробей, вылетит — не поймаешь ». Если постоян­ но сопровождать произведения Цветаевой сообщениями о том, какая она была революционерка и только случайно не поняла Октябрьской революции, как она и эмиграция терпеть не могли друг друга, а Цветаева рвалась в Советский Союз — это не может не запасть в голову даже скептически настроенному читателю. С тех пор уже десять лет я ничего не початала в Советском Союзе о Цветаевой.

Швейцер, Виктория Александровна — родилась в году в Москве. Окончила филологический факультет МГУ. Много лет занималась творчеством Цветаевой и Мандельштама. Печаталась в журнале « Новый Мир ».

Работала в Союзе советских писателей, откуда была уво­ лена за организацию среди писателей сбора подписей в защиту Синявского и Даниэля. В 1977 году эмигриро­ вала и в настоящее время живет в Америке.

РЕДАКЦИОННАЯ ПОЧТА Письмо неизвестному автору Дорогой NN, Мы, к сожалению, не сможем напечатать Вашу статью.

Не потому, что она плохая или не устраивает нас по своему направлению. « Синтаксис » и задуман как жур­ нал без строго обозначенного направления, без опреде­ ленной, раз и навсегда заданной программы. Так что разнообразие мнений, спорность, оригинальность и ос­ трота индивидуальной постановки вопроса — весьма желательны.

Затруднение в другом : Вы печатаетесь очень много в очень многих журналах. Это Ваше право автора (да и какой же автор не хочет много печататься ? !). Но войдите и в психологическое (даже психо-биологическое) положение журнала, который не может быть просто собранием статей или местом публикации авторов, кочую­ щих из одного временного пристанища в другое. В одно­ родно-равномерном распределении текстов пропадает лицо периодического издания и сам автор гаснет в без­ различном окружении.

Ведь журнал, помимо прочего, это целостный, живой и развивающийся организм, это некая « личность » и « особь », а не только общественная трибуна, с которой по очереди выступают разные докладчики. Тем более такому небольшому по формату и скромному по мате­ риальным условиям изданию, как « Синтаксис », при­ ходится выбирать среди массы материала. Мы надеемся, что и авторы, которые у нас публикуются, в каждом конкретном случае оказывают нам известное предпочте­ ние, как-то ощущая, что вот эта, допустим, персональ­ ная статья наиболее уместна именно здесь, в этом кон­ тексте. Подобное выявление индивидуальной специфики (автора, книги, статьи, журнала) важнее, нам кажется, любых платформ и программ.

С уважением Редакция « ИНФОРМАЦИОННЫЙ БЮЛЛЕТЕНЬ » « Бюллетень » имеет целью оперативно сообщать све­ жую информацию об образовании и деятельности в Советском Союзе общественных групп, демонстрациях протеста, арестах и насильственных психиатрических госпитализациях, положении узников совести и других фактах, имеющих отношение к правозащитному дви­ жению в широком смысле слова (включая националь­ ные движения, защиту прав верующих и т. п.).

« Бюллетень » выходит под редакцией д-ра Кронида Любарского 2 раза в месяц.

УСЛОВИЯ ПОДПИСКИ Подписная плата на год (24 номера) :

В Европе : 750 бельг. фр. (ПО фр. фр., 50 н. м.).

Вне Европы (США, Канада, Африка) : авиапочтой 900 бельг. фр. {30 дол. США).

Подписка производится через издателя « Тетрадей Самиздата » — Anthony de Mees 105 drve du Duc, 1170 — BRUXELLES Деньги направлять на почтовое конто « Тетрадей Самиз­ дата » в Брюсселе или почтовым переводом с пометкой « Бюллетень ».

Compte Chque Postal (ССР) № 000-0971885-42 (Bruxelles).

Во Франции подписка производится только таким обра дом (не банковскими чеками). При присылке чеков из других стран просьба добавлять 100 бельг фр. (3,5 дол.

США) на покрытие банковских расходов.

« СИНТАКСИС » СОДЕРЖАНИЕ ПРЕДЫДУЩИХ НОМЕРОВ:

№ 1 : Н. Рубинштейн — Когда труба трубила о походе;

Юлий Даниэль — Выше других;

Андрей Синявский — « Темная ночь... »;

Лев Копелев — О смертной казни;

Александр Янов — Идеальное государство Геннадия Шиманова;

М. Каганская — Отречение. От « Машеньки » к « Лолите » ;

Абрам Терц — Анекдот в анекдоте;

М. Розанова — Возвращение. Памяти Галича.

№ 2 : В защиту Александра Гинзбурга;

А. Пяти­ горский — В сторону Глюксмана;

Л. Ладов — Несколько мыслей о России, спровоцированных современными «славянофилами»;

Олег Дмитриев — Не называя имен (интервью);

Андрей Синяв­ ский — Называя имена (комментарий);

Наталия Рубинштейн — Дом без поэта;

Игорь Голомшток — Встреча;

Жорж Нива — « Вызов » и « провока­ ция » как эстетическая категория диссидентства;

Абрам Терц — Искусство и действительность;

Аджей Дравич — Открытое письмо советскому писателю Владимиру Богомолову.

№ 3 : И. Жолковская (Гинзбург) — Моя благодар­ ность;

А.А. Зиновьев — За что боролись, на то и напоролись;

Б. Шрагин — Сила диссидентов;

Ан­ дрей Синявский — В ночь после битвы;

Андрей Амальрик — Несколько мыслей о России, спрово­ цированных статьей Ладова;

Зиновий Зиник — Соц-арт;

М. Каганская — Время, назад;

Ю. Виш­ невская — О памяти.

СОДЕРЖАНИЕ От редакции........................ СОВРЕМЕННЫЕ ПРОБЛЕМЫ Игорь Померанцев. Око и слезам............. ГЛАЗАМИ ИНОСТРАНЦЕВ М. Розанова. В кривом зеркале............. Луи Мартинез. Похвальное слово русской цензуре....................... ПОИСКИ Григорий Померанц. Толстой и Восток........ ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО Абрам Терц. Отечество. Блатная песня........ Игорь Голомшток. Феномен Глазунова...... РУССКИЙ АРХИВ Виктория Швейцер. Братская могила...... РЕДАКЦИОННАЯ ПОЧТА.............. Журнал « Синтаксис » благодарит составителей сборника « Демократические альтернативы » за материальную поддержу в издании статьи из журнала « Поиски ».

Отвергнутые рукописи не возвращаются и по их поводу редакция в переписку не вступает.

Цена номера 20 фр. франков.

Подписка в редакции на 4 номера — 70 фр. фр.

Пересылка за счет подписчика.

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.