WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 3 ПАРИЖ 1979 Журнал редактируют :

M. РОЗАНОВА А. СИНЯВСКИЙ Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1979 © Электронное издание «ImWerden» 2005 http://imwerden.de Адрес редакции :

8, rue Boris Vild 92260 Fontenay aux Roses FRANCE МОЯ БЛАГОДАРНОСТЬ Рассказывают, что в Третьем Рейхе существо­ вал обычай : родственникам приговоренного к смерти заключенного официально вручали кви­ танцию с требованием оплатить связанные с каз­ нью расходы.

Не знаю, впрочем, подробностей той исчезнув­ шей чужеземной практики, зато из опыта нашей жизни могу привести гораздо более свежий при­ мер административной находчивости.

Почти два года назад КГБ арестовал моего му­ жа. Аресту предшествовал « обыск », ближайшим образом напоминавший заурядный грабеж. Всё мало-мальски ценное — магнитофон, приемник, деньги — было вытащено из дома, а нашей семье на дальнейшее житье-бытье было оставлено... коп. (!). Семнадцать месяцев « органы » продер­ жали моего мужа, серьезно больного человека, в Калужской тюрьме, разрабатывая сценарий « пра­ восудия » ;

затем, путаясь и сбиваясь, поставили по нему четырехдневный глумливый спектакль. И, под занавес, за все перенесенные А. Гинзбургом издевательства и мучения присудили ему же за платить полторы тысячи рублей так называемых судебных издержек.

Но и этого им показалось мало.

По советскому закону, как бы ни расценивать его по существу, эти издержки должны вычи­ таться из денег, заработанных заключенным в те­ чение всех лет его лагерного срока. Тем не менее, не считаясь с ими же установленными правилами, власти в конце октября предъявили мне требова­ ние безотлагательно внести им эти 1,5 тыс. ру­ блей, угрожая, в противном случае, конфискацией имущества.

Передо мною встал непосильный, казалось, вы­ бор.

Заплатив требуемую сумму, я могла бы сберечь своему мужу часть его жалких лагерных грошей, так жизненно необходимых в тех условиях. Но, в то же время, отдать эти деньги — значило усту­ пить беззаконному, наглому вымогательству. Да и « выбирать » я могла скорее теоретически, так как отдавать или не отдавать мне было — нечего.

Ведя чужое домашнее хозяйство, я получаю ни­ чтожную зарплату, у меня на руках двое малень­ ких сыновей, 70-летняя мать А. Гинзбурга живет на крохотную пенсию. Вдобавок у нас огромный долг (2,5 тыс. руб.) за жилье в Тарусе (13 кв. м.), которое мой муж, освободившись в 1972 г., вы­ нужден был купить, так как власти не разрешили ему поселиться с семьей в Москве.

Положение представлялось мне безвыходным, и я просто не знала, на что решиться.

Решение пришло со стороны. Узнав о нашей беде, десятки людей, знакомых, полузнакомых и вовсе незнакомых, приняли ее как свою собствен ную. Никто из них не поверил официально инспи­ рируемой презренной клевете, будто наша семья может пользоваться средствами Общественного фонда помощи политическим заключенным для своих личных нужд. В несколько дней они собра­ ли необходимую сумму, и адвокат моего мужа Е. Резникова передала ее судебным властям.

Пусть наши преследователи получили эти день­ ги, пусть в их руках власть, сила и даже физи­ ческое существование — всё равно они потерпе­ ли поражение, ибо та волна милосердия, которая поднялась навстречу их насилию, не может быть оценена ни в каком материальном выражении.

Они потерпели поражение в том высшем плане, где насильник — всегда проигрывает жертве, да­ же если сам не сознает этого.

Они потерпели поражение потому, что их тер­ зает дух ненависти, страха и злобы. Мою же се­ мью — окружают человеческие верность и добро­ та.

Верность и доброта спасли нашу семью в тяж­ кие для нас дни.

И я хочу им низко-низко поклониться.

И. Жолковская (Гинзбург) 16 ноября 1978 г.

Современные проблемы А.А. Зиновьев ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ, НА ТО И НАПОРОЛИСЬ (из выступления в Клубе Интеллектуалов в Париже 30.11.1978) Сейчас для большинства думающих людей реальная картина советского общества более или менее известна. Известны факты массовых ре­ прессий в сталинские времена. Известно, что в Советском Союзе отсутствуют гражданские сво­ боды. Не нарушаются, а именно отсутствуют. Из­ вестно, что чрезвычайно низок жизненный уро­ вень большинства населения, что огромных раз­ меров достигает разница в жизненном уровне высших и низших слоев населения, что процве­ тает карьеризм, взяточничество, халтура, очков­ тирательство. Известно, что население прикре­ плено так или иначе к местам жительства и работы, что пошлость, тупость и насилие прони­ зывают все клеточки и ткани общества. Все это хорошо описано в критической литературе, кото­ рая производится сейчас в изобилии и играет весь­ ма существенную роль. И даже западные комму­ нисты уже не отрицают того, что сложившийся в Советском Союзе строй жизни похож не столько на рай земной, сколько на перманентный кошмар.

И теперь возникает вопрос куда более существен­ ный : а откуда все это появилось ? Неправильно истолковали Маркса и построили общество, кото­ рое не соответствует его прекрасному идеалу ?

Так ведь больше ста лет истолковывали, десятки тысяч людей этим занимались. Неужели все оши­ бались ? В Советском Союзе десятки тысяч дипло­ мированных специалистов занимаются истолко­ ванием марксизма, да к тому же делают они это, само собой разумеется, творчески. И что же, все ошибаются ? Или наоборот, может быть, все это получилось именно потому, что правильно? Может быть, такая мерзость получилась именно потому, что послушались Маркса, а вот если бы не послу­ шались, так получилось бы лучше ? Или группа заговорщиков захватила власть, изнасиловала несчастный, добрый народ и навязала ему такой нелепый образ жизни? Ведь есть же люди, кото­ рые думают, что советский народ немедленно сбросит свою власть, если ему дать свободу из­ брания или неизбрания этой власти. Или нехоро­ шие люди пробрались в руководство и исказили прекрасные ленинские принципы ?

Подлинный социализм построен в Советском Союзе или неправильный, подлинный коммунизм или нет, достроенный или недостроенный, ком­ мунизм или социализм, марксовский или ленин­ ский, ленинский или сталинский, — все это спор о словах. Я лично считаю, что построили именно то, что хотели построить. Все лучшие чаяния луч­ ших умов и сердец прошлого воплотили в жизнь сполна. Как говорится, за что боролись, на то и напоролись. В общем и целом построили правиль­ но. Конечно, кое-что не предусмотрели. Частью — потому что не могли предусмотреть, частью — потому что не хотели, хотя и догадывались. За­ чем, в частности,было предусматривать кровавый террор после революции ? Народные массы тогда могли и не воплощать в жизнь свои чаяния. Вооб­ ще-то говоря, народные массы все равно сделали бы то, что они сделали. На то они и массы. А чаяния стоили того, чтобы несколько десятков миллионов врагов и друзей (главным образом — последних) передушить. Но тут, надо полагать, был теоретический недосмотр. Повторяю, постро­ или то, что хотели. Построили по плану, в полном соответствии с мудрыми указаниями вождей и чаяниями масс. Более того, ничего другого и не могло построиться. Построиться могло только это, ибо огромные общества строятся по определен­ ным социальным законам, о которых, между про­ чим, основатели марксизма и их нынешние после­ дователи даже не подозревали и не подозревают.

Строилось на самом деле все естественно-истори­ ческим путем, а вожди и руководители действо­ вали по традиционному принципу : « А что я вам говорил ? !» И ничего другого построиться не мо­ жет. И на Западе, если нечто подобное будет строиться здесь, построится все равно нечто со ветскообразное. Будет, конечно, какая-то неприн­ ципиальная разница. Известно, что феодализм во Франции был мягче российского. И коммунизм здесь будет, возможно, мягче. Ну, хотя бы пото­ му, что здесь нет своей Сибири.

Когда основатели марксизма выдвигали идею коммунистического общества и обещали постро­ ить земной рай, они не думали о том, что именно воплощение в жизнь самых лучших чаяний чело­ вечества, самых светлых идеалов, породит те страшные мерзости, которые уже стали очевид­ ным фактом и относительно которых уже есть полная уверенность, что они не случайны. Наши недостатки суть продолжение наших достоинств.

Те недостатки, которые обнаружились в жизни коммунистических стран, столь же естественны и натуральны, как и ее достоинства. Возьмем такой факт, как массовые репрессии после революции и при сталинизме. Что это такое ? На мой взгляд, это и есть народовластие в реальном его исполне­ нии. Это и есть подлинная свобода, доведенная до предела. Это — власть народа. Общественная жизнь — очень сложное явление. И такого рода парадоксы можно в ней наблюдать на каждом шагу. Самое предельное насилие над личностью в рамках этого общества вырастает именно из забо­ ты о личности. Социальное неравенство в комму­ нистическом мире не уничтожается, а только ме­ няет срорму и становится даже более острым, чем в странах западной демократии. Социальное нера­ венство вырастает именно из того, что реализуют­ ся принципы равенства. Это можно доказать, про­ изведя соответствующий анализ общества. Сло­ вом, для того, чтобы разобраться в том, что происходит, чтобы выяснить — случайно это или не случайно, будет это повторяться или нет, надо исходить не из мечтаний прекраснодушных лю дей столетней давности, не из обещаний демаго­ гов, не из партийных программ, не из заклина­ ний пророков, а надо исходить из реальности, которую мы имеем.

Мне часто возражают : « Маркс говорил », « Маркс обещал... » Но скажите, кому я должен больше верить — Марксу, который жил сто лет назад и не имел представления, что такое комму­ нистическое общество в реальности, или самому себе, который вырос в коммунистическом обще­ стве и прожил в нем 56 лет ? Чему я должен ве­ рить — шестидесятилетнему опыту коммунисти­ ческой страны, опыту многих уже коммунистиче­ ских стран, или партийным программам, которые, кстати, можно менять в зависимости от ситуа­ ции? Уверяю вас, когда речь идет о власти, эти партии могут наобещать вам все, что угодно. Они могут даже не только от диктатуры пролетариата, но и от первичности материи отказаться. Разу­ меется, я предпочитаю верить самому себе, своим собственным глазам. И призываю к этому других.

Но исходить из реальности — это еще мало, потому что по-разному можно подходить к самой реальности. Вот несколько примеров такого рода.

Приезжают иностранцы в Советский Союз, захо­ дят в церковь, видят — молодежь молится, венча­ ются пары, ребенка крестят, а там и тридцатилет­ ний бородатый интеллигент окрестился... Факты ?

Факты. И вывод кажется очевидным : в России происходит религиозное обновление, русский на­ род возвращается в лоно православной церкви.

Или — в Советском Союзе сейчас невозможно найти человека, который не поносил бы совет­ ский образ жизни. Все критикуют. И как крити куют ! Многие партийные чиновники критикуют советский образ жизни похлеще, чем диссиденты.

Это тоже факты. Какой вывод порой делают из этих фактов ? Пора свергать советскую власть.

Ее же все критикуют ! Или еще один факт : в марксизм в СССР никто не верит. Действительно, мало кто верит. Хотя все сдают экзамены на пя­ терки, а между собой говорят : это же вздор и примитив. Так вот в марксизм никто не верит, идеология рухнула, значит, общество должно рас­ пасться. А общество стоит, крепнет из года в год, процветает (со своей точки зрения). Так в чем дело ? Значит, одних фактов мало. Факты нужно определенным образом понять. И существует оп­ ределенная техника понимания фактов. Все-таки мы живем в конце XX века, века науки. И про­ сто глупо не использовать разработанные наукой средства понимания происходящего. В наше вре­ мя заклинаниями и призывами не отделаешься.

Нужно серьезное, кропотливое исследование ре­ альности. Иначе просто запутаешься. Иначе мож­ но выдвигать всякого рода программы, которые будут вспыхивать, вызывать сенсацию и вскоре исчезать.

Говорят : чтобы понять коммунистическое об­ щество, надо выяснить, как оно формировалось исторически, рассмотреть историю его становле­ ния. Но существует тривиальный методологиче­ ский принцип : если мы не знаем, что появилось, то бессмысленно выяснять, как оно появилось.

Надо знать, что именно появилось. И лишь после этого и на основе этого выяснять, кате же оно появлялось. Без этого всякий исторический под ход лишен смысла. И я могу сформулировать такое, на первый взгляд, еретическое утвержде­ ние : именно исторический подход к такому обще­ ству, как советское, закрывает всякую возмож­ ность его понимания. Почему?.. Шла история.

Люди влезали на броневики, произносили речи, захватывали оружейные склады, телефонные станции, ставили к стенке, стреляли, носились с шашкой наголо на коне с криками « ура », — это неслась история. А в это время незримо, незамет­ но, где-то в обществе зрело то, что я называю социологией. Ведь чтобы Чапаев мчался с шашкой и в развевающейся бурке, должна быть канцеля­ рия в дивизии, а в канцелярии надо столы расста­ вить, а за эти столы посадить людей. Нужно было бумажки выписывать, печати ставить, штампы какие-то... И когда драматическая история про­ неслась, и дым развеялся, выяснилось, что имен­ но из этого получилось, что именно осталось от истории. Контора осталась. История умчалась в прошлое, а контора с ее бумажками, печатями, скукой, званиями, распределением по чинам, во­ локитой, очковтирательством и прочими преле­ стями осталась. Надо, повторяю и подчеркиваю, брать общество в том виде, как оно сложилось и существует на наших глазах. И тогда будет по­ нятно, зачем носился Чапаев с шашкой наголо :

отнюдь не для того, чтобы спасать страждущее человечество, а для того, чтобы, в частности, чи­ новники из аппарата всех сортов власти (ЦК, КГБ, Академии Наук, Союза Писателей и т. п.) могли на персональных машинах ездить в спец­ распределители за продуктами, которых нет в обычных магазинах, приобретать шикарные квар тиры и дачи, пользоваться лучшими курортами и достижениями медицины...

Считается, что советское общество еще в пути к светлым идеалам, еще не дошло. Вот дойдет (а осталось совсем немного, — мы уже в разви­ том социализме !), тогда и будет все то, о чем мечтали, и не будет ничего того, о чем не мечтали.

Эта позиция по меньшей мере наивна. Есть зако­ ны формирования типов цивилизаций (« кристал­ лизации » общества), неподвластные даже ЦК КПСС и КГБ. С точки зрения исторического времени цивилизации складываются почти мгно­ венно. Порой бывает достаточно нескольких де­ сятков лет. Причем, цивилизация складывается сразу в том виде, в каком она будет существовать века. Конечно, мелкие перемены и усовершенст­ вования будут происходить. Но существо ее останется незыблемым. Причем, сама по себе она не содержит внутри себя причин, разрушающих ее. В Советском Союзе коммунистический тип общества уже сложился и достиг зрелости. И подлинная натура его определилась полностью.

Будущее вряд ли прибавит к этому нечто принци­ пиально новое. Можно показать, что даже прин­ цип « каждому — по потребности » тут реализо­ вался. Правда, в несколько парадоксальной фор­ ме : « каждому — по его социальному положе­ нию ». Но это нормально, ибо «разумные» по­ требности каждого определены его социальным положением.

Есть, повторяю, определенная научная техника понимания таких сложных явлений, как много­ миллионные общества. В частности, чтобы понять общество такого типа, как советское, надо начать с выделения элементарной клеточки этого об­ щества, т. е. самой малой его части, обладающей наиболее существенными чертами целого, это, можно сказать, есть общество в миниатюре. Возь­ мите любой институт, фабрику, завод, совхоз, магазин, школу, больницу и т. п., и вы там обна­ ружите все то, что определяет картину общества в целом : насилие коллектива над индивидом, рас­ пределение по принципу социального положения, карьеризм, лицемерие, двоемыслие, халтуру и т. п. Карательные органы страны, которые ка­ жутся стоящими над « народом » (что это такое ? !) и чуждыми ему, представляют собою на самом деле органы насилия коллектива над индивидом, обобщающие в масштабах страны реальное поло­ жение индивида в обществе. Не будь этих спе­ циальных организаций, при каждом учреждении страны завели бы свои карательные группы и тюрьмы. Я по своему личному опыту знаю, что такое карательная мощь сослуживцев, коллег, друзей. В этом обществе на самом деле она — высшая власть. Уверяю вас, если бы расправу надо мною поручили моим бывшим коллегам, дру­ зьям, сослуживцам, я давно висел бы на веревке в Москве на Волхонке, 14. Там есть удобный для этого дворик, в середине которого есть клумба.

В либеральные хрущевские времена в центре этой клумбы росла чахлая кукуруза, так и не достигшая стадии молочно-восковой зрелости.

Советское общество есть скопление сотен мил­ лионов людей (а с учетом смены поколений — миллиардов), совершающих миллиарды поступ­ ков. Допустим на минуту такую абстракцию.

Пусть в обществе достигнуто полное изобилие продуктов потребления, — пусть откуда-то льется поток их в общество. Все, что угодно : дорогие меха, кольца с бриллиантами, вареная колбаса, негнилая картошка, коньяки, баранина, куры, джинсы, колготки, квартиры... Но ведь народ раз­ бросан на большом пространстве. Надо наладить как-то распределение, охрану и хранение. А это предполагает специальных людей и специальные органы. И, значит, вы все равно получите слож­ ную, иерархизированную первичную организа­ цию. И у французов, и у русских, и у китайцев, и у камбоджийцев. И эта организация будет под­ чиняться общим социальным законам. Других законов не существует. В этой связи вспоминает­ ся курьезный случай. Как-то в Москве вели спор на эти темы интеллигенты и сформулировали проблему в такой, несколько риторической, форме.

Если уж ты такой умный, сказал один интелли­ гент другому, то представь себе, что тебя поста­ вили во главе правительства и дали тебе всю полноту власти. Что ты сделаешь, чтобы ничего подобного в Советском Союзе больше не было и вся жизнь выглядела бы так хорошо, как хоте­ лось бы тебе ? И другой интеллигент ответил :

первым же декретом своим я бы передал всю полноту власти тебе... Я этого человека понимаю.

Короче говоря, тот общественный строй, кото­ рый имеет место в Советском Союзе, сложился вполне естественно, в полном соответствии с со­ циальными законами. Это не есть нечто вымучен­ ное или выдуманное злыми и глупыми людьми.

Если бы дело обстояло так, что это продукт наси­ лия какой-то кучки людей, продукт обмана, это было бы хорошо. Но, увы, это не так. Когда я говорю, что это естественное состояние, это не значит, что я считаю это состояние хорошим. Лич­ но мне оно не нравится. Но оно естественно в том смысле, в каком естественной является вода в качестве среды существования рыб или пустыня для змей. Это — социальная пустыня. Но тут из года в год, из поколения в поколение происходил и происходит отбор индивидов, которые могут жить в этой социальной среде. То есть здесь чело­ век приспосабливается к среде, а потом сам на­ чинает эту среду воспроизводить. Получается замкнутый круг. Птицы могут сказать рыбам :

« Как прекрасно в воздухе, полетим с нами ». Но ведь рыбы не могут летать, они плавают...

Что же в конце концов остается в этом каза­ лось бы безвыходном положении ? Я намеренно так остро формулирую свою позицию вовсе не с целью запугать людей или сказать, что сопроти­ вление бесполезно. Наоборот, я считаю, что я выражаю в некотором роде мужскую позицию, а именно такую, когда говорят : « Ребята, отступать некуда, мы окружены, будем сражаться до по­ следнего». И вообще, в общественном развитии рассчитывать на какие-то партии, на каких-то вождей, на пророков, на чье-то прекраснодушие — абсолютно бессмысленно. Человек должен рас­ считывать только на самого себя, на свою способ­ ность к сопротивлению. Причем, для того, чтобы произошла хотя бы маленькая эволюция, в усло­ виях этого общества нужны годы и годы, десяти­ летия и десятилетия, нужны жертвы, нужна борьба. Без этого ничего не получится. И к сча­ стью, дело обстоит таким образом, что это обще­ ство, естественно, порождает недовольных и лю дей, способных к сопротивлению. И эта борьба уже началась. Сейчас она приняла срормы дисси­ дентского движения. На мой взгляд это самое зна­ чительное явление в социальной истории Совет­ ского Союза со времени революции. Явление бо­ лее серьезное и значительное, чем космические полеты, чем атомные бомбы. И уж тем более гораздо более значительное, чем выход в свет очередного эпохального труда Брежнева о том, как он осваивал целинные земли.

ЧИТАЙТЕ — В ЖУРНАЛЕ « ДВАДЦАТЬ ДВА », № 5 :

...Только искушенному зрителю понятна рацио­ нальная красота марафонского бега. Марафонцу и за финишной чертой не до горделивого демонстри­ рования собственной стати и восторженно-привет­ ственного вздымания рук — он весь в поту и грязи, ему бы замертво свалиться на землю, дабы отды­ шаться и дать отдых натруженным ногам... Зри­ тели устают следить за перипетиями долгого бега, они только провожают стартующих марафонцев и не всегда встречают их, разбредясь по пивным или увлеченные более броскими зрелищами. И пока мимо их восторженных глаз метеорами проносятся, изящно и стремительно перебирая ногами, спринте­ ры, где-то там, далеко-далеко, все в поту и гркзи — левой-правой, левой-правой, левой-правой... су­ дорожный комок воли, терпения, выносливости, нацеленных на дальнюю дистанцию, которую надо одолеть во что бы то ни стало...

Эдуард Кузнецов. « Лагерный дневник ».

Заказы по адресу :

« 22 », Р.О.В. 7045, RAMAT-GAN, Israel Б. Шрагин СИЛА ДИССИДЕНТОВ I.

Их история длится больше десяти лет. Этот срок безмерно долог, вроде как падающая звезда, если б она внезапно вспыхнула и осталась. Вре­ менами кто-нибудь, не вытерпев напряжения, провозглашает, будто с ними покончено. И оши­ бается раз от разу.

Кучка людей противостоит правительству, сов­ местившему репрессивные возможности восточ­ ной деспотии и технологической цивилизации XX века. В таких условиях, казалось бы, малейшее поперек сказанное слово невероятно, как неве­ роятно противиться горному обвалу.

И все-таки эта власть, могущая нажатием кноп­ ки обратить Землю в пустыню, неуклюже возится с несколькими смельчаками, не умея справиться.

Это зрелище должно бы дать мыслительную пищу философам.

Диссиденты понесли много утрат. Параграфами их истории стали аресты, суды и крутые пригово­ ры. Многие отбыли свой срок, многие и сейчас, когда я пишу эти строки, еще там. Все это из­ вестно. Но именно заурядность этих сведений заводит наблюдателей в тупик.

Как это возможно, чтобы кто-либо избрал та­ кой удел, зная его наперед ? На что ему надеять­ ся ? И почему все-таки государство не раздавило этих диссидентов, как насекомых ?

Некоторые хитроумцы придумали, что государ ству потому-то и потому-то выгодно оставлять диссидентов на развод. Другие подчеркивают, что диссиденты, в сущности, мало государство трево­ жат, а потому оно лениво расправляется с ними только от случая к случаю. Наконец, самые сме­ лые высказывают догадку, что диссиденты полу­ чают присвоенное содержание из заветного око­ шечка.

Базу этих гипотез составляет трепетная вера во всемогущество физического насилия, в беспо­ мощность перед ним нравственных и правовых резонов. Но даже если не исповедовать этой веры, которой одной достаточно для увековечения пра­ вительственного самоуправства, здравомыслящий взгляд находит у диссидентов тьму несуразнос­ тей. Они избегают тактики, издавна усвоенной оппозициями, попадавшими в сходные условия.

Нет у них явок, конспиративных квартир, под­ польных типографий, шифров, симпатических чернил и разветвленной агентуры. Нет вождей, наделенных авторитетом решать и приказывать.

Нет у них ни групповой дисциплины, ни устава, ни отчетливой программы. В стране закоренелого бесправия они ведут себя так, будто защищены законом.

Как это возможно, что правительство Брежнева не стерло до сих пор в порошок простаков, кото­ рые подписывают собственное имя и любезно при­ совокупляют свой адрес, предпринимая нечто не­ мыслимое с точки зрения устоявшихся в стране нравов ?

Более десяти лет они будоражат, не дают о себе забыть. Им сочувствуют. Им сострадают. Но иногда подсмеиваются над их наивностью. И раздражаются, потому что они мешают людям некрайним отправлять житейские функции. От них трудно отвязаться, как от совести.

2.

Было бы легче предоставить диссидентов их до­ бровольно избранной судьбе, если б не их успехи.

Самый трезвый прагматик не может не признать, что они кое-чего добились. Факт остается фак­ том : они — единственная оппозиция, которая умеет сохраниться в Советском Союзе.

Упорное нежелание платить за беззаконие той же монетой выделило их среди иных попыток противостоять режиму. В современном советском контексте фактически уже не всякий « инакомы­ слящий » может быть назван « диссидентом », по­ тому что не всякая форма протеста смогла про­ биться в реальное существование, заставить себя услышать и с собою считаться.

Пока длится мирная борьба диссидентов, воз­ никло несколько организаций, пытавшихся возро­ дить старую русскую традицию революционного подполья с его неизменными двойками, тройками и тузами. Ядра таких организаций сразу разби­ вались властью. Никто бы про них и не услышал, не будь этих прекраснодушных и либеральных правозащитников, наладивших сбор и публика­ цию сведений о текущих правительственных ре­ прессиях.

Когда позарез нужно разделаться с кем-нибудь из диссидентов, КГБ вымучивает неловко скроен­ ные обвинения. При аресте Александра Гинзбурга ему подсунули иностранную валюту;

при аресте Олексы Тихого подбросили старое ружье. Когда КГБ принялся сочинять дело вокруг таинствен­ ного взрыва в московском метро, планируя сва­ лить его на диссидентов, стало ясно, с какого рода оппозицией предпочло бы бороться правительство Брежнева. Но поскольку диссиденты не устраи­ вают заговоров и чтут уголовный кодекс, само­ властному правительству приходится раскиды­ вать чернуху, врать и проговариваться. Они по­ менялись с правительством местами, взяв на себя защиту правопорядка, оставив на долю власти уголовщину.

По-видимому, в истории, как и в природе, дей­ ствителен принцип экономии сил. Человечество расточительно, когда разрушает : массой берется верх в революциях и войнах. Но для созидания нужно ровно столько людей, сколько сможет применить свои силы. На все человечество хва­ тило одного Гомера, одного Эйнштейна.

Диссидентов столь мало, что невозможно гово­ рить о разреженности их рядов;

тут не ряды, а отдельные индивидуумы и каждый решает за себя. Но будь их больше, и характер движения, и его цели были бы иными. Предположим, что в Московской группе содействия по соблюдению Хельсинкских соглашений было бы не одиннад­ цать, а тысяча членов. Ясно, что тогда было бы уже не « наблюдение », а что-то другое. Количе­ ство в данном случае соответствовало задаче и потому на место оказавшихся за решеткой или выпихнутых в эмиграцию пришло примерно столько же новых. Репрессии отражаются на судьбах диссидентов, на их семьях, но не останав­ ливают их дела.

Нельзя обскакать историю и не нужно. Нетер­ пение искажает работу созидания. Добиваясь не­ возможного, применяют излишне сильные сред­ ства. Диспропорция между достижимым и жела­ емым чревата фальшью, демагогией. Из-за торо­ пливости, впрочем, по-человечески вполне понят­ ной, революционеры и бунтари дают противобор­ ствующей силе козыри, которые ей не принадле­ жат. Диссиденты узнали об этой опасности из отечественной истории, а их падения случаются тогда, когда они забывают ее уроки.

При деспотиях не большинство решает. Конеч­ но, это противоречит идеалам демократии. Но и наилучший из идеалов вырождается в утопию, когда он тесен для вмещения реальности. При деспотиях большинство пассивно. Но зато решаю­ щее значение получают активные меньшинства.

Опираясь на действительное или показное едино­ мыслие, деспотии не умеют мирно справляться даже с единичными голосами протеста. Они тверды, но не гибки.

И все же ошибочно думать, будто диссиденты не влияют на состояние умов в стране. В конце концов, неизвестно, сколько народу предано су­ ществующей власти. После неудачи при выборах в Учредительное собрание, правительства от Ле­ нина до Брежнева не рисковали испытывать свою популярность свободным голосованием. Допустим, что им виднее.

Можно надеяться, что со временем диссидент­ ское движение перерастет в более массовое, если выдержит конкуренцию с русским национализмом, которым заполняется идеологический вакуум, ос­ тавшийся после разочарования в коммунизме.

Кстати, само размножение националистов, кото­ рые посреди господствующего произвола внезап­ но почему-то затосковали по произволу же, сви­ детельствует, что диссиденты несут реальную альтернативу для будущего. Ведь иначе непо­ нятно, откуда еще могут взяться в России все эти ужасы парламентаризма, плюрализма и терпимо­ сти, о которых кричат националистические про­ роки.

Диссиденты — это люди, принявшие на себя долг защищать тех, кто ущемлен в своих граждан­ ских правах. Из этого зерна ветвится обширная крона. К диссидентам подключаются и евреи, добивающиеся права на эмиграцию, и крымские татары, борющиеся за право вернуться на землю своих отцов, и украинцы, и грузины, и армяне, и прибалтийские народы, желающие воспользовать­ ся своим конституционным правом на националь­ ное самоопределение, и пятидесятники, и бапти­ сты, и литовские католики, которых лишили сво­ боды вероисповедания, и православные, настаи­ вающие на своем праве оспаривать атеизм. Дис­ сиденты расчистили пути скрещения, на которых встречаются по-разному угнетенные люди. Тут уже не единицы, а тысячи и десятки тысяч.

Отработанные диссидентами методы защиты гражданских прав и свобод распространяются. По образцу « Хроники текущих событий » созданы теперь локальные Хроники — украинская, литов­ ских католиков, христиан-баптистов. Вслед за Московской хельсинкской группой сложились такие же на Украине, в Грузии, в Прибалтике.

Первые шаги рабочих в защиту своих экономи ческих и социальных прав принимают типично диссидентские формы.

Оппозиции имеют склонность щедро бросаться обещаниями. Так они собирают вокруг себя недо­ вольных, которых, естественно, обычно бывает большинство. На них не лежит бремя ответствен­ ности за осуществление. Перехлест в посулах в известной мере оправдан при демократии, где прогресс определяется динамикой настроений большинства. Получив власть после очередных выборов, оппозиция может реализовать хоть что нибудь из своих проектов. Но при самовластии государства — все иначе. Тут оппозиция может получить власть только насилием. Однако, нача­ тое насилием будет вероятнее всего и продолжено тем же. Оппозицию на этом пути ждет провал — не относительный, а абсолютный.

Поэтому не поддаваться экзальтации желаний, а умерять их вынуждена оппозиция в деспотиче­ ском обществе. Ей надо остаться настолько общей, чтобы объединить все существующие недоволь­ ства в одном — в отрицании деспотизма. При до­ статочно энергичном давлении снизу можно вы­ рывать у власти уступки одну за другой или вводить перемены явочным порядком, у власти не спрашиваясь. Демократические институты могут утвердиться лишь в демократически настроен­ ном обществе. Они не навязываются приказами.

Лучше научиться пользоваться существующими законами, как бы скверно они ни были сформу­ лированы, чем немедленно ломать существующий правопорядок, рассчитывая возвести на расчи­ щенном месте новый, совершенный. Когда законы упразднены, вступает в силу интуиция справед ливости, т. е. хаос. Поэтому, как это ни трудно, как это ни парадоксально, остается лишь посте­ пенный, эволюционный путь от деспотизма к де­ мократии.

Чересчур нетерпеливые проекты разрознивают людей — и тем больше, чем менее они осуществи­ мы. Оппозиция рискует при этом расколоться на фракции из-за дележки зверя, которого голыми руками не взять. Не случайно пустые свары раз­ гораются обычно в политических эмиграциях.

Ведь эмигранты получают иллюзорную свободу строить любые программы, не координируя их с реальностью.

В отличие от этих истоптанных тупиков, дис­ сиденты не отрываются от реальности. Для их движения характерно сочетание чистого мораль­ ного идеализма с поссибилизмом. Их борьба за права человека остается невидимым фоном со­ временной советской истории. Диссиденты спа­ сают честь населения огромной империи. Они по­ казывают, что не все в ней сгнило, и создают пре­ емственность духовных ценностей. Для современ­ ной истории они имеют такое же значение, как некогда декабристы или народники. Тех тоже было мало. Их тоже гнали и мучили на фоне всеобщего безучастия. Но что бы была русская история прошлого столетия без них ? Про Бреж­ нева, вероятно, останется во всеобщей памяти то, что Сахаров имел несчастье быть его современ­ ником. Так, мы помним про Бенкендорфа, потому что читаем Пушкина.

Роль диссидентского сопротивления лучше все­ го объяснить предположением « от противного ».

Допустим, его нет. Тогда бы, как при Сталине, неугодные люди исчезали бы без следа. А теперь деяния правительства, — по крайней мере, в области прав человека, — раскрыты для дневного света. В сравнении с разными видами оппозици­ онной деятельности, о которых международная пресса сообщает теперь подробности почти еже­ дневно, количество арестов явно уменьшилось.

Прежде сажали и истребляли за несравненно меньшее, чем делают теперь люди, оставляемые на свободе. Теперь, не спросясь разрешения, мож­ но опубликовать за границей книгу и не оказаться немедленно за решеткой. Встречи и откровенные разговоры с иностранцами, которые стали почти буднями, недавно еще не привиделись бы и во сне. Власть затравленно бежит от гласности, ко­ торая ее настигает. Что ни говорите, а советская Россия уже не та !

Если некоторые наблюдатели объясняют такие перемены либерализацией сверху или борьбой начальственных « голубей » против « ястребов » — это оптическая иллюзия. Микроскопические симптомы раскрепощения достигаются каждый раз с боем, ценой риска и страданий.

Власти вынуждены сдерживать свой обычай разрешать внутренние конфликты прямым наси­ лием. Даже некоторые модернизированные прие­ мы политических репрессий несут на себе неяв­ ные следы диссидентского противоборства. На­ пример, использование психиатрии в борьбе с инакомыслием трудно было бы объяснить, если б не боязнь властей снова и снова нарываться на скандалы, не раз уже вспыхивавшие вокруг поли­ тических процессов. Сажать же людей без суда и следствия тем более теперь немыслимо. Однако и эти уловки не надолго остались в тайне.

За годы легального сопротивления диссиденты раскололи маску, которую советское правитель­ ство привыкло напяливать на себя перед внеш­ ним миром. Это способствовало выработке более здравых представлений о Советском Союзе. Су­ ществование диссидентов стало непременным условием реальных контактов между людьми и идеями, ибо без них невозможно проверять легкое на лганье советское правительство.

Такое важное явление современности, как евро­ коммунизм, едва ли возникло бы без диссидент­ ских разоблачений. Трудно сказать с твердостью, насколько искренне руководители крупнейших европейских компартий решили утвердить свою независимость от КПСС. Но совершенно бесспор­ но, что диссидентские публикации повернули за­ падное общественное мнение и вынудили комму­ нистов клясться перед избирателями, что они не станут поступать по советскому образцу.

Наконец, диссиденты неожиданно вторглись в современную дипломатию. Правительства Запад­ ной Европы и Соединенных Штатов долго не обращали на них внимания. Но уже Хельсинк­ ские соглашения оказались прорывом. Гумани­ тарные пункты Хельсинкского заключительного акта явно продиктованы положением дел с пра­ вами человека в Советском Союзе, то есть основа­ ны на диссидентской информации. Они были ком­ промиссом, но не столько между Фордом и Бреж­ невым, сколько между ними вместе и некоей силой, которая давила извне. За плечами дипло­ матов оказались люди не аккредитованные, не защищенные иммунитетом, не признанные, гони­ мые, — все те же диссиденты.

В чем же, наконец, их сила ?

3.

Не стану дальше говорить загадками. Активных диссидентов внутри Советского Союза, действи­ тельно, ничтожно мало. Однако они —всего лишь часть ме ждународног о движения, без ко­ торого и вне которого само их существование нельзя и помыслить.

Вот простая иллюстрация. 25 августа 1968 года шестеро диссидентов вышли на Красную пло­ щадь в Москве, протестуя против оккупации Чехословакии советскими войсками. Событие это общеизвестно. Но каким образом ? Демонстрация длилась считанные минуты, пока подбежавшие милиционеры и агенты в штатском отнимали и рвали лозунги, били демонстрантов и запихивали их в машины. Случайные прохожие, скорее всего, не успели разобраться, что же происходит. Если их спросить, они бы рассказали, что милиция на их глазах арестовала каких-то хулиганов. И всё.

Единственного открытого, гласного выступления советских граждан против агрессивных действий своего правительства как бы и не было. Отчаян­ ный жест безрассудных смельчаков — больше ничего. Новые жертвы террора канули бы в глухую безвестность, и дай Бог, чтобы через пару десятилетий кто-нибудь походя помянул их имена.

Но на Красной площади демонстрантов ждали иностранные корреспонденты, которые немедлен но написали отчеты о случившемся. Их сообще­ ния возвратились в Советский Союз в передачах иностранных радиостанций. Демонстрация 25 ав­ густа стала международным событием.

Главным фактором, возбуждающим и поддер­ живающим на должном накале диссидентские действия в Советском Союзе, стали укрепляю­ щиеся контакты с заграницей. Железный занавес продырявился. Одинаково гуманистически и либе­ рально настроенные люди как в Советском Союзе, так и за рубежом, нашли друг друга, поняли, объединились. Этого достаточно, чтобы почти обессмыслить работу КГБ, который не приводит свои жертвы в должный трепет и, как следствие, не добивается надлежащей покорности, потому что и посреди мучений легче не сломиться, когда знаешь, что ты не один, не забыт, не брошен в безвестность.

Но если это так, то не права ли хотя бы отчасти советская пропаганда, которая твердит, что дис­ сиденты не имеют почвы в своей стране, а дер­ жатся лишь поддержкой извне, что они — чужа­ ки в своем отечестве, готовые провалить между­ народное сотрудничество ради своих узко груп­ повых целей ? — Нет, не права. Потому не права, что у диссидентов нет групповых целей, а их идеалы не ограничены местным масштабом.

Еще один пример. Биолог Сергей Ковалев — русский, агностик, москвич — был арестован, судим в Вильнюсе и приговорен за то, что помогал литовским католикам защищать их националь­ ную и религиозную свободу. Так что же тут мест­ ное и групповое в жертве Ковалева ?

Диссиденты отстаивают не какое-либо особое право, а сам принцип права, где бы и как бы ни страдали люди от его нарушения. Их идеалы кос­ мополитичны. И нет разницы между ними и любым человеком сходных взглядов, живи он в Старом или Новом Свете. Особенность их поло­ жения лишь в том, что им приходится действо­ вать в опасной близости от нарушителей челове­ ческих прав.

Международное движение в защиту прав чело­ века возникло после второй мировой войны пото­ му, что она была не империалистической, как первая, а антифашистская. Ценности демократии и права в обстановке антифашистской войны были более важны, — важны насущно, — чем те территориальные или хозяйственные преиму­ щества, которые рассчитывали получить прави­ тельства в результате победы. Эта война была выиграна не политиками, циничный прагматизм которых вел их по пути бесчестных компромис­ сов, пока человечество не оказалось на краю гибели, а людьми, вынужденными встать на за­ щиту своей свободы, потому что она была един­ ственной твердой гарантией даже их физическо­ го существования. Война завершилась не только дипломатическим соглашением в Потсдаме, но и Нюренбергским процессом, на котором фашист­ ские вожди были судимы вовсе не за то, что неэффективно служили интересам Германии.

Равнодушие к деспотизму и угнетению свободы где-либо на современной земле, по отношению к какой угодно нации, религии или отдельным ин­ дивидуумам фактически превратилось в пережи­ ток. Не все сразу поняли, что Мюнхен и сталин­ ский советско-германский пакт, хоть и продикто ваны были рациональным расчетом, обернулись стыдом и глупостью одновременно. Но фактиче­ ское положение дел было именно таково. С войны начался закат политического прагматизма.

В те годы Альбер Камю записал в своем днев­ нике : « Каждый раз, когда я слушаю политиче­ скую речь или читаю заявления тех, кто нами управляет, я ужасаюсь, потому что не улавливаю в них ни малейшей человечности. Вечно все те же слова, несущие все ту же ложь. И в том, что с ними свыклись, что гнев народа не переломал давно всех этих марионеток, я вижу свидетель­ ство, что люди не придают серьезного значения своим правительствам и что они играют, поистине играют, своими жизнями ». Из таких чувств, из таких размышлений родилось движение за права человека.

Однако, роды затянулись. Сияние победы осле­ пляло и мешало людям сразу распознать правду.

И после войны, деля ее плоды, политики и дипло­ маты продолжали заключать свои сделки на счет человечности. Они и по сей день не отстали от этой привычки. В современном обществе подроб­ ного разделения труда каждый рискует впасть в профессиональный кретинизм. Кретинизм по­ литика состоит в том, что он не считает нужным прислушиваться к голосу своей совести. Это даже стало непременным условием политики как про­ фессии. Все, в сущности, знают и в душе прими­ рились с тем, что она — дело грязное.

Недальновидность политического прагматизма была плохо заметна, пока общественное мнение умело противопоставить ему только марксизм.

Марксизм, — в сущности, тоже интеллектуальное изделие практичного XIX века, — не менее цини­ чен, не менее оправдывает средства целями. Раз­ ница лишь в том, что на место сиюминутных, заземленных целей он выставил выспренние и утопические. Движение за права человека могло стать реальностью лишь на развалинах марксист­ ской утопии.

Но дело не только в крушении коммунистиче­ ской иллюзии. Коммунисты — прагматики по натуре и убеждению — привыкли побеждать при помощи гуманистической демагогии. В противовес буржуазному корыстолюбию они выставляют свое бескорыстие. Они первыми ввели в политику не только расчет с полуслова понимающих друг друга дипломатов, но и чувство справедливости, которое движет массами. Они зажимали рот своим противникам не из вражды к демократиче­ ским свободам, а ради утверждения « подлинной » демократии. Точно так же верные ленинцы из Кремля претендуют строить свою мировую импе­ рию исключительно во имя защиты прав коло­ ниальных народов и рас. Коммунисты своими успехами и в Советском Союзе, и в других стра­ нах показали даже закоренелым скептикам, что идеи прав человека в наше время могут быть силой не слабее всякой другой. Но то, что исполь­ зуется коммунистами лишь как орудие манипу­ лирования массой, должно было, наконец, быть воспринято с должным уважением.

Движение за права человека окончательно сло­ жилось к середине 60-х годов почти одновремен­ но на территории двух бывших союзников по антифашистской войне — в Соединенных Штатах Америки и в Советском Союзе. Условия, в кото рых они развивались, были разные, но идеалы и даже приемы борьбы оказались почти тождест­ венны. В обоих случаях делалось ударение на гражданском, правовом аспекте человеческой свободы. В обоих случаях активисты правового движения добивались, чтобы красивые слова их правительств совмещались с делами. Твердым принципом было неприятие насилия;

главным методом — гласность. Вопреки школьной социо­ логии, они образовали группы, борющиеся не за свои и не за чужие, а за универсальные интере­ сы. Политика слилась у них с моральным подви­ гом. Они хотели, чтобы лозунги антифашизма перестали быть только зажигательными фразами.

Но на этом — впрочем, немалом — сходство кончается. Движение за гражданские права в Америке сумело раскачать и увлечь за собой об­ щественное мнение. У расизма была отнята ле­ гальная почва. Ценности, вдохновлявшие активи­ стов движения за гражданские права, если и не внедрились еще достаточно основательно в со­ циально-политическую структуру американского общества, то, по крайней мере, стали общепри­ знанными. Американское движение за граждан­ ские права послужило стимулом для усвоения тех же ценностей в международном масштабе. « "Дви­ жение диссидентов", — писал Жан-Франсуа Ре­ вель, — распространялось ли оно в различных частях мира или возникало там стихийно, скла­ дывалось и совершенствовалось в Соединенных Штатах ». Наконец, при президенте Картере прин­ ципы прав человека были провозглашены как ос­ нова официальной политики правительства.

Активистов правозащитного движения в Совет ском Союзе ожидала другая судьба. Они так и остались маленькой группой, открытой для пре­ следований. Влияние их на общество оказалось более рассеянным и неопределенным. Само их существование было обеспечено лишь тем, что они как бы невзначай встретились с движением за права человека за границей, которое уже успе­ ло превратиться в международное. В этом кон­ трасте между Соединенными Штатами и Совет­ ским Союзом сказались коренные различия в характере этих обществ — одного динамического, а другого застойного.

И все-таки было бы несправедливо признать в движении советских диссидентов лишь перифе­ рийный, отдаленный участок общего процесса.

Они внесли свой вклад в общее дело и он настоль­ ко серьезен, что, не беря его в расчет, нельзя понять, что такое движение за права человека в целом. Думаю, что многие недоразумения были бы развеяны, если бы не судили о диссидентах по одним только западным меркам. И дело тут вовсе не в том, что будто бы в Советском Союзе гнет тяжелее, чем где бы то ни было. Люди, которые так говорят, движимы эгоизмом страдания, кото­ рый чужд экзистенциальным основам современ­ ного диссидентства.

Борьба за права человека в Америке, а затем в Западной Европе и в странах Третьего мира получила « левую » политическую окраску. Она влилась в привычную ненависть к капитализму, в надежды на социальную революцию, а иногда и растворилась в них. Поэтому она не всегда смогла удержаться на высоте новых идеалов, оступалась з насилие и бессмысленное разрушение. Но на силие не может быть защитой права, потому что оно-то как раз и есть самый опасный способ его подрыва.

В Советском Союзе диссидентам, естественно, пришлось начинать с противоположного конца.

Они пришли как бы из будущего, которое все еще продолжает грезиться « левым ». Они знали, что там ничего хорошего нет, и поделились этим от­ резвляющим знанием с миром. В советских усло­ виях, совершенно симметрично западным « ле­ вым », был бы естественен уклон «вправо». Для этого, как говорится, ума не надо. И, к сожале­ нию, нашлись люди, которые впали в этот со­ блазн. Однако, возьми они верх, — а им нельзя отказать в энергии, — диссиденты Запада и Востока двигались бы в противоположных на­ правлениях, в параллельных плоскостях и никог­ да бы не встретились. Советские диссиденты при этом подрубили бы под собою сук, за который держатся. Естественные союзники оказались бы разведенными во враждующие лагери, а от этого пострадали бы больше всего диссиденты в Совет­ ском Союзе.

Выступления в защиту человеческих прав по­ всюду начинались не с четко продуманной теории, а с эмоционального импульса. Как моральный императив он представляется самоочевидным, естественным, заданным в готовом виде. Но, без должной рефлексии, без логического само­ контроля, он легко наполняется совсем чужим ему содержанием. Здесь возникает ситуация, ко­ торая описывается поговоркой : благими намере­ ниями вымощена дорога в ад. Дорогой в ад ока­ зывается поглощение идеи прав человека поли тической идеологией « левого » или « правого » толка, коммунизма или анти-коммунизма. Потому что тогда принципы прав человека утрачивают свою самоценность и самодостаточность, обра­ щаясь из цели в средство, в тупое орудие, кото­ рым метят в голову политического противника.

И вот, если не отчетливое сознание, то объек­ тивные условия их деятельности в целом убере­ гают диссидентов Советского Союза от этого губи­ тельного направления. Самим своим существова­ нием они подтверждают призрачность противопо­ ложения « правого » и « левого ». Линия принци­ пиального размежевания, оказывается, проходит совсем не тут, не там, где, не стесняясь в сред­ ствах, стремятся навязать свою правду против­ нику, а там, где взвешиваются на точных весах прежде всего именно средства.

Истина эта проста, но непривычна современно­ му человеку. Поэтому столь многим кажется, будто борьба и само существование диссидентов в условиях Советского Союза бросает вызов здра­ вому смыслу. Ведь применительно к обществен­ ным явлениям, идеи и нормы, которые мы при­ нимаем, производны от нашего жизненного обы­ чая. Они закрепляют модель социального мира, которая служит нам ориентиром в повседневном поведении. Профессиональные ученые лишь ар­ тикулируют то, что средний человек признает за данность. И вот данность, выявляемая дисси­ дентами, расходится с общепризнанной. Отсюда — непонимание, которым диссиденты окружены, даже когда им сострадают. Отсюда же время от времени появляются заметные расхождения меж­ ду действиями диссидентов и их собственными суждениями об этих действиях. Перевести суть движения за права человека на канонизирован­ ный язык современной политологии и социологии не так просто, как это обычно представляется.

Изощренный инструментарий научного анализа ломается от прикосновения к этой сути. Когда теория чужеродна предмету, возникают замысло­ ватые, неуклюжие мыслительные конструкции :

так Птолемей объяснял движение небесных тел.

Что тут есть много неясного и нерешенного, выявилось, когда президент Картер и его админи­ страция объявили защиту прав человека и, осо­ бенно, поддержку диссидентов в Советском Союзе принципом своей политики. Тогда многие решили, что Картер лишь ухудшил положение, разозлив советские власти и спровоцировав их на более крутые репрессии против диссидентов. Мало кто заметил при этом, что отягощение репрессий на­ чалось несколько раньше заявлений американ­ ской администрации, которые, собственно, и были реакцией на эти репрессии. Действительную по­ следовательность событий легко восстановить, если перелистать подшивку любой большой за­ падной газеты или материалы правозащитного самиздата. Впрочем, и без того она должна бы быть в свежей памяти тех, кто высказывается на эту тему столь решительно. И поэтому ясно, что тут не простая забывчивость или ненаблюдатель­ ность, а, скорее, принципиальная неспособность понять происходящее.

Джимми Картер не должен был отвечать на письмо академика Сахарова. Но следовало ли тогда Сахарову писать письмо к американскому президенту ? Очевидно, и это было ошибкой. Но если б диссиденты в Советском Союзе не вступа­ лись за права человека, не делали бы своих заяв­ лений иностранным корреспондентам, не органи­ зовали бы Хельсинкские группы, то у Брежнева и его подчиненных не было бы повода их сажать, а Сахарову писать об этих посадках Картеру, а Картеру реагировать на письмо академика. Тако­ ва невысказанная, а, скорее всего, и не проду­ манная логика, которая приводит к тому, что люди запутываются в последовательности фак­ тов, в упор не видят сути событий. Оттого наблю­ датели не замечают, что диссиденты — не просто жертвы произвола, что они имеют цель. Чтобы их не сажали, надо было всего лишь молчать, как и полагается добропорядочному советскому граж­ данину, когда сажают других. Наблюдатели спо­ собны понять такое молчание, но не имеют мыслительных средств уяснить для себя смысл диссидентского протеста. Поэтому величайшее достижение его, когда положение с правами чело­ века в Советском Союзе превратилось, наконец, в серьезную международную проблему, начинает казаться результатом чьей-то опрометчивости.

Здравомыслящие политики склонны отдать предпочтение « тихой дипломатии », начатой Ник­ соном и продолженной Киссинджером, когда из за нарушений прав человека в СССР не подни­ мали шума, а приватно и дружественно договари­ вались с самими нарушителями ликвидировать ставшие наиболее одиозными случаи. « Тихая дипломатия » покоилась на убеждении, что защи­ щать права человека — не дело политиков, по крайней мере, тогда, когда это им не выгодно.

Ее изобретатели по старинке верили, что полити ка — грязное дело, и лишь пытались выглядеть чистыми в ситуации, в которой это становится все более сложной задачей.

Как и все международное движение за чело­ веческие права, советское диссидентство было вскормлено антифашизмом. Но, кроме того, оно возникло в обстановке крушения коммунистиче­ ской иллюзии. Это дорого обошедшееся преиму­ щество и выделяет его. Его опыт показывает, что внутренне, духовно невозможно преодолеть ком­ мунизм, по привычке отделяя политику от мора­ ли, политику от права. Поэтому деятельность диссидентов и не есть политика, если приписы­ вать ей тот смысл, который к ней пристал со времен Фуше, Талейрана и Меттерниха. Поэтому эта деятельность и непонятна в категориях такой политики.

Но именно поэтому советскому правительству трудно справиться с диссидентами — не физиче­ ски, конечно, но морально. Стоит почитать совет­ скую прессу, чтобы увидеть, что существующему в СССР режиму совершенно нечего противопо­ ставить принципам прав человека, кроме отчаян­ но грубого, заведомо очевидного искажения фак­ тов. Каждое правительство, каждый политиче­ ский режим получает оппозицию в наименее удобной для себя форме. Это естественно. Каждое правительство заслуживает свою оппозицию. И вот, правительство Брежнева получило диссиден­ тов, которые настаивают только на одном — чтобы соблюдались хотя бы существующие, хотя бы какие-нибудь законы, чтобы уважались права человека, уже зафиксированные в авторитетных международных документах, ратифицированных самим правительством.

Идеи прав человека носятся в современном воз­ духе. Эти веяния привели в Америке к Уотергей ту. Но и каждому обществу, и советскому тоже, нужен свой Уотергейт. Америка, пройдя через уотергейтскую катастрофу, очищаясь от грязи Вьетнамской войны, пытаясь ввести в рамки закона поведение своей тайной полиции, прого­ лосовала за президента Картера, который, под­ слушав ее желания, вступился за права человека.

Но, как показал его последующий опыт, такую политику легче провозгласить, чем провести в жизнь. Политика и мораль, политика и право до сих пор остаются квадратурой круга. Вероятно, их совмещение уходит в даль истории, которая неохватна для ума смертного человека. Но дисси­ денты в Советском Союзе на аккуратно отграни­ ченном участке защиты человеческих прав зада­ чу решили. В этом, вероятно, их сила.

О ЧЕМ ПИШУТ ?..

«...Наряду с итальянскими критиками и искусствоведами, общественными и проф союзными деятелями, в фестивале приняли участие видные диссиденты из СССР : Л.

Алексеева, В. Буковский, Е. Вагин, Н. Горба невская, П. Григоренко, А. Левитин-Краснов, Ю. Мальцев, В. Марамзин, В. Некрасов, А.

Синявский, В. Турчин, Т. Ходорович... » Фестиваль « несогласия » в Турине — «Посев », №7, 1978.

Андрей Синявский В НОЧЬ ПОСЛЕ БИТВЫ В 908 году литературный критик-марксист Бо­ ровский написал статью « В ночь после битвы ».

Имелась в виду « ночь реакции », наступившая после революции 905 года. Ночью, писал Боров­ ский, выползает всякая сволочь и выходят маро­ деры собрать урожай смерти...

Моя статья, кроме названия, ничего не имеет общего с идеями В.В. Воровского семидесятилет­ ней давности. И название статьи запомнил я, воз­ можно, лишь оттого, что долгие годы в Москве жил на улице Воровского (бывш. Поварская). И « битвы » никакой не было, а уж тем более — « революции ». « Реакция » же в наше время наступает перманентно, без каких-нибудь намеков на предшествующий « революционный подъем ».

Были и есть проявления свободомыслия в России, «самиздат» и «тамиздат», правозащитное дви­ жение, «диссиденты», «нонконформисты», про­ буждение национальных, творческих и прочих духовных запросов. А с другой стороны, были и остаются предназначенные для всей этой идейной самодеятельности — тюрьмы, психушки, лагеря, цензура, закулисные расправы и казни, эмигра­ ция и... мародеры, мародеры всех сортов и оттен­ ков, расклевывающие крупицы и истины и добра, кем-либо брошенные посреди этой затянувшейся непомерно и не обещающей никаких просветле­ ний ночи. Да и можно ли, в итоге, назвать « но­ чью » серенькое и относительно мирное состояние реакции, самой заурядной, в которое вступила страна после кромешной тьмы (а для кого-то яркого полдня) Сталинской эпохи, которая тоже не за горами и грозит вернуться, чтобы мы поня­ ли наконец, что значит настоящая ночь ?!...

Но в более узком значении — мародерства, как темного и нечистого промысла, — подобная анало­ гия невольно возникает. Тем более, что и промы­ сел этот имеет на примете, что кто-то собою « по­ жертвовал » и « пал смертью храбрых » (или, во­ обще, вел себя достойно, порядочно и угодил в ла­ герь), после чего, как после сражения, и становит­ ся возможным вмешательство этой незримой тре­ тьей силы, пожинающей урожай на поле павших.

Однако воронье, слетающееся на падаль, не со­ ставляет уже собою тайного арьергарда, движу­ щегося за армией, но формируется и внедряется свыше, победителями, как особого рода передовой и ударный отряд, призванный продемонстриро­ вать миру всю вздорность и бесперспективность понятий о чести и о свободе. Помимо обывателей, добровольцев со стороны, охотников полакомиться и поторжествовать на костях поверженного « ге­ роя » (« а король-то голый ! »), мародерствовать заставляют сломленных, струсивших или предав­ ших « бойцов ». В мародеры вербуются люди, вче­ ра еще мечтавшие о доблестях, о подвигах, о сла­ ве, а сегодня, смотришь, лезущие с покаянием и разоблачением тех, кто не предал и не сдался.

Процесс Якира и Красина, дело Дзюбы, Марам зина, Гамсахурдии, разоблачительные реляции бывшего лагерника Петрова-Агатова, как и мно­ жество других менее громких фактов, свидетель­ ствуют, что явление это ширится и растет, прини­ мая образ снежного кома, пущенного ловкой ру кой на головы поверженных. Получаем, допустим, известие из Москвы, что на Александра Гинзбур­ га « уличающие показания » дают бывшие зеки, диссиденты — Михаил Садо, Иванов-Сивере, Кал­ ниньш, Федоров... Завтра эти факты, быть мо­ жет, устареют, но к ним прибавятся новые, све­ жие, на ту же тему, которая в грубом, лагерном изложении передается глаголами раскололись и ссучились, над чем так любовно трудится КГБ, спеша положить конец инакомыслию в России.

Однако в данный момент наше внимание оста­ навливают не факты сами по себе, приобретаю­ щие характер опасного симптома. За ними про­ ступает природа и лицо государства, которое изготовляет и воспитывает данников в духе, с позволения выразиться, « ссученного сознания », предполагающего в человеке заранее, как идеал, отсутствие собственной воли. Отсюда частное мне­ ние (не говорю уже — общественное), высказан­ ное не по указке, становится криминалом. Отсюда и все гонения на диссидентов (беру в обобщенном значении уже привившийся термин). Недаром утверждают злые языки, что диссиденты это не те, кто борется с Советской властью, а те, с кем борется Советская власть, устраняя любую по­ пытку независимого мышления и зародыш у гражданина ответственности не перед вышестоя­ щим начальством, а перед обществом, перед Бо­ гом, перед собственной совестью. Будто государ­ ство у нас пуще огня боится живого слова. « Неу­ жели ваше государство такое слабое ?» — спра­ шивают иностранцы, недоумевая, к чему так пре­ следуют диссидентов. — « Неужто стоит кому-то раскрыть рот, и ваше государство развалится ? !. » Несмотря на приятность этой сказочной догадки (разинешь пасть — и стены падают, разинешь еще шире — ив рот поскачут галушки), не в ней суть проблемы. Дело серьезнее. Над нами власт­ вует уже не идеология, а фразеология. Началь­ ство сейчас даже согласно : думай, что хочешь, но говори, как приказано. « Колдовская сила мертвой буквы», — писал об этом Пастернак, колдов­ ское владычество фразы. И если « вера в комму­ низм » испарилась, кажется, уже у самих настоя­ телей, эта отвердевшая фраза, эта пустая скор­ лупа гнетет тяжелее ига. И как это ни смешно или ни печально, анализ происходящего мы вы­ нуждены начинать с языка.

Помнится, в золотые студенческие времена (еще при Сталине) на подготовке к экзаменам по марк­ сизму-ленинизму мы в курилке развлекались тем, что задавали друг другу каверзные вопросы, ис­ пытывая твердость усвоенного материала. Подоб­ ные шуточки могли тогда плохо кончиться, если бы кто донес, но мы не понимали, а главное — и задача стояла перед нами иная : запомнить тяже­ лые сакральные параграфы « Краткого курса ВКП(б) ». Вопрос : где и когда товарищ Сталин « стоял на почве последнего » ? Вопрос : кто « предпочел отписаться парой статей и уйти в кусты » ? (Плеханов). Вопрос : кто такие Шацкин и Ломинадзе ? На последнюю загадку полагалось отвечать цитатой : « левые крикуны и полити­ ческие уроды ». Ничего другого о Шацкине и Ло­ минадзе в тексте ВКП(б) сказано не было, да ничего больше о них нам и не следовало знать.

Сами же имена и строгие формулировки звучали, помнится, торжественной абракадаброй, как за умный язык нашей жизни, в тонких смесях с иронией доставлявший острое, болезненное на­ слаждение.

Прошло много лет, линия изменилась, но прин­ цип остался : нужно не думать, а знать точную форму ответа : « три источника и три составные части марксизма », « ленинским курсом », « культ личности », « волюнтаризм », « и примкнувший к ним Шепилов »... Никогда я не мог понять, почему Шепилова нельзя просто ввести в антипартийный аппарат, наряду с Маленковым, Молотовым и Кагановичем, а надо прибавлять, разделяя по уставу : « и примкнувший к ним Шепилов ». А чего тут, спрашивается, понимать или не пони­ мать и к чему доискиваться, если буква довлеет, буква диктует, буква руководит : « Аще кто, на­ писав книгу и, не исправя, принесет, да будет проклят... Аще кто восхощет сии книги перепи сывати, смотряй — не приложити или отложити некое слово, или букву, или точку едину, или крючкы, иже суть под строками... » Да-а, вы скажете, помечтав, но ведь это же было, господа, темное средневековье ! К тому же имелись в виду действительно священные тексты, переписываемые от руки, которые и впрямь на­ длежало передавать старательно, чтобы они дошли до нас, через всю историю, как подлинник, дарованный Богом, в неискаженном слове. И вы — правы. Но вот забавно : мы сталкиваемся с внешним подобием эпох, предельно удаленных и не имеющих, очевидно, ничего общего. Бога дав ным давно не стало. И дух отлетел. Но буква, но форма — похожи. И переменивший единую букву — как прежде, да будет проклят ! анафема !

Коммунизм, как он вырисовывается перед на­ ми, — это образ теократии, лишенный Бога (а последнее время — и собственной идеи), но сохра­ няющий форму, коросту, как некий панцирь.

Церковь. Церковь, а не государство правит у нас в результате всех этих великих и заманчивых исторических катаклизмов. Мертвой церковнос­ тью пронизаны политика и образование граждан, мораль, искусство, праздники и будни труда, га­ зетная пресса и судопроизводство. Светскими у нас остались разве что игра в домино да водка.

Обрядность, потерявшая духовный источник, срывается то и дело в гротеск, в пародию, какой и становится эта церковь навыворот, внушая ужас и смех одновременно. Не коммунизм — буквализм грозит гибелью миру. Гипербола дог­ мата наползает на землю в виде застывшего на тысячелетия стиля, склонного разрастаться вширь и ввысь, до Луны, без малейших сдвигов внутри опустошенного и подавленного собствен­ ной бронею создания. Когда бы одна государ­ ственная власть, пускай всесильная, а не церковь, когда б один военный режим, а не беспрерывная литургия, было бы не так тяжко. Да партия у нас разве партия, а не собрание попов-агитаторов ?

Да и ЦК разве ЦК, а не Синод ? Да и армия разве армия, а не полчище крестоносцев ? Да и КГБ разве КГБ, а не святая инквизиция ?.. Всё есть — и колокола, и святцы. И жуткий, неживой кон­ серватизм языка и быта. И приложение к мощам, и паломничество ко гробу господню, на Красную площадь, где лежит в мавзолее — Ленин. Только вот Бога нет, и оттого абсолютно всё в этой новой всеобъемлющей церкви носит перевернутый образ.

Мне и в голову не приходит насмехаться над чужими религиями, будь то идолопоклонники или атеисты. Я лишь спрашиваю тревожно : к чему эта мумия, выставленная святыней, доколе не существует ни Бога, ни воскресения, ни бессмер­ тия души ? Ведь мумии, допустим, египетских фа­ раонов, откуда, по всей вероятности, и заимство­ ван этот слепок, предполагали веру и в то, и в другое, и в третье. Еще ближе — мощи святых.

Что же означает марксистское поклонение трупу, искусно законсервированному и положенному в центр бытия, в основание вселенной, чем и явля­ ется по идее Ленинский мавзолей ? Какой здесь символический смысл, если символ лишен содер­ жания и сохраняет одну лишь мертвую оболочку покоящегося под стеклом фараона ? Что хотят этим сказать ? Что Ленин умер, но тело его и буква нетленны ? Что почитание трупа это и есть религия победившего материализма, со всеми вытекающими убийственными последствиями ?..

На эти и другие нежелательные ассоциации натолкнула меня попавшаяся на глаза брошюра.

Одно ее название способно озадачить : « За социа­ листическое безбожное перевоспитание трудя­ щихся. Материалы к антипасхалъной кампании » (Москва. Партиздат, 1932). Вот она, мелькнуло, « безбожная, антипасхальная церковь », как сама же себя, по дурости, рекомендует. А мертвый Ленин в мавзолее, которому надлежит поклонять­ ся, « развертывая всё шире и дальше безбожную работу » (так и сказано), — кто же тогда, получа ется, согласно « антипасхальной кампании » ? Не­ вольный антипод Воскресшему Христу ?..

Лично я не сторонник подобных головоломок.

Да и заводят они порою так далеко, что наша скудная современность уже и не различима за дремучим метафизическим лесом, пробираться которым не всякий имеет сноровку. К тому нее меня в данном случае интересует куда более мел­ кая проблема — буква, только буква, разросшая­ ся свинцовым окладом. Правда, буква та прони­ кает всюду, понуждая и самую власть от острей­ ших нужд и вопросов отгораживаться фразой, обязательной и ничего не значащей, — вроде, ска­ жем, всем хорошо знакомого на опыте, но по смыслу непостижимого « культа личности ». А ка­ кой, извините, может быть « культ », если нет ре­ лигии и мы живем при социализме ? и какая может быть « личность », если по марксизму-ле­ нинизму, который мы проходили, « не бог, не царь и не герой » творят историю, давая нам избавле­ ние, но экономические законы и классы ?.. За­ дашь этакий бестактный вопрос, и — пожалуйста — ты уже диссидент. А не спрашивай не по форме, а не отвечай не по букве. А форма, а буква — пуста. И в этом храме благодать не обитает...

Известно, церковь от грешника ожидает покая­ ния. Не покаешься — не спасешься. И вот, выяс­ няется, под угрозой, в советском суде, на след­ ствии, на общественной проработке от грешника диссидента тоже добиваются и ожидают одного :

покайся ! покайся, пока не поздно ! покайся, и тебе же лучше будет !.. Но каяться надо опять таки навыворот, до рвоты, до потери человече­ ского слова и образа.

Странное дело : зачем ? в материалистическом государстве ? Зачем же так обязательно ? Особен­ но — на суде, под арестом. Доколе, казалось бы, твоя « вина объективно установлена », — « при­ знал » ты ее или « не признал » — какая разни­ ца ? Юридически-то « вина » не меняется !..

Но в том-то и фокус, что иногда — меняется :

дадим 7 лет или 3 года (за одну и ту же « вину »), или, вообще, подумаем и пустим гулять на сво­ боду, будто ничего и не было за тобой.. И дей­ ствует здесь не юридическая, а церковная логи­ ка : даже если тебя расстреляют, ты должен перед смертью покаяться. Не для облегчения души (души-то ведь нет !), а ради фасада, показа, ради демонстрации « морально-политического единства советского народа и общества ». В этом оцерковленном « братстве » не допустима, кра­ мольна самая мысль о том, что кто-то остался « самим собою », упорствующим еретиком. Что кто-то не понял правоты суда и глумления над ним. И потому глумиться, во славу общего дела, ты должен сам над собою. Из списка живых ты должен себя вычеркнуть сам. И не просто : « гре­ шен, батюшка » ! А как положено, по стандарту, с поклонами до земли, с благодарностью нашим славным органам, которые тебя своевременно обезопасили и научили, не оказывая никакого давления, до какой глубины ты скатился под влиянием мнимых друзей (имярек ! имярек ! имя­ рек !)...

Менее всего в этом покаянии необходима ис­ кренность. Напротив, чем казеннее и гаже ты оплевываешь себя, тем ты ближе к исправлению.

Значит, ты дошел до кондиции, до буквы, до нормы языка, на котором говорят « все честные советские люди ». Ты дошел до точки...

Размеры « вины » не имеют значения : ведь ка­ яться-то заставляют обычно невиновного челове­ ка. К убийцам, к вору и другим нормальным преступникам процедура не относится. Там кайся, не кайся — один закон, один указ. Москва слезам не верит. А здесь, в преступлениях мысли, покая­ ние приобретает размеры священного самозакла­ ния. Но закладывать-то приходится душу. А иногда и товарищей. И если ты на это готов, появляется надежда (она не всегда сбывается, но манит, манит), что ты из нетей смерти выходишь на тропу мародеров...

Я не буду касаться практики подобных призна­ ний : чем они вызваны ? кто помог ? кого уговори­ ли ? И психология человека, весьма разнообраз­ ная, тонкая, пусть пока останется в стороне. Мы имеем дело с итогами производства, выражен­ ными стилистикой, которая сама за себя говорит.

Именно за себя, а не за личность, которой не видно, которая как бы отсутствует в этих покаян­ ных речах. От пронзительных заголовков, от ша­ пок, под которыми печатаются эти материалы, поеживаешься : « Раскаяние », « В одной упря­ жке », « Герои без ореола », « Правда против лжи », « Когда наступает прозрение », « После прозрения», «Стыжусь и осуждаю»... Кто со­ ставляет эти речи и послания — сам ли узник, добрый ли его следователь, бедный грешник или прожженный журналист, — не имеет значения. У них одно лицо, один слог и одна задача : чтобы несчастный, от чьего имени эти слова произносят­ ся, отказался от себя и предал всё, что любил и писал, во что верил, чем клялся и жил — совсем, совсем еще недавно...

Представьте, выходит человек — нет, непра­ вильно — выходит автомат на трибуну, судебную, газетную ли, и гордо заявляет :

« Сегодня я сам сужу себя вместе с вами...

Набравшись гражданского мужества, которого мне раньше так не хватало, я полностью признаю враждебный характер написанных и распростра­ ненных мной сочинений. Я глубоко сожалею о своих грехах... Наша деятельность была подрыв­ ной. Пытаясь распространять чуждые нашему обществу, буржуазные взгляды, мы вводили в заблуждение мировую общественность, создавая у нее превратное понятие о Советском Союзе... Я хочу, чтобы советская и зарубежная обществен­ ность знала, что все разговоры о том, будто на нас оказывали давление, угрожали, применяли незаконные методы, лишены всяких оснований...

Сам страдавший целым рядом пороков, я не могу не думать о всех людях, кому должен рассказать правду. Появляются, как пузыри на гнилом боло­ те, буковские, гинзбурги, амальрики... Нет, госпо­ да, мне с вами не по пути. Я глубоко сожалею о том дне и часе, когда примкнул к жалкой кучке отщепенцев... Я решительно заявляю, что никогда не давал права выступать в мою защиту. Надеюсь, что всё происшедшее со мной послужит уроком моим соотечественникам... » *).

*) Покаянное попурри составлено из выступлений П.

Якира и В. Красина, В. Марамзина, 3. Гамсахурдии и др.

Спрашиваешь себя : а что если всё это фаль­ шивка ? — настолько дико, нелепо, надуто звучат эти фразы. Не может живой человек говорить так о себе. Пусть это, допустим, и раскаявшийся преступник. Все равно он будет подвижнее, ста­ нет что-то объяснять, пускаться в психологию, да и бичуя себя, найдет нестандартный словарь. А если он так раскаивается, как раскаиваются у нас, образцово-показательно, подозрение, что пе­ ред нами фальшивка, просто носится в воздухе — независимо, сам человек фальшивит, или его кто-то подучил и дергает за ниточки, или, вооб­ ще, подменили, подписали, подделали, что никто никогда и не думал говорить.

Поразительно, как торчат уши царя Мидаса у всех этих заявлений. И чем шибче человек бо­ жится, что никакого давления в КГБ на него не оказывали, чем громче поносит себя и своих това­ рищей, тем виднее эти уши. И совсем не потому, что текст этот непременно инсценирован и про­ диктован невидимым режиссером. Человек сам, добровольно, входит в роль исполнителя « соци­ ального заказа ». Сам нащупывает нужную букву, зная или догадываясь, на каком языке следует ворковать с государством. И в результате, разо­ блачая себя, невольно разоблачает заказчика. И уши царя Мидаса торчат.

Сколько лет уже в КГБ не бьют и не пытают.

« С нарушениями социалистической законности давно покончено ». А почитаешь « покаяния », и впечатление такое, что — и бьют, и пытают. Буд­ то не в 77-ом, а в 37-ом творится суд и расправа.

Умом-то мы и по опыту понимаем, что это не так.

Не те преступники, не те экзекуторы. Иной ме тод работы. И то, что было тогда « правдой », оказалось потом липой. Но язык и стиль почти не изменились. Ибо сам язык сохранил память о пытке. Испытанный язык.

Почитайте газетные отчеты о процессах 30-х годов и сравните с новыми. И вы найдете, что человек тогда выходил на трибуну и по слогу своему мало чем отличался от современного че­ ловека :

« То, что я и мои сопроцессники сидим здесь и держим ответ, является триумфом, победой со­ ветского народа над контрреволюцией ».

Ягода « Но я не сложил своего националистического оружия в своей борьбе против Советской власти ».

Гринько « Уже тогда, в 1931 году, я переоценивал силу сопротивления кулачества, испугался затрудне­ ний и стал, таким образом, отражением враждеб­ ных пролетариату сил ».

Радек « Я являюсь активным участником право-троц­ кистского блока. Я совершил тягчайшие престу­ пления перед государством. Я двойной шпион. В 1924 году я вступил в преступные связи с « Ин теллидженс Сервис», а в 1934 году — в преступ­ ные связи с японской разведкой. Я принадлежал к так называемой пятой колонне... » Раковский Теперь-то мы более или менее знаем, как вы­ бивалось это раскаяние. А тогда читатели, зри­ тели видели всё это и верили. Да и как не пове­ рить, когда сам верховный прокурор Вышинский заботливо спрашивал злейшего врага народа Нор кина и тот, как сейчас, отвечал :

« Вышинский. Как вы вообще содержались, условия камерного содержания ?

Норкип. Очень хорошо. Вы спрашиваете о внешнем давлении ?

Вышинский. Да.

Норкин. Никакого давления не было.

Вышинский. Можно лишить человека хорошего питания, лишить сна. Мы знаем из истории капи­ талистических тюрем. Папирос можно лишить...

Норкин. Если речь идет об этом, то ничего похожего не было... » Лион Фейхтвангер, побывавший на процессе, рассказывает :

« Людей, стоявших перед судом, никоим обра­ зом нельзя было назвать замученными, отчаяв­ шимися существами... Обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с мед­ ленными, непринужденными манерами. Они пи­ ли чай, из карманов у них торчали газеты... По общему виду это походило больше на дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему это произошло. Соз­ давалось впечатление, будто обвиняемые, проку­ рор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал, спортивным, интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее... Тон, выражение лица, жесты у всех были правдивы ».

И это свидетельство не кого-нибудь, а писателя, западного демократа, безусловно в своих намере­ ниях честного и правдивого, знатока человече­ ских душ и языка (правда, не русского) ! Что ж вы хотите от простых смертных ?.. Примечатель­ но, однако, что в судебной идиллии, нарисованной Фейхтвангером, обвиняемые заодно с обвините­ лями, одинаково, по-спортивному, заинтересованы проблемой скорейшего разоблачения, за которым, как искомая цель, заготовленная в преамбуле, по­ следует смертная казнь. Что значит солидар­ ность ! Потому все они и говорят одинаковым языком, вся чудовищная неправдоподобность ко­ торого именно в его одинаковости, в подмене лица газетным стендом, где смертник своим покаянием пародирует приговор палача...

...И вот снова — как встарь, как при Сталине.

Только без пыток, без расстрелов. По привычке что ли ? По извечной человеческой слабости, по­ множенной на уроки советской педагогики ? И стоит ли, иногда говорят, обращать на это внима­ ние ? Кто не без греха ? Ведь раскаявшемуся, быть может, морально куда тяжелее. В конце концов, это личное дело каждого, как вести себя на суде и на следствии. И кто заранее скажет, выдержит он или сломается ? Где критерии ?..

Всё это так, конечно. И речь не о морали. Мо­ раль не прилипает. Речь о том всего навсего, что человеку наконец захотелось быть самим собой, после стольких погромов, покаяний, разоблачений, за что его и преследуют: «диверсия!», «дисси­ денты ! ». Но диссиденты, как новый росток на­ шей современной истории, согреты, мне кажется, не «героизмом», не «политикой», не «деянием» и не « волей к борьбе », и даже не « моралью », а прежде всего естественостью мысли, языка, пове­ дения. Диссидент это тот, кто осмеливается вы­ сказать и подтвердить собственное слово. Здесь подтвердить не менее важно, чем высказать.

Взятые обратно слова не только обесцениваются, они лишают нас права на самих себя, на есте­ ственность человеческой речи как субстанцию существования. Власть ведет наступление не на « свободу слова », которую никто не давал, но — за превращение жертвы в агитаторы обвинения, человека — в обезьяну карательного аппарата.

Поэтому и стремятся диссидентство разложить мародерством — путем « прозрения » и « покая­ ния ».

И другая сторона возвращенного позора : за « раскаявшегося » идут в лагеря и гниют по тюрь­ мам другие. Не герои, люди, оставшиеся людьми, хотя их, вероятно, тоже подвергали соблазну...

Раньше, когда, как известно, « покаяние не спа­ сало » и за него ничего не платили, оно, возможно, и не было столь унизительным. Теперь его сде­ лали доходным промыслом, предметом торговли.

Раскаяние превратили в растление. А « мораль » — « мораль » всегда найдется. Как находятся « свидетели », готовые пожертвовать зеком, чья песенка все равно уже спета : ему все равно вилы, а нам — жить и творить. Сказал же один бывший диссидент, что он больше принесет пользы родной Украине ценой отречения, и пошел мародерство­ вать. Другой — оправдался в предательстве тем, что предал, дескать, одних евреев — из христи­ анских побуждений. Третий ссылается на незы­ блемый марксистский закон : « бытие — опреде­ ляет сознание », по которому, выходит, « созна­ ние » за себя не отвечает — спрашивайте с « бы­ тия ».

По-видимому, пословица : « бытие определяет сознание », как всякая народная мудрость, в по­ добном повороте сближается с другими старинны­ ми афоризмами, которые при желании можно обосновать по-марксистски. « Лбом (сознанием) стену (бытие) — не прошибешь ». « С волками жить (бытие) — по-волчьи выть (сознание) »...

Впрочем, и не требуется быть материалистом для этого. Сами знаете, кто бытием-то управляет в виде « передового отряда » и « лично товари­ щей... » (следует номенклатура). Всё это синони­ мы. Буква (бытие) — определяет сознание...

В.В. Ермилов, критик, заплечных дел мастер, когда его как-то по наивности спросили о про­ шлых литературных заслугах в борьбе с космо­ политами : — И вам не было стыдно, Владимир Владимирович ? — истерически возопил, тыча перстом в потолок :

— Пусть будет стыдно Господу Богу, который послал меня на эту проклятую землю...

Вон как сложно ! Почти по Достоевскому. Чело­ век-подлец всегда себе найдет оправдание и, сколько его не прищучивайте, так перевернется и вывернется, чтобы снова в наступающих памо роках казнить и вершить. Пожалеть его надо ?

Да. И, может быть, из жалости иногда напоми­ нать о потерянном природном лице...

Когда в 1968 году судили Александра Гинзбур­ га и Юрия Галанскова (оба не раскаялись и полу­ чили пять и семь лет лагерей), свое последнее слово на суде Гинзбург закончил так :

« Я не признаю себя виновным... Я знаю, что вы меня осудите, потому что ни один человек, обвинявшийся по статье 70, еще не был оправдан.

Я спокойно отправляюсь в лагерь отбывать свой срок. Вы можете посадить меня в тюрьму, отпра­ вить в лагерь, но я уверен, что никто из честных людей меня не осудит. Я прошу суд об одном :

дать мне срок не меньше, чем Галанскову. (В за­ ле смех, крики : "Больше, больше !") ».

Что происходит в мире ? Почему смеются ? Ви­ новен — не виновен ? — где причина ? Почему нужно гибнуть, слыша призывные крики : « боль­ ше ! больше ! », не признавая вины — ни соб­ ственной ни стоящего рядом на судебных под­ мостках товарища ?.. Очевидно, дело не только в тебе, в « виновнике »... Но в диссидентах, в идее : виновна она или нет ? (« Больше ! больше ! » — хохот).

Один — предает. Другой по-новой идет в ла­ герь. А третий, случается, повинившись, « про­ зрев », считает себя в нравственном праве говорить от имени тех, кто не раскаялся и не сломался...

...Что к этому прибавить?.. Письма, письма с новыми известиями. Встанешь, с утра полный почтовый ящик. О чем нынче пишут ?

« В 67-ом, если помните, я вас познакомил на 11-ом с Балисом Гаяускасом. В 73-ем, отбыв 25 летний срок, — он вернулся. В апреле 77-го его арестовали. Присудили к 10-ти особого и 5 по рогам, извините, ссылки. Я прекрасно понимаю, что дело безнадежное. Ему сейчас 52 года ».

Вычисляем, подсчитываем. 25 + 15. 52 + 15.

За « агитацию ».

Вот и еще письмо, частного характера, здешнее.

« Друг мой ! Очень я тебя люблю. Но если даже мы, любящие люди, не понимаем друг друга, зна­ чит, для понимания необходимо найти более близ­ кий язык. Только языка недостает. Только. И я попытаюсь, хотя не был на фронте и боюсь войны. Представь себе положение, ситуацию — из «окопов Сталинграда». Ты сидишь там и, естественно, отстреливаешься — как можешь, как умеешь. Кто-то сбежал, дезертировал, так ска­ зать. Какое твое дело ? И ты, сидя в окопе, ему не завидуешь и его не осуждаешь. Сбежал, так и сбежал — с кем не бывает. Хорошо, что не выстрелил в спину.

Пойдем дальше. После этого ты приезжаешь домой и, не гордясь своим фронтовым прошлым, рассказываешь, как всё это в жизни бывает. И оказываешься рядом с тем самым сбежавшим, и бывший дезертир тоже рассказывает, как это бывало — « в окопах Сталинграда ». Тебя это раз­ дражает — не больше. Ты даже защищаешь его, когда кто-то говорит : « дезертир ! » Ты возра­ жаешь, посмеиваясь : « а вы сидели в окопе ? »...

И человек наглеет. Человек наглеет и растет у тебя на глазах. И говорит, посмеиваясь : « а вы сидели в окопах ? »... Но когда ты раздраженно скажешь, чтобы опомнился, пришел в себя и не лез в герои, он, твой дезертир, в свой естествен­ ный жест, замахивается на тебя, как власть име­ ющий, и говорит : « ах, ты гнида окопная ! » Друг мой, я пытаюсь перевести мой окаянный, мой лагерный жаргон на твой военный, жесткий язык. Это не моя и не твоя беда, что нас предали.

А тех, кто стоял и стоит за нами. В окопе, в лагере. Лагерь, извини меня, дымится у меня за спиной. « Ах, ты лагерная гнида ! » Это сказано правильно. Да, я гнида, лагерная гнида.

У меня был такой эпизод — встреча с Галан сковым. Случайная встреча — на больничке. Он уже умирал. А что касается меня, я с ним встре­ тился впервые в жизни, на больничке. Мы по­ знакомились. Он околевал на глазах. И тогда я ему, « как власть имеющий », как отец, как свя­ щенник наконец, потому что вокруг больше нико­ го не было, сказал, хотя, наверное, не имел права, но не было другого выхода :

— Знаете, Галансков, — сказал я, — Вам от­ пущены все грехи. И если, в крайний момент, Вы напишете « помиловку » (а у него от « помилов ки » зависела жизнь), — пишите *). В случае чего я встану за Вас. Этот Ваш — если Вы выживете — грех я возьму на себя.

Он стоял в кальсонах в больничном пустом коридоре и скалился в улыбке. Скалился потому, что у доведенного до этого состояния зека ничего не остается на лице, мышцы на лице съедены, и он скалился : «— Спасибо, А.Д. Но я еще потер­ плю».

Он « потерпел » еще немного и умер там, в ла­ гере. Так это — он, а не я (что — я ?), лагерная гнида. Сгнил.

А ты мне говоришь после всего этого : « ах, он такой нервный ! » А мы — не нервные. Прости, ты говоришь — пустяки. Он вылез, сбежав из окопа, и сказал : « ах, ты окопная гнида ! » Мне, тебе, всем сказал.

Деточка ! Я пересказываю тебе, что все это зна­ чит. Если хочешь, я это переведу — для ясности — на язык французского резистанса. Как же нам *) «с Помиловка » — просьба о помиловании. Автома­ тически (формально) предполагает, что человек (за­ ключенный) признает себя виновным.

по-другому объясниться ? На твоем языке я пы­ таюсь писать тебе... » Ответа не последовало. Уж очень много почты.

Разве на всё станется отвечать ?..

Приложение 1. АЛЕКСАНДР ГИНЗБУРГ. ЗАЯВЛЕНИЕ ДЛЯ ПРЕССЫ 19 месяцев прошло с того дня, когда около дома меня схватили сотрудники КГБ и, заломив мне руки, бросили в машину и отвезли в тюрьму. Все эти месяцы следователи КГБ (в особенности ст.

лейтенант Саушкин) угрожали мне статьей « Из­ мена Родине » и высшей мерой наказания. Они распространяли обо мне грязные, лживые сплет­ ни, запугивали свидетелей, пытались шантажи­ ровать меня. Это продолжается и по сей день.

Однако, я хочу, чтобы все знали : мои друзья и я не совершали ничего противозаконного или пре­ ступного. Все, что мы говорили, — я и сейчас снова в этом убедился, — полностью соответ­ ствует действительности. Я прошу считать меня членом Хельсинкской группы и постараюсь со­ действовать ее работе, сколько будет в моих силах. Я лишен практической возможности помо­ гать сейчас распорядителям Солженицынского Фонда, но я преклоняюсь перед их трудной са­ моотверженной работой, которая встречает полное сочувствие и понимание у заключенных особого лагеря. Я хочу передать мой низкий поклон моим друзьям, всем тем знакомым и незнакомым лю дям, кто поддерживал мою семью и меня в эти трудные для нас месяцы.

Александр Гинзбург. 22 сентября 78 г.

2. ИЗ ПИСЬМА ЖЕНЫ ГИНЗБУРГА — ИРИНЫ ЖОЛКОВСКОЙ (23 сентября 78 г. — после пер­ вого свидания с А. Гинзбургом в лагере особого режима).

«...Вообще нажим был страшный. Следственная бригада — 20 человек... Дело имело сначала тома. Потом сократили до 54... Отвратительные показания дали Оттен и его жена (в стиле Гра добоева и Петрова-Агатова). Кроме того — быв­ шие политзаключенные — Садо (освобожден за это досрочно), Калниньш (дали уехать), Платонов (прописан в Ленинграде), Юр. Ив. Федоров, ху­ дожник, Ю. Евг. Иванов-Сивере, Ханженков, Футман... Алик сильно болен, совсем седой, но очень бодрый и хороший. Говорит, что сидеть безответственно, что на воле труднее... Давление сейчас 200/120. Язва. С легкими, думаю, скоро будет плохо, т. к. работа чудовищно вредная — сморкается одной черной стеклянной пылью.

Здесь часто болеют силикозом...

Олекса Тихий просил считать и специально зая­ вить, что он член Хельсинкской группы и будет действовать по мере сил... Балис Гаяускас (он вместе с Аликом) тоже хочет, чтобы его объявили членом литовской Хельсинкской группы. Об этом шли переговоры до его ареста... Очень важно это как-то заявить... » 3. ИЗ СТАТЬИ ВИКТОРА НЕКРАСОВА — «О ЧЕЛОВЕЧНОСТИ... ОЧЕНЬ УЖ ЕЕ НЕ ХВА­ ТАЕТ ! » (Журнал « Сучаснкть », июль-август 1977, Мюнхен).

С болью прочитал я в № 12 за 1976 год журнала « Сучасшсть » статью Леонида Плюща « Трагедия Ивана Дзюбы ». С болью потому, что статья эта, об одной из самых болезненных и незаживающих ран Украины, огорчила меня и вызвала ощуще­ ние непроходящего стыда за ее автора.

Я знал и любил Плюща. Любил за честность, правдивость, искренность. Любил за человеч­ ность. Прощал ему даже марксистские его заблу­ ждения. В конце концов, это его личное дело.

Веришь в марксизм, ну и верь. Я не верю. На наших отношениях это не отразится. Но сейчас в этих оценках — честность, человечность — при­ менительно к Л. Плющу, я несколько усомнился, прочитав его статью...

Да ! И я похолодел, когда прочитал покаяние Дзюбы. Еще страшнее мне стало, когда увидел его подпись под книгой «Грани кристалла». Тра­ гедия ! И не только украинского народа. Всех нас.

И моя лично. Трагедия русского человека, про­ жившего всю жизнь на Украине и полюбившего ее. И Ивана Дзюбу тоже. И до сих пор любящего, несмотря ни на что. Я не оправдываю, но и не отворачиваюсь от него... Потому что в первую очередь, это трагедия Ивана Дзюбы- Человека...

Прочитав его покаяние, я с еще большей силой возненавидел, нет, не Дзюбу, а систему, которая сумела сломить его. Казалось, нет такой силы, которая могла бы это сделать. А вот нашлась.

Безжалостная, жестокая, циничная.

...Подписать книгу, которую ты не написал, которую самому противно в руки взять, в этом и есть трагедия. Но так ли уж порядочно, вместо того, чтобы отбросить ее в сторону, зная, что это грязная, провокационная стряпня, начать ее чи­ тать и перечитывать, смакуя, делать выписки из нее, на полном серьезе вступать в полемику не с Дзюбой (там только его подпись, это ж ясно), а с теми самыми Стенчуками, написавшими книгу (кто — кроме Стенчуков — может так безграмот­ но, соткав из штампов, написать эти « Грани кри­ сталла » — название-то, название чего стоит !), а под конец еще плюнуть распятому в лицо цита­ тами из Шевченко — вот тебе и духовным твоим пастырям : кагебисту Никитченко, Щербицкому, Козаченко. До чего же лихо !

Дзюба отрекся от себя. « Нет того Дзюбы, кото­ рого вы знали, есть другой Дзюба », — написал он в своем покаянном письме. Я единственный здесь, на Западе человек, который видел этого « другого Дзюбу » на следующий день после его освобожде­ ния. На всю жизнь запомнил я этот день. Мы об­ нялись: и расцеловались. Какое счастье ! Жив, жив, не убили ! Он был бледен, осунулся, но как всегда спокоен и трогательно внимателен — будто это я вернулся из тюрьмы... Я не задавал главных вопросов (сегодня еще слишком рано, слишком болезненно, думал я, а потом оказалось поздно, я уехал)....Потом мы гуляли по Царскому Саду и он говорил — больше обо мне, чем о себе... о том, как бы и мне не узнать вкуса тюремной похлеб­ ки, о том, что в тюрьме может выжить только тот, кто умеет люто ненавидеть, а он, мол, и в конвоире пытался увидеть человека...

Ивана Дзюбу — нашу надежду и гордость — сломили. Это наше горе. Можно с ним примирить­ ся ? Трудно. Но украшал ли когда-нибудь, кого нибудь плевок в поверженного, который даже стереть его не может ?.. Я не оправдываю Дзюбу — измену трудно оправдать — я оплакиваю его.

Оплакиваю свой идеал.

От редакции Статья А. Синявского и приложения к ней вы­ званы участившейся в последнее время практи­ кой « раскаяния », которой КГБ стремится изоли­ ровать и уничтожить диссидентов, используя кле­ вету, провокацию, подкуп и шантаж. Недавние судебные процессы над А. Щаранским, А. Гинз­ бургом, Ю. Орловым и другими инакомыслящими показывают, какие формы и размеры принимает это давление на неподсудность слова, мысли и совести. Вопрос о « личном поведении » человека в этих условиях невольно приобретает аспект об­ щественный и подлежит обсуждению. Тем более, что ряд « раскаявшихся » и « прозревших », купив свободу ценою отречения, весьма активно сотруд­ ничает с властями, выступая от лица «широкой советской общественности ». В этой связи образ « распятого » Дзюбы, которого В. Некрасов защи­ щает от жестокости « злого марксиста » Л. Плю­ ща, не внушает доверия...

Другое — не столь страшное, но все же стран­ ное — впечатление производят те, кто, попав за границу, в ситуацию свободы, зарабатывает славу публичными выступлениями на темы резистанса, как бы забыв, что недавно — в КГБ, на суде — они уже « глубоко раскаялись в содеянном » и давали иного рода показания. Называем имена, чтобы не было кривотолков, — В. Марамзин, В. Калниньш. Задача не в том, чтобы « разобла­ чать » самозванцев или просто струсивших и про­ явивших слабость « героев ». Человек не нани­ мался быть сильным и бесстрашным. И здесь, на Западе, пути ему — писателя, журналиста, уче­ ного и просто частного лица — не заказаны. Но вряд ли честно лезть в диссиденты, если ты от них уже отрекся, — никак не оговаривая, не объ­ ясняя все эти внезапные перемены. Надо уважать память оставшихся — там.

СИНТАКСИС № СОДЕРЖАНИЕ : Я. Рубинштейн — Когда труба трубила о походе;

Юлий Даниэль — Выше других;

Андрей Синявский — « Тем­ ная ночь... »;

Лев Копелев — О смертной казни;

Александр Янов — Идеальное госу­ дарство Геннадия Шиманова;

М. Каганская — Отречение. От « Машеньки » к « Лолите »;

Абрам Терц — Анекдот в анекдоте;

М. Роза­ нова — Возвращение. Памяти Галича.

Андрей Амальрик НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ О РОССИИ, СПРОВОЦИРОВАННЫХ СТАТЬЕЙ ЛАДОВА *) Статья Л. Ладова похожа на двухэтажную кон­ струкцию : на верхнем этаже — полемика против крайностей « неославянофильства » и русской не­ терпимости вообще, на нижнем — антидиссидент­ ская полемика, если не с позиций « нетерпимости к оппоненту», то с заметным недоброжелатель­ ством. Он дает и две различные характеристики :

« в целом здоровое направление » — для неосла­ вянофилов, « нравственная незрелость » — для диссидентов. Немного похоже на характеристики, которые выдавали увольняемым с работы : « Раз­ лагающе действовал на в целом здоровый коллек­ тив... Проявил политическую незрелость, выра­ зившуюся в подписании... » Я хотел бы возразить Ладову, так сказать, не поднимаясь с первого этажа. Я попытаюсь ограни­ читься фактами, понимая, впрочем, что на глу­ бокую эмоциональную основу всякого взгляда факты оказывают маленькое влияние;

как гово­ рит любимый автором русский народ, « любовь зла — полюбишь и козла ».

Ладов считает, что участники « диссидентского движения » « вдохновляются образом Запада »;

это ведет « к отрицанию всего советского, а далее — и всего русского », связано с « отсутствием кор *) Л. Ладов. Несколько мыслей о России, спровоци­ рованных современными « славянофилами ». — « Синтак­ сис », № 2.

ней », « почвы », что стало особенно ясно, когда « многие из лидеров демократов оказались в первых рядах эмигрантов ».

Прежде всего — кто такие диссиденты ? Это слово не было самоназванием, некоторые от него *до сих пор раздраженно открещиваются, оно пришло с Запада благодаря радиопередачам как перевод слова « инакомыслящий » и как обозна­ чение всех, кто не разделял официальную совет­ скую идеологию и не придерживался предписан­ ного ею образа жизни. В более узком смысле это слово стало применяться к участникам движения, которое само себя называло сначала демократи­ ческим, затем правозащитным — поскольку имен­ но оно получило большую известность на Западе.

Как можно понять, Ладов его и имеет в виду.

Известность на Западе и даже симпатия Запада не есть еще признак « западничества » движения.

Но если считать, что « русская идея » — это идея неограниченной, но справедливой, то есть нрав­ ственно ограниченной делать зло, но не добро власти, а идея своего рода договора, устанавли­ вающего взаимные права и обязанности власти и личности и тем самым власть ограничивающего как для зла, так и для добра, — « западная идея », то движение — безусловно западническое.

Но « западничество » — уже само по себе яв­ ление русское, на Западе вы не найдете « запад­ ников ». Само евразийское положение России оп­ ределило две крайности в ее мыслящем обще­ стве : западничество и славянофильство, которое скорее следовало бы назвать « монголофиль ством ».

Основываясь на своем опыте участия в Демо кратическом движении, я не могу сказать, что большинство его участников « вдохновлялось образом Запада » : даже при переоценке западных достижений, речь шла только о возможности кри­ тического отбора того, что могло бы быть хорошо для нашей страны. Это не вело « с неумолимой логикой » к « отрицанию всего русского » — а только к отрицанию взгляда, что деспотия и раб­ ство есть неотъемлемые черты русских (как раз этот взгляд не редкость встретить на Западе).

Обращение к Западу было вместе с тем вопро­ сом тактики для диссидентов : с одной стороны, только через западные средства массовой инфор­ мации можно было достичь своего народа, с дру­ гой, важно было привлечь на свою сторону за­ падное общественное мнение, с которым советские власти считаются. С той же целью и неославя­ нофилы передавали свои сочинения и обращения на Запад.

То же можно сказать и об отъезде на Запад, что для Ладова как будто главный довод « отсут­ ствия любви к своей земле » : трудно сказать, эмигрировало ли за последние годы больше « пра­ возащитников » или « неославянофилов ». Как кажется, вообще более знакомый с периферией движения, Ладов явно путает диссидентов с теми, кто просто хотел уехать и на время от подачи заявления до отъезда называл себя диссидентом.

Большинство, пользуясь словами Ладова, « ли­ деров демократов » уехало не с целью « поисков материального благополучия », а поставленное перед выбором : эмигрировать или сесть в тюрьму.

Безусловно, степень сопротивляемости была раз­ ная : один уезжал после первого намека, другой доводил до последней грани, а третий садился в тюрьму — но это уже зависело от силы характе­ ра, а не от философской ориентации. Если посмо­ треть, кто сидит сейчас в лагерях и тюрьмах, то опять же « правозащитников » здесь не меньше, но больше, чем « неославянофилов », и с нисколь­ ко не менее суровыми сроками.

Эо^хректная фраза о тех, кто бежит, « если в ответ на первое же твое обращение к властям тебе дарят не парламент, а все те же партсобра­ ния, где тебя "прорабатывают"... » — далека от действительности. Никто не надеялся получить парламент сразу — те, кто с 1966 года подписывал обращения, надеялись, во-первых, ограничить произвол политической полиции, во-вторых, вос­ препятствовать возрождению сталинизма. Думаю, что без этого общественного противодействия и репрессии были бы безогляднее, и ресталиниза ция зашла бы дальше. И никто не побежал после первой « проработки » — многие из уволенных или исключенных из партии продолжали в те­ чение десяти лет участвовать в движении, а это в советских условиях немалый срок.

Наконец, у Ладова как бы сама собой проходит мысль, что всякая эмиграция есть отказ от своей страны. Между тем существует большая разница между эмигрантами, уехавшими с целью стать гражданами другой страны, и политическими — для которых эмиграция есть лишь средство защиты или тактического хода в борьбе за изме­ нение своей страны. Политическая эмиграция всегда предшествует революции и следует за ней, как « эмиграция надежды » и « эмиграция пора­ жения». Если брать революцию 1917 г., то « эми грация надежды » длилась примерно семьдесят лет, « эмиграция поражения » растянулась лет на тридцать, а теперь началась новая « эмиграция надежды ». Опыт показал, что не только можно жить в чужой стране, оставаясь верным стране своего рождения, но и что существование эми­ грации необходимо для тех, кто ведет револю­ ционную или реформистскую работу внутри стра­ ны, как фронту необходим тыл.

« Нельзя требовать реформы в своей земле и одновременно жить с девизом « чем хуже, тем лучше », радоваться неурожаям, мечтать о пора­ жениях... » — продолжает Ладов. Увы, история России, как при царях, так и при большевиках, показала, что никакие реформы невозможны без предваряющего их тяжелого кризиса : гром не грянет — мужик не перекрестится. Задача в том, чтобы довести страну до малого кризиса, что вы­ нудит власть к реформам и тем самым позволит избежать большого кризиса, который разрешится развалом страны.

Ладов считает « вестернизацию » России уто­ пичной, идеализацию ее прошлого — бесперспек­ тивной, но что же можно сделать из « русского навоза », остается за пределами его статьи. Я со­ гласен, что отдельные культуры развиваются органически и отталкивают навязываемое им ино­ родное тело, но в то же время никогда они не развиваются изолированно и незамутненно. Из России не сделаешь западную страну, как и та­ тарскую орду из нее не сделаешь, но сама Россия вылупилась не из яйца в готовом виде, она скла­ дывалась в течение веков под самым разнород­ ным влиянием — и если некоторым историческим скальпелем снять с нее влияния византийцев, норманнов, болгар, поляков, немцев, монголов и так далее, то это будет совсем иная Россия.

Россия не станет Западом, но влияние Запада она принимать способна, и хорошо можно просле­ дить развитие двух западных идей у нас за по­ следние два века. Идея правового государства, несмотря на все сопротивление консерваторов, находила себе дорогу, начиная с царствования Екатерины II и кончая Государственной Думой.

Это было разрушено волной монголофильства, но опять-таки в союзе с другой западной идеей — марксизмом, который пришел в Россию на сто­ летие позже идеи правосознания и постепенно вытеснил ее. Марксизм сам отмирает теперь, соз­ давая для России идеологический вакуум — и вместе с тем вопрос, за что снова хвататься.

По-видимому, именно диссиденты нащупали некоторый нерв, указав на « права человека » как на нечто более существенное, чем употребление этого человека как навоза для произрастания на нем мессианских утопий. Может быть, при этом признании самоценности человека и уважении к его праву на достойное существование, менее важным покажется вопрос об экономическом и политическом устройстве : будет ли это ограни­ ченная автократия или безграничная игра полити­ ческих сил, рыночная экономика или государ­ ственный социализм.

Поэтому мне кажется не только несправедли­ вым, но и опасным, если будет создаваться миф о « враждебности » диссидентов « национальному духу » — такой миф уже создан о русской ин­ теллигенции в целом. Но как быть, скажем, с « земской интеллигенцией », к последователям которой, как можно понять, причисляет себя сам Ладов ? Как быть тогда со всей русской культу­ рой, которая и создана « интеллигентами » — то есть людьми, получившими западное воспитание ?

Если вернуться к вопросу о « почве », которая питала диссидентов в их нравственном сопроти­ влении режиму, то это прежде всего была рус­ ская литература с ее защитой человеческой лич­ ности, какие-нибудь прочитанные в детстве « Ши­ нель » или « Станционный смотритель ».

И в чем выражается « национальный дух », в чем наиболее полно выражается культура нации — в « чистоте крови » или в духовной культуре ?

И если язык — наиболее глубокое выражение на­ родной души, то кто же более русский — « арап­ чонок » Пушкин и « жиденок » Мандельштам или мужик, который у пивной, размазывая сопли по небритым щекам, мычит : « Я, ёбаный в рот, русский ! » ?

23 октября 1978, Стэнфорд, Калифорния ЧИТАЙТЕ :

ПАМЯТЬ ИСТОРИЧЕСКИЙ СБОРНИК Выпуск Москва 1977 • Париж Литература и искусство Зиновий Зиник СОЦ-АРТ Это не картина. Это комната. Но не всякая комната предусмотрена для жилья.

« Они ведь все приходят смотреть « Рай », на­ деясь на философский анализ окружающей дей­ ствительности. Они не понимают, что весь смысл этой картины-комнаты — смех и провокация.

Вчера, например, приходил подпольный миллио­ нер Костаки. Поглядеть и прицениться. Был страшно смущен, что ему ничего не предлагают купить. Он сказал, что « Рай » не имеет коммер­ ческой стоимости. А ему на это сообщили, что кроме принципиально непродаваемого « Рая » весь соц-арт уничтожен и существует только в слай­ дах. Он работает на вечность, Костаки. Не пони­ мая, что наш « Рай », как его коллекция : сущест­ вует только в России, поскольку невывозима, и поскольку невывозима — потому и бесценна. Это такой сивый модернизм, которого здесь не долж но и не могло быть, а он взял и состоялся. При чем тут качество и потребительская стоимость ? Те­ перь в эту картину-комнату, в этот « Рай », можно что угодно добавлять и наворачивать. Может, разрезать муляжный труп на части, включив маг­ нитофон с эротическими вздохами ? А может, желающим парочкам выдавать ключи ? Но ведь приклеют порнографию, а это в наше время хуже антисоветчины. Кстати, в магазине « Рыболов спортсмен » продают таких замечательных пласт­ массовых мух для наживки, и если приклеить такую муху на кусок сахара из полиэтилена и выдавать каждому посетителю « Рая » в качестве нагрудного значка, а ? » *).

Вы попадаете в пространство черного паралле­ лепипеда, за спиной у вас щелкает замок, и в вас вперяется взгляд неизвестного, но неизбежного в таких случаях божества : один огромный глаз глядит зло и подозрительно, другой задумчиво и даже растерянно;

левая половина губ угрожающе скривилась, правая — в обаятельной улыбке.

Шевелятся прозрачные занавеси : отчего шеве­ лятся ? Что-то где-то жужжит и вы подозрева­ ете, что это магнитофон : вас записывают ? Но вы пока не сказали ни слова. Нет, это вентилятор.

Облегченный вздох. И вы пройдете по голубому мостику (явно утащено с детской площадки) над голубой матерчатой рекой и заметите, что река заканчивается под потолком в виде струи крови из живота баррочного муляжа с лицом Прометея, и потом раздваивается, переходя в струю мочи из аналогичного муляжа Конфуция в другом углу на противоположной стене. И под этой струей стоит посеребренный бюст римского гражданина с ли цом не то Тараса Шевченко, не то Тараса Бульбы, у которого на лбу искусственная муха, а на плече пятна крови. И вы поймете, что вам хотят втол­ ковать : тут моча перемешана с кровью. Кровь предков с мочой внуков, или наоборот. Но и то и другое не настоящее. Вы оглянетесь в поисках истины и заметите милиционера-регулировщика в мочеиспускательном канале Будды, а в животе идола — связанных одной цепью лампочек детей, которые пляшут вокруг деревенского подсолну­ ха (лампочки, то есть эту электрификацию всего живота, можно гасить самому). Да, еще чем-то пахнет. Россией не пахнет. Поп-артом тоже не пахнет, другой дух. Но вы в окружении — за­ пахов и жужжания, газетных и муляжных идо­ лов, и все это кое-как, без особого старания, с идеологией, но без привязанностей. И тут вы обратитесь и увидите фанерную плакатную фи­ гуру молодого человека и молодой девушки, тоже советской, рука об руку, рука руку моет, старый осел молодого везет, а в ногах у них бутылка водки и огромный ключ. Ключ вы сразу заме­ тите, но для него не отыщите скважины. И в панических поисках скважины, стоя боком к богу с двойственным лицом, вы увидите недвусмы­ сленный и классический портрет И.В. Сталина на фоне лунной поверхности. И вы поймете, что все это — не картина, и не комната, а материализа­ ция работы мозговых извилин советского инже­ нера, который по ночам зубрит йогу, по утрам ло­ вит прану, и позже, не выспавшись, голосует в своем « секретном ящике » за справедливый гнев, неподдельное возмущение и законную гордость. И вы постучитесь в дверь с внутренней стороны и (ведь вас заперли хоть и нарочно, но не навсегда) попроситесь, чтоб вас выпустили.

Жизненное пространство комнаты-картины « Рай », в котором оказывается захожий человек, буквально забито навязчивыми идеологиями, от­ голосками мифов и эхом ритуалов, не считая из­ вестных религий и бытовых подробностей. Заби­ тость эта — с кривой усмешкой, и намеренный эклектизм сознания подан с нагловатой наивно­ стью, становясь новой свободой — свободой раба, которого так часто и столь разнообразно били, что все приемы надругательства он уже выучил на­ изусть. И выучил так хорошо, что уже способен смотреть на издевательство над собой со стороны, оценивая его изящество и заранее причмокивая от неожиданности болевого момента.

В Вавилоне был такой обычай : отличившийся раб становился царем на одни сутки. Затем его казнили. Картины, о которых здесь идет речь, это и есть царство раба на сутки. Идея наказания в « Рае » подана буквально : в « Рае » (кавычки тут не случайны) выставлен еще и табурет, с которого упал во время работы над « Раем » один из его создателей. Наклоненный (падающий), при­ клеенный одной ножкой к полу табурет входит в картину-комнату как несложный символ того, что всякая идея духовной власти несет за собой наказание и что личность художника и его твор­ чество соединяются переломом костей. Сам факт перелома оформляется в юродствующий ритуал, совершаемый как комнатный театр, и входит, тем самым, в картину. Более того, этот ритуал фикси­ руется в фотографиях с сопроводительным тек­ стом, по-самиздатски. Более того : подобные ри туалы и соответствующие художественные офор­ мления ведут известно к каким последствиям и следствиям (« Рай », кстати, пришлось разобрать на части по требованию милиции, и мастерская с этой картиной-комнатой была отобрана у худож­ ников).

Здесь, в этой этапной (если не в тюремном, то в эмиграционном смысле) работе « Известных художников » отчетливо пересеклись их главные тенденции : диалектика личного и общественного, легенда о творце и его творчестве, время как эсте­ тический критерий. Взяв в расчет моральный облик советского человека, дух советского быта и быт советского духа, эта ирония граничит с традиционным российским юродством на церков­ ной паперти — ничейном месте. Я имею в виду того российского юродивого, который живет по­ даянием, но который это подаяние не требует, не просит : желтый глаз его горит, каждый сам ему приносит, но юродивый, получив это подаяние, вместо того, чтобы сказать спасибо, за подаяние проклинает подаяние подающих;

тыкает вам в нос костылем, одновременно протягивая ладошку за копеечкой;

который одновременно обрушивает­ ся на власть имущих и призывает к смирению;

который может забиться в эпилептическом при­ падке, но его голова, валяющаяся в пыли, трезво и хитро подмигивает;

блаженный безумец с гла­ зами математика, в жизни которого трудно раз­ личить, где кончается искусство, а где дышит почва и судьба. Учитывая, конечно, что церковная паперть перестроена в парадный подъезд со сте­ клянными дверьми приемной Верховного Совета.

« Мы тут в пионерском лагере на « Аллее Кос монавтов » долокгны были сделать кучу денег. Но мой дурак-напарник для клеточной разметки портретов использовал чернильный карандаш.

Мы накатали десять гагариных, Марксов, Энгель­ сов, лениных и других выдающихся членов. Уже в бухгалтерию шли. А тут дождь пошел. Так вот :

все члены превратились в лица за решеткой : чер­ нильный карандаш проступил. Это и есть слия­ ние искусства с жизнью. Мы работаем на стили­ стических намеках : это стиль сталинской живо­ писи, а это — сезанизм. Я яблоки гениально мара фечу под Сезанна, а у моего напарника чудно идут бутылки под Лактионова. У Лактионова, в картине « Письмо с фронта », был гениальный та­ зик с мыльной водой из-под белья в левом углу в изначальной композиции. Так вот, он поглядел и решил его отрезать, потому что композицию на­ рушал. А мы как раз эти тазики и приставляем.

Конечно, впечатление такое, что картина рассы­ пается : рамки нет. Какая же тут рамка, когда тут жизнь. У нас нагромождение как имитация принципов советской монументальной школы.

Нагие итальянское Возрождение и вообще Ренес­ санс Отечественный — это мозаика в москов­ ском метро и портреты на первомайской демон­ страции. А тут завалился инкор, нафотографиро вал, а потом говорит : « Нашей прессе нужны ваши речи, как вы осуждаете свою власть ». Мы говорим : но наши картины сами за себя говорят.

Сталинские казни — это и есть наги, отечествен­ ный, первый в мире советский хэппенинг ».

По логике обратного хода истории феномен юродствующего сознания становится день ото дня все более верным эталоном морального и духов ного облика советского человека. Когда Солжени­ цын взял на себя бремя исповеди России перед миром (но еще не объявил себя российским Ко­ лумбом), то первобытный и цепкий народный ум, питающийся газетой « Правда » в уборной, вос­ принимал его прежде всего как миллионера с валютой в банке иностранной державы. А виолон­ челист Ростропович (тогда еще не лишенный со­ ветского гражданства) рассматривался тем же правдистом как наш человек, который извлекает гениальным смычком заграничную валюту для советского правительства (из того же, возможно, банка, куда были положены деньги Солженицы­ на). И вот до правдиста доходят слухи, что мил­ лионер Ростропович предоставляет в распоряже­ ние миллионера Солженицына свою дачу. Совет­ ский человек своих денег благородно не считает.

Такой советский человек считает чужие деньги.

И по его сведениям, обличитель мещанства Ген­ рих Белль проводит беседы на высшем уровне с антисоветским миллионером Солженицыным в дачной обстановке, созданной на средства про-со ветского миллионера Ростроповича (или все же « анти-советского ? »). Главное, что сознание ме­ чется в проблематике «анти-про». При таком взгляде совершенно неважны конкретные имена :

с таким же успехом можно представлять себе встречу Ленина и Герберта Уэллса на даче у Чай­ ковского (или встречу Сталина и Гете на даче у Ленина;

или встречу Гоголя и Салтыкова-Щедри­ на на даче у Сталина). Таких встреч на вообра­ жаемых дачах Мао Цзе-дуна советская академи­ ческая живопись знает немало, и тут есть свой парадный канон — с тяжелой бархатной портье рой, нависающей над итальянским окном, с обильным натюрмортом на столе и с пожатием рук участников встречи. Этот канон прежде всего и лезет в глаза, создавая пародийный фон полот­ ну « Известных художников » под бескомпромис ным названием « Встреча А. Солженицына и Г. Белля на даче у М. Ростроповича ». Но парал­ лельно надо взглянуть на их полотно еще больших масштабов « Встреча Альберта Эйнштейна и Ива­ на Грозного на даче у Змея Горыныча », рефлек­ сивного по отношению к предыдущей « Встрече », чтобы убедиться не только в пародии на соцреа­ лизм этих встреч, но и увидеть далеко идущую концепцию идеологической двойственности мира, где происходят подобные встречи. Общий ирони­ ческий тон парадности картины — с лицом Сол­ женицына из фольги и с обложкой « Нового ми­ ра » (натуральной обложкой) под мышкой у Ген­ риха Белля, вызывает мучительную ухмылку понимания двойственности позиции диссидента :

увенчанного и терновым и лавровым венком при неизбежности его отрицающей связи с тем, против чего он воюет и что так яростно отрицает. Солже­ ницын тут взят не как конкретный человек, и даже не как писатель, а как некий идеологичес­ кий, иконический знак и знамя. В конечном счете, всякий кто пытается опровергнуть своего врага, кто пытается доказать врагу, что тот неправ, не­ избежно вынужден говорить на языке, понятном врагу — в той же степени, в какой пропаганда в стане противника во время войны ведется на языке солдат противника. В одной притче герой возвращается, уничтожив дракона, в спасенный город;

но дети шарахаются от него в страхе, и герой не понимает в чем, собственно, дело, пока случайно не замечает свое отражение в луже и отшатывается : вместо лица у него на плечах выросли все те ужасные драконьи головы, кото­ рые он так геройски срубил. Отрицать язык официальной идеологии, ставший языком быта, значит — отрицать этот быт, но именно в этом быте наша жизнь и, следовательно, приходится отрицать самого себя, самоустраняться, что не­ возможно себе позволить, поскольку в борьбе с этим бытом — смысл твоей жизни, и т. д.

В рамках парадокса раздвоенности по отноше­ нию к давящей официальной идеологии было принято делить советских людей на так называ­ емых ортодоксов и инакомыслящих.

Но в настоящем вся эта градация двурушниче­ ства несостоятельна просто потому, что советская логика, а скорее т емперамент мышления, идеология, смутная и противоречивая. Это ис­ пользование слов не по их изначальному смы­ слу, а для поддержания в словесной форме тра­ диционных отношений между рабом по лености и господином по хамству. А то, что из новых слов родились новые казни, лишь подтверждает за­ кон о неразделенности в России слова и дела.

Слова на глазах превращаются в жизнь : сидит, к примеру, романист за своим письменным сто­ лом и пишет строку из своего романа « в этот момент в дверь постучали » ;

и слова оживают :

в этот момент в его дверь действительно стучит пьяный дворник и майор с обыском. По законам ленинской диалектики слова проникают в жизнь настолько, что становятся и гражданской и ла­ герной формой отношений;

а форма, как известно, это душа вещей, как лагерь — душа советского строя. Всякая попытка установить какую-либо иерархию продажности, инакомыслия и ортодок­ сии замалчивает этот факт всепроникновения официальной идеологии, внедрение ее в наш ду­ шевный быт с такой же интенсивностью, как внедрение химических удобрений в сельское хо­ зяйство. Попытки протащить такую иерархию двурушничества в гармоничную советскую дей­ ствительность исходят из западных теорий тота­ литарности, той тоталитарности, от которой мож­ но уйти в другую комнату, уехать в другую страну, быть в конце концов убитым ею, но остаться при этом незапятнанным. Но тут не так.

Тут все виноваты. Что же делать? Остроумно объявить себя поэтом среди евреев ? Но что де­ лать, если при этом все поэты — жиды ?

Что же касается живописного плана, то тут ортодоксия до последнего времени отождествля­ лась с соцреализмом, а инакомыслие — с так на­ зываемым « подпольным » искусством не-конфор мизма, где приставка « не » на слух путается с приставкой « нео ». Ортодоксы, мол, исповедуют монументально-оптимистические мотивы, навеян­ ные моральным кодексом строителя коммунизма, так что каждое их полотно — это готовый плакат с заранее написанным лозунгом. Вторые же, пол­ ностью отвергая соцреализм, понимаемый как на­ вязывание свободному художнику социального заказа партией и правительством, исповедуют традиции « чистого искусства » — от сюрреализ­ ма до концептуализма;

а именно : плюя на строй­ ку коммунизма, выращивают на подоконнике герань или аспидистру. Но в действительности и тут не избежать двурушничества и компромиссов.

И тут были чистые абстракционисты, кормив­ шиеся портретами вождей и космонавтов в сво­ бодное от абстракционизма время, а потом они снова отдавались красоте форм, зашторив окна от домоуправа. Но, серьезно говоря, стиль худож­ ника невозможно отделить от того зрительного ряда, с которым постоянно сталкивается его взгляд. И поэтому у отцов советского академизма мы находим (локально, правда) технику Сезанна, точно так же как у советских « подпольщиков » неожиданно прорывается кудрявый Репин — в смысле социальной значимости живописной дета­ ли. Так или иначе, желание себя противопоста­ вить, деля советских художников на живописных ортодоксов и абстрактных инакомыслящих, исхо­ дя из стиля их работ, связано с тем же идеологи­ ческим моментом : желанием закрыть глаза на то, что советское (сталинское) искусство проникло и прочно укрепилось как у зрителя, так и у художника, провоцируя и того и другого, кем бы он сам себя ни считал.

« В России есть один величайший художник нашей эпохи : такая старушенция при Мавзолее.

Но о ней мало кто знает, потому что она элитар­ ный живописец. Она работает в секретном инсти­ туте при Кремле. У них там есть такая комната, раздвигаешь шторы, а за ними стекло, а под стеклом в спирту запасные головы плавают. А к ним, чуть пониже, руки в комплекте и остальные члены. Целый институт. Они там такую жидкость придумали, которая курсирует по мумиям Дими­ трова и Хо-Ши-мина, у них до сих пор ногти рас­ тут, и если мы Болгарии и Вьетнаму не будем поставлять эту жидкость, то конец их народным культам, и поэтому они у нас в руках. Но Ленин до изобретения этой жидкости не дожил, и поэто­ му кремлевский институт держит старушенцию, которая делает всю работу по основной теме : она каждое утро перед открытием приходит в Мавзо­ лей с кисточкой и подмазывает и подновляет Ле­ нина там и сям. У меня такое впечатление, что это она разработала проекты к 50-летию Октябрь­ ской революции. Ты ел, к примеру, колбасу с профилем Ленина ? фигурная называется — кол­ баса : отрезаешь — профиль Ленина, отрезаешь — снова Ленин на срезе. Сама колбаса красная, а профиль белый — из жира. Или торт с бюстами Маркса, Энгельса, Ленина и — нет, на Сталина наша кондитерская промышленность не региилась — из шоколада. Это было проявлением заботы о детях : и калорийно и воспитывает. О журнале « Советское свиноводство » с цифрой 50 ЛЕТ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ на всю обложку я уже молчу. Или вот календарь « 50 лет Советскому Цирку » ? По-моему, было это просто вредитель­ ство ».

Направление, названное « Известными худож­ никами » пародийно СОЦ-АРТом, посвящено вторжению государственной живописи в личную жизнь, и это вторжение становится в картинах этого цикла стилем и сюжетом. Тут живопись не в законах видения предметного мира, но в зако­ нах противопоставления предмета изображаемого с техникой изображения. Тут интимность темы сопоставлена с нелепой монументальностью сти­ ля, и, наоборот, утонченность живописной техни­ ки с политическим « антиэстетизмом » самого изо бражения. Глядя на эти работы надо помнить тщательно выписанные натюрморты на советских улицах, гигантскими буквами призывающие есть рыбные палочки и намекающие на то, что молоко — полезный и вкусный продукт, не забывая, конечно, о репинской выразительности плакатов о вреде пьянства в районных поликлиниках. Та­ ковы истоки их « Двойного автопортрета » : на алом фоне с точным портретным сходством два профиля — Комара и Меламида — точно копиру­ ющие фрески метрополитена с двойными портре­ тами Ленина и Сталина, Маркса и Энгельса. Но здесь в идеологический канон, в живописный сим­ вол всего советского зажаты обыкновенные че­ ловеческие лица.

Или вот еще : в манере западных концептуа­ листов, пародируя спецов и мастаков по дизайну для первомайских демонстраций : кусок красного полотнища в багетовой рамочке, где шрифтом первомайских лозунгов выведен призыв ВАМ ХОРОШО! ПОП-АРТ был реакцией на засилье вещей в западном мире. СОЦ-АРТ « Известных художников » — это реакция на засилье идеоло­ гии в мире советском.

« Вам хорошо ! » — Это вам говорит сам това­ рищ Сталин, портреты которого советский человек видел и на фоне кремлевской стены, и у себя над кроватью в рамочке, рядом с фотографией отца, погибшего на Гражданской войне или еще где.

Само обращение к Сталину как к Отцу-Вождю-и Учителю смешивало в тех ипостасях интимно семейные, общественно-племенные и духовно-по­ литические категории. Хотя слово « смешивало » здесь не совсем уместно : именно не смешивало, но механически сбивало гвоздями и, следователь­ но, расщепляло сознание — потому что соединение происходило не только вивесекционно, но и при­ нудительно, заставляя мозг метаться в несоеди няемом. « Общественное », вылившееся в прину­ дительную идеологию, вмешивается — не прони­ кая, но вламываясь под прикрытием высоких слов (как вежливый стук в дверь часто кончается обыском), — и заселяет « личное », превращая это личное в коммунальную квартиру. Изначальные религиозные истины (если они вообще были за­ креплены в сознании) начинают двоиться и тро­ иться : долг становится и долгом по отношению к детям — а значит надо воровать « детишкам на молочишко » ;

и долгом по отношению к суровому общественному догмату — а значит надо беспо­ щадно расстреливать за воровство. Долг, лишен­ ный своего религиозного понимания, превращает­ ся в двусмысленное « так надо » с подмигиванием по начальству. Свобода истолковывается как без­ оглядное и бессловесное доверие к начальству, то есть как воодушевленное рабствоотправление.

Но та ж свобода понимается как и уклонение от общественных повинностей — поскорей сослать двадцать миллионов на каторгу, чтоб начальство оставило в покое и можно было бы выпить рюмку водки под борщ, жену и детишек. Обобществлен­ ные личные категории превращают моральные принципы в коммунальную склоку о справедли­ вости в связи с очередностью уборки сортира.

В конце концов, изначальные религиозные (ме­ тафизические) догматы лишаются смысла вообще, потому что жизнь и смысл строятся не по законам отношения к Единому (как бы это Единое ни понималось), а по диалогическим законам избега­ ния прямого ответа на поставленный прямо (да и то не всегда) вопрос. Как будто это не жизнь, а нежелательный, неприятный, уклончивый раз­ говор, в который ты втянут по гроб. Естественно, что это приводит к постоянной напряженной раз­ двоенности сознания : человек постоянно ощу­ щает себя не совсем дома — или, что « у него не все дома ». Он всегда отчасти на демонстрации, отчасти на партийном собрании, отчасти — в тюрьме.

В Международный женский день кавалер по­ сылает даме открытку с изображением мимоз на фоне серпа и молота, а заводская администрация всегда рада поздравить новобрачных грамотой о трудовых успехах жениха.

Плакат с напоминанием о том, что мы идем к коммунизму, а не к идиотизму, висит в столовке рядом с предупреждением о мытье рук перед едой, или, еще лучше, рядом с таким, например, призывом в рабочей столовой : « Требуйте ножи у администрации ! » Одна из работ « Известных художников », за­ ключающих цикл СОЦ-АРТа, выглядит как бело­ снежное полотно, которое заполнено параллель­ ными рядами из разноцветных кружочков;

рядом висит таблица, где кружочек каждого цвета соот­ ветствует определенной букве русского алфавита, закрепленной за этим цветом. Все выглядит чуть ли не как гетевская теория соответствия цвета смыслу. Зрителю предлагается мучительная рабо­ та по расшифровке горизонтальных рядов из цветных кружочков по соответствующим буквам.

И если у вас хватит терпения, вы будете возна граждены, узнав, что эта цветная головоломка, похожая на картины пуантелистов, является в действительности цитатой из советской Консти­ туции о свободе слова, печати и собраний.

В стиль картины введен внеживописный фак­ тор : важна не сама статья конституции, а мучи­ тельный процесс ее разгадывания. Важно не само дело, дело не в этом, важно, какой следователь это дело ведет, и даже не следователь, а сам переход от одного дела к другому, согласно ге­ неральной линии партии, которую и нужно отга­ дать. Слова не важны сами по себе, главное — что за ними : тюрьма или карьера ? Именно в свете этих руководящих указаний и отречения от сущности слов и дела становятся понятными про­ должающиеся разговоры об ИДЕАЛЬНОСТИ рос­ сийского человека.

Если до революции блаженные и юродивые были отщепенцами и отдельным нетипичным яв­ лением, то за годы строительства и укрепления советской власти на местах вся страна в едином строю превращается в одного гигантского и без­ ликого, жестокого и беспомощного юродивого. И становясь этим юродивым все более осознанно и последовательно, страна обретает какую-то неве­ домую и чудную силу при тихой погоде, которую не понять другим народам и государствам.

« Теперь эти авангардисты будут носиться со своим « китчем » и неореализмом. Да у нас есть свой отечественный неореализм. Точнее, был — в виде статуи балерины с задранной ногой работы скульптора Мотовилова на крыше дома на Пуш­ кинской площади. Она стояла с поднятой по-соба­ чьи ногой, а внизу гили советские люди. Но когда под ней стали проходить иностранцы, Моссовет постановил ее убрать : а вдруг иностранцы поду­ мают, что на них сверху, извиняюсь, ссут ! ? И осталась у нас одна Мухина со своей слоновьей скульптурой. Ее голого мужика и бабу с серпом и молотом можно сравнить только с работами Ми кельацжело. Такое только он мог себе позволить.

Уж если делал пятку, так эта пятка так в глаза и прет. У него там пропорции не скульптурные, а идеологические. Я, говорит, делаю не великанов, а великих людей. И если слоноподобную парочку Мухиной у входа на Выставку достижений на­ родного хозяйства сфотографировать не снизу, как мы обычно глядим, а со среднего « нор­ мального » уровня, то получатся на фотографии страшные монстры с гигантскими головами и крогаечными ножками. Тут смысл зависит от угла зрения. Это как с проектом Дворца Советов на месте Храма Христа Спасителя, где теперь бассейн, но до этого была старообрядческая цер­ ковь, и поп, когда ломали, чтобы Храм строить, плюнул и проклял это место, и даже теперь в бассейне люди тонут;

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.