WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 2 ПАРИЖ 1978 Журнал редактируют : ...»

-- [ Страница 2 ] --

За пределами летней утомляющей праздничной суеты Мария Степановна была одинока. И так много лет. И уже много лет, как к одиночеству добавилась немощь. Сто мест было в России, куда звали ее провести зиму, — рады были бы друзья в Москве, в Ленинграде, в Харькове, в Симфе­ рополе. Но Дом оставить было невозможно на­ долго — и осенние штормовые ветры, и зимние холода Мария Степановна коротала одна. Редки и желанны были зимние гости. Проходила, ноче­ вала в Доме группа геологов. Сидели ребята за столом, рассказы слушали, листали альбомы и оставляли после себя собственного изделия вальс :

Нам голосом юным Хозяйка седая Старинную песню поет...

На Рождество Мария Степановна зажигала в Доме свечи. За каждого, кто бывал когда-либо в Доме и умер уже. За Марину — свеча, и за Сережу Эфрона — свеча, и за Белого — свеча, и за Мандельштама — свеча, и за Эренбурга, и за Маршака, и за Булгакова, и за... Много, много све­ чей. С каждым годом все больше.

— Да я уже привыкла одна. А что холера при­ шла, так что ж. Когда-то ведь надо платить. Не только ж брать, рвать, хапать, захламлять и уро­ довать землю. И никогда ничего не давать, и ни о чем впрок не думать, и ни в чем себя не огра­ ничить. И долгов своих не считать природе. И о возмездии не помышлять. Самое даже слово та­ кое забыть. Теперь вот опомнятся немного, если сумеют. Ты купи бутыль здешнего вина красного и пейте в день по стакану, и мальчику тоже пол­ стакана в день. Эта кислота убивает микробов.

Так болгары-виноградари полагали. И вроде не болели в холеру.

А следующие года жизнь наша пошла совсем по-иному. Уже решен был отъезд, и получен отказ. Три последних года в России были для меня — годами прощания. Я еще жила в привычном, дружеском мире, а уже точно носила с собой мелом очерченный круг. И он отделял меня от друзей. Им — оставаться, мне — уезжать. Город, в котором мне были знакомы не только улицы, но все повороты весны и осени, все закоулки лета, стал почти чужим — я уже видела его без себя. А в душе я точно носила измену. Я не то что радовалась, но не противилась в душе оттяжке отъезда. Я была виновата в том, что, согласив­ шись уехать, не готова была уезжать. А перед теми, кто оставался, я была виновата, что соби ралась уехать. И впервые в жизни я приехала в Коктебель в мае, — и одна.

Я знала восточный Крым высохшим и желтым, а теперь увидела его цветущим. Бело-розовыми шарами казались плодовые деревья. Влажная трава покрывала горы, и ярко-красным по зелено­ му были разбрызганы кривые мелкие маки. В самом поселке шло какое-то кипящее цветение.

Мыльной пеною через борт лохани свешивалась с каждого забора белая сирень. До жары еще было далеко. И впервые все дальние прогулки оказа­ лись близки, все тяжелые горные переходы — легки. Одна обошла я всеми знакомыми тропами и перевалами майский, новый для меня, Кокте­ бель, прощаясь. А в Дом не ходила. С набереж­ ной можно было разглядеть, как сидит Мария Степановна в плетеном кресле на веранде, иногда одна, иногда с кем-нибудь. Ей меня не видно — и хорошо. Что я ей скажу? И у кого больше прав осудить меня за намерение отъезда ?

А летом пришла от приятельницы из Крыма открытка: « Марусе известно, что ты весной была в Коктебеле. Здесь секретов нет — ты же знаешь.

И она обижена : « Что ж она так обо мне ду­ мает ? ! » Оставался нам в России еще год. Замечателен он был тем, что тяжестью своею и чудовищными происшествиями как раз довел меня до внутрен­ него приятия идеи отъезда. Пережить еще одну черную ленинградскую зиму — невозможно было себе и представить. Дети наши, почти брошенные родителями в жутких зимних хлопотах, болели напропалую. И врачи весной велели ехать на юг.

Юг я знала только один — Коктебель.

Так вышло, что, несмотря на непонимание и упрямство, я смогла еще раз увидеться с Марией Степановной и говорить с ней. Она уже знала о наших делах от знакомых, но потребовала по­ дробного рассказа. И опять я услышала : « Что с людьми делают — стыдно слушать, ох, как сты­ дно ! » Через две недели приехал муж, привез разре­ шение. И мы пошли в Дом прощаться. Уже не­ сколько дней Мария Степановна была больна, и к ней никого не пускали. Мы написали записочку и хотели уходить, но она нас позвала. Лежала в постели, говорила с трудом.

— Ну вот, дети, своего добились. И уезжайте.

Рада за вас. Да ты плакать-то перестань, первая ты, что ли, отсюда уезжаешь ? Муж решил как надо, ну и иди за ним. Ему виднее, где детей растить. Всю жизнь радовалась, что у меня детей не было — только Дом. Вот беда — и накричать то сил нет. Здесь уже шестьдесят лет нет жизни, и еще сто шестьдесят не будет. Ты Некрасова читала: « Сибирь так ужасна, Сибирь далека, но люди живут и в Сибири ». И там, в Израиле, уж подавно люди живут. У меня у самой там, знаешь, близкие есть. Силы были бы — в гости б съездила.

А что ? Коктебельцы есть всюду. Ну, идите, пере­ крещу я вас на прощанье.

Вот тогда-то она и сказала:

— Пиши мне так : Крым. Коктебель. Дом Поэта.

Волошиной.

1977. Париж - Тель-Авив БИЕННАЛЕ - Игорь Голомшток ВСТРЕЧА Доклад, прочитанный И. Голомштоком на конферен­ ции Биеннале в Венеции, назывался «Официальное и неофициальное искусство при тоталитаризме». Доклад­ чик исходил из своей концепции стадиальности развития тоталитарного искусства : оно начинается в идеологии революционного художественного авангарда, проходит промежуточную стадию (в России это творчество круп­ ных художнкяов второй половины 20-х годов — масте­ ров ОСТа и Октября, в Италии — группы « Новеченто ») *) и, с утверждением тоталитарной диктатуры, достигает законченной формы (самые яркие его образцы — сталин­ ский социалистический реализм и искусство национал социалистического реализма в гитлеровской Германии) **).

Из этого доклада мы публикуем небольшой отрывок.

...В 1928 году на венецианском Биеннале Совет­ ский Союз был представлен огромным художест­ венным отделом, включавшим в себя 266 произ­ ведений. Советский представитель на этой вы *) « НОВЕЧЕНТО » (« Наш век ») — художественная группировка, которая с 1923 года начинает играть все большую роль и вскоре становится ведущим направле­ нием в искусстве итальянского фашизма (ее выставки открывал сам Муссолини). Главными темами ее мастеров (Марио Сирони, Франко Джантилини, Акиле Фуни и др.) становятся труд, спорт, прославление силы, бодрости, физического совершенства « нового человека » и вдохно­ вителя его побед — дуче;

их стиль монументального ге­ роического реализма был очень близок стилю ранних Дейнеки, Пименова, Самохвалова и др. современных им советских художников.

**) Подробно см. об этом : И. Голомшток. Язык ис­ кусства при тоталитаризме — « Континент». № 7, 1976, стр. 311-391.

ставке, известный искусствовед Борис Терновец, опубликовал тогда в журнале « Искусство » боль­ шую статью с обзором реакции на советское ис­ кусство итальянской, главным образом фашист­ ской, прессы того времени. « Можно утверждать, — пишет Терновец, — что ни один из иностран­ ных павильонов не оказывал такой притягатель­ ной и возбуждающей силы... Фашистская пресса вынуждена была признать, что советское искус­ ство сильно своим единством и своей содержа­ тельностью »1). И далее Терновец приводит мно­ гочисленные высказывания. Так, отмечая как по­ ложительный факт политическо-пропагандист ский характер советского павильона, газета « Ве детта фашиста » (название ее можно перевести как « На фашистском посту ») писала тогда:

« Павильон СССР с художественной точки зрения сделал решительный шаг вперед и теперь ведет, на глазах у публики, политическую пропаганду своими большими, полными силы, насыщенными цветом полотнами. Искусство, которое ошелом­ ляет и опутывает » 2). Джузеппе Галасси, по сло­ вам Терновца « известный фашистский критик и журналист », писал : « Сильнее чем уголки своей бесконечной родины, художники большевистской эпохи сумели почувствовать новую жизнь, стре­ мящуюся преобразовать, вплоть до первоначаль­ ных ячеек, весь характер их общества;

они пыта­ ются оставить нам ее адекватное и убедительное отображение. За это приходится воздать хвалу 1. Б. Терновец. Итальянская пресса и советский от­ дел на XVI Международной выставке в Венеции. — « Искусство », 1928, стр. 93 и 98.

2. Там же, стр. 105.

русским и тем в большей степени, что в этой по­ пытке связать искусство с современной жизнью они кажутся почти одинокими ». « Вот почему, — продолжает фашистский критик, — среди ино­ странных павильонов русский павильон кажется нам в этом году особенно заслуживающим вни­ мания ». И Галасси заканчивает свою статью мы­ слью о близости советского искусства к творче­ ству молодых итальянских художников группы « Новеченто » 2). Уго Неббиа писал тогда о « се­ рьезности формы и замысла этого возрождения русской реалистической живописи, дисциплини­ рованной, без сомнения, на службе режиму, с явственной целью пропаганды происшествий, ти­ пов и характеров новых времен и не теряющейся больше в абстрактных и чисто формалистических поисках »3). И даже Маргерете Саффати — тогда видный критик, член фашистской партии и лич­ ный друг Муссолини — при общей негативной оценке выставки отмечает «четко выраженную художественную убедительность « Обороны Пе­ трограда» Дейнеки». Подобные высказывания фашистской прессы за 1928 год можно было бы и продолжить. Следует обратить также внима­ ние и на фразеологию этих оценок, очень близ­ кую фразеологии тогдашней советской критики.

Такому сродству оценок фашистской и совет­ ской печати не следует удивляться. По сути, на венецианском Биеннале 1928 года встретились культуры двух тоталитарных режимов : совет­ ского и фашистского. И, надо сказать, советский 2. Там же, стр. 108.

3. Там же, стр. 104.

режим к тому времени уже гораздо дальше про­ двинулся по пути тоталитаризма. Отсюда и вос­ торги фашистской прессы, не без оттенка зависти, не только перед стилем советского искусства, но и, в первую очередь, перед его подчиненностью интересам государства в степени, которая в Ита­ лии тогда еще не была достигнута. Я приведу еще одну выдержку — из статьи « Искусство и жизнь» генерального секретаря XVI Венециан­ ского Биеннале Антонио Мараини, опубликован­ ной в римской газете «Трибуна» от 24 декабря 1928 года. Мараини пишет о том, что система советских государственных заказов на искусство произвела сильное впечатление на итальянских государственных и политических деятелей : « Эти­ ми средствами, — пишет он, — советская власть привязала к себе художников, пробудила в них интерес к жизни страны, создав вместе с тем со­ брание картин, которые через 10, через 100 лет будут иметь историческую и, возможно, художе­ ственную несравненную ценность. Почему то же самое не может быть приуготовлено Италией для грядущих поколений ? Почему искусство не мо­ жет запечатлеть жизнь этих замечательных лет ?

Быть может из-за недостатка доверия к худож­ никам, из боязни, что старики прибегнут к от­ жившим формам, а молодые используют заказы как повод к непонятным живописным и пласти­ ческим поискам ? Но существуют ведь средства избегнуть этих опасностей и направить, и коор­ динировать работу, заставляя искусство быть мощным призывом, воздействующим на всех. Са­ мое важное — это начать дело широко, велико­ душно, с ясным сознанием целей и желанием их достижения. И тогда государство сможет дать толчок сближению искусства и жизни гораздо более действенными средствами, чем обычные жалкие покупки на выставках »1). Таким образом на венецианской выставке 1928 года советская и фашистская художественные идеологии встрети­ лись, увидели друг в друге собственное отраже­ ние и обменялись опытом.

Во втором номере журнала « Искусство » за прошлый, 1977 год, появилась статья Р. Жерде­ вой « Из истории первых зарубежных связей со­ ветского искусства », в которой автор, доказывая широкое признание советского искусства за рубе­ жом, строит свое доказательство почти целиком на цитатах из фашистской прессы 1928 года, из­ влеченных из статьи Б. Терновца. И если этими высказываниями можно подтвердить престиж со­ ветского искусства за рубежом, то таким прести­ жем едва ли стоит гордиться.

1. Там же, стр. 110.

Жорж Нива « ВЫЗОВ » И « ПРОВОКАЦИЯ » КАК ЭСТЕТИЧЕСКАЯ КАТЕГОРИЯ ДИССИДЕНТСТВА Солженицын в « Бодался теленок с дубом » и Синявский в « Голосе из хора » рассказывают нам, как они нарушили молчание. Нарушение мол­ чания всегда и во всех обстоятельствах есть акт индивидуальной воли, но в данном случае, в кон­ тексте избыточного (идеологического) слова и из­ быточной немоты (молчания бывших зеков), этот акт — нарушение молчания — становится « выхо­ дом за пределы » во всех смыслах. В моем сегод­ няшнем докладе я хотел бы показать, что нару­ шение это не имело бы успеха, если бы оно не покушалось на речь подавляющего большинства, не ломало бы прежнюю речь, иными словами — если бы оно не сумело бросить вызов противнику не только политически, но и эстетически.

Одним из препятствий здесь был левацкий авангардизм 20-х годов, или — ради простоты — Маяковский. Вы помните, что говорит Пастернак в середине своего « Автобиографического очер­ ка » : « Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине. Это было его вто­ рой смертью. В ней он неповинен ». Искусство авангарда в целом было конфисковано сталиниз­ мом, прежде чем уступить место пошлости ста­ линской эпохи. Можно сказать, что вольное слово отдало себя в услужение слову тираническому. И я не считаю свободными от вины ни Маяковского, ни Мейерхольда. Художники 20-х годов, худож­ ники авангарда испытывали какое-то странное, но неодолимое влечение к Сталину. Пастернак и сам отчасти уступил этому гипнозу. Проницательный анализ этого явления дан в « Воспоминаниях » Надежды Мандельштам. « Ассирия » имела свои законы и правила, и одним из них была унифика­ ция как инакомыслия, так и « инакотворчества ».

С началом хрущевской оттепели начинается и осмотрительная реабилитация права на разнообра­ зие в искусстве. Открыл этот процесс умелый фокусник Илья Эренбург — публикацией в « Но­ вом мире» мемуаров «Люди, годы, жизнь». Эй­ зенштейн, Мейерхольд, Бабель и многие другие возвращались — хотя и под контролем — в число почитаемых. Но подконтрольный либерализм в эстетике, по самой природе своей, парализовал подлинное новаторство и обновление. Еще и сегод­ ня, когда мы смотрим « Десять дней, которые потрясли мир » в театре Любимова, мы разрыва­ емся, мне представляется, между двумя противо­ положными чувствами : восхищением перед фор­ мальной выдумкой и замешательством от того, что выдумка эта поставлена на службу тексту, прак­ тически не существующему, фальшивой и грубой поделке, за которой нет глубокого смысла. Это возвращение внешней эстетической свободы в язык литературы (В. Катаев), театра (Ю. Люби­ мов) и кино (Андрон Михалков-Кончаловский) происходит параллельно с развитием диссидент­ ства. Но оно не есть диссидентство, оно, скорее, его антипод. Вспомним, что говорит об Эйзен­ штейне старый зек Х-123 в « Одном дне Ивана Денисовича » : « — Кривлянье ! — ложку перед ртом задержа, сердится Х-123. — Так много ис­ кусства, что уже и не искусство. Перец и мак вместо хлеба насущного».

« Так много искусства, что уже и не искусство ».

Я не думаю, что это еще один вариант русского презрения к «искусству для искусства». Скорее это презрение к эстетическим новшествам 20-х годов, искусственно гальванизируемым в годы 60-е или 70-е. После Гулага нельзя читать Джона Рида теми же глазами, что раньше...

Чтобы понять диссидентство в литературе, нуж­ но, на мой взгляд, прежде всего, понять, что все приходилось начинать заново, от нуля, что « лите­ ратура остановилась» (как говорит Пастернак) и что необходимо было найти слово, достойное быть произнесенным. Первой реакцией переживших концентрационные лагеря было молчание.

Первое после каторги письмо Достоевского брату Михаилу (февраль 1854) тоже говорит о невоз­ можности поведать невероятность испытанного. И поразительно, что еще много лет Достоевский говорит и пишет, ка к раньше ;

лишь с года мы начинаем ощущать те необыкновенные человековедческие откровения, которым он приоб­ щился. Так и диссидент в литературе : это тоже писатель, который потаенно ищет свое верное слово в самом себе, в том обновленном внутреннем мире, о котором говорит Достоевский, в своем подполье. « Бодался теленок с дубом » начи­ нается с портрета « подпольного писателя ». Под­ польный он потому, что прячется, это ясно. Но в особенности потому, что в одиночестве пробивает свой путь под поверхностью изношенного, истоп­ танного языка. Этот опыт подпольного одиноче ства перед лицом языка ощутим во всех больших произведениях диссидентства. Он ощутим до боли в « Реквиеме » Ахматовой, в « Софье Петровне » (« Опустелом доме ») Лидии Чуковской, в « Фан­ тастических повестях » Терца, в « Колымских рас­ сказах » Шаламова. То, что два первых текста хронологически предшествуют диссидентству, ни­ чего не меняет по существу : это тексты-предтечи, ищущие и находящие интонацию, которая соот­ ветствовала бы экзистенциальному опыту, почти что невыразимому и непередаваемому.

На мой взгляд, писатель-диссидент находит свой путь, когда восстанавливает смысл — наперекор обветшалому авангардизму, воскрешаемому после сталинской ночи, когда восстанавливает истину — наперекор « социалистическому реализму », ко­ торый стер с языка весь ворс. Парадигматический пример тому — Солженицын. Он нашел свой путь, лишь бросая выз ов, лишь отметая обе расслабленные речи — речь грубо порабощенного « реализма » и речь искусственно поддерживаемо­ го «авангардизма». Чтобы вновь отыскать смысл в человеческом слове, ему приходилось, прежде всего, вслепую искать потерянную интонацию.

Уже зек, который со своими четками в руках сочинял пародические стихи, упражнялся в вызо­ ве, в « провокации ». Автор же « Ивана Денисо­ вича » уже нашел интонацию, которая его освобо­ ждала : это жаргон зека, служащий повествова­ нию краткому, классическому в применении трех единств;

это лирика со включением повествова­ тельных строф;

короткие лирические единицы, которые впредь станут эталоном его прозы;

и общая атмосфера иронии по отношению к преж ней форме, в данном случае — к реалистическому рассказу на старый лад (« Утро помещика » Льва Толстого). Классицизм и жаргон, лиризм и литота ужаса, и все покрывается одной исполинской иронической метафорой (чудится, что за самим « днем » приоткрывается зеку какой-то иной Хро нос!): литературное оружие было найдено. Тот же вызов цементирует исполинскую прозу « Ар­ хипелага » : поэт зековской вселенной противо­ стоит всем литературам прошлого, со всеми их « Одиссеями », со всей этой « Войной и миром ».

Нужно собрать все, все усвоить каким-то образом и все уничтожить — только тогда прорежется собственный голос. Интонация, цементирующая это гигантское произведение, и есть как раз смесь лиризма, литоты и иронии, есть схватка со скеп­ тическим собеседником, вооруженным всем, что человечество создало ранее, но неспособным выслушать рассказ зека, хотя бы и самый корот­ кий. Автор злится на этого собеседника, бесце­ ремонно тормошит его, дает ему надежного Ивана Денисовича в провожатые вплоть до круга по­ следнего, подбодряет его тысячами укусов своей иронии. В самом деле : Солженицын ни на миг не забывает об этом глухом и неверящем, к кото­ рому он обращается и который остается пленни­ ком « показухи » — цивилизованным на старин­ ный манер. И автор ведет его, чтобы, в конце концов, столкнуть с парадоксом, который трудно проглотить: только те свободны, кто прошел сквозь ад этой неволи. В ответе на « Теленка» Владимир Лакшин протестует против « панзекиз ма» Солженицына, возмущается черствым его упорством, дивится его неблагодарности по отно шению к « Новому миру ». Реакция Лакшина объяснима, но она показывает, что он остается по ту сторону диссидентского мятежа, основанного на двух непреложных требованиях : говорить то, что не укладывается в слова, и — чтобы достало сил это исполнить — найти, для начала, инто­ нацию вызова, которая послужит детонатором.

Несомненно, есть среди диссидентов писатели, остающиеся за парапетом, который хотел бы сохранить Лакшин (а скорее всего, и Твардовский тоже). Пример — свидетельство Евгении Гинзбург, глубокое и волнующее. Но те, кто взломал лед, нашли сперва средство взорвать всю предшеству­ ющую эстетику — не только Симонова, но и Мая­ ковского. В своей знаменитой статье « Что такое социалистический реализм ? » (1958) Синявский Терц дал удивительно точный прогноз. Возможно, писал он, что наше искусство станет фантастиче­ ским и абсурдным. К той же важнейшей мысли он возвращается в статьях, которые появились в первых номерах « Континента » (преимуществен­ но — в статье « Литературный процесс в Рос­ сии ») : писатель, истинный писатель, « диссидент » — это еврей! Иначе говоря — замаскировав­ шийся враг, русский, но не совсем, русский — « провокатор »;

и этот писатель-жид становится на четвереньки и воет на луну. Никто в русском диссидентстве не подчеркнул с такой силой, как Синявский, скоморошью наготу писателя-дисси­ дента. Он гол, как клоун;

все, что ему остается, — это кривлянье. И кривлянье Абрама Терца возмущает эмиграцию не меньше, чем советского прокурора. Читательская публика, которая согла­ шалась с ним политически, поносит его за вызы вающую эмансипацию — неуважение к табу языка и культуры. Я убежден, что отвращение, — хотя и скрываемое, — вызывает и Солжени­ цын : ни его грубость, ни язвительная насмешли­ вость, ни обращение к жаргону не могут быть приняты до конца, как об этом позволяют судить статьи в эмигрантском « Новом журнале ». Но вос­ становление ценностей, к которому приходит Солженицын в заключение гулаговской одиссеи, его « Благословение тебе, тюрьма ! » лучше согла­ суются со старыми критериями, потому что (совер­ шенно новыми путями) он приходит к примату этического, тогда как у Терца-Синявского пребы­ вание в « мертвом доме » приводит ко « второму рождению », но уже не этического, а эстетического порядка, я бы даже сказал — « кинэстезическо го », иными словами, приводит к примату искус­ ства. « Искусство одержимо таким чувством ре­ ального, какое и не снилось людям практической жизни» (« Голос из хора ».) В лагерной аскезе Синявский обретает ман дельштамовскую « полноту », чувство « осмыслен­ ности бытия». « Хор » зеков, чеченские песни, записанные автором, сортирные надписи в пере­ сыльных тюрьмах — весь этот контекст, столь разнородный, на первый взгляд, образует « иную » культуру, « иной » контекст, из которого выходит лирическая песнь пустой страницы, « крохотный поплавок» на морской глади бытия. Этот попла­ вок — искусство, и он должен нырять резко и внезапно по какой бы то ни было причине. Уже сам « способ производства » искусства у Терца вызывающий. Он не имеет ничего общего с « квар­ тирой-музеем », где оттачивалась художественная проза минувших времен. Он неслаженный, беспо­ родный, скомороший, он чуть ли не радость испы­ тывает от соприкосновения со смертью, с мерт­ выми (« жмуриками »).

Этот возврат к святыне неисповедимыми путями Гулага в высшей степени показателен. Я не ду­ маю, чтобы надо было здесь делать исключение для книг Терца о Гоголе и Пушкине, тоже до крайности вызывающих. Их пишет еще все тот же Терц, то есть зек, добровольный еврей, « пре­ датель ». Он разрушает академическую традицию, он низвергает академически-литературных « идо­ лов », которые свирепствуют повсюду, даже на лекциях профессионального агитатора в лагерной зоне. Пушкин — стилистические экзерсисы, под которыми пустота ! Гоголь — арсенал призраков, поднятых против смерти ! « Реализм — это черная месса и ворожба новейшей марки, это автоматы и трупы, имеющие вид человека, управляемые из ада по радио... », искусство — шаманство, то есть эрзац святыни. Мне кажется, голос Синявского останется « диссидентским » навсегда —по опре­ делению. Это крик против нечистого союза ака­ демической гигиены и машины Гулага.

Даже у Солженицына, по-моему, на первом месте стоит инт онация человека из подполья.

Встреча с неизречимым сама по себе ведет к немоте. Выходя из этой афазии, писатель-дисси­ дент обнаруживает новую манеру речи, которая ведет его назад, к жизни, через корчи и судороги.

Возможно, нечто подобное было с дадаистами после Первой мировой войны. Но утрата слова не была тогда столь полной, ни, соответственно, обре­ тение слова — столь неистовым. Будучи частью гулаговского опыта, это обретение слова должно было, очевидно, шириться, расти. И в самом деле, существует обильная литература абсурда (напри­ мер, « Диссанглие от Марии Дементной » Бокова, он же Никто), существуют советские ионеско.

Но значительная часть этой литературы аб­ сурда пуста и бессильна, потому что непомерно уступает искушениям формы. Даже бесформен­ ное, даже литература помойки может обладать известным « эстетизмом ». Для меня диссидент­ ская литература означает, в первую очередь, литературу смысла. Позволю себе сослаться здесь на две книги, которые мне представляются доподлинно диссидентскими, хоть и выросли из другой почвы, чем книги Солженицына и Терца.

Я говорю о повести « Москва-Петушки » Ерофеева и « Солдате Чонкине » Войновича. Главный прием здесь — это вызов. Ерофеевский гимн пьянству вызывает в памяти « остановки » на пути к социа­ лизму из идеологической обедни. Все лозунги поруганы и осквернены, и алкогольное освобожде­ ние получает свое стилистическое соответствие в освобождении через непристойности и зубоскаль­ ство, через деградацию всей истории мировой культуры в речь и блевотину пьяницы. Что же касается Войновича, то он переводит историю и пропаганду на язык лубка и фольклора. Здесь кощунственное поругание выражается в рабле­ зианском снижении. Солдатик Чонкин, в исклю­ чительно трудном положении, не теряет присут­ ствия духа и спасает свою шкуру на манер героя народной сказки — благодаря тому, что владеет искусством перевода идеологической речи на гру­ бое просторечье. Священная функция смеха вновь находит свое место в этой среде, казалось бы непроницаемой для смеха и смертельной для юмо­ риста. « Артист и шут Божий » — чудотворец...

В заключение я хочу сказать о книге, которая дошла до нас недавно и которая, на мой взгляд, подтверждает, что этот русский путь диссидент­ ской литературы — сопряжение эстетического вызова, «провокации», со страстным поиском смысла — действительно существует. Речь идет об удивительном сочинении советского логика Александра Зиновьева « Зияющие высоты ». В этой книге, не просто диссидентской, но, к тому же, своего рода шутовской « сумме » всех поло­ жений и позиций диссидентства, вызов поднят на уровень эстетической категории. Изображая все вожножности приспособления к тоталитаризму, Зиновьев, в то же время, создает песнь освобож­ дения через непристойность. Игра со сверхнауч­ ным идеологическим жаргоном неизбежно завер­ шается сквернословием. Вся советская жизнь, жизнь, погрязшая в мелочах бессмысленного эти­ кета, неимоверных тонкостях иерархии, в омерт­ вевшем языке, преображена метафорически в « веселый дом» под вывеской « Ибанск ». Зино­ вьев демонстрирует поразительное освобождение от власти лозунга. Он шокирует даже западного читателя, привыкшего знать меру и потому — оказывать молчаливое полууважение известным лозунгам. Ярость взрыва в этой книге сокрушает все и не щадит ничего. Однако главным образом вызов брошен лженаучности идеологии, тому жар­ гону социологов, который прикидывается логикой социальной жизни. Зиновьев разоблачает, выво­ дит на всеобщее обозрение, загоняет в тупик пара докса «диалектику неподвижного», если можно так выразиться. Весь идеологический код налицо, но он разбросан по другим родам речи, лишен всякой логики: « Осторожно, вы уже в Буду­ щем ! » Зиновьев — ни утопист, ни анти-утопист.

Просто-напросто он принимает идеологическую речь всерьез. Достаточно услышать то, что никто не слышит. Зиновьевская машина — вызов тем более « провокационный », что она похожа на настоящую идеологическую машину : она выдает вереницу штампов и банальностей, но только — вперемешку с кощунствами. Она производит « по­ эму Скуки », она наводит тоску, как жизнь без смерти, как «дурная бесконечность». Ее беско­ нечный винт впадает в Смерть — механизирован­ ную и стерилизованную, которая уже и не кажет­ ся выходом для конечных существ...

Зиновьев, как и Ерофеев, представляет собою пессимистический вариант диссидентства : верх бе­ рут « они », « их » язык побеждает («— Ты от нас ? От нас хотел убежать ? — прошипел один и схватил меня за волосы... »). Синявский, как и Солженицын, — при всех различиях между ними, — вариант оптимистический. Но как бы то ни было, русская диссидентская литература представляется мне строящейся по модели борьбы между языком отчуждения и упрямым кощун­ ством. Свидетельство, само по себе, еще не созда­ ет диссидентской литературы. Все крупные дис­ сиденты — « люди из подполья » в своем роде, или, как говорит Солженицын, глубоководные рыбы, вдруг вытащенные на поверхность. Лишь язык фантастики был способен выдержать пере­ мену давления. И я думаю, что, с литературной точки зрения, именно эта фантастика « осмыслен­ ности» зачаровывает утомленного читателя, ины­ ми словами — нас, людей Запада.

О ЧЕМ ПИШУТ ?..

« Пора сплотиться перед новой реальной опасностью и угрозой. Если часть полити­ ческого движения « диссидентов » имеет характер грандиозной провокации нового « Треста », имеющего целью борьбу с русски­ ми патриотами, уцелевшими за рубежом и внутри России, то не меньше энергии тратят диссиденты и на борьбу с православной цер­ ковью... Первая и вторая эмиграция боролись в тяжелых условиях. Диссиденты уверяют, что они, якобы, тоже гонимы. Я лично зна­ ком почти со всеми известными диссиден­ тами. Большинство — разыгрывает, за плату, комедию « демократического движения » для иностранных журналистов. Роль КГБ в этой комедии колеблется от наблюдателя до орга­ низатора. Пользуясь покровительством КГБ, диссиденты в лагерях не работают и даже получают посылки. Комедианты « демокра­ тического движения » часто гнушаются аре­ стантской баланды, предпочитая шоколад и черную икру из посылок. На русских заклю­ ченных эта привилегия, конечно, не распро­ страняется... » Александр Удодов. « Наша страна » (Буэнос-Айрес), № Абрам Терц ИСКУССТВО И ДЕЙСТВИТЕЛЬНОСТЬ Я хочу прежде всего поблагодарить устроите­ лей Биеннале, поблагодарить за эту встречу ин­ теллектуального Запада с диссидентами Советской России и Восточной Европы. Лично мне было осо­ бенно дорого и прятно встретить здесь Альберто Моравиа. Хочу напомнить, что Альберто Моравиа, в числе других западных писателей, одним из пер­ вых выступил на защиту советских диссидентов.

Я имею в виду судебный процесс надо мной и Да­ ниэлем. И я приношу ему, писателю, глубокую благодарность за эту помощь в беде.

Понятно, у всех у нас могут быть и должны быть разные взгляды, эстетические и политиче­ ские. Но при всех разногласиях важна солидар­ ность людей и особенно — для начала — солидар­ ность и взаимопомощь писателей, каких бы воз­ зрений и вкусов они ни придерживались. Только так и можно строить диалог и перекидывать мосты от одного общества к другому, от одной литерату­ ры к другой литературе. Не по партийному прин­ ципу, а на основе братства. Для начала — хотя бы — литературного братства...

Мне кажется, последнее время мы присутствуем при одном удивительном и довольно редком фено­ мене. Когда длительный процесс изничтожения искусства и литературы в России вдруг обернулся перевернутой и вторичной их жизнью. Когда рус­ ская литература пошла раздельными, параллель­ ными путями развития, независимо от контроля государственной власти и общества. Наблюдая это явление, невольно ловишь себя на каких-то пара­ доксах. На парадоксах в самой постановке вопроса о литературе и искусстве.

Дело в том, что с появлением так называемой диссидентской или неподцензурной литературы, « Самиздата » и « Тамиздата », возникло множество аспектов и поворотов в решении этой общеэсте­ тической проблемы. Они — эти повороты — как бы приоткрывают нам заново природу искусства и неожиданные, немыслимые пути и судьбы его существования. И это не потому, что на каждом шагу создаются великие и прекрасные произведе­ ния, а потому, что искусство обнаружило вдруг свою необыкновенную живучесть. И мы всякий раз убеждаемся в этой живучести искусства на самом разнообразном и даже случайном материа­ ле. И это очень интересно. Интересно даже в научном отношении. Для исследователей — фи­ лологов или историков искусства. Представьте :

искусство умерло. Всё вытоптано и выжжено. И вдруг оно потихоньку появляется на развалинах, на совершенно, казалось бы, непригодной почве.

И спрашиваешь себя : что же всё это значит ?

Как в древние времена, литература, чтобы вы­ жить, переходит на уровень рукописного сущест­ вования. А поэзия, чтобы дойти до слушателя, уходит в песню. И оказывается, что фольклор не исчез, но, при известных обстоятельствах, его создателями и носителями могут стать и стано­ вятся круги интеллигенции. А рядом воскресают авторы, книги и традиции, сгинувшие бесследно или почти не известные новому поколению. Вто­ рой и усиленной жизнью начинают жить Михаил Булгаков и Платонов, Малевич и Кандинский.

Или, допустим, искусство абсурда, заложенное в России обэриутами, но так и не дошедшее в свое время до читателя. И всё это тоже составляет современный процесс. Ведь художественное сос­ тояние эпохи это не только то, что создается сегод­ ня, но и то, что входит из прошлого в наше вос­ приятие особенно интенсивно, преодолевая разрыв во времени и пространстве. Напомню, что Сам­ издат начинался с переписывания недоступных стихов Ахматовой и Пастернака. И вот уже Ман­ дельштам и Цветаева сегодня становятся нашими современниками, поскольку им не довелось ис­ полнить эту роль при жизни. А Набоков и Реми­ зов, посмертно, из эмиграции, возвращаются на родину как новое, сегодняшнее достояние. И воз­ никает обмен ценностями между прошлым и на­ стоящим, между Востоком и Западом, между оторванными друг от друга или оборванными ветвями культуры.

А в результате, даже на наших заседаниях, здесь, в Венеции, мы вновь и вновь возвращаемся невольно к вопросу о природе искусства и его происхождении. И выслушиваем, и высказываем различного рода теории на сей счет — от марк­ систских до фрейдистских, от искусства как сред­ ства коммуникации до искусства как запасного клапана или выхлопной трубы, дающей человеку и обществу выразить затаенные, скрытые устрем­ ления. И вдруг оказывается, что Пушкин и Лер­ монтов, Достоевский и Маяковский — это тоже диссиденты. А если расширить это понятие, то и всякий художник в истории нового времени тоже всегда « диссидент » по отношению к жизни или какой-то устаревшей традиции. Диссидентство оказывается просто синонимом искусства.

По поводу всех этих концепций и аналогий можно много спорить. Но дело, мне кажется, не в правоте или спорности той или иной точки зрения. А в том, что эти точки зрения выявляют­ ся и заостряются, так что все мы снова и снова задумываемся над тем, что такое искусство, и над вытекающими отсюда последствиями. В этом смы­ сле российское диссидентство, на мой взгляд, играет определенную роль фермента : оно будит мысль и раздражает восприятие одним уже фак­ том своего незаконного существования.

Когда в Советском Союзе судят писателей и сажают в тюрьму за книги, а западные писатели выступают в их защиту и спрашивают советские власти, как же можно судить писателей, то у властей на этот счет существует одна отговорка :

« Да какие же это писатели ! Это же не писатели, а — уголовники ! ». Когда я это впервые услышал, я, надо признаться, испытал не унижение, а чув­ ство глубокой внутренней удовлетворенности. Еще бы ! Искусство приравнивается к преступлению.

И даже не к политическому, а к уголовному пре­ ступлению. Искусство приравнивается к воровству и к убийству. Значит, оно что-то стоит ! Оно — реальность ! И, может быть, на самом деле — ис­ кусство, всякое искусство, — это преступление ?

Преступление перед обществом. Перед самой жизнью... Так что же оно такое — искусство ? И в чем его зло или добро?..

Словом, диссидентство ставит нас перед новыми, неожиданными проблемами даже в узко-эстетиче­ ском и философском плане. В этом множестве аспектов, которые позволяют нам по-новому взглянуть на вещи, я хочу избрать лишь один пункт и немного на нем задержаться. А именно, меня особенно занимает тема самоценности искус­ ства, которое и в воде не тонет и в огне не горит.

Когда это наблюдаешь более или менее присталь­ но появляются странное чувство и еретическая мысль, которую я и хочу высказать. Появляется ощущение, что искусство где-то выше действи­ тельности и важнее жизни. И это не потому, что оно возносится в какие-то заоблачные сферы. И не потому, что оно презирает малых сих. Я не имею в виду эстетизм. Наверное и он законен, хотя и мелок в этом общем превосходстве искус­ ства над действительностью. Напротив, я имею в виду искусство, которое порой опускается до самых низин жизни и говорит о ней больше, чем та сама о себе знает. И всё же оно независимо от жизни.

На примере так называемых диссидентских про­ изведений мы это видим. Искусство свободнее и сильнее и жизни, и самих авторов, которые со­ здают эти вещи. И в этом смысле оно выше дей­ ствительности.

Чтобы не впадать в излишнюю выспренность и философскую отвлеченность, я позволю себе в виде иллюстрации сослаться на один анекдот. Это анекдот об искусстве.

Дочь одного американского миллионера отлича­ лась страстностью темперамента, широтою нрава и богатством воображения. Короче говоря, произ­ водила перманентную сексуальную революцию. И вот тогда, чтобы единственная дочка не впала в окончательный разврат, старый миллионер за свои доллары нанял актера, чтобы тот, так сказать, перевоплощался из одного любовника в другого любовника, в зависимости от капризов дочери.

Сначала дочь миллионера захотела иметь в по­ стели простого английского моряка. И актер пре­ красно исполнил эту роль. Он ложился в гряз­ ных ботинках на ее кружевное одеяло, пил виски, курил трубку и непрестанно матерился. Вскоре он ей надоел, и она захотела обзавестись изыскан­ ным восточным принцем. И тот же самый актер сыграл роль принца, и она была с ним счастлива некоторое время. Но потом потребовала другого, пятого, десятого. И все эти невероятные роли и пожелания исполнял один актер. Так продолжа­ лось довольно долго, пока однажды она не пошла в театр. Там она увидала своего возлюбленного на сцене и вдруг поняла, что во всех этих обли чиях выступало перед нею одно и то же лицо. И тогда она ему сказала :

— Милый, я не хочу больше ни английского моряка, ни восточного принца... Я хочу только тебя, одного тебя — в жизни...

— Ах, мадам, — он ей ответил, — то была сила искусства. А в жизни, в жизни — я импотент...

Я рассказал этот печальный анекдот — на тему соотношения искусства с действительностью — в том именно смысле, что искусство выше дей­ ствительности.

Но не надо обольщаться. Лично я не считаю, что художественная работа, даже самая хорошая, повлечет какие-то решительные сдвиги и пере­ мены в обществе. Мы здесь поговорим и разой­ демся, мы напишем любые художественные про­ изведения со всей выразительной силой, а обще ство все равно будет двигаться к своему светлому концу. В этом отношении я пессимист. А выра­ жаясь советским словом, я не верю в воспитатель Конечно, мы все знаем, как влияет порой лите­ ратура на поведение людей. Но мы не в состоянии учесть и регулировать это влияние. И слава Богу...

Мне в лагере один старый уголовник поведал, что вором и бандитом он сделался, прочитав в семнад­ цать лет замечательный рассказ Максима Горь­ кого «Челкаш». Мы знаем, что из-за «Вертера» Гете некоторые молодые люди даже стрелялись.

А другим молодым людям тот же « Вертер » помог спастись от самоубийства. Читая, глубоко читая поэму Лермонтова « Демон », можно стать мисти­ ком. А можно стать — атеистом. Мой отец, на­ пример, читая Достоевского, из дворянской семьи ушел в революционеры. А я знаю мальчиков, которые, начитавшись Маяковского, из комсо­ мольцев перешли в диссиденты. А можно под того же Маяковского расстреливать диссидентов.

Так что искусство обладает весьма обратимой энергией. Но, независимо от практических резуль­ татов, эта энергия сосредоточена в самом искус­ стве, в искусстве как таковом.

С другой стороны, чтобы нам не обольщаться, надо помнить, что человечество и человек пре­ красно могут обойтись и обходятся безо всякого искусства. Без еды мы не проживем и без земли не проживем, и без полиции, и без промышлен­ ности. Среди этих институтов лишь одно искус­ ство является занятием праздным и необязатель­ ным. Если бы мы, все писатели в мире, в одну ми­ нуту провалились в тартарары, ничего бы особен­ ного не произошло. Один знаток социализма мне как-то доказывал в тюрьме, что вообще всех пи­ сателей надо посадить в сумасшедшие дома, чтобы они не мешали человечеству жить спокойно и нормально.

Но теперь, в виде контраста к сказанному, пред­ ставим не только нашу современность, но вообще всю историю человечества — без искусства... Не сидели бы мы здесь в Венеции. Да и не было бы Венеции. И не было бы Италии. И не было бы России. Не было бы и не сохранилось бы ничего в истории. Мы были бы как гунны, или как обры, которые прошли и сгинули, ничего не оставив, ничего не создав.

Поэтому я и думаю, что искусство выше и зна­ чительнее действительности. То есть, искусство — это самое ничтожное и ненужное, что есть на свете. И вместе с тем оно, искусство, заключает в себе и соль и смысл всего, что существует, и всего, что происходит.

Откуда возникает такое противоречие, такая альтернатива? На мой субъективный взгляд, всё это объясняется тем единственно, что в начало мироздания, природы, истории, общества и любого существа — заложено искусство. В начале было искусство, а потом уже наступила действитель­ ность.

Здесь высказывалось мнение, что искусство это, возможно, сон, который необходим человеку, позволяя ему отдыхать и проецировать в образах свои помыслы и комплексы. После чего человек вновь возвращается к реальности. Мне хотелось бы перевернуть эту теорию. Разумеется, в виде гипотезы, в виде предположения, пускай и сом­ нительного. А что если искусство это и есть, по сути, единственная реальность ? А так называемая действительность это уже сон или, если угодно, надстройка над искусством. И без искусства, вне искусства действительность сама по себе ничего не значит и ничего не стоит. Не было бы никакой действительности, если бы не было искусства. И поэтому в виде реликтов или, как говорит совет­ ская власть, в виде диверсий, идеологических ди­ версий, противозаконно и преступно, искусство время от времени проявляется и дает о себе знать.

Как язычки пламени из-под земли. И как худо­ жественная первооснова жизни. Как напоминание о том, что такое на самом деле история и что такое природа.

Вот один из возможных аспектов и одно из частных значений советского художественного диссидентства.

ПОКУПАЙТЕ РУССКИЕ ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ :

ВЕСТНИК РХД (Париж-Нью-Йорк-Москва), ВРЕМЯ И МЫ (Тель-Авив), ГОЛОС ЗАРУ­ БЕЖЬЯ (Мюнхен), ГРАНИ (Франкфурт-на Майне), ДВАДЦАТЬ ДВА (Тель-Авив), КОВЧЕГ (Париж), КОНТИНЕНТ, НАША СТРАНА (Буэнос-Айрес), НОВОЕ РУССКОЕ СЛОВО (Нью-Йорк), НОВЫЙ ЖУРНАЛ (Нью-Йорк), ПОСЕВ (Франкфурт-на-Майне), РУССКАЯ МЫСЛЬ (Париж), РУССКОЕ ВОЗРОЖДЕНИЕ (Париж-Москва-Нью Йорк), СИОН (Тель-Авив), ТРЕТЬЯ ВОЛНА (Фран­ ция), ЧАСОВОЙ (Брюссель), ЭХО (Париж).

ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО СОВЕТСКОМУ ПИСАТЕЛЮ ВЛАДИМИРУ БОГОМОЛОВУ *) Уважаемый Владимир Осипович !

Вы написали превосходный роман « В августе сорок четвертого... » Он превосходен во всех отно­ шениях, но есть в нем один аспект, особенно болезненно и остро задевающий меня и моих со­ отечественников : это польский вопрос и его кон­ кретное решение на Виленщине летом 1944 года.

Многие стороны этой проблемы в Вашей трактов­ ке вызывают у меня возражения, и поэтому я обращаюсь к Вам с письмом в надежде, что, выра­ зив в романе свою, авторскую точку зрения, Вы, быть может, согласитесь выслушать мнение Ва­ шего польского читателя.

Мои слова не пустая вежливость, не лицемер­ ный прием, когда сперва хвалят, чтобы потом резче ударить: я действительно высоко ценю Ваше перо, и я не одинок в этой оценке. Ваши рассказы « Иван » и « Зося », благодаря экраниза­ ции, известны в Польше почти каждому. В поль­ ской периодике печатались Ваши миниатюры о войне, которые потом вошли в сборники воен­ ной прозы. Вы принадлежите к военному поколе­ нию, война отразилась на Вашей судьбе, Вы умеете рассказать о ней эмоционально и остро, не взвешивая чувства на аптечных весах. Мы узнали Вас как правдивого гуманиста и человека, *) Печатается с сокращениями. Полный текст в польском самиздатском журнале « Запис», № 1, 1977.

Перевод Вадима Меникера.

духовного близкого Польше (очевидное свиде­ тельство тому — « Зося »). Мы видели, что Вы ощущаете всю тяжесть проклятого наследия эпо­ хи беззакония — достаточно прочесть монолог бывшего бериевца из Вашего « Соседа по палате ».

О новом романе и его нелегкой судьбе мы слы­ шали давно. Мы знали, что Вы рассчитывали на то, что после русского издания он быстро попадет и к польскому читателю. И мы ждали его с нетер­ пением;

мы доверяли Вам и чувствовали, что ро­ ман может стать событием.

Он и стал событием, но нас, поляков, он удивил и огорчил. Я убежден, что переводить и издавать роман по-польски не следует. Это нанесло бы неисчислимый ущерб процессу нашего действи­ тельно искреннего сближения, то есть делу, ко­ торое должно быть столь важно для людей до­ брой воли по обеим сторонам границы.

Будь Ваш роман дешевой однодневкой — не стоило бы из-за него и копья ломать. Но он пре­ восходен (за исключением одного только поль­ ского аспекта), тиражи его растут, и сила Вашего таланта служит, к сожалению, злому делу, спо­ собствуя возникновению ложных понятий в со­ знании сотен тысяч читателей.

Вы отлично, преодолев стереотипы сенсацион­ ных повестушек, показали, как действует опер­ группа советской контрразведки летом 1944 возле Лиды. Работа эта жестокая, кропотливая, опас­ ная, не выбирающая средств. Цитирую одного из героев :

« Контрразведка — это не загадочные красотки, рестораны, джаз и всезнающие фраера, как пока­ зывают в фильмах и романах. Военная контрраз ведка — это огромная тяжелая работа... Четвер­ тый год по пятнадцать-восемнадцать часов каж­ дые сутки — от передовой и на всем протяжении оперативных тылов... Огромная соленая работа и кровь... Только за последние месяцы погибли де­ сятки отличных чистильщиков, а вот в ресторане я за всю войну ни разу не был ».

Так это и видишь у Вас. И любишь ты этот род войск или нет, а чувствуешь ясно: изобра­ жение настолько правдиво, насколько это сегодня возможно. Это уже заслуга внелитературная — Вы просто продвинули еще на шаг вперед наше знание о прошлом, переступив строго очерченную границу дозволенного. Говорят, это стоило Вам трудов: сфера эта не любит прямого освещения и охотно прячет свои тайны с помощью все тех же « красоток, ресторанов и джаза » — всего, что так приятно щекочет нервы.

Но этого мало. В короткой сцене у Сталина Вы преуспели в том, на чем сломалось несколько перьев, в том, что на жаргоне Ваших контрразвед­ чиков называется « моментом истины ». Ваш Ста­ лин — это не карикатура и не панегирик. Мы видим политического деятеля и вождя, диктатора и сатрапа, который ломает все нормы во имя собственных идей и методами психического тер­ рора мобилизует огромные силы и средства на достижение целей, признанных им главными. А методы эти неэффективны, несмотря на страх, или скорее из-за страха, которым наполняет своих подданных генералиссимус — потому что небольшая группа специалистов, если ее не будут подгонять и не помешают, сделает в точности то, на что распоясавшийся сталинский волюнтаризм направляет массы солдат и оперативников, с генералами, начальниками спецслужб и руковод­ ством НКВД, где все друг другу мешают и оказы­ ваются явно лишними. Это — пресловутая капля воды под микроскопом писателя. Малая деталь обнажает механизм всей системы. Вас можно по­ здравить — показать такое и довести до печати в 1974 году — поистине успех.

А теперь прошу простить меня за прямой во­ прос : польский аспект в Вашем романе — это издержки, которые Вы сознательно решились понести, чтобы получить право на « момент исти­ ны »? Это обеспечение тыла для достижения свободы маневра на «главном» направлении Вашего романа? То есть — не впадаете ли Вы в нарочитую ортодоксальность именно в этом пунк­ те ради того, чтобы Вас нельзя было бы обвинить в идеологической нечеткости ? Если это действи­ тельно так, значит Вы все понимаете, во всем отдаете себе отчет, и попытка моего с Вами от­ кровенного разговора с этого момента — бессмы­ сленна. Ибо только Ваша собственная совесть может спросить у Вас : имели ли Вы моральное право на подобную калькуляцию ?

Допускаю, однако, и такую возможность, что войдя в круг вопросов, связанных с Вашей био­ графией, но ставших уже историей, Вы просто поверили себе прежнему, восстановили свой прежний горизонт мышления молодого офицера, который знает то, что видит, а еще больше то, о чем постоянно слышит от начальства и пропа­ гандистского аппарата. Такое знание упрощено до основных однозначных формул. Умещается среди них и формула « реакционного подполья » и « на ционалистических банд » — формула очевидная и неколебимая.

И на исходе тридцатилетия, которое для нас всех было порой глубочайших прочувствований и размышлений по самым основным вопросам, та как формула по-прежнему достаточна для Вас ?

Именно для ВАС ?

Мне представляется это маловероятным, но, повторяю, я допускаю такую возможность. Обя­ зан ее допустить, если уже на четвертой странице романа находим такую сноску : « АК (Армия Крайова) — подпольная вооруженная организа­ ция польского эмигрантского правительства в Лондоне, действовавшая на территории Польши, Южной Литвы и западных областей Украины и Белоруссии. В 1944-1945 годах, выполняя указа­ ния лондонского центра, многие отряды АК про­ водили подрывную деятельность в тылах совет­ ских войск: убивали бойцов в офицеров Красной Армии, а также советских работников, занима­ лись шпионажем, совершали диверсии и грабили мирное население. Нередко аковцы были обмун­ дированы в форму военнослужащих Красной Ар­ мии ».

Это начало. А далее — монолог одного из ге­ роев : « Аковцы, устраивая засады, обстреливали на дорогах автомашины, убивали в первую оче­ редь военнослужащих ». Затем — документаль­ ный отчет о ликвидации аковской радиостанции и рапорт о подрывной деятельности представите­ лей Лондонского правительства. В следующей части романа мы слышим разговор офицеров со­ ветской контрразведки о « бандах аковцев », а затем находим рапорт о столкновении с « бандой, численно свыше двухсот человек, предположи­ тельно аковцев » и описание ликвидации этой банды. Это документы. Кроме того, связной сверхважной группы абвера, для обезврежения которой проводится вся игра в Вашем романе, — бывший польский офицер Чеслав Комарницкий.

Владимир Осипович ! Вы слишком опытный ли­ тератор и Ваш роман настолько продуман во всех деталях, что мне не нужно Вам доказывать и объяснять, что такой подбор и сочетание свиде­ тельств и документов о польском подполье и о поляках вообще должно вызвать у Ваших чита­ телей однозначное впечатление: польские под­ польные организации занимались прежде всего антисоветскими диверсиями и не чурались со­ трудничества с немцами. Не буду также убеждать Вас, что симпатичный, тепло обрисованный образ польской дамы, пани Гролинской, не может этого впечатления ни уравновесить, ни исправить, ибо здесь Вы включаете иную, эмоциональную сферу, которая к тому острому и сознательно односто­ роннему сведению счетов просто не монтируется.

Эмоциональные свидетельства приятны нам и уже известны из « Зоси », но на этот раз гораздо важнее добросовестность и честность в главном и существенном.

Возможно, Вы возразите : но ведь было именно так, и мы, советские офицеры, так воспринимали тогда ваше подполье, такие отчеты писались...

Согласен. Однако роман Ваш написан тридцатью годами позднее, и Вы отлично сумели использо­ вать в нем оптику отдаленной перспективы, ставя ее в контраст с документальными свидетельства­ ми тех дней. Ведь Ваш Сталин — это Сталин, увиденный из нашего времени. Ни в коем случае не могли Вы так глубоко рассмотреть его тогда, в сорок четвертом — разве не так?

Итак, я возвращаюсь к моему предположению :

отечественные проблемы Вы переосмыслили по новому, а судьбы поляков, близких, казалось бы, Вашему сердцу, Вы законсервировали, вольно или невольно, в упрощенных формулировках сталинского времени и такими бросили на бумагу.

Вы, возможно, в свою очередь, скажете : ведь я не писал книгу о польском вопросе, и вы, поляки, были нужны мне только как компоненты истори­ ческого фона. На это я отвечу : то, что для Вас второстепенно, — бередит наши старые, все еще незаживающие раны.

Когда-то Вы написали волнующий рассказ « Сердца моего боль », в котором вспоминаете своих павших и думаете о России, где « каждая вторая-третья семья оплакивает кого-то, кто не вернулся »... Мы уважаем ваше страдание, мы сочувствуем ему. Что же помешало Вам, полоно­ филу, отнестись с уважением к нашей националь­ ной трагедии ?

Владимир Осипович, мне кажется, что уже тогда, восемнадцатилетним солдатом, вы должны были хоть немного почувствовать, чем во время войны была для нас, поляков, Армия Крайова ?

С какой мощной вооруженной антинемецкой борьбой ассоциируются для каждого поляка эти две буквы АК, столь превратно и однозначно ис­ толкованные в Вашем романе. Неужели не дошла до Вас — эхом или настроением — трагичность положения АК на Виленщине ? Напомним на секунду исторические реалии : это были как из­ вестно, польские вооруженные силы, подчинен­ ные официальному, признанному польскому пра­ вительству в Лондоне, и действовавшие на тер­ ритории, которая входила в состав бывшего поль­ ского государства, в то время, когда ни один мир­ ный договор еще не определял окончательно на­ ших границ. Я не уполномочен распутывать то, что так страшно осложнилось в судьбе людей, вчера еще считавшихся союзниками, а сегодня признанных врагами : была ли это большая и жестокая политика, наивные расчеты, простой обман, веления солдатского долга, отчаяние, рас­ терянность, жажда мести?.. Я не намерен за­ щищать все это оптом : в сплетении действий и противодействий делалось тогда все... даже и то, о чем пишется в ваших донесениях. Но это были лишь звенья некоей цепи причин и следствий.

Годится ли так — полностью это игнорировать ?

Ведь одним из звеньев цепи, самым ее началом — были решения и холодные расчеты деспота, поведение которого в главном для Вас аспекте Вы сумели осветить точно и оценить достойно.

Так можно ли от второстепенного для Вас вопроса отделаться трафаретным ярлыком — « банди­ тизм » ?

Я знаю, что писать обо всем этом правду — задача трудная, может быть, в настоящее время для писателя невыполнимая. Но тогда позвольте поставить прямой вопрос, даже если он выходит за рамки литературной критики : а не могли бы Вы обо всем этом промолчать, как промолчали Вы о мыслях Сталина по поводу варшавского восстания, ограничившись высказыванием, что « польский вопрос » для него был « пожалуй, са­ мым сложным среди других ».

Что же касается нас, поляков, то мы научи­ лись молчать о трудных проблемах нашего про­ шлого и терпеливо ждать, когда настанет пора воздать им должное (хотя именно эти проблемы умеет рассматривать, постоянно к ним возвра­ щаясь, один из наших самых выдающихся писа­ телей — Тадеуш Конвицкий). Молчание — это в некотором смысле программа-минимум. Такая программа вытекает из понимания реальной си­ туации, в которой мы живем. Но мы не хотели бы говорить самим себе неправду или слушать ее от других. А упрощенные, односторонне избран­ ные фрагменты сложной правды, толкуемые как часть, заменяющая целое, — это и есть неправда.

Мы должны обладать по возможности ясным и трезвым осознанием самих себя в прошлом и настоящем. Мне кажется, что самые ценные по иски современной советский литературы идут в этом направлении. И Ваша книга, пока она стоит на Вашей национальной основе, тоже служит этой цели. Почему же именно Вы именно так должны были написать о нас ?

Раз уж речь зашла о молчании : сначала я полагал, что единственно возможное — обойти Ваш роман молчанием. Однако главный редактор одного из наших литературных журналов *) вы­ ступил с жаркими похвалами по адресу романа.

Указав на несомненные его достоинства, критик подкинул к концу также и « восхищение поль *) Ежи Путрамент, главный редактор еженедельника « Литература ».

скостью », сославшись при этом, конечно же, на пани Гролинскую. А в заключение, сообщая об успехе романа, критик прозрачно намекнул, что книга должна быть издана также и у нас. Мне это показалось уже слишком...

У меня, конечно, нет никаких доказательств — я только могу Вас заверить, что пишу это, как и всё в этом письме, искренне и с доброй верой :

я пытался сопоставить свои чувства с чувствами возможно большего числа людей, читавших ро­ ман. И я утверждаю решительно, что мнение ци­ тированного выше редактора — изолированное и единичное. Не принимайте его за мнение польских читателей. Польское издание книги принесло бы вред, который трудно было бы исправить, ибо по понятным причинам мы не могли бы себе позво­ лить свободную дискуссию. Потому в обществе распространилось бы чувство оскорбления за не­ справедливое толкование вопроса, оскорбление тем более сильное, что его по необходимости пришлось бы прикрывать молчанием или ложной фразеологией. А какая же от этого польза ?

Насколько мне сейчас известно, роман по-поль­ ски не выйдет. И это, пожалуй, самое разумное, что можно сделать.

Однако я знаю, что советские издания романа множатся, книга Ваша имеет огромный успех, ее читают и воспринимают с энтузиазмом всё, что она несет в себе;

включая и то, что вызывает наше недоумение и беспокойство. Ваш роман уже живет своей жизнью, и Вы уже не можете на нее повлиять. Однако в Вашей власти решить, что будет с последующими изданиями. И каковы будут Ваши новые книги. А Вы дали нам право предъявлять Вам самые высокие требования.

Надеюсь, что Вы захотите понять меня пра­ вильно.

С уважением.

Анджей Дравич НАМ ПИШУТ :

«...а на каком основании вы пропаганди­ руете белогвардейские, монархические изда­ ния, вроде журнала « Часовой » ?!.. » НАМ ПИШУТ :

«... как вы могли в объявлении периоди­ ческих изданий поставить рядом имена жур­ налов « Русское Возрождение » и « Сион » ?!» ОТВЕЧАЕМ :

Поставили по алфавиту : « Русское », а по­ том « Сион ». Мы — не пропагандируем, но рекомендуем читать и знакомиться с раз­ личными взглядами и направлениями мысли, независимо близки они нам или чужды и враждебны. В этой связи, в порядке обзора русской периодики, мы намерены иногда цитировать высказывания, показавшиеся нам достойными внимания, — цитировать, не ставя отметок и не вдаваясь в подробно­ сти — с чем согласны мы, а с чем не соглас­ ны. Читайте — сами.

СИНТАКСИС ЧИТАЙТЕ ЖУРНАЛ « ДВАДЦАТЬ ДВА » :

« Три рецензии в библиографическом раз­ деле посвящены книгам, написанным за железным занавесом. Мы отдаем должное Хейфецу, Зиновьеву, авторам сборника « Па­ мять ». Мы преклоняемся перед пафосом их риска, гражданской и человеческой смелос­ тью, стремлением к правде, заставившем их — в российских условиях — написать и издать свои беспредельно смелые книги. В этом стремлении к правде мы — с ними. Но именно уважение заставляет и нас, в свою очередь, говорить с ними так, как они того хотят и заслуживают — как с авторами, а не как с героями или, того хуже, с покойника­ ми, о которых « либо хорошо, либо ничего ».

« Двадцать два », № 3, август Заказы по адресу :

« 22 » Р.О.В. 7045, RAMAT-GAN, Israеl СИНТАКСИС № СОДЕРЖАНИЕ : H. Рубинштейн — Когда труба трубила о походе;

Юлий Даниэль — Выше других;

Андрей Синявский — « Тем­ ная ночь... »;

Лев Копелев — О смертной казни;

Александр Янов — Идеальное госу­ дарство Геннадия Шиманова;

М. Каганская — Отречение. От « Машеньки » к « Лолите » ;

Абрам Терц — Анекдот в анекдоте;

М. Роза­ нова — Возвращение. Памяти Галича.

СОДЕРЖАНИЕ В защиту Александра Гинзбурга СОВРЕМЕННЫ ПРОБЛЕМЫ А. Пятигорский. В сторону Глюксмана Л. Ладов. Несколько мыслей о России, спро­ воцированных современными « славяно­ филами » Олег Дмитриев. Не называя имен (интервью) Андрей Синявский. Называя имена (коммен­ тарий) ЛИТЕРАТУРА И ИСКУССТВО Наталия Рубинштейн. Дом без поэта Биеннале — Игорь Голомшток. Встреча Жорж Нива. « Вызов » и « провокация » как эстетическая категория диссидентства. Абрам Терц. Искусство и действительность. Анджей Дравич. Открытое письмо советско­ му писателю Владимиру Богомолову. Журнал « Синтаксис » благодарит за материаль­ ную поддержку Альфреду и Мишеля Окутюрье.

Отвергнутые рукописи не возвращаются и по их поводу редакция в переписку не вступает.

Цена номера 15 фр. франков.

Подписка в редакции на 4 номера — 50 фр. фр.

Пересылка за счет подписчика.

P.I.U.F., 3, rue du Sabot, Paris 6' АЛЕКСАНДРУ ГИНЗБУРГУ, редактору первого журнала и СИНТАКСИС " (Москва, Самиздат, 1959-1960), - посвящается

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.