WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 2 ПАРИЖ 1978 Журнал редактируют :

А. СИНЯВСКИЙ М. РОЗАНОВА Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SYNTAXIS 1978 © Электронное издание «ImWerden» 2005 http://imwerden.de Адрес редакции :

8, rue Boris Vild 92260 Fontenay aux Roses FRANCE...Закончился судебный процес над Александром Гинзбургом: 8 лет лагерей особого режима. 8 лет — за проявление милосердия к лицам неугодным правительству (помощь семьям политзаключен­ ных), за разглашение фактов беззакония и бес­ человечности, фактов нарушения элементарных свобод человека в СССР («группа Хельсинки»).

Парадокс : за то, что человек говорит о наруше­ нии свободы, — его лишают свободы ! За мило­ сердие — наказывают. Вот « внутренняя логика » этого судебного процесса. Но есть еще и « внеш­ няя логика » : после Хельсинки и Белграда, по­ среди «детанта», демонстрация либеральному Западу непреклонной твердости и грубой силы режима, демонстрация волосатого военно-поли­ цейского кулака — с намерением облагодетель­ ствовать этим способом человечество, приведя его в состояние растерянности и страха.

В свое время следователь КГБ на Лубянке сказал мне весело по поводу возможной « реакции Запада » на мой арест : — Ничего ! Мы их знаем!

Пошумят и перестанут...

На то же самое теперь рассчитаны новые су­ дебные процессы (собранные в кулак) — над А.

Гинзбургом, А. Щаранским, Ю. Орловым и дру­ гими диссидентами : « Пошумят и перестанут ! А мы тем временем займем новый рубеж по части ликвидации человеческой свободы! А мы тем временем заставим Запад проглотить еще одну пилюлю!.. » Короче говоря — расчет на равнодушие, на страх и слепое уважение к силе : « Мы вам по­ кажем !.. » Практически для Гинзбурга 8 лет особого ре­ жима (то есть, самого страшного, самого каторж­ ного режима посреди всех концентрационных лагерей в Советском Союзе, тоже имеющих раз­ ные формы и градации) — равносилен приговору к смертной казни. После многих лет тюремного заключения Гинзбург тяжело болен. И этой угро­ зы — смертью — не скрывают сами органы со­ ветской Госбезопасности, 16 месяцев державшие это дело в глубокой тайне, чтобы путем давления на свидетелей, клеветы и шантажа доказать виновность Александра Гризбурга. Недаром, по сообщению ТАСС, на суде присутствовал врач :

чтобы подсудимый не умер раньше времени...

Гинзбург не виновен. Не виновен даже по же­ сточайшим советским законам.

Спасите Гинзбурга — спасите самих себя...

Париж. 14 июля Андрей Синявский Современные проблемы А. Пятигорский В СТОРОНУ ГЛЮКСМАНА В наше время молодой философ боится за свою судьбу, ибо не знает, что это такое. Т. е., он почему-то очень не хочет, чтобы его оплевали при жизни. Или забыли. Он уже не в состоянии быть чудаком, клоуном, кривлякой, вруном. Од­ ному из последних русских и вообще философов — Шестову — было плевать, плюют на него или нет. Его интересовала истина, а не он сам.

И когда он в сотнях повторений ругал европей­ ский и русский рационализм (он не делал здесь этнических различий — не такой был дурак), то хотел лишь одного: серьезности в стремлении к истине, а не серьезности в отношении к самому себе. Нынешние философы (и не только молодые) одеваются и ведут себя как клоуны, потому что они на самом деле не клоуны, а серьезные люди, боящиеся общества и не верящие себе. Вообще, серьезность — от неверия себе. Кьеркегоровская клоунада им совершенно недоступна. Вообще, смотря на дело объективно, можно в некоторых экзистенциалистах (не во всех) увидеть отчаяную попытку подражать Кьеркегору, имитировать его как некий истинный прототип. Но он-то был истинен в своей философской клоунаде, а они, подражая, валяют дурака, ибо не могут больше ни смеяться, ни плакать, как он, бывший Пьеро и Арлекином вместе. Эта цепь дураковалянья тянется с 20-ых годов, теперь столь почитаемых.

Цепь почти генетической передачи философской импотенции от старых к младшим. Я бы не назвал это вырождением философии. Это, скорее, естест­ венная ее подмена чем-то другим, неестественным (как в любви : когда нет одного естественного, его подменяют естественно, но неестественным, выда­ вая последнее за разновидность естественного).

Так, например, Хейдеггер (хотя сейчас в самолете его читать и трудно— но он этого не имел в виду) был слишком академически к себе серьезн, но, все-таки, горячее философское клоунство и в нем прорывалось. Когда же его критиковал Адорно (он, думаю, имел в виду, чтоб его читали в само­ лете !), то это было не клоунство, а жалкое подра­ жательное трюкачество, с которым и в бродячий провинциальный цирк стыдно лезть.

Андре Глюксман пока экспериментирует. Его книга — «Les Maitres-Penseurs » — превосход­ ный образец философского чувства (sentiment philosophique). Она ненавязчиво-субъективна (и в этом — ее достоинство) и очень убедительна (ее главный недостаток). Быть убедительным — глав­ ное качество актера. Актер не может быть фило­ софом : ему верят. Если философу верят — он уже не философ, а актер идеологической сцены.

Но эксперимент Глюксмана и состоит в том в этой книге, что он пытается оторваться от театра и прыгнуть в цирк. Это ему частично удается, но путь к истинной философской клоунаде тяжек и прерывист. И сколько было блестяще начинаю­ щих клоунов, которые испугались утраты полной потери серьезности и дезертировали из живого цирка в мертвый театр (Бернард Шоу, Андре Бретон, Сартр). Когда Сартр описывает Жэне, мы видим, как актер описывает клоуна. Философ клоун себя не перечитывает и на себя не ссыла­ ется (так Шестов рассказывает о Плотине). Ионе­ ско не говорит о себе в своих пьесах, ибо он — клоун. Он фальсифицирует мертвую действи­ тельность, потому что он философ. Глюксман пока еще — на середине этого каната.

У Глюксмана хватило смелости предложить об­ ществу несколько смелых антиобщественных идей. Но у него не хватило последовательности довести до конца то, что он думал, или мог бы думать, если бы хотел. Первый шаг был сделан отважно: он противопоставил рационалистиче­ ское мышление Фихте, Энгельса, Маркса и... Ниц­ ше — бытию несчастных людей. И по существу отождествил человеческое несчастье со своим «новым антропологическим принципом» (став, таким образом, чем-то вроде « Фейербаха навыво­ рот », ибо Фейербах отождествлял с антропологи­ ческим принципом счастье человека, а не его несчастье, в чем он, несомненно, был гораздо глупее Глюксмана, что нетрудно, хотя при этом гораздо умнее Лакана, что очень легко). Итак, раз-два-три! Кто несчастен ? Евреи, конечно, когда их бьют. Цыгане, бродяги, гугеноты (когда их бьют или били). Педерасты, наркоманы и вооб­ ще... кто угодно, когда его бьют. Здесь Глюксман « схватил », « почуял » одну важнейшую черту не Человека, а его Мышления: потенциальность не­ счастья, как универсалию сознания. Художест­ венно анализируя ситуацию сознания, в которой оказывается любой человек, когда его держат в концлагере, пытают в камере, травят собаками или «лечат» нейролептиками, он художественно же обнаруживает, что несчастье есть постоянный потенциальный фактор, а счастье лишь времен­ ная от него, нестойкая производная. (Я не думаю, чтобы две с половиной тысячи лет назад фило­ софы Индии сочли эту идею новой, но Глюксман живет в Париже, где, очевидно, приходить к таким выводам гораздо труднее). Он-то, Глюкс­ ман, en bon philosophe moderne, думает, что это черта общественного бытия людей, живущих в условиях определенных (практически — любых) политических режимов. Но он делает еще один шаг, и говорит, что человека учат быть угнетае­ мым, и что в основе этого научения лежит клас­ сическая европейская гносеология, у истоков которой стоит Рене Декарт — первая мишень Глюксмана. Тот самый Декарт, о котором все лицеисты Франции знают, что он написал cogito ergo sum («я мыслю, следовательно — существ вую»), что он поссорился с дьяволом и что он старался не ссориться с Церковью. Глюксман бе­ рет эту формулу и строит на ее основе ряд отож­ дествлений (в принципе этот ряд может быть про­ должен до бесконечности), позитивных и нега­ тивных. Таких, скажем, как: (1) «Я мыслю, следовательно — они не мыслят»;

(2) « Я мыслю, следовательно — им не надо мыслить» (ибо я уже это делаю);

(3) « Я мыслю, следовательно — они существуют » и, наконец, (4) « Я мыслю, сле­ довательно — Государство существует ».

Ценность и остроумие глюксмановской наход ди — неоспоримы. Из декартовской формулы прямо выводится не знающий себе равных по идиотизму одиннадцатый тезис Маркса о Фейер­ бахе, гегелевская идея « отчуждения » во всех ее кофейно-ресторанных интерпретациях: от роман­ тического Лукача до Франкфуртской школы (ха ха, от ресторана до концлагеря только один шаг !), и сталинская идея надстройки, определяющей в своем развитии базис (« Человек создан для сча­ стья, как птица для полета » — говорил Энгельс, а Альтюссер забыл прокомментировать эту гени­ альную методологическую идею, или у него про­ сто руки не дошли.). То-есть, оказывается, что теория не только изменяет действительность (ре­ волюционная теория, конечно), но что она выше действительности (даже революционной действи­ тельности !). И это Глюксман блестяще показы­ вает на примере русского (хотя он этого не акцен­ тирует в своей книге) отношения к «неудаче» германской революции, отношения, которое мож­ но было бы сформулировать так (с ленинской прямотой и сталинской скромностью — или нао­ борот) : «Да, немцы, конечно, просрали свою революцию, но зато... Германия, это — колыбель теории научного социализма » — или что-нибудь еще в этом роде. Слово « зато» выступает здесь как универсальный методологический ключ к ра­ скрытию смысла всякой исторической ситуации, плохо укладывающейся в рамки теории (форму­ лировка Декарта будет тогда выглядеть примерно так : « Да, вы уже не существуете, но зато я еще мыслю»). Однако, Глюксман, делая этот второй шаг, обнаруживает в этой «линии выведения» еще одно качество — ее аморализм. В самом деле, что же это такое ? Вчерашние гегельянцы сегодня служат в гестапо ! Но это еще полбеды. Самое дурное, что вчерашние герои студенческих бар­ рикад сегодня рвутся к профессорским кафедрам (и получают их). Классическая методология (« Мы диалектику учили не по Гегелю ») превращается не только в метафору всякого этического обосно­ вания, но и во вполне конкретную экономиче­ скую ценность. (Ставлю вопрос : « Может ли Руд ди Дучке превратиться в профессора ? » — Отве­ чаю : «... »). Правда, вчерашние друзья могут и пристрелить (« Ну, зачем же так сразу... ? ») по­ завчерашнего идеолога — «по ошибке » или от размаха революционной практики, но ничего, тео­ рия требует жертв. Между прочим, аморализм возникает всякий раз, когда методология превра­ щается в образ жизни, или заменяет последний.

Замечу при этом, что для Декарта его методоло­ гия была для руководства ума, а не для руковод­ ства жизни. Его теория не применялась на прак­ тике, а была теорией в теоретическом мышлении.

И вообще, строго говоря, декартовская методоло­ гия не есть методология в современном философ­ ском смысле этого слова, и вот почему. Современ­ ное понятие методологии начинается не с Декарта, и даже не с Канта, а с Гегеля. Оно начинается (и, одновременно, и кончается) на одной безумной его выдумке, которая называется «единство логического и исторического» и служит камнем преткновения для всякого философа, увлекаю щегося « молодым» Марксом и старым... ну, Лу качем (старым Сартром увлекаться невозможно).

Суть этой выдумки (в вульгарном пересказе) со­ стоит в том, что логика исследования предмета и « логика » развития объекта некоторым образом совпадают. Но каким образом ? И здесь надо вер­ нуться к формуле Декарта, вернее к одному слову этой формулы — ERGO — «следовательно».

Слово « следовательно » здесь не означает пере­ ход от cogito к sum, от сознания к бытию. Оно есть только знак их параллельности, условный знак того, что между «я мыслю» и «я суще­ ствую » не происходит никаких событий. «Мы­ слю » и « существую » не отделены друг от друга временем в декартовской формуле, иначе она бы потеряла свой единственный смысл, называемый « дуализм ». Или, можно сказать еще так : фор­ мула Декарта служит как бы символом особой структуры сознания, которую можно было бы условно обозначить термином «дуализм». А Глюксман, увлеченный этической интерпретацией этой формулы, наделяет ее свойствами историчес­ кого бытия, превращая ее тем самым в плоское монистическое суждение, что — неинтересно, а потому и есть ошибка. Ошибка тоже — от серьез­ ности. То-есть, от эмоционального пристрастия Глюксмана. То-есть — от его привязанности к собственному своему философскому развитию, к философскому роману с самим собой.

Его антирационализм есть не только отрефлек сированная реакция на общество, но и неотре флексированная реакция на самого себя, на свое интеллектуальное прошлое и настоящее. Поэтому он ищет социального выхода (этического) из философской проблемы (а не наоборот). Поэтому он смешивает страдание с бытием, в то время, как бытие только может быть (а может и не быть) отрефлексировано как страдание. Но реальное философствование начинается тогда, когда стра­ дание уже отрефлексировано как бытие. И начало такого философствования есть тот страшный по­ рог, о который споткнулся еще тогда не старый Сартр и... перестал быть реальным философом (каким, я уверен, он был по природе), и превра­ тился в человека серьезного, в патетического ав­ тора своих « диалектических интервью », в кото­ рых он еще раз попытался «отдать всякому должное и творить суть истории » (как Маркс в «Капитале»). Но, поскольку и это было уже сделано (Марксом), то и это оказалось неинтерес ным. Философский роман не получился (истина отдается только тому, кто ее любит, да и то не всякому). И если верно, что каждый человек — потенциальный лагерник, то из этого никак не следует, что каждый человек — потенциальный мыслитель. При этом, нельзя не согласиться с Глюксманом в том, что некоторых людей лагерь заставляет мыслить, и не только тех, кто там на­ ходится или находился. Но было бы ошибкой думать, что либеральный антисемитизм Фихте и тупой этатизм Гегеля был связан с тем, что они не жили в эпоху лагерных чудес и театрализо­ ванного террора современности. И я совершенно убежден (хотя ни в том, ни в другом случае « кон­ трольный эксперимент» невозможен), что и не побывав в Мертвом Доме и в Подполье, Достоев­ ский все равно бы пришел к тому мироощуще­ нию, к которому он пришел, там побывав.

Третий шаг Глюксмана состоит в том, что он проклинает Учителей Жизни. Учителей, которые обманули ВСЕХ ТЕХ, чтобы Государство терзало их и губило. Учителей, которые, монополизировав общественную мысль, лишали и лишают ВСЕХ ТЕХ их воли к мышлению и их воли к борьбе против государства. И здесь Глюксман экзистен­ циально прав и провиденциально неправ. И я по­ стараюсь объяснить почему. Он прав, когда видит (а их надо видеть !) этих учителей, нездоровых, самоувлеченных и глубоко безвкусных, несущих «в массы» свою Идею (ха-ха, « овладевая мас­ сами, идея становится материальной силой» !), Идею «Человеческого» (ха-ха, « Человек — это звучит гордо! »), чтобы потом очередное государ­ ство смогло « методологически » правильно отде­ лить группу или группы людей и затравить, за­ губить их руками тех масс, которыми овладела идея. И он, Глюксман, видит, как это происходит в каждый данный момент современности в том или ином месте (в той или иной степени — вез­ де !). В самом деле, в прошлом веке сидевшие по чердакам и... кафедрам методологи ждали еще своего часа. Кафедр тогда явно не хватало (сей­ час их в сто, тысячу раз больше). Одному роман­ тику надо было ждать, пока умрет другой клас­ сик, чтоб занять его кафедру. Другой неоромантик (Шопенгауэр) так и остался на всю жизнь не­ счастным полупсихопатом от ненависти к тому же классику. Фихте, все же, как-то с трудом уместился (во времени и пространстве) между двумя классиками — Кантом и Гегелем. Но, вооб­ ще, — было очень тесно, и о полноценной кафе­ дре для Маркса не могло быть и речи (не дожил старик до «кафедрального изобилия» нашего времени, Царство ему Небесное !). В десятых и двадцатых годах нашего века « методологическую волну» частично поглотила революция, а потом — депрессия и тревога предвоенной Европы и России периода «великих чисток» (Институт Красной Профессуры в Москве почти в полном составе отправился в концлагеря — не уберегли !).

Но, все ж таки, их день пришел («...и лысых рать Европу голыми башками будет освещать», как сказал один вовремя застрелившийся поэт). Их день пришел в пятидесятых годах, а сейчас « еще не вечер ». Все они, живые вместе с мертвыми, мертвой хваткой схватили за мозги (простите, Бога ради, за столь дурной вкус !) бедную массу и повели ее « за вечный мир в последний бой » за... Государство (все равно какое — настоящее или будущее) против... Несчастных. И за это Глюксман ненавидит Учителей, Великих Гумани­ стов и Человеколюбцев. За то, что они всегда — против отдельного человека, и за общее, каковым является Человечество, Общество, Государство. И поэтому он посылает всю методологию в одну большую жопу. Именно в этом, я сказал бы, и заключается его экзистенциальная правота. И здесь же она и кончается.

Ибо Глюксман не замечает (потому что вовре­ мя не успел этого отрефлексировать), что идеи Учителей падали на почву человеческого мы­ шления уже общественного. Т. е., такого мышле­ ния Человека (а не отдельного человека), которое было не в состоянии отрефлексировать самое се­ бя как общественное, и потому всегда проявляло себя как монистическое. И оно есть и было таким не от методологии Учителей, а от Жизни, от Судьбы. И в данном случае не важно, где помес­ тить эту судьбу, за Человеком или перед ним (прошу прощенья за сексуальные ассоциации). И основные усилия многих прежних и современных философов и психологов (а не методологов толь­ ко) были направлены сознательно или бессозна­ тельно на то, чтобы не дать совершиться рефлек­ сии в Человеке, чтобы не дать человеку осущест­ вить свое « право » на свое отдельное и частное мышление о себе, как о субъекте общественного сознания. Ибо только он это осуществит, как превратится в необщественного человека (с ма­ ленькой буквы) со своим мышлением. Но только он это осуществит (и тогда у него будет уже новая, иная судьба), он уже не сможет никогда в своей жизни читать не только Маркса, Энгельса, Адорно и Альтюссера, но и... Зигмунда Фрейда с его натуралистическим оптимизмом, и позднего полупсихоаналитического Сартра, и раннего... я не знаю, был ли Лакан когда-нибудь ранним ? Не­ счастный человек с маленькой буквы (и это уже не будет «звучать гордо ») ! Он даже не сможет читать Жоржа Батая (запоздалый эстетический французский рефлекс на « Эстетику » Гегеля). Я не знаю, что он вообще сможет читать. И не придется ли отправить его в особый « библиотеч­ ный концлагерь» и подвергнуть там (принуди­ тельно, конечно) лечению особой марксистской психоаналитической процедурой, чтобы он вер­ нулся к общественному мышлению ? Так в чем же ошибка Глюксмана ? В том, что он, выделив всех несчастных {сейчас несчастных) в особую группу, вновь возвращает их (и нас вместе с ними) к категории общего, к той структуре созна­ ния (псевдоструктуре — точнее говоря), которая не даст ни им, ни нам понять, что с ними (и — с нами) на самом деле происходит. Очевидно, что парадокс человеческого (и — всякого) сознания заключается в том, что от такой структуры созна­ ния, как « мышление-существование », очень лег­ ко перейти (исторически, а не только логически) к псевдоструктуре « бытие, как социальное бы­ тие », или « сознание, как отраженное бытие ». Но сделать обратный переход — невозможно или очень трудно. Отбросив методологию, Глюксман сделал только полдела. У него не хватило сил « порвать с историей ». С историей вообще, и своей собственной — в особенности. Отвергнув идею исторического детерминизма, он не решился освободиться и от идеи исторического бытия, ибо тогда был бы риск, что он останется « совсем один » (как остался « совсем один » Ницше, порвав с Вагнером). А ведь « остаться совсем одному » есть начало всякого реального философского фи­ лософствования. Теперь — последнее замечание.

Особенность и яркость марксизма не ограничива­ ется « единством логического и исторического », а также и тем, что он превратил гегелевскую идею «из догмы в руководство к действию ». Гораздо интереснее здесь другое: « единство логического и исторического » незаметно превратилось в « аб­ солютное единство исторического процесса » вну­ три себя самого. Эта идея гораздо ближе к « руко­ водству к действию », чем к « догме ». Современ­ ный философ уже не может верить этой идее или любить ее так горячо, как « близнецы-братья» :

Ленин и Троцкий, или Сталин и Мао (« Сталин и Мао слушают нас »), или Маркузе и Адорно, или...исторические подмостки любят парность. Но она невероятно стойка психологически, эта идея. Она психологически — католична (и теологически — неопровержима). По существу Маркс в своей фи­ лософии был католиком, Фрейд — тайным като­ ликом, а Гегель — раскаявшимся протестантом.

Все они « освободились » от Судьбы, взяв вместо нее — историю, филогенез, эмбриологию (пред­ ставляю, каким огромным облегчением это яви­ лось для Судьбы). Ведь всякому дураку ясно, что « судьба играет человеком », а история — дело серьезное. Никакой игры. Или, скажем так:

Судьба — цирк, а история — театр. Покинув в своем мышлении неотрефлексированную им исто­ рию, философ оказывается перед психологичес­ кой (или, в смысле Гуссерля — логической) необ­ ходимостью смены типа своей сознательной жиз­ ни. Ибо единство исторического процесса было тем единственным, на основе чего для него еще оставалась возможность рефлексии над своей личностью, над своей психической жизнью, над своей психической смертью. Уж умереть-то надо обязательно исторически. Это может сделать жизнь современного серьезного философа такой «психотической сонатой » (пример — Сартр), от которой не только Лакан, но и сам Лэнг не выле­ чит. Ведь остаться одному в пространстве — еще куда ни шло, но во времени — просто невыноси­ мо (ха-ха, а интересно, может ли существовать Время без Государства ?). Тут-то и кроется за­ гвоздка всей ситуации Глюксмана — он серьезен, т. е. он связывает себя с единым процессом — это и есть серьезность, губительная не только в философии, но и в любви, в искусстве, в поэзии (где она превращается в личный пафос). Маркс «творил суть истории», ибо он был серьезен.

Глюксман послал исторический детерминизм Маркса в жопу, вместе с этатизмом Фихте и Геге­ ля, но пока у него не хватает решимости сказать, что и его « народ » слушает методологов не только потому, что методологи коварны, но и потому, что сам народ — глуп. И у него не хватает реши­ мости отрефлексировать свою жизнь и смерть как свою: ведь он, по крайней мере философски, хочет умерет вместе со своими «несчастными», боясь полностью «вынести себя» за пределы исторического процесса. Но только избавившись от истории, человек получает возможность по­ слать, наконец, в жопу самого себя и стать дей­ ствительно настоящим философом.

Л. Ладов НЕСКОЛЬКО МЫСЛЕЙ О РОССИИ СПРОВОЦИРОВАННЫХ СОВРЕМЕННЫМИ « СЛАВЯНОФИЛАМИ » *) Одной из роковых особенностей русского на­ ционального духа, по-видимому, является какая то неизбывная нетерпимость к оппоненту, неуме­ ние вести полемику « парламентскими » методами, склонность к очернению и ошельмованию как к последнему и самому вескому аргументу в споре.

Таковы мы в быту, таковы мы и в политике, и не слишком трудно проследить, как знаменитые « сам дурак ! » или « а еще шляпу надел ! » обо­ рачиваются отсутствием демократических и пра­ вовых институтов, разнузданной бранью газет, а в революционные времена и залпами чрезвычаек.

К сожалению, чудом восставшая из праха в последнее десятилетие русская общественная мысль, еще пребывая в младенчестве, уже демон­ стрирует все те же опасные свойства. И в этом смысле весьма характерно выступление Л. Боро­ дина в защиту русского духа от критики с пози­ ций «иноплеменного взгляда» («Грани», №96).

Л. Бородина не устроили статьи Алтаева, Горско­ го и некоторых других авторов в «Вестнике РСХД », но вместо попытки вести спокойный вра­ зумительный диалог, Л. Бородин обнаруживает слишком уже знакомую большевистскую непри-.

миримость, стремление сразу же размежевать « друга от недруга », « единомышленника от зло *) Из материалов Самиздата.

умышленника » (как будто других членений на свете не бывает), определить, кто не с нами, а, значит, против нас. Употребляя слово « больше­ вистский » применительно к Л. Бородину, я не хочу обидеть его, но и не оговариваюсь, ибо в отличие от него самого и некоторых других со­ временных мыслителей (включая Солженицына) полагаю, что большевизм — явление сугубо рус­ ское, сколь упорно ни возводили бы мы его к Марксу с его манифестом и сколь упрямо ни пытались бы изобразить русскую революцию де­ лом рук инородцев, национальных меньшинств, а то и вовсе чем-то вроде нашествия марсиан.

Глубочайшие корни русского большевизма, как мне думается, надо искать не в лозунгах и идео­ логических платформах — они-то могут быть по случаю социалистическими, а по случаю право­ славными, — а в отношении к этим лозунгам и к лозунгам, им противостоящим, в терпимости или нетерпимости, в сознании своего как лучшего (неважно, называется ли это лучшее « святым» или «единственно научным »), в подмене фактов эмоциями. Л. Бородин не замечает, что невольно питается соками этих корней, как не замечает он смешного положения, в котором оказывается, когда, буквально следуя В. Ульянову, уничижи­ тельно, как ему кажется, именует своих оппо­ нентов « господами », забывая о том, что сам-то он давно не числится в « товарищах ».

Это хочется сказать о форме статьи Л. Боро­ дина. Суть же ее, если оставить в стороне пута­ ные рассуждения по поводу определения термина « интеллигенция », сводится к обсуждению вопро­ са о том, кто имеет право говорить и писать о России и кто не имеет такого права. Само возник­ новение такого вопроса настолько тесно связано с целым комплексом событий в политической и духовной жизни страны в последние годы, что нам придется хотя бы кратко дать свою оценку истекшего десятилетия, с тем чтобы наша пози­ ция заняла свое место в более широком контексте.

Оглядываясь назад, можно сказать, что появле­ ние в первые же годы правления послехрущев ской олигархии так называемого « демократичес­ кого движения » (точнее было бы, назвать его « демократическим брожением ») было проявле­ нием своего рода слома, кризиса или даже рево­ люционного поворота в сознании определенной части интеллигенции. Тут как нельзя лучше под­ твердилось общесоциологическое правило, соглас­ но которому революции происходят не тогда, когда жить абсолютно плохо, а когда период улучшения, а следовательно, надежд, сменяется застоем или попятным движением. Именно таким временем надежд была эпоха Хрущева. Несмотря на немалые жестокости и этого периода, на поли­ тические репрессии, суровые порядки в местах заключения, периодические гонения на творчес­ кую интеллигенцию, время это вспоминается на мрачновато-сером фоне последующих лет как картина свежего весеннего цветения, выполнен­ ная в пастельных окуджавовских тонах. Приход к власти Брежнева, совпавший к тому же с про­ цессом Синявского и Даниэля, был воспринят многими интеллигентами, и, надо сказать, оши­ бочно, как начало реставрации сталинщины, хотя на самом деле это была всего-навсего резкая ос­ тановка наметившейся эволюции в сторону неко торого либерализма. И, как всякая резкая оста­ новка, она повлекла за собой сумятицу и разброд :

одни уцепились за поручни, а другие « попадали » по ходу прежнего движения. Не будем описывать всех дальнейших перипетий возникшей конфрон­ тации между « стоящими » и « падающими ». Нам важно здесь отметить одно: в какой-то момент стало очевидным, что диссидентское движение носит исключительно западнический характер, что подавляющее большинство его участников вдохновляется образом Запада : кто — высоким уровнем тамошней жизни, кто — существующими там свободами, кто — техническим прогрессом.

Эта западная ориентация с неумолимой логикой вела к повальному отрицанию всего советского, а далее — и всего русского вообще *). Поэтому постепенно выявлялось, что наряду с нравствен­ ной силой противостояния безнравственной вла­ сти демократическое движение отличается и нравственной слабостью, связанной с отсутствием корней, « почвы », подлинной любви к своей зем­ ле и своим соотечественникам. Эта нравственная слабость особенно явственно проявилась с нача *) Этим различением мы вовсе не хотим сказать, что советское не есть русское. Напротив, как уже было отмечено, большевизм и советскую власть мы считаем порождениями русской национальной культуры. Не склонны идеализировать мы и русское прошлое с его вполне национально обусловленными самодержавно-кре­ постническими институтами. Однако между русским и советским нельзя ставить и знака равенства. Советская социо-экономическая система есть лишь одна из воз­ можных форм социально-политической организации, отвечающих русскому национальному духу, и мы не исключаем поиска более оптимальных, с точки зрения общечеловеческой морали, вариантов.

лом отъезда, когда многие из лидеров демократов оказались в первых рядах эмигрантов.

Мы говорим об этом не с целью бросить упрек кому-то из уехавших. Всяк волен в выборе своей судьбы, и даже если этот выбор продиктован про­ сто поисками материального благополучия, — что ж, в этом тоже нет ничего предосудительно­ го. Тем более, когда речь идет о невыносимых условиях, в которых оказались многие из демо­ кратов. Но при всем сочувствии к каждому от­ дельному диссиденту, покинувшему, вынужденно или добровольно, свою страну, мы не можем не видеть того, что в результате отъезда демократи­ ческое движение понесло непоправимый нрав­ ственный урон. Оно показало свою нравственную незрелость, ибо нельзя требовать реформы в своей земле и одновременно жить с девизом « чем хуже, тем лучше», радоваться неурожаям, меч­ тать о поражениях и провалах и бежать, если в ответ на первое же твое обращение к властям тебе дарят не парламент, а все те же партсобра­ ния, где тебя « прорабатывают » не оккупанты марсиане, а твои же « сограждане », которых по­ чему-то не вдохновляет твоя демократически правовая утопия. В этих условиях обозначились новые рубежи раскола уже внутри самих рас­ кольников (диссидентов) : нетерпеливые и недо­ статочно любящие свою страну стали все более склоняться к мысли о бегстве, те же, чей нрав­ ственный комплекс включает в себя патриоти­ ческие установки, начали все более задумываться о необходимости терпеливой, мелочной, полной личных жертв работе над улучшением качества жизни в родной стране, без упования на то, что лучшую жизнь можно импортировать, или вы­ просить, или вытребовать у властей. Представи­ тели «национальной волны» в стане оппозицио­ неров существующему режиму вступили в рез­ кую полемику и с теми, в ком они увидели про­ должателей столь характерных для прошлого века нашей истории традиций денационализиро­ ванной интеллигенции, которая саму любовь к своему отечеству считала чем-то неестественным и постыдным. И со многим, о чем говорят в этой связи такие выдающиеся представители «поч венно-национальных» настроений, как Шукшин, Солженицын и авторы сборника « Из-под глыб », трудно не согласиться. Однако многое из сказан­ ного ими внушает и опасения, и как раз в статье Бородина нашли выражение наиболее неприят­ ные черты этого в целом здорового направления.

Тут-то мы и возвращаемся к вопросу о праве говорить и писать о России. Заслуживают ли ав­ торы в « ВРСХД », даже если они и беспочвенны, как это не столько доказывает, сколько, по соб­ ственному признанию, чувствует Бородин, такой недоброй отповеди? Нам кажется, едва ли. Ведь одно дело — политическое действие с позиций нелюбви к своей стране, другое дело — описание русской реальности, попытка анализа русской истории, ее воспроизводившихся стереотипов объ­ ективным образом. В таком предприятии безот­ четная любовь может ведь обернуться и помехой.

Надо ли напоминать, как слепы мы бываем к недостаткам и изъянам наших близких и люби­ мых? И не надо ли терпеливее прислушиваться к голосу тех, кто, подобно Кюстину, со стороны показывает нам нелицеприятную правду о нас самих, не впадая в транс и не биясь в истерике:

« Мамочку обидели ! » ? И не глушить голос рас­ судка, не ослепленного влюбленностью, жалким блаженным лепетом маниакальной любви, вроде того, что предъявляет нам Бородин в виде цитат из Вячеслава Иванова. Большевизм как русское явление, в частности, ведь и стоит на том, что мы не любим слышать правду о себе, сказанную чужими;

она, видите ли, « разумна в чем, да не светит и не греет...» Вот и встают глушилки на русской земле, и в лагеря едут те, кто посягает выносить сор из собственной избы.

Кстати, сами себе мы при этом не отказываем в удовольствии поучить других, напомнив им (Западу) о «буржуазно-мещанской трусости его натуры», или о том, что «скепсис, апатия и цинизм давно стали неотъемлемыми компонента­ ми западной цивилизации». В этих даваемых Бородиным расхожих характеристиках западного образа жизни, помимо верхоглядства, обнаружи­ вается еще одна черта русского сознания, испо­ кон веку умело используемая государственной пропагандой: неспособность провести трезвое, опирающееся на факты сравнение себя с другими.

Скажи русскому человеку, что он живет в десять раз хуже, чем американец, он ответит, что у них безработица. Скажи ему, что у него нет свобод, он вспомнит о неграх. Он не понимает, что между отсутствием демократии в его стране и пороками демократии в западном мире пролегла пропасть.

Как не видит и Л. Бородин пропасти между « сатанинским атеизмом » русских и « прогрессив­ ным перерождением в традицию этического нор­ мативизма » западного христианства.

Впрочем, справедливости ради, надо сказать, что в какой-то момент эта пропасть открывается ему. Но перепрыгнуть через нее он пытается даже не «оттолкнувшись посередине » (как, по меткому выражению Черчилля, пытался Хрущев догнать Америку « материально »), а совершив головокружительную чечетку « об воздуся ». Ока­ зывается, сотворенное в России зло — это миссия, подвиг « последовательности и искренности » в отречении от Бога во имя иных идеалов. Русская нация, видите ли, « не захотела ужиться с полу­ правдой, ибо христианство, превращенное в риту­ альную традицию, лишенное животворящей силы своей, есть именно полуправда и грех ». И далее автор заявляет : « Если в России правит Люцифер, то в Европе царствует Ариман ».

Оставим на совести автора его предпочтение Люцифера Ариману. Как говорится, дело вкуса.

Однако все остальное в этих историософских вы­ крутасах отнюдь не безобидно и не смешно. Эдак можно договориться до вещей в высшей степени безнравственных, если не прямо человеконена­ вистнических. Можно, например, найти в истории Европы и взять под защиту ее более последова­ тельное и искреннее, чем в России, отпадение от Бога, а заодно и от « этического норматизма» — этой западноевропейской мещанской бяки. Мы имеем в виду нацистскую Германию. Можно воз­ величить террор, противопоставив его умеренно­ сти и компромиссности итальянских католиков, голосующих за коммунистов, и английских ком­ мунистов, празднующих Рождество Христово. Ав­ тор откровенно предпочитает террор. Тут содрог­ нулся бы даже такой глашатай « русской идеи », как Солженицын, который все-таки видит в за­ падных институтах, выросших из компромиссов и зиждящихся на терпимости, нечто такое, что следовало бы оградить от столь близких Л. Бо­ родину «одержимых, в смертной маске, лиц » стрелков во имя « правды-истины » (« Грани », № 96, стр. 249). « Когда я смотрю на Запад, — говорит Солженицын, — меня преследует стран­ ное чувство некогда виденного. Все, через что вы проходите, мы уже прошли. Не забывайте, в Рос­ сии конца XIX века были террористы, и интелли­ генция устремлялась на их защиту, когда их хватала полиция. Маленькая слабость, но не за­ платили ли мы за эту маленькую слабость десят­ ками миллионов жертв революции ? » *).

Оставаясь и здесь выразителем « русского ду­ ха », Бородин занимает экстремистскую позицию.

На словах он отрицает « национал-мессианизм » русских, на деле же он сам придумывает России «миссию», да притом такую, что не знаешь, сме­ яться или плакать. Ну все равно, как если бы он заявил, что миссия полного алкоголика хотя бы уже в том, чтобы показать всем прочим, как да­ леко их может завести умеренное потребление алкоголя, если оно перейдет в неумеренное. Вряд ли такое трагикомическое проявление любви к России лучше, чем ожесточение его оппонентов. И не сходятся-то они не в фактах, а в оценке фак­ тов. И Бородин, и авторы « ВРСХД » согласны в том, что « народ-богоносец показал свое звериное *) Цитата из интервью, данного Солженицыным Жоржу Суфферу, приводится в обратном переводе с английского из журнала « Encounter», Apr. 1976.

лицо» (Горский), только Горский призывает на этом основании покончить с мифотворчеством и народопоклонством, а Бородин изобретает ему в оправдание пресловутую миссию и любуется ей.

Заметим попутно, что когда-то до аналогичной идеи (« России, может быть, предстоит единствен­ ная религиозная миссия — рождение из ее недр антихриста ») додумался Леонтьев, но не нашел в ней ничего упоительного. Для него она как раз послужила причиной отчаяния в том, что Россия, как он ранее полагал, явит еще новый тип цве­ тущей культуры, противоположной вырождаю­ щейся европейской цивилизации.

Что касается « национал-мессианизма » русских, то напрасно приписывает Бородин открытие это­ го качества авторам из « ВРСХД» и с издевкой пишет об их ссылке на Филофея и идею Третьего Рима. У чтимого им Бердяева он мог бы прочесть :

« От идеи Третьего Рима идет русское мессиан­ ское сознание и проходит через весь XIX век, достигает своего расцвета у великих русских мы­ слителей и писателей. До XX века дошла русская мессианская идея, и тут обнаружилась трагиче­ ская судьба этой идеи. Императорская Россия ма­ ло походила на Третий Рим — в ней, по словам Достоевского, « Церковь была в параличе », была в унизительном подчинении Кесарю. Русские мес сианисты были обращены к Граду Грядущему, они Града своего не имели. Уповали, что в России явится новое царство, тысячелетнее Царство Хри­ стово. И вот пала Императорская Россия, произо­ шла революция, разорвалась великая цепь, свя­ зывающая русскую Церковь с русским государ­ ством. И русский народ сделал опыт осуществле ния нового царства в мире. Но вместо Третьего Рима он осуществил Третий Интернационал. И сознание тех, которые осуществляли Третий Ин­ тернационал, тоже оказалось по-своему мессиан­ ским сознанием. Они сознавали себя несущими свет с Востока, который должен просветить пре­ бывающие в « буржуазной » тьме народы Запада.

Такова судьба русского мессианского сознания.

Оно есть не только у инока Филофея, но и у Бакунина. Но этим обнаруживается, что в пер­ воосновах мессианского сознания допущена ре­ лигиозная ложь, ложное отношение между рели­ гиозным и народным. Грех народопоклонства ле­ жит в основе мессианского сознания, и за грех этот следует неотвратимая кара » *).

Я думаю, что этой пространной цитатой можно бы и закончить анализ полемики Бородина с авторами «ВРСХД», ибо в ней в сжатом виде содержатся все идеи, приписываемые им Боро­ диным (и грех народопоклонства, и преемствен­ ность между национал-мессианизмом и русским марксизмом, и московский империализм, сиречь «свет с Востока»). Думается, что и словосоче­ тание «русский марксизм» не казалось бы Л.

Бородину столь нелепым, прочти он сочинение Бердяева «Истоки и смысл русского коммуниз­ ма», в особенности главу «Классический марк­ сизм и марксизм русский». Так что весь гнев Бородина можно переадресовать Бердяеву и тем самым покончить с критической частью его ста­ тьи.

*) Н. Бердяев. Миросозерцание Достоевского. Paris.

УМСА, стр. 188-189.

Но может быть, статья содержит что-нибудь существенное в части позитивной? К сожалению, тут она бедна идеями. Разумеется, нельзя не согласиться с утверждением Бородина, что все, что будет происходить в России, будет осущест­ вляться под национальными лозунгами. По-види­ мому, это правильное предвиденье, и, наверное, это скорее к добру, чем ко злу. Действительно, утопическое западничество в России всегда упо­ доблялось мухе, бьющейся об оконное стекло :

красивые за окном пейзажи, да вот только между ними и родной помойкой воздвиглась непреодо­ лимая, хоть и прозрачная преграда. Но едва ли помогут России и истошные историософские во­ пли о прорыве к « правде-истине ». Вспомним, что писал о славянофилах Достоевский, и поостере­ жемся повторения их ошибок :

« Мы хотели только заявить о несколько мечта­ тельном элементе славянофильства, который ино­ гда доводит его до совершенного неузнания своих и до полного разлада с действительностью. Так что во всяком случае западничество было все таки реальнее славянофильства, и, несмотря на все свои ошибки, оно все-таки дальше ушло, все таки движение осталось на его стороне, тогда как славянофильство постоянно не двигалось с места и даже вменяло это себе в большую честь. За­ падничество смело задало себе последний вопрос, с болью разрешило его и, через самосознание, воротилось все-таки на народную почву и при­ знало соединение с народными началами и спа­ сение в почве. Мы, со своей стороны, заявляем как факт и твердо верим в непреложность его, что в теперешнем, чуть не всеобщем повороте к почве, сознательном и бессознательном, влияние славянофилов слишком мало участвовало и даже, может быть, совсем не участвовало » («Дневник писателя »).

Если западников мы сравнили с мухой за сте­ клом, то словянофилов можно приравнять к ку­ колке, застывшей в своем коконе и не зрящей за его пределы. Себе же изберем в идеал навозного жука — это трудолюбивое насекомое, созидающее нечто полезное из реально имеющегося в наличии материала. Ведь нелепо мечтать о создании авто­ мобиля, если под руками у вас глина. Тут уж надо лепить горшок и радоваться, когда он полу­ чится хорошим. Но для этого надо знать свойства материала и технику обращения с ним. Русская культура и русский человеческий материал не хороши и не плохи — они особенные. Погоня за Западом, копирование западных образцов (нет ничего нелепее автомобиля из глины!) ничего хорошего не сулят России, как не сулят они ничего путного Индии, Китаю, арабам и африкан­ цам. Столь же пагубна и мысль научить Запад своему образу жизни, надежда заставить его жить по нашей вере, будь то православной или коммунистической. В этом смысле призывы Сол­ женицына к изоляции, к устроению собственного дома, его лозунг отказа от индустриализации, да­ же его предпочтение автократии суть не « реак­ ционная консервативная утопия », как представ­ ляется западникам и вчерашним марксистам, а вполне реалистическая попытка опереться в по­ исках более приемлемого для всего человечества пути на собственную историю России, на ее тра­ диции и ее своеобразие. Естественны и его упо вание на религию, которая должна снова заме­ нить « передовое учение », и его обращение к ста­ рообрядцам и раскольникам как к носителям народного религиозного сознания, и признание исторической вины православной церкви перед этими миллионами истово верующих русских людей. Единственно, с чем трудно согласиться, это с там и сям проскальзывающими в его работы представлениями о революции как о деле рук каких-то инородцев, а не о собственном творче­ стве истинно русских Карамазовых и емердяко вых, о марксизме как об импортном продукте. На самом деле национальные культуры, националь­ ное миропонимание — русское, китайское, евро­ пейское — давно уже настолько подмяли под себя это всепобеждающее учение, что едва ли от него осталось нечто большее, чем простая словесная оболочка, внутри которой работают гораздо более мощные традиционные механизмы. Еще вчера было неясно, а сегодня почти очевидно, что рус­ ский и европейский «марксизмы» ждет такой же глубокий раскол, как разрыв между Россией и Китаем (или между восточным и западным хри­ стианством). Идеологии преходящи, гораздо ус­ тойчивее человеческая толща с ее воспроизводя­ щимися из века в век свойствами.

К сожалению, никто еще и не приблизился к пониманию того, какой же горшок можно выле­ пить из имеющегося в России человеческого ма­ териала. С какой стороны приняться за пестова­ ние тех черт русского человека, которые могут сложиться в нечто нравственно приемлемое с точки зрения общечеловеческих идеалов, и за искоренение того отвратительного, что слагается, и уже сложилось, в угрозу как всему человече­ ству, так и самой России ? Как обуздать и в какие русла направить русскую удаль и широту?

Чем возместить недостаток в русском человеке дисциплины ? Как сделать, чтобы менее разру­ шительными были русская агрессивность и недо­ статок любви к ближнему своему ? Какие инсти­ туты должны заменять собой не приживающиеся на русской почве правовые учреждения ? Какими реформами семьи и детского воспитания победить неистребимый русский инфантилизм? И надо ли его побеждать, или, может быть, следует строить общество по принципу хорошего детского сада (вместо плохого детского дома или колонии для малолетних преступников, каковым оно является сейчас) ? Вот наугад взятые вопросы, которые не­ обходимо решать, прежде чем в приступе очеред­ ного нетерпения пускаться в рискованные соци­ альные эксперименты. Но для такой познаватель­ ной работы необходима устойчивая культуро творная интеллигентская « серединка », педантич­ но и кропотливо работающая в области нацио­ нального самопознания. И да простят мне поклон­ ники Александра Исаевича, если я скажу, что нравственный максимализм его по меньшей мере амбивалентен (увы, приходится пользоваться тер­ минами, бытующими в « образованщине »). Ко­ нечно, ни одна нация не может существовать без нравственных маяков, и с этой ролью Солжени­ цын справляется безупречно. Но в максималист­ ских требованиях Солженицына заключена и опасность, особенно в условиях России, где никог­ да не ценилась культурная, просто работающая и любящая дело, « земская », негероическая часть интеллектуалов, чохом зачисляемая Солжени­ цыным в образованщину. Припомним замечатель­ ные по силе проникновения слова Бердяева :

« Русский нигилизм есть извращенная русская апокалиптичность. Такая духовная настроенность очень затрудняет историческую работу народа, творчество культурных ценностей, она очень не благоприятствует всякой душевной дисциплине.

Это имел в виду К. Леонтьев, когда говорил, что русский человек может быть святым, но не может быть честным. Честность — нравственная середи­ на, буржуазная добродетель, она не интересна для апокалиптиков и нигилистов. И это свойство ока­ залось роковым для русского народа, потому что святыми бывают лишь немногие избранники, большинство же обрекается на бесчестность»*).

На первый взгляд, взывая к честности — « жить не по лжи », — Солженицын требует свя­ тости, жертвенности. А между тем России необхо­ димы думающие « обыватели » — этакие канты, гегели и парсонсы, по которым можно сверять часы, но которые, вместе с тем, спокойно, без истерии и эсхатологического визионерства, помо­ гли бы осмыслить существующее и устроить жизнь на разумных началах. К « жертвенной элите» зовет Солженицын, к ядру, «воспитан­ ному не столько в библиотеках, сколько в душев­ ных испытаниях », и обязательно « поступающе­ муся удобствами жизни ». Что ж, призыв этот праведен — и дрогнет моя рука, когда несколь­ кими строками ниже я поставлю псевдоним, — *) Н. Бердяев. Миросозерцание Достоевского. УМСА, 1968, стр. 14.

но не ведет ли он по порочному замкнутому кругу ко все тому же расколу нации на святых и жули­ ков ? (Коль скоро мне святой Солженицын руки не подает, то и подамся в жулики !) А может быть, этот раскол и есть фатальная и неизбежная черта русской жизни, а утопичны и беспочвенны как раз мои (и Г. Померанца) надежды на интел­ лигенцию, « взращенную в библиотеках » ? Как знать ? Блажен, кто верует. Мне же дано зада­ вать вопросы и не упорствовать в своих мнениях.

Л. Ладов О ЧЕМ ПИШУТ ?..

« Советский режим... весьма милостив к диссидентам. Это как раз то, что нам так трудно понять. Режим долго разрешает им открыто выступать против него внутри стра­ ны, прежде чем арестовать, а после ареста сравнительно скоро выпускает за границу...

Разница между двумя первыми эмигра циями и третьей заключается не только во времени выезда..., но еще и в том, что пред­ ставители первой и второй эмиграции бежа­ ли сами. Их никто не отбирал, и среди них были представители всех слоев населения.

Третью же эмиграцию отбирают советские органы, и это исключительно интеллигенты, в большинстве своем — советские интелли­ генты ».

В. Пирожкова — « Голос Зарубежья », №9, июнь ИНТЕРВЬЮ С КОММЕНТАРИЯМИ Не секрет, что государственный антисемитизм, на­ саждаемый в Советском Союзе партией и правительством, имеет известную поддержку « снизу », от населения, при­ обретая здесь порою более четкие контуры, а иногда и более сложный, причудливый рисунок. Эти зарницы будущего погрома, который, как тяжелое облако, висит над русской землей и ждет лишь сигнала сверху, — в наэлектризованной атмосфере наших дней сверкают все чаще, все откровеннее. И глашатаями подобных идей выступают сейчас уже некоторые интеллектуалы, пере­ довые и даже либеральные, оснащенные научно и тео­ ретически, движимые заботами «национального возрож­ дения ». Подчас они смыкаются с официальной (пусть и негласной) позицией, порою же развивают достаточно самостоятельный и оригинальный тезис. Из этих же идей и умонастроений складываются новые формы идеологии — русского или советского (грядущего) фашизма, хотя далеко не все сторонники этой доктрины согласились бы на столь одиозное и прямое определение.

Московский корреспондент журнала «Синтаксис», Олег Дмитриев, взял недавно интервью у одного ува­ жаемого советского литератора, пожелавшего в этой записи остаться инкогнито. Известно, что человек этот — средних лет, преуспевающий, образованный, рафини­ рованный и остроумный — не принадлежит к сферам партийной бюрократии, но рассуждает по-своему и по новому, с опорой на « русскую историческую традицию ».

Публикуя этот яркий материал, редакция журнала сочла необходимым сопроводить его попутными комментария­ ми. Эти, правильнее сказать, размышления вслух по поводу услышанного — расположены после интервью, в сносках, и высказаны Андеем Синявским. Они, есте­ ственно, не претендуют на всесторонний охват проблемы и носят фрагментарный характер.

НЕ НАЗЫВАЯ ИМЕН...

Вечер в провинциальном русском городишке. Может быть в Саратове, может быть в Феодосии. По пустым, опаленным солнцем улицам носится здоровенный пьяный бугай. Захлопы­ ваются двери, взвизгивают форточки, лязгают ворота. Мужичина, останавли­ ваясь на пыльных перекрестках, загля­ дывая в увядшие сады, просовываясь сквозь тюлевые занавески в окна, орет одно и то же : « Евреев — в гробы !» Тошнотворная перегретая тишина. И только возле какой-то облезлой под­ воротни несмело маячит старый еврей :

небритые щеки, тапочки, кривой жи­ лет... « А хороших евреев ? » — спраши­ вает он. « Хороших евреев, — орет бу­ гай, — в хорошие гробы ! » Советский анекдот 70 годов « От русских остался клей, склеива­ ющий республики ».

Из разговора со старой дворянкой Это интервью было записано как-то вечером на одной из подмосковных дач с помощью хрипяще­ го недомогающего кассетника. В стране, вечно пе­ ревыполняющей план по страху, по тоннам стра ха, хотелось найти хоть крошечный островок, где никто не боялся бы говорить вслух. Незави­ симо от направления мысли... Но все равно, когда, дернувшись, поползла слева направо пленка, разговор незамедлительно побледнел, чуть смор­ щился и потерял градус. Поэтому вам самим придется восполнить недостающее напряжение.

...На этот раз цензура не вырезала из пленки ничего, кроме комариного пенья да глухого удара мячей на теннисной площадке, обсаженной всегда прохладной невысокой жимолостью.

О.Д. Мы договорились, что в этом интервью не появятся имена. Вопрос, который я вам задаю, не нов, не нов именно для России. Это — « Евреи и Россия » или « Евреи в современной России ».

Не случаен выбор темы и не случайно я задаю этот вопрос именно Вам, русскому писателю.

H.H. Да, это вопрос трагический, можно ска­ зать, потому что он уходит в такие корневые за­ кономерности нашей русской жизни, и так уже запутан, и столько об этом говорено всякого вздора... Дело в том, что Россия (хотя первые погромы произошли еще при Владимире Моно­ махе) как известно получила «подарок» после последнего раздела Польши при Екатерине Вто­ рой, когда к ней отошла восточная Польша, насе­ ленная белорусами, украинцами и... евреями, о которых еще Маркс сказал, что их воздержан­ ность в вине делает их очень страшными, когда в их руки попадают винокурни. Известная Запис­ ка о евреях Державина, который будучи минис­ тром юстиции обследовал по указанию Павла I положение белорусов и причины их голодания, закончилась очень плачевно для Державина;

и, в конце концов, после того, как он отказался принять подкуп от еврейской верхушки, которую представлял откупщик Ноткин в Петербурге, он был снят. И один из предков генерала Гурко, помещик Гурко, перехватил письмо, в котором было буквально сказано, что надо снять этого министра юстиции, а если не удастся снять, то хотя бы извести, на что дается сроку до двух лет.

Таким образом все, что удалось сделать России, это поставить черту оседлости, чтобы этот очень изощренный и по-своему великий — по гермети­ ческой чистоте своей крови — народ, не мог бы причинить так много зла и бед, как все-таки это­ го ожидали все... 1).

О.Д. Мы немного сползаем в историю. Не ка­ жется ли Вам, что тема разговора должна быть чуть уже ?

Н.Н. Хорошо ! Интересно, скажем, было бы сделать такую антологию — « Евреи в русской литературе ». Или — « Русские писатели о евре­ ях ». Не только Державин, конечно, не только Пушкин с его известными строками : « Ко мне постучался презренный еврей, я дал ему злата и проклял его »... Если взять гоголевского « Тара­ са Бульбу » и выбрать все, что написано об Ян келе, который сумел очень быстро завладеть це­ лым краем, — это будет вопиюще ! Это будет обличительное и совершенно невозможное к пе­ чатанию произведение, которое вызовет на свет Божий ярлыки погромщика и антисемита. Но ведь эта линия продолжалась и дальше. Не толь­ ко Достоевский, о котором Шульгин, в одном из писем ко мне, сказал, что Достоевский был очень русский человек;

правда, добавил Шульгин, была у него и польская кровь, поэтому поляков он ненавидел совершенно по-польски, а также неко­ торых других иностранцев... А Чехов ? Ведь письма Чехова даже в полном собрании сочине­ ний очень сильно купированы и все, что касается засилия евреев, особенно в письмах к Суворину, — все это выкинуто. Ведь после того, как знаме­ нитая реформа Александра Второго позволила еврейской массе проникнуть в города, несмотря на ограничения, уже к концу 19 века адвокатура, газеты, печать, журналистика и писательство, наконец, уже находились в их руках. Я уже не говорю о финансовом могуществе... Мы знаем да­ лее, кто двигал Распутиным : об этом рассказы­ вается в книге, «Распутин и евреи». Тут любо­ пытно, что они легко ко всему приспосаблива­ ются, но, как писал Куприн в известном письме к Батюшкову в 909 году, — это люди, которые способны легко делать работу второго сорта.

О.Д. Вы обобщаете или это касается уже только каких-то профессий ?

H.H. Может быть политика — исключение...

но это дело, так сказать, скользкое. И здесь, в политике, они себя проявили так же в очень стре­ мительном выражении, закрепившись сразу во всех партиях чуть левее центра и далее. Когда же после известных социальных катаклизмов, нача­ лась попытка национального оздоровления поли­ тических кадров — методами, которые известны нам по Ивану Грозному и Петру Великому — они переползли в матрас культуры. И, конечно, в науку. Мне довелось разговаривать с одним ка­ раимом, который был на еврейской Пасхе не сколько лет назад. На этой Пасхе обсуждалось не что иное как — когда будут запускать какой-то спутник, потому что там было человек шесть докторов наук, связанных с космосом. А медици­ на? Удивительно, что по статистике врачи-евреи занимают преимущественное положение в приви лигированных поликлиниках и больницах. В то время как в районных, более бедных больницах, их немного. Но они в аппарате руководства, они в министерстве здравоохранения 2).

О.Д. А если мы коснемся литературы ?

H.H. Приток евреев в литературу после рево­ люции был облегчен двумя обстоятельствами. Во первых, им было разрешено всё. Они получили полную возможность проявить свой интернацио­ нализм на деле. А во-вторых, из русской литера­ туры ушло огромное количество людей в эмигра­ цию. Людей, составляющих гордость русской культуры. Образовались пустоты, которые долж­ ны были быть кем-то заполнены. Во-первых, они были заполнены, конечно, перегноем, то есть вы­ шедшими из пещер людьми, которые были осво­ бождены от пут, ранее связывавших их, это — русские люди : крестьяне, рабочие, которые пыта­ лись создать свое искусство. В очень небольшой степени им тогда, в 20-е годы, это удалось. И, конечно, рядом с ними ловкие, легко подделы­ вающиеся евреи стали преуспевать. Хотя пара­ докс в том, что именно литература, т. е. то, что пишется на национальном языке, менее всего доступна иностранцам. А ведь евреи, будучи даже гражданами нашей страны, все-таки сохраняют свое внутреннее национальное сознание. Так вот эти бойкие люди, одесская школа к примеру — Бабель, Багрицкий. Причем многие из них скры­ вали, что они евреи. Если Бабель, Багрицкий не скрывали, то Паустовский всю жизнь говорил, что он русский. Удивительно, что в его манере, в его отсутствии четких характеров, в его марме ладности, в том, что Твардовский, относясь к нему очень хорошо, сказал о нем : « Паустовский про­ шел мимо жизни », во всем этом мы угадываем работу второго сорта. А, как Булгаков гово­ рил, что осетрина бывает только первой свеже­ сти, так и литература бывает только первой свежести. Второй сорт в литературе — это уже не литература.

О.Д. Вы считаете, что евреи, говорящие и пи­ шущие на русском языке, на самом деле напол­ няют его, скажем, нерусскостью ?

H.H. Именно. Ведь русский язык, тот самый, который помогал Тургеневу в дни мучительных сомнений о судьбах своей родины, — это наше национальное достояние, которое невозможно ни продавать, ни импортировать — это не лес, не нефть, но тем не менее это дороже и пушнины, и золота, и нефти, это то, из чего складывается на каком-то молекулярном уровне нация. И вот именно этот язык стал чудовищно портиться и загаживаться еще задолго до революции. Стихия газеты, стихия журналистики, стихия мешанины языковой хлынула туда, а когда, наконец, стало обновляться искусство, из разных городов и ме­ стечек пришло очень много евреев, которые стали метать жребий об одеждах искусства. И конечно, на первых порах это казалось малограмотному читателю, который собственно впервые раскрывал книгу, который жадно искал что-то новое, это казалось чем-то необыкновенным. Скажем « Одес­ ские рассказы » Бабеля или его « Конармия ».

Это было что-то необыкновенное, хотя, ведь если разобраться, принцип морали, нравственности, духовности, то, что составляло сердцевину вели­ кой русской литературы, — ими отвергается. На место этого принципа приходит другой принцип — эстетический. Вот у Олеши героиня проходит мимо, как ветка яблоневых цветов. И это краси­ во. Или у Ильфа: путаясь в соплях вошел маль­ чик... Когда-то Олеша хотел на старости лет открыть лавку метафор, ну так вот это метафоры из одной ла вки, собственно говоря. Всепогло­ щающая метафора. То, чем сейчас занимается престарелый Катаев, который долгое время по­ давлял в себе вот этот инстинкт самодовлеющего художника, у которого нет того, что можно на­ звать Богом, Верой, духовностью, как угодно... В конце концов — идеалом. Вот этого высокого идеала нет и вместо него — всепожирающая ме­ тафора. Таким образом в литературе нашей это являлось довольно значительной угрозой, и ме­ ханическими средствами бороться с ними было смешно. Можно было кого-то репрессировать (хо­ тя погибло, скажем, и очень много русских людей и речь не об этом идет), но тем не менее такой путь, конечно, механический, был смешон.

О.Д. Вы не преувеличиваете размеры, поль­ зуясь вашим словарем, засилья ?

H.H. Московская писательская организация на 80 % — евреи. Восемьдесят процентов. Офици­ ально. Причем большинство из них — люди, далее не имеющие отношения к литературе. Это люди, которые пишут — им все равно, о чем писать.

Владея русским языком, приноравливаясь к лю­ бой теме, они не сжигают себя на том костре твор­ чества, на котором сгорел Есенин или Платонов.

Они с одинаковым, если угодно, отвращением могут писать о знатном колхознике или наоборот о Суворове, Ушакове или о каком-нибудь нацио­ нальном писателе — им все равно, о чем писать, потому что это, конечно, кажущаяся легкость за­ рабатывания денег. Когда-то Толстой с горькой иронией сказал, что если вас спросят — можете ли вы играть на скрипке и вы ответите — не знаю, не пробовал — все сочтут это дурной шуткой. Но если вас спросят, можете ли вы написать роман, и вы ответите : не знаю, не пробовал, — это никто шуткой не сочтет. Так вот за романы, за повести теперь берутся очень бойкие кабинетные, книж­ ные люди, которые преимущественно являются лицами еврейской национальности. И когда на это кем-то обращается внимание, когда об этом говорится, это воспринимается как бытовой анти­ семитизм, как нечто погромное, хотя ничего в этом погромного нет и не может быть. В действи­ тельности сейчас такое состояние в нашем писа­ тельском клубе, что просто половина клуба не разговаривает с другой. Поддерживает чисто внешние отношения. Нельзя сказать, что только еврейское засилие ведет к тому, что подавляется русская литература. Если бы русские писатели, русские по национальности, русские по духу были бы необыкновенно талантливыми, они могли бы качеством подавить это сопротивление, но, к со­ жалению, новый культурный слой нарастает очень медленно, а старый — очень пострадал, как всегда, во все революции. И это закономерно.

Культурный слой всегда страдает. Когда мы за­ купили в Великобритании траву для теннисных кортов, у нас ничего не получилось. И специа­ лист-мастер, приехавший из Англии, объяснил, что хорошую траву надо выращивать 200 лет.

Даже прекрасных женщин воспитывают в оран­ жерейных условиях, в специальных институтах, вроде Института благородных девиц. И воспиты­ ваются они тоже веками. А искусство — это пре­ красная женщина. Знаете, как сказал Ломоносов, — музы это такие девки, которых завсегда изна­ сильничать не можно. И потому в этом соревно­ вании, когда с одной стороны талантливые, но имеющие недостаточную культуру русские люди, а с другой стороны очень бойкие, ко всему прино­ равливающиеся, имеющие европейский выход и связи с разными левыми организациями на За­ паде и защиту этих организаций евреи, то сорев­ нование получается чаще всего не в пользу вот этой русской прослойки 3).

О.Д. Что вы думаете об эмиграции? Не кажет­ ся ли вам, что это двойная трагедия раздираемой на части культуры?

H.H. Не секрет, что уезжают в основном те евреи, которые не могут здесь особенно проявить себя. В массе своей. Конечно, отдельные яркие индивидуальности тоже покидают страну. И пи­ сателей довольно много уехало. Ну как много ?

Около десятка... Много ли это или мало — я не знаю. Но в основном отток страшный был из Молдавии, из Грузии, из Латвии;

людей, которые даже носили грузинские, бухарские, латышские фамилии. Если количественно посмотреть на это — это не так уж много. Всего 30 тысяч в год.

О.Д. Влияет ли это на судьбы России ? Как можно определить то, что происходит? Сам процесс ?

H.H. Я думаю, что в глубине еврейской души начинается какой-то процесс осознания, что ей не место здесь. Мне так кажется. И это еще толь­ ко первые ласточки какого-то движения. Я ду­ маю, что часть еврейства ассимилируется. Сейчас ведь проблема полукровок — одна из главных проблем нашей культурной жизни. Потому что из них получаются либо крайние фанатики-сио­ нисты, либо крайние антисемиты. Я, например, почти уверен, что один (не буду называть его фа­ милии) из авторов антисионистких брошюр — не­ обыкновенно резких — по всей своей физиономи­ ческой и психологической структуре как раз яр­ ко выраженный еврей. Наверное «полтинник»...

Причем ведь это проблема полукровок — какая кровь победит ?.. Остается вот эта агрессивность.

Уж что русский человек ? Русский человек не может быть антисемитом. Для него это не явля­ ется проблемой проблем. Ему мешают конечно, но он об этом не говорит каждый день. Но вот эти заводилы из того и другого лагеря... Очевидно, все же величие еврейства заключается в том, что оно всегда оставляет своих людей во всех лагерях, во всех партиях, чтобы в случае любого столкновения кто-то из них победил...

А все-таки русские люди ощущают и несут в себе какой-то единый дух. Он может быть не всегда уловим определенно, но в дни переломные, в исторической трагедии, когда ставится на карту судьба страны и родины, всякий раз возникают одни и те же имена, одни и те же клятвы и обра щения, кто бы ни был в данный момент оратором, носил ли он корону или что-нибудь другое. И Алексей Толстой, во многом аморальный человек, который мог легко менять свои убеждения, в году заговорил как настоящий патриот. И совер­ шенно от чистого сердца. Его статьи о родине я считаю лучшим из того, что он написал. Это иду­ щее от сердца, от сознания того, что уничтожает­ ся нация. Вот в эти моменты в русском человеке взрывается какая-то глубинная бомба, которая поднимает со дна нечто такое, что погружено, как летающая тарелка, в Маракотову бездну. И объ­ яснить это очень трудно, и невозможно. Как и известные слова Тютчева... Да и все великие мыслители наши об этом же самом говорили. Мне кажется я смотрю оптимистически на будущее.

Даже если произойдут какие-то отделения от на­ шего государства;

какие-то отдельные нации мо­ гут действительно воспользоваться ленинским принципом самоопределения. Сама русская нация — могучая нация вместе с украинской и белорус­ ской. Главная проблема, и об этом писали еще в эмиграции (кстати, писали евразийцы) — важность союза украинцев с Россией. И все сепаратистские украинские тенденции как раз очень опасны, очень вредны для будущего нашего народа, нашей культуры, вышедшей ведь из общего. Еще я считаю, что без ущерба для нашей коммунисти­ ческой идеологии, в нашей жизни будет возра­ стать роль православной церкви. Церковь все таки оживает и, когда я встречался с митрополи­ том Ювеналием, после поездки в Польшу, и стал ему рассказывать о том, как поляки чтут католи­ цизм и церковь и какое место она занимает в ду ховной жизни народа, он сказал : — Ну что вы !

Мы только начали мириться с государством. Но этот процесс неизбежно будет расширяться. И я считаю, что в этом нет ничего опасного. Может в соединении этих двух идейных течений и родится нечто новое, что и будет знаком оздоровления нации... А что касается еврейства, то оно либо рассосется, либо будет иметь возможность поки­ нуть, если оно не захочет ассимиляции, страну.

Потому что ни в искусстве, ни в культуре не может быть человека, который бы не чувствовал себя до глубины души принадлежащим к той на­ ции, от имени которой и от имени культуры ко­ торой он говорит. Это невозможно, это нонсенс. И в это я очень светло и оптимистично верю, хотя и понимаю, что жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе... 4).

Интервью подготовил к печати Олег Дмитриев Андрей Синявский НАЗЫВАЯ ИМЕНА...

Сноска первая. Никоим образом я не пытаюсь здесь обсуждать широкую проблему антисеми­ тизма в России с разных ее, объективных, рус­ ско-еврейских сторон : « есть и такой довод, есть и такой довод, есть и такой довод... » Просто хо­ телось бы поставить некоторые акценты или точ­ ки над i. Поэтому, используя сноски как способ диалога и полемики, я придираюсь к словам не известного ответчика и продолжаю их, быть мо­ жет, немного дальше, чем он намеревался сказать, — с тем чтобы выявить и прояснить позиции.

Начинаю от Мономаха (вышеупомянутого), при котором на Руси, говорится, были первые погро­ мы евреев, дошедшие до нашего времени. Кре­ щение — от Владимира Святого, а погромы — уже — от Владимира Мономаха! Вот как давно, от корня, повелась традиция, продолженная за­ тем русскими классиками, от Державина и до Чехова. Так не пора ли и нам воскликнуть, опо­ ясавшись Мономахом?.. Пора! Но нет все еще указания от начальства...

Однако главное зло пришло на русскую землю с разделом Польши, при императрице Екатерине Великой. Тогда нам они и достались подарком, заложенным в отошедший кусок, как адская машина, с расчетом на историю, когда все это взорвется. Напрасно мы (хотя и предусмотритель­ но) воздвигали границы. Просочились ! С какой жалостью сказано : и это « все, что удалось сде­ лать России » — черту оседлости ! Но и за чертой очертавшись, они прекрасно обосновались. Сами вина не пьют, гады, но спаивают и разоряют на­ род (ссылка на Карла Маркса, подкрепленного Державиным).

Любопытно, что автору, у которого берут ин­ тервью, человеку, можно заметить, широко осве­ домленному, как-то в голову не приходят иные альтернативы: а может, нам пить не надо, ребята, чтобы оставить жидов с носом при их сучьих винокурнях ? А может, и Польшу не стоило де­ лить : пущай евреи ляхам вредят !?. Нет, оказы­ вается, и Польшу надо делить, и без вина какое ж веселье... Вот куда бы только деть этих евреев, чтобы нам не спиться, но Польшу, Польшу оста­ вить при себе ?..

Сноска вторая. Голубая мечта : создать (нако­ нец-то) « Антисемитскую антологию » на базе рус­ ской классики. Тогда бы мы про них, про евреев, всё узнали!.. Чего же негодовать после этих обоб­ щений, что ответно какой-нибудь ошеломленный еврей в израильской « Неделе », или в « Сионе », принимается доказывать, что все русские, вся русская культура проникнуты не только антисе­ митизмом, но — ксенофобией ? Приводя те же священные примеры — Чехов, Достоевский... Дес­ кать, слова доброго мы не сказали никогда о чужом народе, живущем рядом с нами... Можно, конечно, припомнить длинный список имен и вы­ сказываний другого, противоположного сорта:

Толстой, Короленко, Горький, Цветаева... Но надо ли ? Достоин ли подобный подход (по юдофоб скому принципу, только с обратным знаком) — русской словесности и словесности вообще ? Ведь даже гоголевский Янкель не однозначен в своей пархатой роли и, как образ, интереснее, оправдан­ нее нашей врожденной и скучной нелюбви к евреям... Впрочем, проблемы искусства и литера­ туры меньше всего волнуют составителей « Анто­ логии ». Важно заручиться знаменем, авторитетом (Владимир Мономах, Чехов...) Уж ежели сам Че­ хов (махровый интеллигент!) был антисемитом, то нам сам Бог велел. С Чеховым нам и чорт не страшен. С Чеховым и сам Сталин, с его « нацио­ нальным оздоровлением политических кадров» (какая, однако ж, хорошая, обтекаемая найдена формулировка сталинскому террору), милее этих клопов, переползающих быстренько, чуть начнут их выпаривать, в « матрас культуры ». Нет, что­ бы задаться вопросом : а где прикажете евреям приложить силы и разум, если и медицину для них закрыть, и шахматы, и аптеки, и физику, и математику (вот только без бомбы, как без Поль­ ши, нам не обойтись и, смотрите, опять еврей лезет !) ? Мой следователь на Лубянке, В.А. Па хомов, как-то на допросе пожаловался : что та­ кое ? почти все адвокаты — евреи! Я ответил :

да, вероятно, оттого, Виктор Александрович, что евреев не пускают в прокуроры и в следователи КГБ. И вот они идут в адвокаты... Так он оби­ делся : видите, Андрей Донатович, — вы опять клевещете на Советскую власть! — Но я не клевещу, я спрашиваю себя : куда деться еврею, если сюда нельзя, и туда не пускают? И вот уже и аптеки, и адвокаты у нас не те... И наука, и литература... Один ответ, одна рекомендация:

сгинуть с лица земли !..

Сноска третья. Второй сорт ?.. Ну а Маркс, а Эйнштейн ? Не хочется уже говорить (всуе) ни о Ветхом, ни о Новом Завете... Проблема, однако, иная : почему-то еврейский « второй сорт » заби­ вает, выясняется, нашу первосортную русскую культуру. А потому, отвечают, что первосортное дворянство и цвет интеллигенции либо истребили, либо выгнали за границу, а « травку », как гово­ рят англичане, надо выращивать 200 лет по крайней мере и рабочие-крестьяне этого еще не умеют... Я готов согласиться и с « травкой », и с дворянством. Но разве евреи в своих вшивых местечках, в черте оседлости, 200 или, пускай, 50 лет выращивали эту русскую литературную «травку», с тем чтобы в первый же удобный момент (революция и все — равны) нас опередить, обскакать Бабелем или, допустим, Мандельшта­ мом ?.. Нет, не выращивали, но почему-то обска­ кали, хотя лично я в этом не уверен... Кстати, о Мандельштаме. Такой же, как здесь, у нас, ин­ теллектуал заявил недавно (молва приписывает этот парадокс известному советскому литературо­ веду П. Палиевскому), что « Мандельштам — это еврейский нарост на теле Тютчева» и вообще, дескать, нарыв на русской литературе. Вот и нага подтверждает. Оказия! « Малограмотный чита­ тель, который впервые раскрывал книгу» оча­ ровался Бабелем, Ю. Олешей (это малограмот ный-то!) и вообще « чистил искусством », которое по своей безнравственности и бездуховности вы­ думали евреи, чтобы нас, русских, унизить. Пусть к « чистому искусству » в начале прошлого века приложил руку Пушкин, а в конце сторонником этой « еврейской идеи » был Брюсов, противостоя, как известно, популярным тогда, гражданским скорбям еврея С.Я. Надсона... Стоит ли ссылаться на факты, противоречащие схеме ? Ведь суть и цель схемы доказать уже заранее, что евреи про­ никли повсюду — всюду, где только можно, что­ бы в случае чего иметь « своих» в любой отра­ сли, в каждой партии, во всех пунктах русской истории, будь то революция, большевики, мень­ шевики, чистое искусство, социалистический реа­ лизм, метафора, религия и даже антисемиты...

Такова уж всепроникающая еврейская затея.

Эту концепцию, поистине всеобъемлющую, я бы назвал детективным пониманием истории и культуры. Сложные, органические процессы объ ясняются вмешательством « заговора », « мафии », « инородца », проникающих, как микроб, в нетро­ нутое тело истории. Будто не мы творим дей­ ствительность (хотя мы — « творцы » !), но кто-то востроглазый и ловкий всегда поспевает нас опе­ редить. Советская пресса все так и объясняет :

« поджигатели войны », « сионисты », « диссиден­ ты », « мировой империализм »... И это, надо при­ знать, находит известный отзвук в народном со­ знании. Испытав море бедствий (при светлых го­ ризонтах), мы ищем первородное зло и, не нахо­ дя в себе, оглядываемся : должна же она где-то прятаться, эта загадка всечеловеческих несчас­ тий? ! Раньше были «сицилисты», «масоны», «скубенты», а теперь — евреи. Раньше был « дьявол », который все объяснял, вовлекая нас, вопреки разуму, в грех, а теперь — еврей. Прак­ тика выискивания и истребления «врагов наро­ да », осуществляемая — стократ — марксистско ленинской партией, упала на благодатную почву.

Давно уже «враг рода человеческого» препят­ ствовал и препятствует нам достичь Царствия Небесного — здесь, на земле. Об этом, на заре революции, сказано у Александра Блока в « Две­ надцати » : «вот проснется лютый враг !» А в реальности, в поэме, никакого « врага » нет, кроме Иисуса Христа и нашей больной совести. Сколько крови мы пролили, стреляя по « незримому вра­ гу » !..

В народной метафизике эта версия « зла » глу­ бока и трогательна по-своему. Еесть что-то дет­ ское, а значит, и прекрасное, в том, что человек (народ) ощущает себя (где-то в идеале) безгреш­ ным. Поэтому он и не хочет идентифицировать зло с собственной душой, но выносит его куда-то за скобки, с тем чтобы легче его было отринуть, от него освободиться : « евреи — виноваты, не я — евреи !..» Словно стонет. Или жалуется кому то...

Однако на уровне идеологии, у наших интел­ лектуалов, все это становится уже не « темным невежеством» (имеющим свои положительные, иррациональные корни), но — пощечиной и ос­ корблением, походя, русскому народу и собствен­ ной, русской истории. Нужно где-то глубоко, пу­ скай неосознанно, презирать свой народ и себя, чтобы все приписывать горстке таинственных инородцев. И революцию они нам подстроили, и Распутина, и «чистое искусство», и антисеми­ тизм, и медицину, которая сперва покушалась извести Державина, а после — и самого Сталина...

И сельское хозяйство они нам разорили, и рус­ ский язык испортили... Бедные мы, бедные ! За­ хватили полмира, а все нам « еврей» покоя не дает. То китайский еврей, то какой-нибудь дека­ дентский, американский, медицинский... И все не­ счастия великой страны, и все ее « роковые мгно­ вения » выводить из какого-то мелкого « еврея » ?!

Комплекс неполноценности, мания преследования разрослись у нас заскорузлым советским бытом — с жаждой выхода, кровью, как бывало не однажды... Но если нас, могучих богатырей, до­ брых, умных и готовых стать во главе мира, по­ путали второсортные и малочисленные проходим­ цы, повернув нашу историю и культуру куда-то не туда, то какова, спрашивается, нам цена в этой детективной концепции ? Стоит ли, спросим себя, после такого позора нам и жить на белом свете?!.

Сноска четвертая. Итак, евреям предоставлено два выхода, два права : либо убираться подобру поздорову в свой Израиль (наконец-то они дога­ дались и « в глубине еврейской души начинается какой-то процесс осознания, что ей не место здесь »), либо — ассимилироваться. Оба «выхо­ да », по сути, — мнимые. Ибо « ассимилированный еврей », как видно в изложении этого предмета, хуже, вреднее « настоящего еврея » : неуловимее и ловчее проникает он, развращая, в русскую жизнь и культуру, оставаясь между тем, сколько ни ассимилируйся, все-таки — евреем. Разитель­ ный пример — Паустовский. Даже (и тем более) евреи-полукровки : из них-то, сказано, и форми­ руются самые ярые фанатики сионизма и антисе­ митизма в России, множа межнациональную рознь. С другой стороны, Израиль, будучи выхо­ дом для какой-то части евреев, тоже не решает проблемы. А что было делать, когда не было Израиля или туда не выпускали ? И как быть с теми, кто не может или не хочет уехать? И, на­ конец, для нас психологически, в этом контексте, Израиль — как панацея — что-то вроде Преис­ подней : « Да провалитесь вы в свой Израиль и не мешайтесь в наши дела !» Все равно что сказать :

пошел к чорту !..

Странно, однако ж : « еврейский вопрос », ка­ залось бы, в последнее время жизненно не такой уже острый для нас, для русских (и поумень шилось евреев, и не дают им ходу, и давно уже отставлены от огнеопасных, руководящих постов), вдруг — в сознании — приобретает роковой ха­ рактер дилеммы: жизнь или смерть нации и культуры. Или — или. Или мы — или они.

Здесь ломаются копья и кладут головы. Здесь, на « еврейском вопросе », кипятится будущее Рос­ сии. Почему ? О чем речь ?..

Речь, по моему убеждению, идет не просто о евреях, но о русском или советском фашизме, как растущей идейной тенденции, которая все смелее дает о себе знать, может быть и впрямь знаменуя наше светлое будущее. Понятно, далеко не всегда всякий там антисемитизм тяготеет к фашизму. Но в обратную сторону — на совре­ менной российской почве — такая принципиаль­ ная связь, вероятно, неизбежна, обращая « еврей­ ский вопрос » в краеугольный камень истории и в острие доктрины, претендующей на крепкую власть в умах и в государстве. К настоящему моменту, насколько мне известно, имеется в Со­ ветском Союзе три, в основном, разновидности этой боевой идеологии, создающие попутно мно­ гообразные по оттенкам и альянсам варианты, более или менее последовательные в националь­ ном своем экстремизме. Герой нашего интервью, например, высказывает сравнительно мягкие еще, либеральные или осторожные взгляды, и всё же они характерны для этого круга идей.

1) Официальный, коммунистический фашизм, для которого марксизм лишь удобная форма, оболочка, позволяющая играть « интернациональ­ ную » (всемирную) роль : « Пролетарии всех стран, соединяйтесь !.. » На « пролетариев » — плевать !

Но положение Великой Империи, контакты с другими странами и компартиями, ключевые по­ зиции в Азии и в Африке, все это требует более гибкой и широкой фразеологии, нежели голый пафос национального кулака. Откровенный фа­ шизм, как идея, не настолько универсален, чтобы удержать в руках все эти международные, сколь­ зкие награды и завоевания. Да и сила привычки, традиции, консерватизм ума, языка... И оттого диктатура в Советском Союзе не решается себя проявить в своем чистом, фашистском виде. Бу­ дет худо — проявит.

2) Наивный или откровенный фашизм (без эпи­ тетов). Для него и Маркс, и Христос, либералы и коммунисты, Средние Века и современная Аме­ рика суть очередные диверсии международного еврейства, с которым надо бороться на строго на­ циональной основе. Если нужна религия — то были же и у нас раньше свои, исконные боги — Перун, Ярила, Велес, покуда хитрецы-евреи не подсунули две бомбы замедленного действия, спе­ циально для этого ими и сочиненные, сперва — христианство, а потом, когда христианство разо­ блачили, — марксизм. На знамени написано:

«Нет Бога, кроме Тора, и Гитлер его пророк! » Мало шансов на успех — за узостью платформы, но может соединиться с более жизненными и широкими программами — с первой и с третьей.

3) Православный фашизм. Поскольку русскую нацию трудно обосновать и вывести по чисто расовому признаку (понамешано здесь и татар­ ской, и финской крови, и где они, увы, арийские черты ? !), выдвигается религиозный фундамент :

« кто не православный — тот не русский », « пра вославизация мира », « Третий Рим », « всемирная теократия » и т. д. Эта идеология способна и про­ тивостоять коммунизму — справа или слева (по этому за нее кое-кого сажают) *). Но здесь же возникают и мирные проекты : тесное сотрудни­ чество Компартии и КГБ с одной стороны, и Православия с другой, как всеобъемлющей рели­ гиозной идеи, которая, замещая марксизм, остав­ ляет в сохранности и форму диктаторской власти, и стремление к мировому господству.

Должен признаться, на мой субъективный взгляд и вкус, этот «православный фашизм» наиболее опасен и само сочетание — Православия с тоталитарной властью под христианскими зна­ менами (или подмена Государства — Церковью, Теократией), сулит надругательство, какое на Ру­ си нам и не снилось. Заранее можно представить :

победи эти идеи, и мы получим еще одно крова­ вое и пародийное Царство Божие на земле, каким уже был для нас Марксов « социал-коммунизм »...

Только страшнее, кощунственнее — оттого, что на сей раз это сделать обещают именем Христовым (запятнав), собирая под слепые хоругви толпы изголодавшихся по вере и по крови подвижников, Церковь обратив (Церковь!) в новый тюремный застенок...

Что подобные утопии не плод моего больного воображения, а грозящее нам реально, хоть и про­ блематичное, будущее, — я попробую пояснить *) Справа или слева ? Я как-то спросил одного идео­ лога, прямо и спокойно рекомендовавшегося русским фашистом : почему же непременно фашизм ? — Как вы не понимаете, — он ответил, — нужна левая активная сила, чтобы одолеть большевиков слева : клин вышибают клином...

Возможны, впрочем, и «правые» реминисценции :

«соборность», монархия, союз Церкви и Государства (о последнем, кстати, мечтает и герой нашего интервью).

иллюстрацией из собственных моих диалогов с носителями доктрины « православного фашизма ».

Но хочу оговориться, что все это покамест не практика, а теория, довольно отвлеченная (на ма­ нер идей Чернышевского в романе « Что де­ лать ? »), так что и предъявить какой-то счет не­ возможно. Не убийцы и не палачи перед нами, а « рыцари идеи », люди весьма достойные порою, из тех, кому дайте убивать и не скажет ли, от­ ступись : убейте меня первого ! ? И тем не менее...

И вторая оговорка : диалоги эти или, если угодно, « интервью », которые я намерен теперь проде­ монстрировать, выбраны из разговоров с несколь­ кими людьми, близкими друг другу по взглядам и по духу, но подчас не знакомыми между собою (правда, все они находились в оппозиции к ре­ жиму). Здесь же они, ради удобства, выступают как бы от лица одного, давнего уже моего, много­ летнего оппонента, споры с которым, однако, не носили характера личной вражды и взаимного не­ доброжелательства, а выражали всего лишь раз­ ные точки зрения в дружественных беседах.

Другое дело, что в устной дискуссии мы говорим иногда больше и яснее, чем позволили бы себе на бумаге, в виде политической или нравственной программы...

Помню, закрыли « Новый мир » Твардовского, и мой оппонент (диссидент !) радуется :

— Наконец-то, — говорит, — придавили этот жидовский орган ! Легче стало дышать...

— Позвольте, — говорю, — все-таки « Новый мир» был единственным на всю Россию мало мальски либеральным журналом. Через него всё же хоть что-то просачивалось : « Иван Денисо­ вич », например, и вообще...

— Вот это и плохо — отвечает. — Либераль­ ные евреи в « Новом мире » разлагали широкого русского читателя... Америка — прожидовела. Ев­ ропа — прожидовела. Нехватало, чтобы русский народ прожидовел, заразившись либерализмом...

Нет ! Россию надо подморозить !

— Как же так ? ! — удивляюсь. — Ведь афо­ ризм Константина Леонтьева относился к право­ славной России, а вы к — большевистской, че­ кистской?.. Куда — эту, нашу — дальше подмо­ раживать ? !

— А чтобы не сгнила, — возражает, — под влиянием евреев. В подмороженном виде, после чекистов, мы ее получим — невинной...

— Так, может, по этой логике, вам стоило бы объединиться с чекистами ? !

Не нравится. Нос воротит. Идеалист ! В том-то и беда ! Мы привыкли, что « фашисты » это ка­ кие-то изверги, и четкий идеологический про­ филь принимаем за ругательство. А фашисты, между прочим, не изверги, а такие же люди идеи, мировоззрения и, случается, — праведники, христиане... Вспомним Феликса Эдмундовича.

Ведь какой чистоты души был когда-то человек !..

Но я сопротивляюсь : ведь тоже вроде бы и сам православный. Даже — славянофил! Спраши­ ваю :

— А как же Христос и — насилие?

— « Не мир, но меч » — сказано !

— Но Бердяев, Бердяев, на которого вы любите ссылаться, ведь не был антисемитом ! Напротив...

— И Бердяева, Андрей Донатович, надо раз­ вивать.

Да-а, развивали Маркса, а теперь развиваем Бердяева. Ладно ! Машу рукой.

— А что вы, конкретно, собираетесь делать с малыми нациями в « единой и неделимой » Рос­ сии, когда победите ? С Прибалтикой, например ?

— Латыши, литовцы были и останутся рабами России.

Так и говорит : « рабами » ! Ну и терминология...

— А Украина ?

— Украина — это вообще не нация. Смешно !

Украинский язык — искажение русского языка.

Простонародный диалект южной ветви...

Тут меня осенило, и я спросил : а что если бы вдруг, допустим, чисто гипотетически, мой оппо­ нент родился не русским, а украинцем, например, — он бы так же рассуждал ?.. Последовал немно­ го наигранный, как мне показалось, демонический смех :

— О, будь я украинцем, я был бы крайним се­ паратистом, уверяю вас. Я был бы фанатиком Украины! И ненавидел бы все русское...

Эге-ге, смекаю, — так, значит, братец, все зави­ сит, в какую обойму тебя загнали ?

— Ну а как с евреями ?

— Могут убираться в свой Израиль. Мы не большевики и не станем препятствовать...

— А те кто не захочет ? Мало ли какие евреи !

Есть же русифицированные... Или просто — при­ выкли, сжились...

— Эти пускай пеняют на себя...

— Убивать станете?

— Пусть уезжают! Им здесь не место !

— И детей, — спрашиваю вкрадчиво, — будете уничтожать в газокамерах ? И детей ? !

— Андрей Донатович, не будьте наивным чело­ веком. Когда уничтожают крыс, скажите, думают ли о крысенятах ?..

Ничего не остается, как встать и раскланяться :

— Тогда, предупреждаю заранее : как русский человек и писатель, я буду против вас в вашей будущей, православной России...

Усмехается :

— Посадим, Андрей Донатович. Посадим !..

— Так мне тогда предпочтительнее сидеть, из­ вините, в большевистской тюрьме, нежели потом — в вашей православной...

... Вот какими речами обмениваются иногда « русские мальчики », сидя не в трактире, а в лагере...

Литература и искусство Наталия Рубинштейн ДОМ БЕЗ ПОЭТА — Пиши мне так : Крым. Коктебель. Дом Поэта.

Волошиной. Я этого вашего глупого слова не знаю — Планерское...

— Мария Степановна, так ведь не дойдет...

— Напишешь, так дойдет.

Три года прошло. Так я и не написала. А теперь уже некому писать.

Мария Степановна Волошина немного не дожи­ ла до столетней годовщины со дня рождения Максимилиана Александровича. К этому сроку она ушла к нему, а к уходу готовилась всю жизнь, все сорок пять лет, что провела в коктебельском доме одна, без него. Сорок пять лет ее вдовства заслуживают того, чтобы быть названными не те­ ми первыми словами, которые приходят в голову, легко прилагаются едва ли не ко всему на свете и почти ничего не выражают. Не годятся ни « под­ виг », ни « подвижничество ». А если вот так — « продолжение » ? Она была постскриптум к его судьбе, продолжение живого присутствия поэта в длящейся без него жизни, она продлила его земной век до столетия, и только теперь, вместе с ней, он окончательно ушел от нас.

Что остается вообще после ухода поэта ? Только ли стихи ?

Так от Пушкина досталась нам эпоха : поэты, говорим, пушкинской поры, театр пушкинского времени (почему, спрашивается, не грибоедовский театр ?) и даже « пушкинский стул » или « ложка пушкинская », и это не значит вовсе, что владеем мы вещью из пушкинского обихода, — просто мечено в уголке годом каким-нибудь 1834, 1837, точно Пушкин в том году не только стихи писал, но и стулья и ложки самолично делал. Полстоле­ тия крашено в пушкинский цвет.

Что осталось от Дениса Давыдова ? Книжка его стихов не тяжелее будет той, что наберем из стихов, ему посвященных Но, говоря по чести, стихи эти, им вызванные, тоже ведь как бы его создание. Не уместился весь человек в строфу и остался в сознании нашем не только книгой, но и образом, обликом — седым чубом, кивером, усами...

Веневитинов... Двадцать два года. Томик « Би­ блиотеки поэта ». Никто, кроме специалистов, не читает. А знают все. Что знают ? Зинаида Вол­ конская... Несчастная любовь... Гениальный юно­ ша... Не так стихи сохранили нам этого поэта, как живая легенда.

Ближе к нашему времени от поэта остаются две вещи — стихи и мученическая биография. И еще иногда — вдова. В наше время писатель не может позволить себе легкомысленно жениться на пер­ вой красавице, которая после его смерти выйдет замуж за генерала и благополучно доживет свой век среди детей и внуков. Выбор жены, будущей вдовы — правда, ей еще и при жизни супруга могут выпасть на долю совершенно фантасти­ ческие приключения, которые потребуют недю жинных, неженских качеств, — дело в высшей степени ответственное : выбирая себе вдову, писа­ тель выбирает свою посмертную судьбу, судьбу своих рукописей и часто своих идей.

По смерти Максимилиана Волошина от него остались — стихи, статьи, акварели, Дом и Мария Степановна. Всё вместе взятое — это и есть самое полное собрание его произведений, и все они в равной степени отмечены его печатью и есть дети­ ща его духа.

В серебряном чаду поэтического начала века подспудные содрогания почвы были зафиксиро­ ваны не раз, но когда из лирического гороскопа сокрушение мира перешло в разряд газетных известий, никто более Волошина не оказался гото­ вым встретить накликанную катастрофу и пред­ сказанную кару :

Верю в правоту верховных сил, Расковавших древние стихии, И из недр обугленной России Говорю : « Ты прав, что так судил... » Вот почему Волошин, для которого Европа была знакомым, давно обжитым домом, остался после революции в своем коктебельском углу.

Вот почему Мария Степановна прожила одино­ кую бесстрашную жизнь в пустом доме, открытом всем набегам и всем ветрам. В доме этом обитали тени, и пока Мария Степановна жила в нем, оставались рядом с нею — и, может быть, ради нее — не только Макс, но и Пра, и Марина, и Белый, и Елизавета Дмитриева (Черубина) и другие, другие, вовсе с ней не знакомые, персона жи из иных пластов волошинской жизни. И сколько среди них было таких, которые не при­ знали, не приняли бы ее при личной встрече !

Ибо Мария Степановна к « серебряному веку » не принадлежала.

В Коктебеле рассказывали две легенды о том, как Маруся появилась в Доме. По одной — Макс подобрал на дороге умиравшую от голода фельд­ шерицу, принес ее в дом и вылечил. А по другой — она выходила его во время смертельной болез­ ни и осталась с ним навсегда. Ясно, что обе версии истинны, ибо свидетельствуют одно и то же:

встречу на границе между жизнью и смертью.

Максимилиан Волошин был — до известной сте­ пени — человекотворец, что явствует из сюжета с Черубиной-Дмитриевой, воспоминаний Цветае­ вой, писем Аделаиды Герцык. Отношения чистой дружбы, где душевное влияние и взаимодействие свободно от темного накала любовной страсти, Макс любил и умел строить, как самые завлека­ тельные романы. В жизнь фельдшерицы, подо­ бранной им на крымской дороге, он вложил новый смысл и новое значение;

ему посчастливилось встретить душу, способную наполниться его ды­ ханием. В этом смысле она была как бы им сотво­ рена, как бы сошла с его руки. Но ничего не было в ней от восторженной, слюнявой ученицы-по­ клонницы. Она и при Максе всегда была деспоти­ ческой хозяйкой, языка и голоса которой побаи­ вались бесцеремонные гости. Она и на Макса покрикивала сердито и уверенно, что до нее позволяла себе только одна женщина — Елена Оттобальдовна, Пра, мать Макса... Она могла ведь и такое себе позволить, что...

Вот рассказ близкого волошинскому дому чело­ века (по особенностям нашего времени не могу — жаль ! — назвать рассказчика).

Дом Макс « подарил » Союзу писателей прину­ дительно-добровольно. Прижимали фантастиче­ скими налогами, угрожали вполне реальными преследованиями — « подарить » значило защи­ титься, снять с себя ярлык собственника, отказав­ шись от целого, спасти часть и на эту часть получить охранную государственную грамоту.

Оставив себе верх, Волошин подарил нижний этаж с пристройками писателям. Когда выясни­ лось, что отдыхающие внизу писатели плотно прослоены отдыхающими чекистами — власть не видела между ними больших различий : и те, и другие инженеры человеческих душ, — Волошин в гневе и ужасе убежал на берег моря. Мария Степановна бросилась за ним с истошным воплем:

« Макс, веревку хватай, веревку! Нам вешаться, а не топиться! Моря не хватит смыть наш позор !.. » При Максе еще в дом пришла весть о расстреле Гумилева, о гибели Дмитриевой. Без него — о самоубийстве Цветаевой, смерти Мандельштама.

В пустом холодном доме все теснее поселялись тени, Дом превращался в остров памяти. В горо­ дах — в библиотеках, музеях, издательствах — делали вид, что и теней этих не было, там снимали портреты, вымарывали имена из оглавлений, изы­ мали с полок книжки. Память жила только тут — в изгибе Коктебельской бухты. Только здесь не пересматривали каталоги, белыми пятнами не замещали любимых лиц. Дом стоял не подвласт­ ный абсурдным наваждениям настоящего — воля маленькой, сердитой, полуголодной женщины за­ щищала его.

Дети и внуки Максовых друзей, приятели его приятелей навещали этот обойденный чумою Дом.

Здесь на секунды вновь связывались концы раз мененного у стенки Максового времени, чтобы за порогом этого Дома распасться снова. Безнадежно и упорно — а фон: коллективизация и индустриа­ лизация, марш энтузиастов, если враг не сдается, его уничтожают, идет война народная, священная война, спасибо товарищу Сталину за наше счаст­ ливое детство, о преодолении культа личности и его последствий, — безнадежно и упорно Мария Степановна охраняла память об отмененном вре­ мени. Не было никаких гарантий, что она доведет свою хранительскую деятельность, да и просто свою человеческую жизнь, до обычного конца. Но она об этом не думала. Макс был мистически прописан в коктебельском краю. Профиль его — с очевидностью, именно его профиль, — не какое нибудь там надуманное отдаленное сходство — нависает над бухтой и теперь, как нависал задолго до его рождения. Утром и вечером, выходя на террасу, Мария Степановна ежедневно видела перед собой знакомый светлый контур в воздухе.

Радость это была или мука? Что были для нее эти встречи ?

Она дожила до того времени, когда оказалось возможным устроить несколько небольших выста­ вок волошинских акварелей, она увидела издан­ ным альбом его работ, она чуть-чуть не дотянула до томика в Малой серии « Библиотеки поэта».

Она читала диссертации о волошинском времени и увидела в печати восстановленными в правах многие имена. Все это значило, что стабилизиро­ вавшаяся власть больше не боится теней и доста­ точно уверена в себе, чтобы попытаться присвоить чуждое ей наследство. Но так или иначе память выстояла и победила беспамятство. И хранитель­ нице памяти уже можно было уйти.

Я думаю, в день смерти Марии Степановны Волошиной десятые годы, случайно задержав­ шиеся в уголке Коктебельской бухты в Крыму, навсегда покинули Россию. Перед смертью Мария Степановна завещала дом в дар Феодосийскому краеведческому музею. Но музей — только склеп ушедшему времени, только памятник. При Марии Степановне дом был не памятник — память, не склеп — склон, по которому медленно стекала отставшая от общего потока капля времени.

В мастерской — мольберт и кисти, палитра Остроумовой-Лебедевой и конторка Алексея Тол­ стого. На книжных полках книги издательства Маркса, братьев Сабашниковых, гржебинские сборнички. И сразу видно их отличие от тех, таких же, что стоят у меня. Мои — разысканные, выбеганные по букинистам, одряхлевшие и по­ тасканные аристократы среди добротных госизда товских нуворишей. Здешние — давние жители, пришедшие в дом в свой час, равные среди рав­ ных, они ничего не знают о собственном возрасте и потому выглядят моложе и спокойней моих. Они не раритеты — рассказчики. Я старых книг дру­ зьям не даю. Эти можно брать читать на чердак или на террасу:

— Мария Степановна, можно мне Штейнера ?

— Бери. А лучше почитай ты мне Лескова.

Она не против была чтения Штейнера. Но не нравилась ей эта модная тяга по верхам, когда, не ошибаясь, думала она, стали мы хватать вче­ рашнее недозволенное, за одну лишь недозволен­ ность.

— Основы у вас никакой нету. Вон Виктор позапрошлое лето все Фрейда глотал, в прошлом году у меня на террасе гимнастику йогов делал, а приехал неделю назад — он уже христианин...

Ну дай Бог, дай Бог...

Огромные разноцветные раковины, привезенные хозяином с Индийского океана. Дешевенькая де­ ревянная химера, купленная у продавца сувени­ ров возле собора Нотр-Дам. Черный, плоский и пористый кусок дерева с тусклым пятном медного гвоздя.

— Макс притащил однажды с моря. Кричит :

« Маруся, я нашел кусок корабля Одиссея ».

Иосиф Абгарович Орбели подтверждает : кусок обшивки античного судна.

И никогда не говорилось : не трогай руками. А говорилось так : « Ну чего там опять без толку по полкам шарить. Взяла бы тряпку. Хорошо, я слепая, грязи не вижу. А все лучше, вытерла бы пыль ».

А теперь и химеру, и раковины, и корабельный бок накроют стеклянными колпаками, наклеят этикетки и на картонке напишут : « Руками не трогать». Возле белого гипсового лика Таиах, вдоль двух небольших диванчиков протянут крас­ ные шнуры на столбиках : « Не заходить ». А на этих диванчиках, на ступеньках, на полу возле самой Таиах мы рассаживались тесно в день памяти Гумилева, чтобы слушать стихи, которые хорошо или плохо, кто как мог и умел, читали в звездный августовский вечер. Теперь, после смер­ ти Марии Степановны, остался ли хоть один дом в России, где соберутся 24 августа читать вслух Гумилева ?

В доме Волошина не заботились ни о « хорошем стиле », ни о строгом вкусе. Над лестницей пор­ трет работы Диего Рибейры, на стенах Богаевский и Остроумова, а вот прижата к стене кнопкой открытка — репродукция с « Венеры » Боттичел­ ли. А вот и газетная вырезка рядом желтеет.

Понадобилась, приглянулась хозяину — да так и осталась. Но единство и стиль были — как всегда бывает, если дом не собрание случайных предме­ тов, а мир, несущий на себе отпечаток сложившей его личности. Соберутся музейщики спорить об интерьере : что характерно, что не характерно, в стиле эпохи, не в стиле... А сколько в разных углах дома жило фотографий и портретов: род­ ные, гимназический друг Пешковский (тот самый, что « Русский синтаксис в научном освещении »), Марина и Ася Цветаевы, Гумилев, Сергей Соло­ вьев, Модест Гофман. А теперь начнут рассуждать, кого надо знать, кого не надо — « это имя ничего не говорит советскому человеку... » А альбомы, стопки фотографий, непроявленные фотопластин­ ки... Как вдруг от чьей-то безнадежной попытки выплыли с этих, все сроки просрочивших негати­ вов смутные лица.

— Мария Степановна, а это кто ?

Да где ей узнать ! Она и чашку-то на столе с трудом видит! Но вот подносит к толстенным очкам лупу, наклоняется, смотрит — и радостно, как при встрече после разлуки :

— A-a-a! Это милая-милая Поликсена Соловье­ ва-Аллегро !..

В Доме всех звали по именам, и больших и маленьких. Близкие и Марию Степановну звали Маруся. Я не была с ней близка, но мой четы­ рехлетний сын был. С утра, как другие дети :

« Хочу на море», он заводил : « Пойдем к Мару се ». Усаживался против нее на скамеечку, и он или она начинали : « Поговорим ».

Беседы их, не очень длинные, всегда протекали наедине, и сын никогда не умел или не хотел их пересказать.

— Маруся тебе что-нибудь рассказывала ?

— Нет. Мы просто разговаривали.

— Про что ?

— Ну, про все...

Я боялась, что он утомляет ее. Сил у Марии Степановны последние годы было уже немного.

Но она возражала :

— Пусть приходит. Пусть дышит Домом, запо­ минает.

— Да что он может запомнить ? !

— Да хоть и забудет, а запомнится. Вспомнишь, Даня, меня, когда я уйду ?

— А куда ты уйдешь ?

— Куда мы все должны уйти.

— И я тоже?

— И ты.

— Нет, — Данька напрягается. — Я не уйду.

— Ну, как хочешь. Оставайся, если так.

Вечером Мария Степановна зовет нас слушать пение — Мария Николаевна приехала. Несиль­ ный, милый, немолодой уже голос. « Утро туман ное», « Гори, гори, моя звезда »... Мне нравится все — и что фортепиано расстроено, и каждый раз говорится, что надо из Феодосии привезти на­ стройщика, и аккомпанемент моря, однообразный и сильный. И эта слабая попытка уйти от наглого наступления времени, шумящего в нижнем этаже писательскими попойками, а на пляже — транзи­ сторными шлягерами и блатным гитарным пере­ бором. Мне нравится, когда в столовой под лампой с бумажным, от руки разрисованным драконами абажуром по очереди читают что-нибудь неве­ роятно длинное — « Соборян » Лескова.

Но назавтра кто-то предлагает :

— Маруся, мы тут ребят встретили из нашего института. У них есть один, он Высоцкого поет.

Хочешь, приведем вечером ?

Мне эта затея кажется чудовищной. Своеволь­ ная взрывчатость Марии Степановны известна.

Это может кончиться скандалом.

Парень поет хорошо, здорово поет. « Вылитый Высоцкий » : с отчаянной последней хрипотцой. В выборе он деликатен : «А на нейтральной полосе цветы... », « Мне этот день не забыть никогда... », «Штрафные батальоны». Пожалуй, скандала не будет. И вдруг :

— Мария Степановна, я еще другие песни спою.

Вы не рассердитесь ?

...Постой чудак, она же грязная, И глаз подбит, и ноги разные...

...Ну что ж такого, что наводчица !

А мне плевать, мне очень хочется...

Молчит Мария Степановна. Певец расширяет свой репертуар:

...И нам с собою даже дал половничек Один ужасно милый уголовничек...

— Вы это поете, — говорит Мария Степановна.

— Значит, вам это нравится, да ? Мне это странно, но мне тоже нравится. Правда, не все. Вот про наводчицу — мне нравится.

И несколько дней она отбивается от дружеских забот цитатой. Когда говорят, что не стоит пить кофе, поздно, — «А мне плевать, мне очень хочет­ ся !», и когда доказывают, как неразумно затевать ей большую прогулку, — «А мне плевать, мне очень хочется !» Она вообще не любила « слушаться », и хотя годы и нездоровье гнули ее и увеличивали бы­ товую зависимость от окружающих, вдруг ошара­ шивала « приближенных », сложивших вокруг Дома некое подобие «двора», разносами, сканда­ лами и бунтами. И бывала временами чудовищно несправедлива к самым близким и преданным людям. И как сокрушалась потом :

— Самодурка я. Да. Жизнь меня не баловала.

А вот друзья забаловали под старость. А что хуже избалованной старухи? Хотя у меня и смолоду характер был ни к черту. Я и Дом-то сохранила только потому, что характер страшный. Немцы пришли когда. Один вошел в дом. Ну, пригляну­ лась ему статуэтка. Взял и в мешок уже класть хочет. А я к тому времени все, что важно, в землю уж закопала, и Таиах закопала, и другое все. Совсем почти одна. А эта вот стояла. И тут немец ее взял. Налетела я на него, кричу : « Я тебе в матери гожусь, сопляк, в матери. Муттер я, понимаешь, муттер. А ты вор, вор... » Ну, он видит — сумасшедшая баба, ведьма. Выругался, фигур­ ку бросил и ушел...

Я раз сказала :

— Как это вы, Мария Степановна, Дом от немцев, от разгрома уберегли...

Но мне даже и фразу не удалось кончить, так она засмеялась :

— Скажешь тоже, от немцев. Ты вот спроси, как я от наших уберегла ! Я и сама удивляюсь.

Впрочем, среди коктебельских отдыхающих, и « радяньских писменников » и простых смерт­ ных, именуемых « дикарями », всегда жило жела­ ние видеть волошинский дом своим, уже омузеен ным, уже доступным, как дом Чехова в Ялте, как яснополянский дом Толстого, Михайловское или Тарханы... Они толпились у крыльца, собираясь в группы, требуя экскурсий, показа, рассказов...

И их обижали наглые заявления хозяйки, что не в музее она живет, а в доме, в собственном доме, где гостей принимает и беседы ведет исключи­ тельно по своему вкусу и выбору. Самостийные экскурсанты не понимали этой мерзкой тяги к ограждению своей личной собственности. Ведь они точно знали, что искусство принадлежит им, на­ роду, и прошлое принадлежит народу, то есть им, тоже. И не дожидаясь смерти этой староре­ жимной старухи, они хотели щупать это прошлое руками тут же, у нее на глазах, по праву истин­ ных наследников. Ведь единственно действующее ныне в России право культурного наследования — узурпация. Мария же Степановна была той частью волошинского наследства, от которого они готовы были с радостью отказаться — выселить, чтоб не мешала;

да в крутые прежние дни упустили, — кому был нужен забытый дом полузабытого поэта в глухом коктебельском углу;

а уж в нынешние мягкие времена как-то и неудобно было. Прихо­ дилось ждать.

Но не каждой же группе отказывала Мария Степановна. То приглянется чье-то лицо в неболь­ шой толпе : « Ради этих вот двоих и всех пускаю », то попросит профессор, давний знакомый, за своих студентов, да и начальству из Дома творчества не всегда откажешь — от него и покой зависит, и дрова зимой, и обед из писательской столовой. А когда и рада была рассказать. И рассказывала... О Пра, и о Максе, и о докторе Юнге, первооткрыва­ теле Коктебеля для колонизации русской интел­ лигенцией, о странствиях, о встречах, о поэтах, о художниках...

Вот группа рязанских писателей интересуется...

слушает... ну и вопросы задает... А как же ? Самое это их неотъемлемое право задавать вопросы, расширять кругозор, повышать идейно-полити­ ческий уровень. Вот один, с начальственно раздо­ бревшим лицом лакея:

— А пенсию, Мария Степановна, получаете от советской власти?

— А как же. От смерти Максимилиана Алек­ сандровича и до недавнего времени двести рублей старыми деньгами.

У жирного вопросов больше нет. Но тут уж кто-то попроще изумленно ахает :

— Да как же вы жили на такие деньги ?

— А на милостыню, — безо всякого выражения отвечает она, — максовых друзей подаянием.

И радовалась посетителям, и уставала от них, и обижалась, если не приходили, и гнала, если надоедали. Раз пришел мальчик лет девятнадцати Миша Г., ничей знакомый. Просится только по­ читать.

Пять толстых машинописных томов — три сти­ хов и два прозы — в сером коленкоре всегда лежат на столе в мастерской. Хоть сейчас можно нести в издательство. Да не видно было издателей.

И такой вопрос у экскурсантов был тоже : « По­ чему не издают книг Волошина ? » Мария Степа­ новна привычно отвечала : «Вот и я вас о том же спрашиваю ». Или : « Вы писатели, вы и по­ хлопочите ».

В годы нашего оживленного интереса к « Ново­ му миру », Твардовскому — она нашего увлече­ ния не разделяла. О Твардовском рассказывала :

— Был он тут. Говорили ему, стихи носили. Да он и читать не стал. У него уж было мнение :

Волошин, сказал, незначительный поэт, справед­ ливо забытый. Да уж конечно, « справедливо » !

Он-то сам до тех пор только значительный поэт, пока Волошин справедливо забытый !

Так вот в единственном машинописном экзем­ пляре лежали на столе в мастерской « Сочинения » Волошина — не решаюсь назвать, чьим трудом подготовленные, хотя все, кому надо, и так знают, — и пришел черненький щуплый студент Миша Г. и стал проситься читать. А Мария Степановна как раз была не в духе.

— Я даю читать сочинения Макса, но только своим знакомым или уж знакомым своих зна­ комых. Вы понимаете, если бы ваша власть счи­ тала, что их можно читать каждому она бы их и издавала для каждого. Так что я не могу допу­ скать любого...

— Но, Марья Степановна, — возразил, не оби­ девшись, Миша, — вам не кажется, что я слишком молод для стукача ?

Развеселившись от наивности такого ответа, Мария Степановна усадила Мишу за стол с книгами. А через несколько дней его неотрывного чтения он уж ей интересен, и она рассказывает нам : оказывается, юноша — христианин и фило­ соф и один из самых глубоких собеседников за последнее время.

— Не пустым пришел к Максу.

Она всегда считала, что приходят не к ней, а к Максу. И жила она для того, чтобы продолжался Дом, а в Доме — Макс.

Однажды директор Дома творчества привел ей гостя настолько высокого, что не счел за нужное договариваться заранее. Гость был, помнится, за­ меститель министра культуры одной из социалис­ тических стран, говорил хорошо по-русски. При­ шел он с большим букетом. Когда сказали ему, что Мария Степановна у себя, готов был обождать, пока доложат. Словом, человек был не вовсе дикий. Но директору, сопровождавшему его, не­ понятно было, как это не ублаготворить иностран­ ца немедленно. Он потянул замминистра за собой прямо к Марии Степановне в комнату. Мария Степановна, сидя у стола в кресле, разбирала с Мариной письма и фотографии. И хотя была в халате, но на стук отвечала : « Войдите », потому что чужих никого видеть не ожидала. Радостный директор представил ей великолепного гостя. Но на том его радость и кончилась, потому что Мария Степановна руки не подала, цветов не приняла, а гнев свой вылила целиком на голову обалдевшего посетителя.

— Мне о вас не докладывали. Ну, спутника ва­ шего я не первый год знаю. С него что взять — он человек темный. Но вы же, кажется, сейчас сказано было, культуры министр. Так как же вы позволяете себе так вот запросто ко мне являться !

Я старуха глубокая, провожу день в халате, как мне удобнее, с приятельницей вот разборкой ста­ рых бумаг занимаюсь. Но без доклада ко мне и близкие друзья не входят. Хорошо, вы меня хоть за столом застали, а если вы вот так ворветесь, а я по немощи моей с утра, к примеру, на горшке сижу, каково вам будет при сем присутствовать ?

Эти вот вспышки тяжелого несдерживаемого гнева и назывались в Доме « термидорчиками».

И не всегда можно было понять, что именно привело Марию Степановну в раздражение.

Милая у нее была знакомая — молодая бале­ рина из Большого театра Маша О. Маша утром делала на пустой веранде свои многотрудные экзерсисы, потом уходила с мольбертом в горы, а вернувшись с прогулки, старалась что-нибудь сделать для Марии Степановны : кофту ей вязала или кроила халат. Маша была на все руки. Раз взялась постричь Марию Степановну и обе оста­ лись довольны результатом, а все выражали свое восхищение. И одна дама, издавна Марии Степа­ новне знакомая, из отдыхавших внизу, то есть « у писателей», и значит, либо сама писательница, либо писательская жена, спросила Машу, не под­ стрижет ли она заодно и ее, писательницу, тоже.

Выпрямилась тут Мария Степановна, глазами сквозь толстые линзы сверкнула, и не сказала, а прямо-таки проскандировала :

— Она — Мария Александровна О., артистка Императорских театров. Я ценю ее дружескую услугу. Мне — да. И халат кроить, и волосы стричь. А вам за что ?

Как представить себе Дом без слабого голоса Марии Степановны ? Что он без ее рассказов ?

Сколько нас перебывало там... Да записывал ли хоть кто-нибудь ? Я, конечно, по всегдашней беза­ лаберности ничего не записывала, только каждый вечер решала записать завтра с утра... Потому мне и боязно теперь воскрешать по памяти эти рассказы, хоть они и были слышаны не по одному разу. Лишь уже здесь, на Западе, сличив оттиск своей памяти с тем, как помнятся эти истории другим коктебельцам, заручившись их уверением, что все так и было рассказано, « один к одному», решаюсь я записать исключительной важности эпизод из рассказанных Марией Степановной — о последней встрече Максимилиана Александро­ вича с Гумилевым, с которым они долгие годы были в ссоре.

— Лето это было 1921 года. И собрался Макс, не помню уже зачем, в Феодосию. Вернулся ве­ чером, смутный и расстроенный. « Маруся, — го­ ворит, — понимаешь, вздор какой, что бы это значило, никак я в толк не возьму. Видел я в порту сегодня Гумилева. Судно, битком набитое людьми, болталось у причала и вот-вот должно было отплыть. Я на него почти и не смотрел. И вдруг окликнули меня : « Максимилиан Алексан­ дрович !» Я голову поднял. Среди толпы у борта вижу — Гумилев, и обе руки ко мне тянет. А судно того и гляди отплывет. Я прямо взлетел по сходням. Кинулись мы с ним друг другу навстречу и обнялись. Слова друг другу не сказали. Обня­ лись только. И едва на берег соскочить успел — вот уже и сходни убирают. И странно мне : зачем это было надо, чтобы я с Гумилевым обнимался ? » А месяца не прошло, принес Макс клок расстрель ного приказа — сорвал с афишной тумбы в Фео­ досии : « Так вот зачем надо было, сказал, так странно нам увидеться и обняться... » Однажды приехали в Коктебель какие-то мос­ ковские люди, занимавшиеся реставрацией старых звукозаписей. С восковых валиков они переводили на магнитную пленку полуразрушенные следы голосов Блока, Маяковского, Багрицкого. Они дол­ го колдовали над метрами треска и шума — вдруг оттуда выплывало :

«Девушка... пела... в церковном... хоре... » Шел вечер. Звукореставраторы показывали нам и Марии Степановне — нет, конечно, Марии Сте­ пановне и нам — свои работы, вытянутые из вечности дальние голоса. Они ни о чем ее не предупредили, только сказали : « Эту запись было особенно трудно восстановить». И вдруг затре­ щало, закудахтало... Сквозь помехи техники и времени силился пробиться к нам какой-то голос, но все никак не мог оформиться в слова. Крути­ лась бобина, утекали минуты, а тень голоса все никак не могла воплотиться в ясную речь. Мария же Степановна пришла в необычайное волнение.

Она вся подалась вперед — и силой ее встречного напряжения из темного сгустка звуков возник в комнате вздрагивающий, вспархивающий, высо­ кий, похожий на женский, голос:

...Не прикасайся до наших пожарищ!

Прикосновение — смерть.

...Мы погибаем, не умирая, Дух обнажаем до дна...

Дивное диво — горит, не сгорая, Неопалимая купина!

Потом все очень ругали москвичей, что они не предупредили Марию Степановну и она от неожи­ данного переживания потеряла сознание. Но я была уверена, что она просто обессилела от мгно­ венной растраты внутренней энергии.

— Вот так, — сказала она несколько дней спустя, — после смерти Макса я все думала, как же мне жить ? И зачем ? И немного времени прошло... Я тогда часто ночевала на скамье возле его могилы... Дома сон совсем не приходил. А там засыпала. Ну раз увидела его во сне. То есть не знаю, как это сказать, увидела ли... Но он мне стихи принес, прочел. Я их помнила, когда про­ снулась, и записала дома. Стала сличать — может, старые какие стихи приснились, из тех, о кото­ рых не знаешь, что помнишь их. Все перебрала — нет таких стихов ! А ночные стихи — вот они.

Каждому слышно : Максовы стихи.

Стихов этих я, к сожалению, не помню. Ну не помню совсем, ни полстрочки. Но ведь лежат они там, в Доме, записанные рукою Марии Степанов­ ны, с ее пометами... Как-то отнесутся новые вла­ дельцы к потустороннему наследию ? !

Так хотелось ей удержать в доме тень хотя бы ушедшей жизни. Вечером скажет вдруг :

— А Миша Булгаков какую однажды придумал шутку...

или :

— Раз мы были с Максом в Москве на спекта­ кле Мейерхольда. А я говорю : « Масенька, что ж тут такого ? Я уж все это видела на наших домаш­ них спектаклях».

И что ей были все наши скетчи и куплеты, газетки и карикатуры, когда, допущенная вместе с ней разбирать архив, я в первый же день нат­ кнулась на стопку мятых листочков.

— Марья Степановна, это что?

— А это буриме за разные годы. Играли в Доме.

А играли Белый, Брюсов, Эренбург, Алексей Тол­ стой, Аделаида Герцык. Я думаю, последние годы, да не годы — последние десятилетия, она горестно ощущала не только утраты, но и это измельчание людей и времени вокруг себя : все было не то, и все не те.

Власть коктебельская относилась к ней с опас­ ливым уважением. Сад, который когда-то начи­ нался с деревьев, посаженных Максимилианом Волошиным и его матерью Еленой Оттобальдов ной, превратился к нашему времени в большой тенистый парк, единственный в скупом на зелень Коктебеле. Однако вход в него простым смертным был закрыт. Поскольку низ волошинского дома со всеми пристройками, добавленными когда-то, чтобы никому из многочисленных волошинских гостей не было тесно, принадлежал теперь Дому творчества писателей, постольку и сад считался их писательской собственностью, и неписателям никакой тени в жаркий день не полагалось. У каждой калитки торчали стражник или стражни ца, проверявшие пропуска. Но, как пропуск, рабо­ тала и фраза:

— Мы к Марии Степановне.

Когда посетители, смеясь, рассказывали ей об этом, она говорила лишь одно слово :

— Стыдно.

Мозг ее был устроен как-то иначе, чем наш.

Нам было смешно, и мы старались обойти запрет, найти дырку, обвести стражников. Мы уходили ночевать на Кара-Даг или ставили палатку в дальней бухте, зорко следя за приближением пограничных патрулей, чтобы вовремя смыться;

мы обманом проникали за лишний полтинник в писательский душ, чтобы воспользоваться неза­ конно ихней писательской привилегией смывать без очереди морскую соль. Мы смеялись, а ей было стыдно. Стыдно, что ночью желтые лучи прожектора обшаривают море, беря в перекрестье купальщиков, что кусок берега можно огородить забором и написать : « Вход по пропускам », что душ и лежак на пляже есть не просто мелкое удобство, выдаваемое каждому за небольшую пла­ ту, а награда за успехи в социалистическом реа­ лизме. Мы с этим выросли и немало проявляли сноровки, обходя несильные, в общем, помехи. Но она, выслушивая наши смешочки, вдруг говорила :

« Стыдно ». Не привыкла за столько лет.

Утром рано в августе шестьдесят восьмого заба­ рабанил в дверь нашего сарайчика Левка : « Вста­ вайте ! Наши танки в Праге». Мы пошли в Дом.

Тревога и морской прибой смыли в этот день приторный курортный гам. У каждой скамьи на набережной стояло плотное кольцо, в центре ко торого была вытянутая игла транзистора. По всей стране с первых минут вторжения уже вновь работали глушилки. Но в Крыму заглушка не так сильна. И теперь над притихшей набережной от скамейки к скамейке несся под аккомпанемент моря негромкий голос Анатолия Максимовича Гольдберга. На террасе нам сказали : « Не ходите к Мару се. Она радио слушает ». Она вышла потом все с тем же самым словом : « Стыдно », только на этот раз добавила : « Стыдно мне ». И кто-то из самых близких и давних возразил :

— Почему « тебе » ? Это не наше. Им стыдно.

Она ответила с видимым раздражением :

— Мое. И твое. Мне больше всех стыдно.

Чего она никак не ожидала и что было для нее источником дополнительной боли, так это то, что в ее доме, среди завсегдатаев и гостей, жуткая новость была встречена неоднозначно.

— Ну вот Алеша Д. Я и всегда знала, что не умен, звезд с неба не хватает. Но ведь я его маленьким помню, ведь он в Доме с каких лет.

И ведь он добрый человек. А вот пришлось ему отказать от дома.

Алеше Д. было о ту пору под шестьдесят, и был он одним из скучнейших и добрейших моих ин­ ститутских профессоров. Привычным нудным лек­ торским голосом он рассуждал в гостиной воло шинского дома о фашистской опасности и необ­ ходимости превентивного советского вмешатель­ ства в чешские дела.

В лето семидесятого года Коктебель был осо­ бенно плотно забит. Обалдевшие от сумасшедших доходов, хозяева сдавали уже не только комнаты и сараи, но даже койки во дворе под деревом. Дом нашей прошлогодней хозяйки был сдан весь, и она, смущаясь, что от жадности не дождалась нескольких дней, как было условлено, устроила нам ночлег у соседки — у той еще оставались места в сарае. Длинный сарай был поделен на три части занавесками. Нам досталась средняя часть, и, значит, две стены в нашем «номере» были из ситца. Всю ночь за ситцем кто-то харкал, храпел и сплевывал. Вредный пес во дворе облаи­ вал каждую проходящую парочку, под утро труб но замычала корова, а петухи обменивались при­ ветствиями из конца в конец поселка. И под эти петушиные арпеджио я встала в начале шестого часа, подивившись богатырскому сну мужа и сына, и отправилась поискать чего получше. На авто­ бусной станции две женщины с чемоданами дали мне адрес, с которого они только что съехали, но сказали: « Только вам не подойдет, если с ребен­ ком. Там и электричества-то нет и пол земляной ».

Лачуги облупленней и бедней я еще не видала в богатом Коктебеле, где хватало хозяевам летних доходов и на жизнь, и на расширение дома, и на проведение газа и водопровода. Шура звали хо­ зяйку, худую, мелкую старушонку в платочке, острым углом нависающем над разлинованным морщинами лбом, и с бровями, изгиб которых точ­ но повторял остроугольную форму платка. Лампу хозяйка давала нам керосиновую — вспомнилась мне эвакуация;

замок — амбарный. Пол глиняный — о котором я знала, что как его ни мой в жару, а через полчаса будет пыль стоять столбом, — обещала мыть два раза в неделю. Еще рукомойник во дворе, да чтоб ребенок в огород не лазал.

« Неказисто живу, — сказала Шура. — Через три дня получше найдете — съедете, небось ». Точно она у меня в мыслях читала. А чтобы этого не случилось, требовала она с нас все деньги вперед за целый месяц. Я вспомнила ситцевый рай и собачий концерт во дворе — и согласилась. Все таки четыре стены, отдельный вход, напротив — маленькое кафе « Ветерок », а за углом — баня.

Едва устроившись, мы пошли в Дом.

Мария Степановна выслушала весь наш рассказ о ночи в сарае, Данькину болтовню о прекрасной керосиновой лампе, которая « сама горит, а не от выключателя», и мой лирический репортаж о бедной старушке, самой бедной во всем свихнув­ шемся от наживы Коктебеле, без электричества, без ведерка лишнего... И вдруг сказала :

— Это вы на Стамова, возле бани, что ли, сня­ ли ? У Шурки-домиком ?

Да, да, конечно. Платочек домиком, бровки до­ миком, ясное дело, иначе нашу хозяйку и звать не могли. Вот именно — Шурка-домиком.

— Ох, — сказала Мария Степановна, — умо­ рите вы меня. « Бедная старушка ! » — Тут она собрала всех, кто знал коктебельские дела, и, смеясь, потешаясь над нами, огорчаясь, что мы дали такого маху, рассказала им про наши при­ ключения, особенно зло высмеивая головотяпов, которые спешат отделаться от собственных денег.

— Эта Шурка-домиком первейшая здесь была скандалистка и распутница. Бабы раз, у которых она мужей поотбивала, чуть ее не прикончили. У меня и пряталась. Дети да зятья ко мне жало­ ваться приходили — всех стравила, всех перессо рила. Ну а теперь, хоть и стара, а пьянчуга первая.

Пока деньги ваши все не пропьет — держать будет, ну а пропьет — выгонит. И хоть бы вы посоветоваться пришли, я ж тут весь поселок знаю, я тут сколько родов приняла, сколько ран после драк перевязала, здесь десятки лет, кроме меня, медика-то не было. И, пока ноги носили, а глаза смотрели, я и лечила весь поселок.

Хватало, видно, у нее сил сразу двойным вре­ менем жить : минувшим, максовым, и этим, пу­ стым для нее, но призывавшим на помощь к дерущимся мужикам, к их беспомощным роже­ ницам.

Вечером Шурка-домиком, выпивши, но не очень, причитала мне :

— Ой, да зачем же вы так меня опозорили.

Приходят тут, стыдят. Ты, говорят, зачем воло шинских гостей обобрала. А я ж не знала ! Вы сказали бы — с волошинскими и разговор другой.

А деньги я уж все отдала — долг у меня был, и отдала сразу. Да не бойтесь вы, живите, сколько хотите. Я Марии Степановны друзей обидеть не могу. Я Максимильян Алексаныча еще как помню.

Кто Марусю без него обидит, с того не на том, на этом еще свете спросится... И мальчик ваш, если персик или вишен, пусть с дерева рвет, сколько хочет...

Две недели спустя первые вести о холере допол­ зли до Коктебеля. Говорили, что Севастополь закрыт, и Одесса уже закрыта. Милиция и сани­ тарная инспекция разогнали самодеятельный кем­ пинг, свалили в кучу весь мусор, безмятежно прежде носившийся по побережью, и самые следы палаток выжигали огнем. Накрылся живой хозяй­ ский бизнес — дрались в очереди за билетами, переплачивали втридорога и смывались дачники.

Комнату задешево можно было уже выбрать лю­ бую, да не тут-то было : хозяйкина предусмотри­ тельность держала нас цепко.

Холера подступила уже к Феодосии. И опустел Коктебель совершенно. А мы не трогались с места. Куплены были заранее обратные билеты, а на другие денег не было. Да и не хотелось нам.

Пуст и прекрасен был пляж. Опустели лежбища загоралыциков в бухтах. В маленьком безлюдном кафе можно было поесть за пять минут. В даль­ них прогулках не мешал вой транзисторов. И когда спускались мы с перевалов — вырез бухты с каждого поворота открывался по-новому, как будто проходил перед глазами ряд волошинских акварелей. В безлюдье острей, чем всегда, ощуща­ лось драматическое напряжение Кара-Дага. Точно мы застали немую сцену каменного спектакля.

Проходя Садом чудес, мы не находили странным, что местная традиция назвала садом чудовищное нагромождение скал. Не напрягая воображения, мы узнавали в сброшенных древней земною стра­ стью камнях Льва, Ивана-разбойника, Короля в мантии, Черта и отдельно стоящий Чертов палец.

Внизу, в воде, торчала хмурая скалистая арка и несомненно было, что да, что правильно — «а там между камнями вход в Аид ». Задержавшиеся в холерный август в Коктебеле радовались тишине и безлюдью. Мстительно отмечали подобострастие недавно наглых хозяев, небывалую дешевизну рынка. В Доме тоже поредело, уменьшилась суета.

Считанные постояльцы собирались уезжать до сентября, а в сентябре гостей совсем не предви­ делось — Крым был для въезда закрыт.

Четыре месяца в году била жизнь ключом в Доме. Встречалась Мария Степановна со старыми друзьями, узнавала о переменах, замужествах, смертях. Как ни противилась, а каждый год, каж­ дое новое лето приносило и новые знакомства. И она удивлялась и радовалась, что после столь­ ких лет одичания приходят не только друзья Макса «в поколенье», но и читатели его «в потомстве ». И так четыре месяца в году.

Но раньше обычного наступил разъезд. И то, что всегда было известно, стало теперь ощутимо.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.