WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 |
-- [ Страница 1 ] --

СИНТАКСИС ПУБЛИЦИСТИКА КРИТИКА ПОЛЕМИКА 1 ПАРИЖ 1978 Журнал редактируют М. РОЗАНОВА А. СИНЯВСКИЙ Мнения авторов не всегда совпадают с мнением редакции © SINTAXIS 1978 © Электронное

издание «ImWerden» 2005 Адрес редакции :

8, rue Boris Vild 92260 Fontenay aux Roses FRANCE КОГДА ТРУБА ТРУБИЛА О ПОХОДЕ...

На середине нынешнего 1978 года странно держать в руках старый, тринадцатилетней дав­ ности, журнал «Грани» с его литературными новостями, так похожими на сегодняшние: сто страниц — переписка Бориса Пастернака с Рена­ той Швейцер, сто страниц — « Синтаксис » №№ 1-3, подпольный литературный журнал москов­ ской и ленинградской молодежи. Вот и вся лите­ ратурная часть.

Для писем Пастернака « не вовремя » не сущест­ вует. Но для « Синтаксиса » уже и в шестьдесят пятом году было поздно. В России его прочли в пятьдесят девятом - шестидесятом. Читать его сегодня в Париже — точно вернуться в родной дом или вспомнить о первой любви.

А дело было, по-моему, на третьем курсе. И куда ни глянь — все вокруг писали стихи и все стихи читали. Производство гениев шло поточным методом. Никакие старики Державины для этого не требовались, а так :

— Тут из Москвы Стасика Красовицкого стихи привезли. Гениальный мужик !..

Но и старики находились. Асеев приветил Сос нору. Анна Андреевна — Бродского. От стихов в воздухе стоял даже некий чад. Все как бы немного угорели. На пари уславливались весь вечер говорить пятистопным ямбом или устраи­ вали соревнование, кто больше прочтет наизусть.

Читали старое, открываемое и переживаемое как новость — Мандельштама, Цветаеву. Но любили и тоненькие, только вышедшие книжечки Марты­ нова, Заболоцкого. Еще и сегодня невозможно отнестись к строкам, которые пришли тогда, с изменившимися нынешними мерками — так плот­ но спаяна с ними прежняя благодарность.

...Когда петля переплеталась с плетью, Когда труба трубила о походе, А лира о пощаде умоляла...

(Л. Мартынов) Труба уже вовсю трубила о походе, и назначены и определены были многие маршруты, по кото­ рым предстояло в близком будущем пройти участ­ никам поэтических вечеров, поэтам и слушате­ лям;

петля и плеть висели совсем невдалеке;

и умолять о пощаде было самое время — литера­ турные забавы вот-вот должны были обернуться политическими страстями, и на выходе из юности подстерегало отчаяние. Вот тогда и появился « Синтаксис ».

Три тонких сборничка, в размер полулиста, по десять поэтов в каждом. Две книжки московские, одна — ленинградская. Составитель — Александр Гинзбург. Только неправильно написано в « Гра­ нях » — «подпольный литературный журнал »...

Он и тогда так не воспринимался. Не журнал, а сборник стихов, поэтический альманах. В нем, конечно, был легкий привкус недозволенности, но невозможно назвать его антисоветским или под­ польным. Просто — рукописный сборник, свобод­ ная печать, вольное слово. «Синтаксис» не боролся с советской властью, но советская власть немедленно стала бороться с «Синтаксисом», бросив против трехсот его экземпляров миллион­ ные тиражи «Комсомольской правды».

Из трех десятков авторов « Синтаксиса» около половины стали очень скоро печататься в откры­ той советской прессе, и многие стихи, отданные ими в « Синтаксис », вошли в их печатные сборни­ ки. Теперь, восемнадцать лет спустя, даже трудно поверить, что и в них можно было усмотреть политическую крамолу. По сравнению с офици­ альной поэзией лишь два качества отрицались начисто : высокое парение и ханжеское целому­ дрие. Жизнь в этих стихах рисовалась так :

Приходят разные повестки.

Велят начать и прекратить.

Зовут на бал. Хотят повесить.

И просят деньги получить.

(Сергей Чудаков) А любовь так :

Кричат над городом сирены, И чайки крыльями шуршат, И припортовые царевны К ребятам временным спешат.

(Булат Окуджава) Легко и просто разменивались эти стихи на цитаты. Здороваясь, хорошо было перекинуться как бы масонским приветствием :

— Хэлло, вы не Пижон ?

— Пижон.

— Мы земляки ! Я поражен !

(Александр Аронов) Вместо отзыва о знакомом годилось :

Он говорил ей пошлости Вроде : не судите по внешности...

(Игорь Холин) Испытанная шутка :

— Я хочу иметь детей — От коробки скоростей !

(Генрих Сапгир) Нечего и говорить, что очень скоро стали рас­ певать не только стихи Окуджавы, предназначен­ ные для этого самим автором, но и « Пилигримов » Иосифа Бродского.

Я и сегодня люблю своею прежней молодой любовью строчки Дмитрия Бобышева:

Где ты бываешь ?

Где ты забываешь Мои уходы, шорохи, касанья ?

Кому надменно головой киваешь, Надломленную веточку кусая ?

Нет никакого смысла говорить теперь о скром ных поэтических качествах большинства стихо­ творений в сборниках. Да и тогда не было.

Здесь всего важнее, всего дороже был жест освобождения, неожиданное открытие того про­ стого факта, что поэзия, существующая без раз­ решения, может быть без разрешения напечатана.

Так начинался Самиздат, хотя еще и не было в ходу это слово. Книжки стихов, собранные Алек­ сандром Гинзбургом, остались памятником поэти­ ческому опьянению конца пятидесятых годов.

Очень скоро увлечение поэзией было потеснено политическими дискуссиями, в которых зароди­ лось то, что потом назвали демократическим движением. Александр Гинзбург — судьба его известна — от поэтических сборников « Синтак­ сис » перешел к составлению и изданию « Белой книги ». Самиздат пророс « Хроникой ». Но начи­ нался он со стихов.

Я скажу вам :

уют нависает углом над дорогой, ломающей свод.

Я скажу вам, что кто-то опять споет свою песню.

Из страсти прочитанной пусть останется белая гавань.

И строка не умрет несосчитанными и упавшими в ритме словами.

(Владимир Уфлянд) Н. Рубинштейн В защиту В защиту Александра Гинзбурга 3-го февраля 1977 года в Москве был арестован Алек­ сандр Гинзбург, известный советский диссидент.

Впервые Гинзбурга арестовали в 60-ом году за издание рукописного поэтического журнала «Синтаксис». Тогда он получил два года. Второй раз он был приговорен в 67-ом к пяти годам лагерей строгого режима — за « Бе­ лую книгу», документальный отчет о судебном процессе А. Синявского и Ю. Даниэля. Выйдя из тюрьмы, Гинз­ бург занялся организацией помощи семьям политзаклю­ ченных. Тогда его арестовали в третий раз.

За день до ареста Гинзбурга, 2-го февраля, в « Литера­ турной газете» появилась пространная статья-письмо А. Петрова-Агатова « Лжецы и фарисеи ». Петров-Агатов, сам бывший лагерник, выступил с «разоблачениями» своих товарищей по заключению, А. Гинзбурга и других диссидентов, обвиняя их в безнравственности, в полити­ ческих и уголовных преступлениях.

Здесь, в нашем журнале, свидетельские показания дают : Ю. Даниэль — об Александре Гинзбурге, А. Си­ нявский — об Александре Петрове-Агатове.

Юлий Даниэль ВЫШЕ ДРУГИХ...

Я не хочу и не могу оценивать все происходя­ щее с Александром Гинзбургом с точки зрения политической или юридической. Я не считаю себя компетентным в этих вопросах и к тому же недо­ статочно информирован.

Но я хочу сказать о другом. В последнее время в печати появились статьи, в которых Александра Гинзбурга обвиняют в своекорыстии, лицемерии, озлоблении. Я не знаю, какими мотивами руко­ водствуются авторы этих инсинуаций. Может быть, это ненависть посредственности к таланту?

Может быть, зависть трусости к мужеству ? Так или иначе, здесь я вправе произнести свое сужде­ ние о Гинзбурге и о цене этих обвинений.

Мне выпала на долю горькая радость познако­ миться и быть с Гинзбургом в лагере, в заклю­ чении. Я встретил там много хороших, интерес­ ных и значительных людей;

но даже на этом ярком фоне Александр Гинзбург выделялся своим абсолютным бескорыстием, своей чистотой, своей терпимостью. За всю мою жизнь мне редко встре­ чались люди столь светлой души, люди, чья доброта, чья человечность были не лозунгом, не декларацией, а непрерывным действием, направ­ ленным на пользу людям. Как и его покойный друг, светлой памяти Юрий Галансков, Гинзбург делил свой хлеб и свою одежду с ближним бук­ вально, по-евангельски. Но важнее еды, одежи и табака была помощь духовная: доброе слово, умный совет, согретая юмором беседа, готовность по-братски разделить горести и радости товарища.

Десятки раз я наблюдал это служение человека человеку и много раз в трудные минуты на себе испытал, что такое со-чувствие, со-переживание Александра Гинзбурга. Не ошибусь, если скажу, что моя позиция терпимости, нелюбовь к макси мализму в значительной степени укрепились бла­ годаря дружескому общению с ним.

Я абсолютно, неколебимо убежден, что всё, что делал Гинзбург до, во время и после заключения, он делал лишь во имя одной цели : помочь людям, поддержать их морально и материально.

Я думаю, что помощи заслуживают все (или почти все) попавшие в беду;

но когда речь идет о людях, подобных Александру Гинзбургу, долг каждого порядочного человека поспешить на по­ мощь, ибо они не умеют «служить добру, не жертвуя собой». И даже среди этих рыцарей и праведников Александр Гинзбург, чуждый поли­ тиканству, лишенный честолюбия, до конца от­ крытый своему призванию, стоит особо — выше многих других.

Москва. 3 февраля 78 г.

Андрей Синявский « ТЕМНАЯ НОЧЬ...» « Узникам Владимирской Бастилии !

Узникам Мордовских и Пермских лаге­ рей, греческих и чилийских тюрем!

Вам, узникам всей вселенной, я пере­ даю свой братский привет и поздравляю Вас с Рождеством Христовым!

Нет, я не забыл о вас, Владимир Буковский и Кронид Любарский! В этот день я склоняю голову перед Алек­ сандром Солженицыным и Александром Гинзбургом, перед Андреем Сахаровым и Петром Григоренко. Перед их женами, несущими на алтарь сострадание ко всем гонимым, униженным и оскорб­ ленным...

Я целую землю, по которой вы хо­ дите, Евгения Михайловна и Вячеслав Васильевич, — мать и отец Огурцовы. Я кланяюсь вам, Александр Гинзбург. И я всегда слышу стук вашего сердца...» А. Петров-Агатов «Темная ночь. Только пули свистят по степи... » В. Агатов Мы ходим по кругу, по ледяной дорожке вокруг лагерного « стадиона », и он говорит, говорит:

— Нам надо встретиться, перемолвиться... Вре­ мя не терпит !..

Тогда я работал в ночную смену, Петров-Агатов — в дневную, и мы редко пересекались. Кое-что я уже слышал о нем, о приехавшем в лагерь Петро ве-Агатове, всполошившем за несколько дней всю зону. Он прибыл на 11-ый и всех удивил ново­ стями с воли, что Евтушенко уже арестован и сам Твардовский находится под угрозой ареста. Об этом его известил на допросе следователь. Что у него, у Петрова-Агатова, в европейских банках лежит миллион долларов за напечатанный на За­ паде роман. Что, более того, — наступает конец света и неминуема война, ядерная война, за которой, однако, в России начнется новая эра...

Лагерь зашевелился — растревоженный мура­ вейник : « приехал писатель, Петров-Агатов, слы­ шали о таком? член ССП, а теперь...» Кто он теперь, толком никто не знал. Я тоже раньше не слышал ничего об Агатове-Петрове. Говорили, что это он написал известную военную песню « Темная ночь », о чем и поведал по приезде.

— Какую еще « Темную ночь » ?

— Как ? Вы не знаете ? « Темная ночь, только пули свистят по степи...» Передают по радио. Он, Агатов, — в лагере ! А его песню, без объявления имени, играют по радио !..

Еще больше удивлял его образ поведения.

Когда он по прибытии держал речи перед зеками, не боясь стукачей, и говорил про свой миллион, и заявил во всеуслышание, еще более дерзновен­ но : « Война, скоро война !.. » А был, между про чим, уже пожилым человеком, старым каторж­ ником и, судя по виду и по замашкам, не врал, хотя что-то в нем немного настораживало. При­ ехал по второму, даже по третьему сроку, а ведет себя, как ребенок, кричит — миллион долларов !

Всем без разбора тычет письма, доказывающие, что он, Петров-Агатов, на самом деле писатель, — письма, полученные еще по старому лагерному адресу несколько лет назад, — от Евгения Евту­ шенко и Николая Грибачева. Как он эти письма сберег и провез сюда после всех шмонов — не­ постижимо. Правда, Грибачев писал ему прямо и резко, что пускай при Сталине Петрова аресто­ вали неправильно, не надо было ему бежать из лагеря раньше времени, покуда партия не осудила еще « культ личности »... Петров же рассказывал всем, что он шесть раз бежал. В это уж, конечно, никто не верил. Чтобы шесть раз бежать ? Из лагеря ? Не бывает !

Словом, передо мной был фантастический слу­ чай, искавший встречи и жаждущий объяснений.

— Нам надо поговорить. Вы — писатель, и я — писатель. Но я знаю больше, чем вы вообра­ жаете, при всем своем, извините, фантастическом реализме...

Значит, кое-что обо мне уже слышал. Откуда ?

От кого ? Я повторил, что для большого разговора мы можем встретиться недели через две, не рань­ ше, когда рабочие смены, дневные и ночные, поменяются местами. Где-нибудь в конце февра­ ля.

— Февраля ? Да знаете ли вы, что в начале марта начнется мировая война ? У нас остались считанные дни ! Надо решать !

Что решать ? Разговор происходил в феврале 69-го года, на 11-ом лагпункте, в Мордовии. Мы ходили вдвоем по дорожке, вокруг «стадиона», чтобы никто не подслушивал, и белое, полное нездоровой полнотой закоренелого сидельца, лицо Петрова-Агатова свешивалось над нами, как ла­ герная луна. Было заметно, что он часто плачет, что это, в общем, добрый, бескорыстный и уве­ ренный в себе человек. Он прекрасно знал Апо­ калипсис и, кроме того, имел откровения во сне.

— Посмотрите, — сказал Петров-Агатов, — земля клокочет. Земля превратилась в ядерное море. На триста километров в диаметре вокруг Москвы — огненное море !..

Сумасшедший ? — подумал я и тут же опо­ мнился. — Нет, не сумасшедший, для сумасшед­ шего был слишком разумен, а для провокатора недальновиден. Если через три недели не будет войны, его в лагере засмеют. Надвигавшаяся вой­ на рисовалась ему вполне реально, в виде живой картины ядерного клокочущего моря, в которое превратится земля вокруг Москвы на 300 кило­ метров в диаметре. Охрана разбежится. А за нами, сидящими в Мордовских лесах интеллек­ туалами, американцы пришлют два вертолета, чтобы вывезти нас отсюда, как последнюю опору России, — с этого острова посреди огненного моря...

Сомнительно. Чтобы американцы тратились на нас вертолетами в подобном гипотетическом кри­ зисе ? Да и не такие мы цацы, не тот случай !

Но Петров-Агатов, собирая вокруг себя измож­ денных узников, имел пророческий дар, состояв ший в ненавязчивости приснившейся ему пано­ рамы. Он убеждал примерно так, улыбаясь:

-— Ну что мне вас уговаривать, господа ! Мне то зачем ? Не верите — не верьте : ваше право.

Но только через две недели (тут он задумывался), ну, максимум через четыре, вы сами увидите...

Это более реально, чем то, что я сейчас с вами разговариваю...

Признаться, и у меня холодок пробежал по коже, когда он сказал, что в начале марта — не миновать — война... Мировая война... Любой на его месте самозванец позаботился бы отложить будущее хотя бы на полгода, пока люди забудут, а он тем временем пожнет лавры и освоится в новой зоне. Зачем, спрашивается, было ему про­ рочествовать наименее выгодным для себя обра­ зом ? Будоражить заключенных и навлекать на себя ненависть начальства, которому его речи, конечно, немедленно пересказывались ? Когда я как-то посоветовал Петрову быть осторожнее, а он от публичных речей перешел уже к открытым письмам по зоне, что грозило ему Владимиром, «крыткой», если не новым сроком, он просто развел руками :

— Чего нам с вами бояться, когда через месяц, максимум через полтора, этого ничего не будет ?

И он показал на бараки, на вышки, на «ста­ дион », вокруг которого мы с ним ходили уже по просохшей дороге.

— Этого — не будет ! Неужели вы, — даже вы, — мне не верите ?

Он спросил, о чем я пишу сейчас, поскольку меня нередко видели за этим занятием, и я отве тил, что пишу о Пушкине, что было правдой, не вдаваясь в подробности.

— О Пушкине ? Теперь ? Накануне мировой катастрофы? Когда через месяц, максимум через полтора, ничего этого не будет?.. Да как вы можете, как вы смеете ? Что — Пушкин ? ! когда земля... вся земля...

И он заплакал. И снова нарисовал передо мной огненное море, во что скоро превратится Россия, и два вертолета, приснившиеся ему в виде двух коршунов, спускавшихся над Явасом. По белому его лицу текли слезы, но он смеялся, он светился.

От круглой его, лысой головы исходило сияние.

К тому времени я понимал уже, что Петров Агатов — это самый обыкновенный пророк. Ве­ рить ему или не верить было делом совести, которую требовалось, однако, удерживать от экзальтации, чтобы жить в лагере, допуская одно­ временно, что все это и мираж, и реальность.

Разговаривая с ним, я всегда собирал остатки разума и, удивляясь Агатову, старался не подда­ ваться дьявольской его агитации, изливавшейся словно от солнца, слепого при всем том, куда оно и зачем катится по голубому небосводу. У меня был уже кое-какой опыт столкновения и разговоров с пророками, которым нельзя не ве­ рить, но и вверяться нельзя. Мы не вправе заподозрить очередного пророка в обмане, пускай его предсказания с годами не сбываются. Он смотрит на небо, быть может, сквозь толстое голубое стекло, искажающее контуры и дальность или близость события, обозначенного в Писании и не исчезнувшего вследствие человеческой аберрации. Примерно так я и ответил Петрову, сославшись на историю Средних Веков, несколько раз уже предвещавшую конец света. Он ласково улыбался сквозь слезы, не настаивая на своем, вопреки моему малоумию. Имеющий уши — да слышит. Он только повторял :

— Вы сами убедитесь. То, что я говорю, более реально, чем то, что вот сейчас вы меня видите...

И таял в воздухе...

Его пророческая слава уже страшно колеба­ лась в лагере. Я был из немногих, кто поддержи­ вал с ним ровные, хотя и далекие отношения, невзирая на поступавшие о нем данные, добывав­ шиеся путем зековских умозаключений. Дескать, что это за « секретный лагерь» под Архангель­ ском, на который он все время ссылался, делая большие глаза? А не шел ли он тогда просто как уголовник? И как он мог бежать шесть раз из лагеря ? Да и вправду ли он, Петров-Агатов, напи­ сал популярную песню: « Темная ночь, только пули свистят по степи...», передававшуюся по радио?

Когда меня спрашивали, тоже как писателя, насколько это возможно — «Темная ночь» в устах проходимца и не такого уж большого поэта (Агатов сочинял средней руки стихи), — я, пораз­ мыслив, говорил, что такое случалось в истории литературы, когда небольшой поэт, допустим, вдруг, однажды в жизни, сочинит хорошую песню и потом мы ее поем, бывает, сто лет. Например, « Из-за острова на стрежень ». И уже мне не вери­ ли, что подобное возможно. Между тем Петров Агатов бурно эволюционировал в сторону мисти­ ческого своего предназначения. Он сподобился крещения « Святым Духом» и пристал к группе верующих, глубоко и честно исполнявших свой долг перед Богом, под названием «пятидесятни­ ки ». Петров-Агатов постился, молился, плакал и вдруг заговорил на « ангельских языках ». « Пя­ тидесятники » такому вторжению в их тесный круг были рады и не рады. Писатель, вырвав­ шийся в святые, их компрометировал. И они просили меня, по дружбе, как-нибудь его уре­ зонить. Ну придержал бы свои пророчества при себе до поры до времени, потому что здесь, в этом тонком деле, разное бывает. Они опасались, вероятно, не впал ли он в бесовскую прелесть.

Но удержать Петрова было уже невозможно.

Мы шли по кругу, в который раз, и он, погово­ рив о своих миллионах в европейском банке (« Откуда вы знаете ? » — спросил я. « Мне сле­ дователь сказал ». — «И вы поверили следовате­ лю ? »), вдруг перешел, заплакав, на ангельский язык, на глассолалию. Это было — профанацией.

Я видел, как силится он исторгнуть из себя язык, на котором он не умел говорить. Он выдумывал звуки, лившиеся из него, как некое кощунство над тем, к чему он вроде бы уже и пристал, и прилип, сменив свое « православие » на « пятиде сятничество». Я слышал, как молятся на «ан­ гельских языках » другие, настоящие «пятиде­ сятники », и мог сравнивать. Это трудно передать, но у него это выходило искусственно. Петров Агатов брал на себя заряд, спущенный с неба, и выдавал его в виде заурядной абракадабры, напо­ добие кликушества.

Но он действовал на многих. Одного американ­ ца, сидевшего за наркотики, Петров-Агатов так уговорил на больничке, что тот, вызванный аме риканским консулом на свидание в Москву, молил поскорее отправить его обратно в Мордовию, по­ скольку Мордовия, по пророчеству Петрова-Ага това, рисовалась ему спасительным раем посреди водородного взрыва. Бедный американец с ва­ фельным полотенцем на шее вместо кашне, раз­ говаривая с консулом, ждал, что вот-вот над Москвой разорвется бомба.

За его, Петрова, предсказаниями, как и можно было ожидать, последовал БУР, карцер, а потом — дальше и дальше — Владимирская тюрьма. И все-таки зеки, столпившись в зоне, у репродук­ тора, который никогда не выключался, слушали самозванную песню словно завороженные :

— Вот он, Петров-Агатов, сейчас сидит в БУР'е, а его песню, на самом деле, передают по радио.

Был даже такой эпизод накануне Дня Победы, 9-го мая. Явился пьяный надзиратель в БУР и спросил:

— А кто тут из вас написал « Темную ночь » ?

— Я ! Я эту песню написал, — вскинулся Агатов.

— Ну так вот — тебе амнистия ко дню Победы.

Начальник лагеря приказал. Выходи на сутки раньше — в зону.

И Петров-Агатов вышел из БУР'а за песню « Темная ночь », которая полюбилась начальнику, вышел в обитую зону, и об этом рассказывал, смеясь и плача :

— Помиловали !.. За старую мою песню об Оте­ чественной войне...

Темная ночь, только пули свистят по степи, Только ветер гудит в проводах, тускло звезды мерцают...

В темную ночь ты, любимая, знаю, не спишь, И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь...

...И вот пророк сменил пластинку. На старости лет, еще раз, в последний раз, Петров-Агатов прозрел. Он закладывает товарищей, с которыми провел лучшие годы своей жизни. Плача и плача (как сказано в одном японском средневековом романе), он рубит им головы. « Литературная га­ зета », «Неделя» радостно подхватывают его обличительные очерки о советских диссидентах.

Еще бы! Бывший зек и сам почти диссидент, верующий человек, христианин, как настойчиво рекомендует себя, заблудшая овца... Что он — испугался ? « Осознал ошибки » ? После стольких лет лагерей — осознал ? ! А почему раньше не трусил? Зачем писал «арестантские встречи», «стихи о Колыме»? Рождественские послания...

На эти вопросы не так-то легко ответить. Зная Петрова-Агатова по лагерю, я склоняюсь, что его подвело к предательству, как это ни странно, его же мессианство, приправленное тайным тще­ славием. Славы ему не достало, и он вознегодо­ вал, что не пророк он для нас и не светоч, несмо­ тря на контакт с небесами и репутацию старого каторжника, которой любил козырять. А «вера в Бога» ? — что ж ! «Кто верит, тот в сердце хранит», — сказала мне как-то одна монахиня.

Петров же только и делал, что демонстрировал назойливую, экзальтированную религиозность, а мистику подменял отъявленной мистификацией.

Притом, не исключено, что сам во все это верил и верит, каждый раз по-разному, с наигранной искренностью, вчера — в водородную бомбу, се­ годня — в КГБ (под крылом у Бога). Неумерен­ ная елейность и преувеличенно-восторженный тон его лагерных посланий и громких молитво словий изобличали ханжескую, предательскую маску потенциального провокатора, очень может быть — уже и сросшуюся с лицом. Даже и теперь, в «Литературной газете», собирая на диссиден­ тов полицейское досье, не постеснялся Петров Агатов похвастаться своим христианством: как постился в тюрьме по средам и по пятницам, а пайку отдавал голодному сокамернику (его же потом заложил). Какие только соблазны, случа­ ется, не вмещает человеческая душа ! Я думаю, он горячо молился, перед тем как принести « на алтарь», в жертву, Алика Гинзбурга. И бездна ему открылась : пиши, оплакивай, убивай !..

Только вот о «Темной ночи» почему-то ни полслова... Разве не вы ее сочинили, Александр Александрович ? Помните — по радио ? « Только пули свистят по степи... » И дальше :

Смерть не страшна, с ней не раз мы встречались в степи, Вот и теперь надо мною она кру-жит-ся...

Но, может быть, спросим себя, Петров-Агатов действительно разочаровался в былых увлече­ ниях, в идеях и людях, которых превозносил?

Случается же такое на свете : человек — разо­ чаровался ?.. Когда бы так — не лез бы по выходе из-за проволоки в газеты со своими про­ рочествами, с доносами и клеветой. Да и несет Петров-Агатов уже не на одних диссидентов или там, подумаешь, на правозащитное движение.

Забирает шире. И лагерь, и тюрьма, и братья по вере (« во Христе ! ») — всё под его пером прини­ мает очерк заядлого корреспондента, пущенного по спецзаданию. Уже вкручивает баки доверчи­ вым иностранцам, что, дескать, и в тюрьме у нас хорошо и кормят нормально, что и за веру никого не преследуют. Верь сколько влезет ! И вообще « права человека » в СССР — на высоте. А давно ли витийствовал из лагеря — на Запад ? Цити­ рую :

«...Возможно ль допустить, что нормальные люди в XX веке сажают за решетку других людей только потому, что эти последние по-иному мыслят, что они по-другому пишут, что они верят в Бога ? Я уже не говорю об изничтожении ина­ комыслящих голодом, своеобразной блокадой на истощение... »...А спросите его — как вы могли ? как вы мо­ жете? — и он скажет, сияя лысиной, вылупив голубые глаза :

— Какая разница ! Неужели вы не видите, что через два месяца, максимум — через три, ничего этого не будет ? Вы мне не верите ? Нет, признай­ тесь, вы — даже вы — не верите ? !..

И заплачет, улыбаясь. Свидетель обвинения Александр Александрович Петров-Агатов (« быв­ ший член Союза советских писателей » — как он теперь подписывается)...

Современные проблемы Лев Копелев О СМЕРТНОЙ КАЗНИ Справедливость и целесообразность смертной казни утверждают сегодня верующие разных ис­ поведаний и атеисты, ретрограды и революцио­ неры, невежды и мудрецы, злые и добрые люди...

Но аргументы у них близки, часто даже совпа­ дают.

Обычно доказывают, что смертная казнь необ­ ходима ПОТОМУ, ЧТО закон и здоровое народное правосознание требуют возмездия за преступле­ ния, — убийца должен быть умерщвлен (« Око за око, зуб за зуб»);

посягнувшего на безопас­ ность нации, государства или армии следует уни­ чтожить («Общее благо превыше личного»). А также ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ предотвратить новые преступления, избавляя общество от злодея и устрашая возможных подражателей («Мудрец карает не потому, что зло было совершено, а для того, чтобы оно не свершалось в будущем».

Сенека).

Против таких утверждений возражали уже в древности.

Первые христиане верили, что заповедь «не убий» обязательна и для властей. Правда, на протяжении последующих веков христианские государства казнили и пытали едва ли не щедрее, чем языческие. Но всегда находились и ученые богословы, и скромные миряне, которые утвер­ ждали, что жизнь каждому человеку дарует Бог, и только он вправе отнять свой чудесный дар;

а судьи, палачи и все, кто прямо или косвенно участвует в узаконенном человекоубийстве, при­ сваивая самочинно права божественного произво­ ла, свершают кощунственное злодеяние.

В средине XVIII века Чезаре Беккариа, Мон­ тескье, Вольтер, а позднее многие философы, юри­ сты, общественные деятели, писатели и др., дока­ зывали, что смертная казнь — рудиментарное наследие варварства, которое противоречит есте­ ственным законам человечности, мешает здоро­ вому развитию наций и государства.

В XIX веке в европейских государствах сокра­ щали списки преступлений, караемых смертью;

в Англии перестали вешать гомосексуалистов, а в США противников рабства;

были отменены наиболее мучительные способы умерщвления осу­ жденных (костры, колесования, четвертование), все реже прибегали к публичным казням.

«Прогресс цивилизации» вел от кровавых эшафотов на площадях, запруженных толпами любопытных, к опрятным механизмам гильотины и электрического стула, укрытым в особых пота­ енных помещениях, куда впускали только немно­ гих избранных участников и наблюдателей бю­ рократически отработанного церемониала.

В нашем веке массовые расстрелы, виселицы в городах, деревнях, на проезжих дорогах, газо­ вые камеры, чудовищные злодеяния нацистских преступников, Берии, Абакумова и др. — стали источниками наиболее трудно оспоримых доводов в защиту смертной казни — «Такую нелюдь нельзя оставлять в живых ! » Древний обычай кровавой мести был оправдан верой в то, что духи умерших и племенные боги требуют искупительных жертв.

Артур Шопенгауэр, вслед за Платоном, Гоббсом, Пуфендорфом, полагал, что убийцу необходимо казнить, ибо «... его жизнь, его личность должны быть средством исполнения закона и тем самым восстановления общественной безопасно­ сти ».

Но смерть убийцы не воскресит его жертв, не ослабит горя их близких.

Многовековая история разных стран однознач­ но свидетельствует, что и самые жестокие кары не «восстанавливают общественной безопасно­ сти », не уменьшают числа преступлений. И, на­ против, отмена смертной казни не ведет к росту преступности.

В тех штатах США, в которых никого не казнят, свершается отнюдь не больше, а иногда и меньше тяжких преступлений, чем там, где за них грозят петля, электрический стул, пуля или газовая камера. В Норвегии, Швеции, Дании, Нидерландах, ФРГ, Австрии, Швейцарии давно отменена смертная казнь, однако в этих странах преступность меньше, чем там, где все еще ве­ шают, гильотинируют, расстреливают.

У нас в годы гражданской войны « красные » расстреливали уголовников, спекулянтов и поли­ тических противников — заговорщиков, а также и заложников, мстя за террористические акты и массовые репрессии, которые применяли «бе­ лые ». Но это не предотвращало мятежей, не за­ держивало наступлений белых армий и не пода­ вило частной торговли, которую пришлось лега­ лизовать НЭП'ом. Со своей стороны, «белые» вешали и расстреливали всех, кого принимали за сторонников «красных». Но всё же потерпели сокрушительное поражение.

7 августа 1932 года в Советском Союзе был введен закон, сочиненный лично Сталиным : тот, кто похитил у государства товары или деньги в объеме, который суд сочтет значительным, — подлежал смерти. По этому закону были убиты тысячи людей.

В 1961 году правительство Хрущева ввело закон, предусматривавший смертную казнь за хи­ щение государственной собственности, за взятки, за спекуляцию валютой, золотом и т. п. Были расстреляны несколько сот человек, в том числе и такие, кто был арестован и даже осужден еще до издания нового закона.

Однако все эти годы продолжало расти число воров, спекулянтов и взяточников.

Опыт юристов и криминалистов разных стран свидетельствует, что ни профессиональные уго­ ловники, ни те, кто убивает, насилует, грабит или ворует в силу внезапных, иногда не подвластных рассудку порывов, не соразмеряют своих дей­ ствий с кодексами законов.

И всего менее может угроза казни отпугнуть политических террористов. Французский анар­ хист Эмиль Анри, казненный в 1894 году, перед приговором сказал судьям : « Мы несем смерть и принимаем смерть». То же могут повторить сегодня ирландские, немецкие, палестинские, баскские, японские, итальянские, молуккские и все другие террористы — фанатичные смертники.

Напрасно требуют многие добропорядочные гра­ ждане ФРГ восстановления смертной казни для последователей Баадера-Майнхоф. Закоснелых преступников не отпугивает возможность жесто­ кой кары;

их способно разоружить только созна­ ние неот врат имост и ареста, неиз беж­ ности изоляции, организационного и морального поражения.

Предсмертный страх приговоренного, надежды, сменяемые отчаянием, и мгновения последнего ужаса (если они даже сознаются) не искупают гнусных злодеяний.

Но как бы убедительно ни была обоснована, насколько справедливой ни представлялась бы казнь опасного, неисправимого преступника, это все же человекоубийство. Рассчетливое, предна­ меренное убийство, в котором соучаствуют многие — следователи, судьи, тюремщики, конвоиры, ис­ полнители... И они обязаны подавить в себе те простейшие инстинкты отвращения к убийству себе подобных, которые присущи всем живым тварям, даже голодным хищникам, обязаны от­ вергнуть само понятие абсолютной ценности чело­ веческой жизни.

Это не относится к солдатам или полицейским, когда они сражаются с вооруженными противни­ ками. Убийство в бою или даже в ослепляющем исступлении мести, драки, тем более в непосред­ ственной обороне себя или близких, еще может быть человечным. Убийство даже злейшего пре­ ступника, но беззащитного, обреченного на закла­ ние — всегда бесчеловечно.

Смертная казнь ничего не восстанавливает, никого не исправляет, не возмещает ничьих утрат.

Но зато уродует сознание соучастников и очевид­ цев, миллионов читателей газет, слушателей ра­ диостанций и телезрителей.

Смертная казнь может быть полезна только самому казнимому, мгновенно прекращая его страхи, боль, угрызения совести. Приговоренные к пожизненному заключению часто добиваются смерти и сами убивают себя, как Баадер, Майн хоф и др.

Но смертная казнь вредна всем, и прежде всего тем, кто ее требовал, осуществлял, одобрял или просто был современником.

Лев Толстой в 1908 году писал об этом в статье-воззвании «Не могу молчать » : «Стоит вам опомниться и подумать, чтобы увидеть, что...

участвуя в этих ужасных преступлениях, вы не только не излечиваете болезнь, а только усили­ ваете ее, загоняете внутрь». Последнее произ­ ведение, которое Толстой написал за неделю до своей кончины, была статья против смертной казни.

После 1953 года в нашей стране были посмертно реабилитированы тысячи невинно казненных. В 1977 году в США реабилитировали Сакко и Ван цетти, — полвека спустя после их казни. В исто­ рии каждой страны есть немало примеров судеб­ ных ошибок. Русский ученый Дмитрий Аполли нарьевич Рожанский в 1930 году на большом собрании, созванном по поводу очередного процес­ са « вредителей », единственный голосовал против резолюции, требовавшей смертной казни, и объ­ яснил, что он как физик « против необратимых процессов ».

Руссо, Оуэн, Сен-Симон, Маркс, Энгельс, Баку­ нин, Кропоткин, Реклю и др. мечтали о « царстве свободы», в котором исчезнут отчуждение и « расчеловечивание » человека, станет возможным гармоническое единство личности и общества. Их наиболее радикальные последователи верили, что этот земной рай достижим только посредством революционного насилия, ценой кровавых жертв, что путь к грядущему всеобщему счастью ведет по трупам современников...

История первой Французской Республики с ее бесплодным террором 1793-94 гг., новейшая исто­ рия нашей страны и многих других доказывают :

когда средством для достижения даже самых пре­ красных целей избирают насилие, оно незибежно вырождается в уродливую самоцель, в тоталита­ ризм.

События последних лет и, в частности, те дискуссии о правах человека, которые оживились по инициативе Джимми Картера, вновь убеди­ тельно подтверждают, что на нашей все более тесной планете неделимы ни мир, ни принципы человечности.

Хартии ООН и Соглашение в Хельсинки оста­ ются абстрактными Декларациями, пока некото­ рые правительства отвергают критические заме­ чания по своему адресу, даже не рассматривая их по существу, а заслоняясь ссылками на суве­ ренитет и «невмешательство во внутренние де­ ла». К таким аргументам в прошлые века при­ бегали работорговцы и рабовладельцы, в нашем веке — убийцы народов в султанской Турции и « Третьей империи » Гитлера. Сегодня их исполь­ зуют расисты ЮАР, покровители воздушных пиратов-террористов в некоторых странах Афри­ ки и Азии, а также государственные деятели и пропагандисты нашей страны и ее союзников.

ООН должна принять ме ждународный з акон о з а пре ще нии смертной казни.

Для начала хотя бы только в политических и в тех уголовных процессах, когда подсудимые не­ повинны в убийстве *).

Такой закон был бы добрым почином в утвер­ ждении неделимой международной действенности прав человека.

Москва. 1978 г.

*) Следующим шагом мог бы стать закон о междуна­ родной адвокатуре, утверждающей право обвиняемых в политических и гражданских процессах приглашать также и иностранных адвокатов.

Александр Янов ИДЕАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО ГЕННАДИЯ ШИМАНОВА Судя по скудным сведениям о биографии Ген­ надия Шиманова, известным нам из его писем, он — один из множества современных русских интеллигентов, оставивших мечту о жизненном успехе и сознательно ушедших на самое « дно » материального существования для того, чтобы обрести на этом « дне » свободу. Свободу думать, писать и проповедовать. Шиманов — лифтер. В этом качестве «в подвале, где сыро и душно, рядом с мусоропроводом» (1) он почти неуязвим для власти. Это дало ему возможность обдумать и написать десятки статей, собранных в две самиздатских книги (2). И стать (в особенности после изгнания Солженицына и ареста Осипова) одним из самых влиятельных идейных лидеров течения, которое я называю диссидентской Пра­ вой (3).

Шиманов — энциклопедист. Он пишет об исто (1) Г.М. Шиманов. Идеальное государство, стр. 2. Архи­ вы Кестон-колледжа.

(2) « Письма о России » и « Против течения ».

(3) Это не мое только мнение. Это мнение Леонида Бо­ родина, одного из лидеров подпольной организации « Все­ российский Социально-Христианский Союз Освобожде­ ния Народа », а ныне редактора « Московского сборника », сменившего в качестве органа диссидентской Правой журналы « Вече » и « Земля ». « Московский сборник », 1974, стр. 68 : « Точка зрения Г.М. Шиманова на некото­ рые вопросы нации и религии сегодня весьма популярна в среде национально настроенной русской интеллиген­ ции ».

рии, о церкви, о политике, о праве, о националь­ ном вопросе и о нравственности. Нелегко в корот­ ком обзоре изложить суть его многочисленных доктрин. Но это необходимо, так как, с моей точки зрения, сочинения Шиманова представляют один из самых замечательных и индикативных фено­ менов идейного процесса, происходящего в сегод­ няшнем СССР. Процесса, по моему глубокому убеждению, формирующего его завтрашнюю со­ циально-политическую реальность.

1.

ИСТОКИ ГРЯДУЩЕЙ КАТАСТРОФЫ Само существование Шиманова как политиче­ ского писателя есть выражение переживаемого сегодня Россией духовного кризиса. Поэтому я начну, пожалуй, с того, как он сам описывает этот кризис.

« И очевидный крах коммунистической утопии, который нельзя бесконечно замалчивать и из которого надо как-то с достоинством выходить;

и ничтожество западных путей, неспособных при­ влечь к себе никаких симпатий;

и надвигающийся индустриально-экологический кризис, принужда­ ющий к судорожным поискам дороги к иной цивилизации;

и военная опасность со стороны Китая... и внутренние процессы буржуизации и духовно-нравственной деградации, которым надо не на словах, а всерьез противостоять... и вот все это... должно толкать Советскую власть сначала к частичным и половинчатым переменам, а затем и к решительным — перед лицом государственной катастрофы » (4).

Если попытаться строже сформулировать мо­ тивы этой надвигающейся «катастрофы», полу­ чим следующие три ее источника :

1. Мобилизационный по своей природе режим, динамизм которого основывался на движении к ясной и высокой цели, утратил цель и вследствие этого иммобилизовался. Движение превратилось в топтание на месте, а затем в « гниение ». Нация дезориентирована и поэтому деградирует, духовно умирает. Общественная и трудовая дисциплина катастрофически падают, подрывая самые основы жизненной силы нации (5).

2. Колоссальные жертвы, принесенные народом на пути к предполагаемой цели, потеряли смысл.

Революция, Гражданская война и ГУЛАГ, смерть миллионов, голод и коллективизация, привычка отказывать себе в самом необходимом, все, что могло оправдываться и оправдывалось движением к коммунизму, оказалось бессмыслицей. «Бог умер ». Этот страшный вывод, который инстинк­ тивно отбрасывается советскими людьми, о кото­ ром они боятся думать, как о собственной смерти, на нем бесстрашно основывает свою доктрину Шиманов.

(4) Г. М. Шиманов. «Как понимать нашу историю», стр. 6. Архивы Кестон-колледжа.

(5) « Русская нация все более исчезает духовно и фи­ зически... Вырождается и душа русского человека : в современной духовной и идейной пустоте, как бы лишен­ ная воздуха, она блекнет и увядает. Усыхает и нрав­ ственность.... Полнейшая дезориентация в жизни... семей­ ный развал, душевная неустроенность, пьянство, разврат, безысходность ». (Г. Шиманов. « Против течения », стр. 62).

3. Именно в этой ситуации всеобщей растерян­ ности и «гниения » страна оказывается в самой тяжелой за всю свою историю беде : меж двух огней, Китаем и Европой, равно опасными и бес­ пощадными. В ее сегодняшнем положении нации нечем парировать эту смертельную угрозу.

2.

РУССКИХ ПРЕЗИРАЮТ ВСЕ» Я сознательно воспроизвожу логику мысли Шиманова и стараюсь рассуждать в его терминах.

В его терминах пора « спасать русскую нацию » (6).

Пора всем русским, независимо от их положения, объединиться в духовном и интеллектуальном усилии вернуть своему народу его мощь и славу.

Шиманов глубоко страдает от того, что, по его словам, « русских презирают все » (7). И страда­ ние его так нестерпимо, что оппоненты с полным правом могли бы назвать это чувство « комплек­ сом национальной неполноценности». Поэтому для Шиманова спасти Россию означает не просто вернуть своей стране величие и процветание, но и превратить ее в центр духовной истории чело­ вечества, сделать ее лидером мира. А это значит доказать, что все другие народы — хуже, что ни один из них не достоин первенства. Доказать, что судьба России вовсе не только ее судьба, ибо она несет в себе решение глобального кризиса, пере­ живаемого человечеством, что она имеет значение (6) Г.М. Шиманов. « Против течения», стр. 62.

(7) Там же, стр. 18.

всеобщее, универсальное. Короче говоря, спасти Россию означает для него сразу, одним ударом, избавиться от всех трех источников надвигаю­ щейся катастрофы: и вернуть нации утраченную цель;

и вернуть смысл всем принесенным ею жертвам;

и сделать ее способной противостоять Китаю и Европе. Но как это сделать ? Парадок­ сальность шимановского ответа на вызов истории — вот что нас на самом деле интересует.

3.

КОНЦЕПЦИЯ ИСТОРИИ Историческая доктрина Шиманова исходит из того, что христианство как универсальное ору­ дие спасения мира «не удалось ». Что выйдя в мир из катакомб, оно соблазнилось блеском мате­ риальной культуры и променяло свою всемирную миссию на чечевичную похлебку мирской власти.

Соблазненный католицизм породил «язву про­ тестантства », а она в свою очередь породила « эру буржуазности », захлестнувшую человече­ ство « культом наживы и чистогана », что должно было в конечном счете породить великий и гре­ ховный бунт социализма. Итак, « испорченное » (европейское) христианство — теза. Социализм — антитеза. Спасти мир может лишь синтез — бессмертный Гегель в интерпретации популярных учебников диалектического материализма пока что торжествует. Но откуда ждать синтеза ? И тут оказывается, что был один народ на земле, который Бог уберег от соблазнов католицизма и язвы буржуазности. Уберег страшным, но в ко нечном счете благодатным способом — наслав на него татар и тем самым отрезав его от «мощ­ ных ренессансных объятий» Европы. Так един­ ственная на свете Россия оказалась не только обладательницей «истинной веры», но и чудом сохранила ее среди всемирного потопа буржуаз­ ности.

Мы можем увидеть здесь, кстати, и методологи­ ческий принцип исторической доктрины Шима нова : когда Бог хочет сохранить свой избранный народ, он насылает на него чуму, национальное несчастье. Так Шиманову посчастливилось от­ крыть универсальный операционалистский метод самого Провидения. И он успешно применяет его дальше. Он признает, что и Петровская реформа, и Октябрьская революция, и ГУЛАГ были вели­ кими бедствиями народными. Он лишь призывает увидеть за их кровью и грязью, за их кажущейся бессмыслицей Великую Тайну и Божественный Промысел. Нет, не напрасны неисчислимые жерт­ вы народа русского, они оправданы, они лишь ступени на пути к великой цели и цена за его историческое предназначение. Выше голову, рус­ ские ! — говорит Шиманов. — Вы на верном пути к истинной цели. Само крушение коммунисти­ ческой утопии только расчистило перспективу.

Коммунизм — лишь русская форма протестантиз­ ма. И его крах означает на самом деле зарю обновленного христианства, Православие. Соеди­ ните исконную русскую веру с внутренней имма­ нентно-религиозной сущностью коммунизма и вместо фальшивого идола вы увидите перед собой Бога. Он вел вас тернистыми тропами. Но он вас привел. Остался один только шаг. « Я скажу, что теперь, после опыта тысячи лет, загнавшего чело­ вечество в невыносимый тупик, разве не ясно, что только подлинное, возрожденное христианство может быть выходом из тупика ? что необходима иная, новая, не язычески-буржуазная, но аске­ тическая и духовная цивилизация ? » (8). Откуда же и ждать этого благовеста, как не из единствен­ ного источника истинной веры, который Господь сохранил на земле, хлеща бичами Татарского Ига, Октябрьской революции, ГУЛАГ'а и, наконец, Советской власти ?

Опасно, мне кажется, недооценивать актуаль­ ные политические потенции предложенного Ши мановым истолкования истории, в котором даже ГУЛАГ, как бы кощунственно это ни звучало, получил свое оправдание. Ибо не в том ли одна из причин фатальной изоляции советского дисси­ дентства, беспрерывно и с огромной убедительно­ стью разоблачающего бесплодность и бесцель­ ность принесенных тремя поколениями народа жертв, что народ не хочет слышать этих разо­ блачений? Случайно ли наталкиваются они на глухую стену социально-психологических стерео­ типов, быть может, воздвигнутую в глубинах общественного сознания именно в целях нацио­ нального самосохранения ? Это непреодолимое инстинктивное стремление массового сознания обелить черное, вернуть бессмыслице смысл, по­ зор нации обратить в ее оружие, оно-то и стано­ вится мощным инструментом Шиманова. Можно сказать, что Шиманов пытается использовать ГУЛАГ, как Гитлер использовал Версаль.

(8) Г. Шиманов. « Как понимать нашу историю », стр. 5.

4.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ КОНЦЕПЦИЯ Здесь мы вторгаемся в самую оригинальную сферу творчества Шиманова, в его интерпретацию Советской власти. Шиманов первым среди « пра­ вых » понял, что негативная, обличительная функция диссидентства изжила себя, что рабо­ тать отныне может только концепция позитивная.

Концепция, заключающаяся не столько в обли­ чении режима, сколько в использовании его им­ манентно-религиозной природы для достижения общенациональных целей. Именно из этого исхо­ дит его понимание Советской власти как поли­ тической организации, с одной стороны, способной противостоять искушению «гнилой западной демократии», а с другой — мобилизовать народ на новый исторический подвиг. « Ныне Советская власть уже не может всерьез стремиться к при­ зраку коммунизма... но в то же время она не может отказаться от грандиозности своих задач, ибо иначе надо будет держать ответ за напрасные жертвы, которым поистине нет числа. Но в чем тогда Советская власть сможет найти свое оправдание ? Только в сознании того, что она была бессознательно в прошлом, а ныне вполне сознательно является инструментом Божиим для построения нового христианского мира. Иного оправдания у нее нет, а это является... под­ линным и великим оправданием. Приняв его, наше государство откроет в себе поистине неис­ черпаемый источник Правды, духовной энергии и силы, какого не было в истории еще никогда...

Ветхий языческий мир ныне уже окончательно изжил себя... Чтобы вместе с ним не погибнуть, надо построить иную цивилизацию — но разве способно на это разрушенное в своих основах западное общество? — Только Советская власть, приняв Православие... способна начать ВЕЛИКОЕ ПРЕОБРАЖЕНИЕ МИРА » (9).

И не хозяйственные реформы, и не граждан­ ские права для этого нужны. Не Советской власти нужно приспособиться для этого к народу, а народу приспособиться к Советской власти, по­ нять и принять ее в свое сердце как нашу родную власть, «которая от Бога». Ибо только приняв и растворив ее в себе, может народ сделать ее подлинно народной.

Но кто же мешает этому ? Конечно, космопо­ литическое диссидентство, усвоившее от Запада дурную манеру « фрондирования » против своего государства, поднимающее политическую шумиху и пытающееся увести народ от его исторического предназначения. Вот почему ненавистны Шима нову еврейские или еврействующие интеллиген­ ты, которых он называет «цивилизованными дикарями», «питающимися отбросами западной цивилизации ». Вот почему ненавистны ему « жи до-масонская» программа академика Сахарова и даже непоследовательная, с его точки зрения, позиция самого Солженицына, который для Ши манова по сути лишь заурядный либерал, пере­ рядившийся в патриота и националиста.

« При чтении "Письма вождям" может показать­ ся, что Солженицын уже вырос из демократии, (9) Г. Шиманов. « Как понимать нашу историю », стр. 6.

переступил от нее к автократии (т. е. к самодер­ жавию, по-русски) ». Но, добавляет Шиманов не без иронии, « то лишь при невнимательном чте­ нии. В действительности он сделал шаг всего лишь одной ногой, а другою остался... на старом месте»(10). Очень важна для нас шимановская критика Солженицына « справа », потому что она сразу вводит в центр его политической концеп­ ции. Например, Солженицын призывает вождей отказаться от государственной идеологии. Вздор, — считает Шиманов, — ибо «идеократическому государству отказаться от идеологии... значит попросту покончить с собой... Марксистская идео­ логия... является основой нашего Государства...

надо заботиться не о том, чтобы марксизм был механически отброшен, а о том, чтобы он был трансформирован самой жизнью и... изжит »(11).

И дело тут не только в том, что Шиманов рассчитывает использовать религиозные элементы марксизма в проектируемой им идеологии буду­ щего государства, в идеологии, которая должна стать органическим « соединением Нила Сорского и Ленина », смесью православия с ленинизмом.

Дело еще и в том, что будущее это государство должно остаться идеократическим, т. е. иметь одну, монопольную, исключающую какое-либо инакомыслие идеологию (12). Шиманов, как и его (10) Там же, стр. 8.

(11) Г. Шиманов. « Как понимать нашу историю », стр. 9.

(12) Если допустить на минуту, что в ситуации серьез­ ного кризиса, вызванного, скажем, борьбой за наследство Брежнева, власть в России возьмут военные, трудно отрицать, что им будет намного легче договориться с Шимановым, чем с Солженицыным.

дореволюционный аналог Константин Леонтьев, хочет быть диссидентом лишь до тех пор, покуда он не у власти. Вот почему так яростно ополчает­ ся он на солженицынское предложение о « сво­ бодной колосьбе мыслей» в будущей России.

Никакой свободы он не потерпит. Да она и не нужна никому в России, кроме кучки еврей ствующих космополитов. «Пора отказаться от нелепого предрассудка, будто тепличная атмосфе­ ра « свободы мнений » и « свободы творчества » является наилучшей для вызревания истины и большого искусства » (13).

Обратите внимание на парадокс шимановской доктрины: перед нами диссидент, инакомысля­ щий, открыто проповедующий тоталитарное по­ давление инакомыслия, ненавидящий сам прин­ цип диссидентства. Но попробовав разобраться в основах этого парадокса, мы убедимся, что ничего парадоксального в нем нет, а есть лишь логиче­ ское следствие шимановской концепции государ­ ства. Вот Шиманов заявляет : «В России было слишком много страданий, и разрешиться им в комическом и жалком демократическом пшике Бог не позволит. Западной демократии у нас не должно быть » (14). Более точно позицию эту вы­ разил когда-то только Леонтьев, заявив, что « Русская нация специально не создана для сво­ боды » (15).

Но почему, спрашивается ? Здесь сердце про­ блемы. Ответив на этот вопрос, мы сможем (13) Г. Шиманов. « Как понимать нашу историю », стр. 8.

(14) Г. Шиманов. « Против течения », стр. 24.

(15) « Русское обозрение », 1895, № 1, стр. 264.

объяснить в Шиманове все. Даже апологию поли­ тического доноса, которую он стыдливо пытается оправдать длинной цитатой из Достоевского (16).

Даже призывы, которые кажутся его оппонентам чудовищными (точно так же, как чудовищными казались аналогичные призывы оппонентам Леон­ тьева), «утвердить верноподданическую атмос­ феру » по отношению к режиму, « как единствен­ но возможную для православно-русских патрио­ тов » (17).

Шиманов спрашивает : « Разве можно назвать полноценной властью демократические режимы, которые эмансипировались от решения нравствен­ ных задач до чисто фискальных и полицейских функций ? » (18). Иначе говоря, « полноценным » для Шиманова является лишь государство — Субъект нравственных задач общества, государ­ ство, определяющее цели нации и ведущее ее к ним. Почему ? Да потому, что оно должно слу­ жить « орудием преображения мира », т. е. нового крестового похода. Что оно должно поэтому мобилизовать и подчинить себе не только все действия, но и все помыслы, но и самые интимные отправления своих подданных. Что, следователь­ но, оно должно быть способно к тотальному кон­ тролю над ними. Способна ли к нему демократия ?

« Как относятся к власти западные демократы ?

Да кому не лень приближается к ней... начинает трясти ее за грудки... доказывая свою правду...

(16) Г. Шиманов. « Против течения », стр. 97-98.

(17) Г. Шиманов. Там же, стр. 101.

(18) Г. Шиманов. « Идеальное государство », стр. 6. (Под­ черкнуто мною. А.Я.).

так что бедная власть... уже и не знает, кого ей слушать и кому подчиняться... деморализован­ ная... (она) отказывается по существу от власти...

вместо того, чтобы с твердостью определять должное и не должное » (19). Иначе говоря, госу­ дарство, которое « не абсолютно », « не самодер­ жавно», которое не располагает «развитой нерв­ ной системой в лице партии, охватывающей весь общественный организм до каждой его чуть ли не мельчайшей клеточки »(20), государство, власт­ вование которого не тотально, для Шиманова — не государство !

Вот и ответ на наш вопрос. Демократия потому зло, что она в принципе не тоталитарна, что она не способна контролировать « весь общественный организм до мельчайшей его клеточки». Совет­ ская власть потому добро, что она содержит в себе потенцию тоталитаризма, что она способна обеспечить такой контроль (21). Такова действи­ тельная цена, которую обязан, по Шиманову, заплатить за свою избранность народ русский:

он должен осознать, что его судьба, его крест, его тайна — быть рабом тоталитарного государства.

Никогда еще, со времен Леонтьева, не пропове­ довалось в России рабство с такой страстью и красноречием. Ни один, даже самый яростный зарубежный ненавистник России, не отваживался так грубо произносить ей смертный приговор.

(19) « Московский сборник », стр. 26.

(20) Г. Шиманов. «Идеальное государство», стр. 14.

(21) И здесь снова трудно не заметить необычайное удобство доктрины Шиманова для идейного оправдания регенерации механизма тоталитарного властвования.

Иначе говоря, для реставрации сталинизма.

Только человек, клянущийся на всех углах в любви к русскому народу, мог позволить себе столь открыто провозгласить, что народ этот — единственный на земле сосуд «истинной веры », призванный быть нравственным учителем чело­ вечества, — на самом деле раб ! И что учить человечество может он лишь искусству рабства.

Итак, перед нами тоталитарно-националисти­ ческая утопия, основанная на глубочайшем недо­ верии к человеческой личности, которая хотя и предполагается созданной по образу и подобию Божию, тем не менее лишена элементарного человеческого права выбора, обречена быть лишь орудием в руках всемогущего и всеблагого Госу­ дарства. Оно-то и занимает место Бога в тота­ литарно-националистической утопии. Занимает закономерно, ибо выступает единственным ре­ альным воплощением языческого идола нации, вытеснившего в сознании Шиманова и его еди­ номышленников Бога истинного. Ведь он и сам признается : « Россия есть предмет веры » (22).

5.

РОССИЯ: НАЦИЯ ИЛИ ИМПЕРИЯ ?

Но главный парадокс шимановской утопии еще впереди. С одной стороны, утверждается в ней, что нации не должны « без нужды общаться с инородцами », что « национальные организмы дол­ жны быть сомкнутыми и непроницаемыми друг (22) Г. Шиманов. « Против течения », стр. 20.

для друга » (23). С другой, однако, Шиманов опол­ чается на, казалось бы, логично вытекающее из этого постулата предложение Солженицына раз­ решить советским народам выходить из состава СССР. Как примирить это непримиримое противо­ речие между изоляционизмом и империализмом ?

Шиманов делает это, конечно, с помощью все того же Провидения, для которого, естественно, не существует никаких парадоксов. « Советский Со­ юз это не механический конгломерат разнород­ ных наций... а МИСТИЧЕСКИЙ ОРГАНИЗМ, состоящий из наций, дополняющих взаимно друг друга и составляющих во главе с русским народом МАЛОЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО — начало и духовный детонатор для человечества большого » (24). Иначе говоря, СССР лишь лаборатория избранного наро­ да для проведения практических опытов пред­ стоящей « православизации мира ». В этом смысле русский народ — исключение. Ему, если переве­ сти мистические озарения Шиманова на язык практической политики, позволено иметь импе­ рию. Закрытую, « непроницаемую », изолирован­ ную от других наций, покуда они не пожелают разговаривать с ней на ее языке, на языке « Тре­ тьего Рейха », виноват, « Третьего Рима », говоря словами Шиманова (25).

Так пытается он превратить свою утопию в абсолютно реалистичный (для будущих властите (23) Там же, стр. 16.

(24) Г. Шиманов. « Как понимать нашу историю », стр. 9.

(25) Шиманов посвятил этому специальную статью «Москва — Третий Рим» в «Московском сборнике» Леонида Бородина.

лей страны) проект имперско-изоляционистской России.

6.

ЛОГИКА ГИПОТЕЗЫ Два года назад в Атланте (Джорджия), на VII Национальном Конвенте АААСС, мне случилось прочитать доклад « На полпути к Леонтьеву. Па­ радокс Солженицына ». В этом докладе содержа­ лась гипотеза, первоначально высказанная мною (в подцензурной форме, разумеется) еще в 1969 г.

в России в серии эссе, частично опубликованных теперь и в Америке (26). Согласно этой гипотезе, благородная и искренняя либерально-националис­ тическая концепция, вдохновленная стремлением к возрождению своей родины, должна была вы­ родиться «из искреннего протеста против деспо­ тизма в его мощную апологию, пригодную для практической утилизации в борьбе против демо­ кратии » (27) (прошу прощения, что цитирую свой собственный доклад). Я понимаю, что такая гипо­ теза должна была прозвучать скорее как кощун­ ственное пророчество эмигрантской Кассандры, нежели как бесстрастный анализ ученого (28). Тем (26) А. Янов. « Славянофилы и Константин Леонтьев », Вопросы философии, 1969, № 8 /Soviet Studies in Philoso phy, Fall 1970;

« Загадка славянофильской критики », Во­ просы литературы, 1969, № 5 /International Journal of Sociology, Sum-Fall 1976.

(27) СССР. Демократические альтернативы. Ахберг, 1976, стр. 195.

(28) Так и было оно воспринято всей поголовно русской эмигрантской прессой, которая наградила меня за нее титулами « расиста », « марксиста », « нациста » и т. п.

не менее мне кажется, что знакомство с концеп­ цией Геннадия Шиманова может служить неко­ торым подтверждением этой гипотезы.

Моя гипотеза основывалась почти исключи­ тельно на исторической модели. На том, что столетия существования и борьбы русской поли­ тической оппозиции (исследованные мною в книге «История политической оппозиции в России») уже выработали некоторые устойчивые образцы, своего рода внутренюю логику эволюции различ­ ных ее ветвей (29). Каковы же эти образцы?

1. Насколько можно судить по известной нам лучше всего модели трансформации классическо­ го славянофильства XIX века в агрессивное черносотенство века XX, националистические идеологии возникают в условиях автократии, если можно так выразиться, парами : одна « наверху » (внутри эстаблишмента), другая — « снизу » (вну­ три диссидентства). Я назвал бы их Эстаблиш ментарной правой и Диссидентской Правой.

2. Если первоначально обе эти фракции Правой находятся в отношениях конфронтации, т. е.

гонят, преследуют и проклинают друг друга, то в последующих фазах их эволюции — через ряд мучительных метаморфоз, через обоюдную кор­ ректировку, происходит процесс их взаимной адаптации и, в конечном счете, слияния. При этом Впрочем, тот факт, что доклад мой так и не был опубли­ кован ни на одном иностранном языке, свидетельствует, мне кажется, о том же самом.

(29) Я не исключаю, что эта логика и эти образцы приложимы и к развитию оппозиционных идей в других авторитарных режимах, т. е. носят в известной степени универсальный характер. Во всяком случае, интересно было бы, наверное, это проверить.

острие критики Диссидентской Правой постепенно перемещается с обличения режима на обличение « левого » западнического крыла диссидентства (аналогичный процесс должен, очевидно, происхо­ дить и в отношениях Эстаблишментарной Правой с « западническим » крылом Эстаблишмента). Обе фракции Правой инстинктивно ищут на этом этапе союза между собою, вырабатывая своеоб­ разные формы разделения труда. Эстаблишмен тарная Правая, причастная к ресурсам военной и политической власти, не располагает ресурсами интеллектуальными. И наоборот, лишенная досту­ па к рычагам реальной власти Диссидентская Правая обладает зато способностью вырабатывать альтернативные идейные конструкции и идеоло­ гические оправдания грядущей трансформации режима: от состояния описанного Шимановым Кризиса к состоянию Порядка. На этой основе союз между ними приобретает актуальный поли­ тический смысл.

3. Если Диссидентская Правая действительно обладает свойством развиваться в направлении союза и в конечном счете слияния с идеологией режима, то становится возможным описать это движение идей в более или менее строгих терми­ нах.

Для простоты изложения предположим здесь, что движение это проходит три главных фазы :

от конфронтирующего с режимом либерального национализма (А-национализм) к стремящемуся к сотрудничеству с режимом национализму изо ляционистско-тоталитарному (Б-национализм), и от него к сливающемуся с режимом милитарист ско-империалистическому национализму (В-на ционализм).

Парадокс здесь заключается в том, что каждая из этих последовательно сменяющих друг друга фаз Диссидентской Правой, оставаясь в принципе на почве одних и тех же постулатов, в то же время ревизует и отрицает свою предшественни­ цу. В этом смысле (если брать только наиболее известные имена, символизирующие целые на­ правления), можно было бы сказать, что Констан­ тин Леонтьев (представлявший в XIX веке Б-на ционализм и являющийся наиболее адекватным аналогом Геннадия Шиманова) был непримири­ мым противником и возмездием Ивану Аксакову (представлявшему А-национализм и являвшемуся наиболее адекватным аналогом Александра Сол­ женицына), а Сергей Шарапов (представлявший В-национализм) был в свою очередь возмездием Леонтьеву.

Тут важно отметить, что, даже отрицая друг друга, они как бы вырастают друг из друга.

Короче говоря, отличают их не столько идейные основы их мировоззрения, сколько интерпретация этих основ. Вот почему пытался я в своем до­ кладе предостеречь Солженицына, что он «на полпути к Леонтьеву». Вот почему Шиманов представляет, по-моему, возмездие Солженицыну.

За что? За развитую им систему постулатов, которая сделала возможным Шиманова (30). Та (30) Речь здесь идет, конечно, не о простой хронологии, не о том, что после чего было. В конце концов, такие антиподы, как Иван Аксаков, Данилевский. Леонтьев и Шарапов тоже были современниками. Весь клубок на­ ционалистических концепций может даже одновременно ким образом, если до сих пор мы говорили о том, что отличает концепцию Шиманова от концепции Солженицына, то теперь пора поговорить о том, что у них общего.

7.

ПОСТУЛАТЫ ДИССИДЕНТСКОЙ ПРАВОЙ Первый постулат гласит, что основу современ­ ного мирового кризиса составляет секуляризация человечества, отказ от истинного христианства как от монопольной формы идеологии, что делает цивилизацию бессильной противостоять наступле­ нию языческого варварства (все не христианские народы, и в первую очередь Китай, по определе­ нию, выступают воплощением этого варварства).

Второй постулат гласит, что ядром и оплотом секулярного человечества является буржуазный Запад, который вследствие этого неминуемо ока­ зывается, говоря словами Солженицына, «на оползнях, в немощи воли, в темноте о будущем, с кипеть в котле правых идей. Речь идет о той последова­ тельности, которая позволяет различным доктринам от­ крыто и бесстрашно выходить на свет божий и домини­ ровать в определенном секторе общественного сознания.

Так, Осипов первый заявил, что спасение русской нации важнее гражданских прав. Но совсем оторваться от пуповины Демократического диссидентства, из которого он вышел, и приступить к прославлению Советской вла­ сти он не мог. Нужны были мощь и авторитет Солжени­ цына, публично предложившего сделку авторитарным вождям России, чтоб стала возможной декларация Ши­ манова : «Выступать против нашей власти это значит идти против Бога » («Против течения », стр. 23). Мысли­ ма ли была такая декларация, скажем, в 1968, т. е. до Осипова и до Солженицына ?

раздерганной и сниженной душой », «в политиче­ ском кризисе и духовной растерянности » (31).

Третий постулат гласит, что из всех народов земли именно русский народ, в силу ряда истори­ ческих обстоятельств, в частности, имманентно присущего ему православия, а также того, что он пострадал более всех других народов, оказывается наименее секуляризованным. Поэтому именно он, если освободить его от секулярной идеологии, прежде других и более других способен к спасе­ нию самого себя, а затем и всего христианского человечества как от смертельной язвы буржуаз­ ной секулярности, так и от языческой «желтой опасности ».

Четвертый постулат гласит, что агентом секу лярного Запада в России является тонкий слой « европеизировавшейся » интеллигенции, « публи­ ки », как говорил Аксаков, «образованщины», как говорит Солженицын, «цивилизованных ди­ карей », как скажет Шиманов, « сионских мудре­ цов », как скажет, вероятно, его грядущий пре­ емник. Этот слой носителей « лжи » (или чуждой народу идеологии) должен быть устранен как главное препятствие на пути нации к «истин­ ной вере ».

Пятый постулат гласит, что вопреки тому, чему учат нас уже столетия западные пророки, поли­ тические режимы или социальные системы на самом деле несущественны для обретения свободы (если иметь под нею в виду не фальшивую и искусственную « внешнюю свободу », а « свободу внутреннюю», свободу души). Вот почему, по (31) « Из-под глыб », Париж, 1974, стр. 21, 25.

(31) « Из-под глыб », Париж, 1974, стр. 21, 25.

Солженицыну, «государственная система, су­ ществующая у нас, не тем страшна, что она не демократична, авторитарна... — в таких условиях человек еще может жить без вреда для своей духовной сущности» (32). Но если, спрашивается, в демократических системах человек не может жить без вреда для своей духовной сущности, а в деспотических может, то каким же тогда системам должно быть отдано предпочтение? Солженицын не делает этого вполне, согласитесь, логичного заключения. Шиманов сделает это заключение за него.

Таким законам следовала логика русской Пра­ вой в XIX веке. Таковы, мне кажется, общие идейные предпосылки, которые питают все после­ довательно сменяющие друг друга фазы идейной эволюции Диссидентской Правой и в России XX века : и Программу Е. Вагина и Л. Бородина, и проповедь В. Осипова и А. Скуратова в «Вече », и пафос А. Солженицына и В. Борисова в « Из под глыб», и концепцию Г. Шиманова, и доктрину того, кто придет на смену ему.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ Если допустить, что высказанная мною в и в 1975 гипотеза хотя бы отчасти подтвердилась, то очевидно, что идейная эволюция Диссидент­ ской Правой не закончилась на Шиманове, т. е. в фазе Б-национализма. Она лишь на середине своего пути. И Шиманова, в свою очередь, ожи­ дает возмездие. Придут другие, более политиче­ ски артикулированные и зловещие вожди. И предстоит им еще много работы.

В самом деле, ведь не разработана еще у совре­ менной диссидентской Правой концепция еврей­ ской природы западной цивилизации (хотя она и была уже высказана в общих чертах С. Шара­ повым в начале XX века) (33). Не разработана, во вторых, концепция « языческого » Китая как бича Божия, и России как форпоста христианской цивилизации в борьбе против «желтой опасно­ сти», как щита «меж двух враждебных рас — монголов и Европы » (Александр Блок). Не разра­ ботана, в-третьих, концепция физического устра­ нения диссидентской интеллигенции с пути вос­ прянувшего под православной хоругвью народа русского, не доказана ее имманентная связь с еврействующим Западом.

Каковы, поэтому, могли бы быть предвидимые контуры доктрины В-национализма ? Не поставит ли она в порядок дня политической жизни страны новый ГУЛАГ (для интеллигенции), новый гено­ цид (для евреев) и новый крестовый поход (для Китая)? Не использует ли она проповедь Солжени­ цына и концепцию Шиманова как сырой материал для создания новой тоталитарной и милитарист­ ской имперской доктрины ? Так должна была бы выглядеть моя гипотеза сегодня, в 1977. Но две души живут в душе одной. Как ученый, я должен ждать подтверждения своей гипотезы. Как сын России, я от всего сердца желаю ей никогда не сбыться.

(32) « Из-под глыб », стр. 27.

(33) Александр Янов, « Detente after Brezhnev », Berke­ ley, Institut of International Studies стр. 45-50.

Приложение ИЗ СОЧИНЕНИЙ Г.М. ШИМАНОВА О советской государственной власти и православной теократии «СОВЕТСКАЯ ВЛАСТЬ БЕРЕМЕННА ТЕО­ КРАТИЕЙ... Советская власть предназначена стать инструментом для создания ТЫСЯЧЕЛЕТ­ НЕГО ЦАРСТВА на земле, которого не было еще никогда в мировой истории, но которое по Писа­ нию (если верить ему) должно непременно быть.

...Ранее такой степени единодержавия никогда еще не было... Монархический строй... почти по либеральному благодушно относится к господ­ ствовавшим в обществе настроениям... И только теперь, с образованием Советского государства, появилась возможность того, чтобы ПАРТИЯ, са­ модержавно правящая страной и не имеющая конкурентов в политической жизни,...руковод­ ствовалась не чем-то неопределенным, вроде на­ ших былых Государей и Государынь, а — ПРО­ ГРАММОЙ построения подлинно христианского общества... Если предположить грядущую транс­ формацию Коммунистической партии в ПРАВО­ СЛАВНУЮ ПАРТИЮ СОВЕТСКОГО СОЮЗА, мы получили бы действительно ИДЕАЛЬНОЕ ГОСУДАРСТВО... » (« Идеальное государство », 29 мая 1975 г.) О русской революции и православизации всего мира «Революция в России имеет ВСЕМИРНОЕ значение, а из этого следует, что и плоды ее должны распространиться со временем на весь мир. После Великого Октября речь должна идти о ПРАВОСЛАВИЗАЦИИ ВСЕГО МИРА и, как следствие этого, об известной русификации его».

«Идея грядущей ПРАВОСЛАВНОЙ ТЕОКРА­ ТИИ — вот единственная творческая идея, кото­ рая имеется в наши дни ».

(« Москва — Третий Рим », 7 августа 1974 г.) О социалистическом реализме « Нынешние процессы, происходящие в социа­ листическом реализме... свидетельствуют о том, что это искусство совсем не мертвое. Из его основных принципов — ЦЕЛОСТНОСТИ И ЧЕ­ ЛОВЕЧНОСТИ — при их дальнейшем развитии вырастет со временем ТЕОКРАТИЧЕСКОЕ ИС­ КУССТВО ».

(« Ответственность государства перед семьею.

Четвертая статья о браке », 1975 г.) О буржуазном искусстве Запада «В современном мире культ прославленных Пикассо, Кафки, Набокова, Фрейда и других им подобных далеко не случаен. Эти раздутые до голиафских размеров идолы и одновременно апостолы нигилизма нужны силам всемирного разложения, они просто необходимы для создания магического мифа о ПУСТОМ И БЕССМЫСЛЕН­ НОМ мире, — господствующего ныне мифа, вам пирически обнимающего и сосущего сознание со­ временного человека и высасывающего из него его божественную человечность ».

(Там же) О будущей цензуре « Современное общество в глубинах своих не­ сомненно уже выстрадало ЦЕРКОВНОСТЬ. Но если это действительно так, то выстрадало и АСКЕЗУ, выстрадало и ЦЕНЗУРУ ДУХОВНУЮ, как единственно спасительную для достойной человека жизни. Ужасаться слову «цензура» могут лишь те, у кого либо еще не вызрело хри­ стианское понимание мира, либо просто не чиста совесть. Но, может быть, с этими последними и не стоит особенно церемониться ?.. » (Там же) О евреях и еврействе «Поскольку евреям не удается разложить до состояния навоза ни один народ, и ни одному народу не удается, в свою очередь, ни ассимили­ ровать евреев, ни вытолкнуть их из себя, ни нейтрализовать их разрушительное влияние, то в результате оказывается мучительная для обеих сторон, глухо урчащая и непрестающая борьба :

почвенный организм страдает от рези и голово­ кружения, причиняемых ему инородным малым организмом, а этот последний ощущает на себе малоприятное, а иногда и нестерпимое, давление («дискриминацию») большого организма, не же­ лающего стать почвой (навозом) для беспечаль­ ного процветания еврейства ».

« Евреям нет дела до того, что их щупальцы, въедающиеся в чужие организмы (евреи назы­ вают это « еврейским вкладом» в чужую куль­ туру), бескровят и душат последние... » (« Вестник Русского Христианского Движения » », № 121, Париж, 1977 г.) Литература и искусство М. Каганская ОТРЕЧЕНИЕ От « Машеньки » к « Лолите » Посвящается М.С.

Отче наги, милосердный и милующий, умилосердись над нами и дай сердцу нашему понимать и разуметь...

...Как человек, написавший «Машеньку », мог написать « Лолиту » ? « Машенька » роман до того целомудренный, что целомудрие в нем распро­ страняется и на самую неожиданную для лите­ ратуры область — область психологических мо­ тивировок : Набоков ставит последнюю точку там, где знатоки и любители глубин души человече­ ской вывели бы первую заглавную букву.

Вот здесь-то и обнаруживается первый надлом, первая трещина в « Золотой цепи », связывающей Владимира Набокова с русской классической тра­ дицией.

Кто в русской литературе Набокову всех бли­ же ? Чье имя могло бы пойти ему в отчество ?

Тут, кажется, и к филологическим экспертам обращаться не надо : конечно, Бунин. Их стили­ стическая, т. е. для писательства — кровная, близость с разбега бросается в глаза, завораживая взгляд деталью, подробностью, запахом, вкусом, цветом, жестом к самым зрачкам приближенного мира.

О Бунине не любивший его Виктор Шкловский зло сказал когда-то, что бунинская проза — это смесь пейзажей Тургенева и скандалов Достоев­ ского. Оценка, может, и неверна, но генеалогия неоспорима : Тургенев так же различим в Бунине, как Бунин в Набокове, и, значит, по законам той же генеалогии, Тургенев должен был отозваться в каких-то наследственных достоинствах или — по вкусу — недостатках набоковской прозы.

В русских (на русском языке и на русскую тему написанных) романах Набокова Тургенев распоз­ нается по атмосфере того особого целомудрия, которое в русской жизни и русской культуре так и зовется : « тургеневским».

В толпе, полностью или полуобнаженной, че­ ловек, по уши одетый и наглухо застегнутый, выглядит голым. «Тургеневское целомудрие» Набокова экстравагантно не только на фоне тема­ тической и словесной вседозволенности западной литературы (там уже давно « заголяются», и литературный стриптиз явно предшествовал эстрадному), но и в контексте литературы рус­ ской, куда более сдержанной и стыдливой.

Ведь и Бунин совершал экскурсы по местам, весьма удаленным от «дворянских гнезд» и ак­ варельной психологии их обитателей : и « мистика пола », как изящно выражались в начале века, и психопатология, словом, все, чем жив «ночной человек», волновало бунинскую музу, то и дело прерывая и утяжеляя «легкое дыхание» его прозы. Одной « Ликой » или « Натали » бунинский портрет не напишешь : и « Петлистые уши » нуж­ ны, и « Дело корнета Елагина ».

« Машенька », « Дар », « Подвиг » целомудренны в самом классическом, « тургеневском » смысле :

целомудрен сюжет, целомудренно слово, целому­ дренны герои. Они влюбляются, любят, хотят, целуются, спят или не спят друг с другом, но никакие бездны секса под ними не разверзаются, пучины эротики не поглощают, противоестествен­ ные страсти не искушают и не иссушают. Если и бродит где-то на околицах «Машеньки» пара гомосексуалистов, то сказано о них так : « Особый оттенок, таинственная жеманность несколько от­ деляла их от остальных пансионеров, но говоря по совести, нельзя было порицать голубиное сча­ стье этой безобидной четы ». И всё.

Это не просто психологическое целомудрие. С точки зрения русской литературной традиции, включая и тургеневскую, и бунинскую, — это вообще отсутствие психологии, привычно пони­ маемой по Достоевскому: «...дьявол борется с Богом, а поле битвы — сердца человеческие »...

Психоанализ обогатил нас терминологией, но не изменил сущности.

Набокову изображающее слово важнее рефлек­ тирующего и аналитического, поступок важнее психологии. Сам же поступок — не результат рефлексии, но скачок, сдвиг, лишь описанию, а не объяснению подвластный : было так — стало эдак.

Непонятно, почему Ганин любил Машеньку, не­ понятно, почему разлюбил;

непонятно, почему герой « Подвига », вполне уже европеец и счаст ливо обойденный ностальгией, вдруг переходит советскую границу, чтобы, конечно же, в Совет­ ской России погибнуть.

А когда тема Набокова — зло и грех (роман « Король, дама, валет... ») — это именно зло и грех в простой и неразложимой цельности и ясности, даже невинности : они так же не ведают соблаз­ нов добра, как не искушаемы злом главные герои « Машеньки », « Подвига », « Дара ». Набокову важны динамические, сюжето и словообразующие возможности греха, его «шахматные» ходы, та энергия монопольной страсти, которая прогибает окружающее пространство, высвобождая скрытые в вещах, людях, явлениях иные и новые образы, облики, лики.

Нравственная окраска страсти безразлична На­ бокову : в « Машеньке » или « Даре » мир и слово о нем волшебно преображены светлыми страстя­ ми, в романе « Король, дама, валет... » — черной похотью Марты и Ганса.

В отличие от богатой оттенками, но аморфной и потому антилитературной сферы душевного и сердечного, страсть — уже, сама по себе — форма и сюжет. Любовь — больше отношения с самим собой, страсть — с другим, безразлично, другой ли это человек, литература или шахматная игра.

Предмет страсти абсолютно реален, самодоста­ точен и дразняще независим от того, кто этой страстью томим и мучим, и, вместе с тем, — так у Набокова — в нем, страстью влекомом, органи­ чески присутствует как потребность, нет, больше :

как данность, еще больше : как одаренность.

Мир Набокова — это мир дара в самом широ­ ком, но и самом точном смысле. Опять же безраз лично, добрый или злой, роковой или благодат­ ный, но это — дар, т. е. то именно, что не зависит ни от свободы выбора, ни от свободы воли, ни от нравственности, ни от морали, что ни « еще», ни « уже », а просто — « вне » — личность, но только в этих даденых, дареных границах личность может — обречена ! — жить, « сюжетослагаться », будь то литературная призванность, шахматная одаренность, подсудное ли влечение к «нимфет­ кам ».

Так в « Защите Лужина » не только герой — весь мир живет по черно-белым законам шахмат­ ной доски.

«Лолита» — лишь завершение этой четкой творческой установки Набокова — установки на господство данности. Любой. Пусть не вводят нас в заблуждение патологические наклонности героя « Лолиты » : патология тем хороша и удобна, что заменяет психологию. Здесь все взятки — гладки, здесь не спрашивают «зачем», «почему», «за что » (« она его за муки полюбила, а он ее — за состраданье к ним »), но только : « где », « когда », « как », « кого » ?

Литературное достоинство патологии — в ее яркой криминальной сюжетности, ее тема — не скрытые мотивы и смутные влечения, а неслы­ ханные действия, непостижимые поступки.

К пониманию и сочувствию герой «Лолиты» взывает так же мало, как три мушкетера или персонажи вестерна, но, подобно им, требует не сочувствия, а соучастия в эротической авантюре, сексуальном приключении и, конечно, — престу­ плении.

Но отсюда опять — вспять : как человек, напи савший « Лолиту », мог написать « Машеньку » ?

Как сестрами по отцу признать двух этих дево­ чек : одну — с именем русским, домашним до провинциальности (душевной : и у души есть своя провинция), другую — с именем пряным, для русского слуха экзотичным, чуть не оперно-демо ническим (Лолита... Карменсита...);

не имя — воплощенный соблазн.

Как одной личностью признать последнего рус­ ского дворянского писателя Сирина, с его глухой, но чистой и возвышенной славой, и англоязыч­ ного, скандально известного автора «Лолиты», пришедшего из « ниоткуда », называемого «эми­ грацией », в «никуда», называемое «мировой литературой » ? Ведь, по совести, кроме мировой литературы, по какому еще ведомству можно числить Набокова ? По русской литературе ? А « Лолита », не одним лишь английским языком от русской литературы отлученная ? Американский он писатель ? А « Машенька » ? А « Подвиг » ? А « Дар » ?

Но, как ни обширно литературное отечество Владимира Набокова, он, пожалуй, один там про­ живает : никому, кроме Набокова, мировую лите­ ратуру «одомашнить », колонизировать не уда­ лось, потому что ни земли такой, ни страны, ни части света — нет, не существует. Существует лишь общее понятие, риторический реверанс идеалам общечеловечности. В этом «нигде» и поселился Владимир Набоков...

« Лолита » — репортаж из преисподней, из эпи­ центра греха, о котором и отважнейшие покори­ тели духовной бездны не очень-то распространя­ лись. Как зубной болью, всю жизнь мучался этой темой Достоевский, и перекошенные ноющие отзвуки ее слышны едва ли не в каждом его романе. А все же — не осмелился. И « Исповедь Ставрогина» в полный текст «Бесов» — не включил. Дрогнул.

« Машенька », повторяем, — роман целомудрен­ ный. С точки зрения эротики — просто вегета­ рианский : даже и не роман как « жанр отноше­ ний » — а воспоминание о романе, развернутое в роман воспоминаний. Обычно целомудрие при­ равнивается нравственности. Эту моральную арифметику Набоков крест-накрест перечерки­ вает.

Вспомним сюжет «Машеньки » и не побоимся продлить его в воображении, испытать повседнев­ ностью, что, на мой взгляд, дозволено и законно, ибо перед нами — не симфонии Андрея Белого и не метаморфозы Кафки, а достовернейший, ка­ жется, фрагмент жизни реальной, грустной и запутанной.

Итак, герою романа, белоэмигранту Ганину, его сосед по пансиону, тоже белоэмигрант, показы­ вает фотографию своей жены, оставшейся в России, и Ганин узнает в ней Машеньку — де­ вушку, любимую им лет 9 назад, в ранней юности, в усадьбе, где-то в средней полосе России. Затем Ганин вспоминает все подробности своего романа, даже не вспоминает, а как бы переживает заново, и эти-то воспоминания, собственно, и составляют две трети романа по тексту и четыре дня по сюжету. А поскольку на исходе этих четырех дней Машенька должна приехать, Ганин посту­ пает споро и решительно: в ночь накануне ее приезда он спаивает мужа до беспамятства, вы ходит на рассвете из дому, чтобы, встретив Машеньку на вокзале, увезти ее куда-то и там где-то начать с ней новую жизнь. Сидя в привок­ зальном сквере в ожидании поезда, « Ганин гля­ дел на легкое небо, на сквозную крышу — и уже чувствовал с беспощадной ясностью, что роман его с Машенькой кончился навсегда. Он длился всего четыре дня — эти четыре дня были, быть может, счастливейшей порой его жизни.

Но теперь он до конца исчерпал свое воспоми­ нание, до конца насытился им, и образ Машеньки остался вместе с умирающим старым поэтом там, в доме теней, который сам уже стал воспомина­ нием. И, кроме этого образа, другой Машеньки нет и быть не может.

Он дождался той минуты, когда по железному мосту медленно прокатил шедший с севера экс­ пресс. Прокатил, скрылся за фасадом вокзала.

Тогда он поднял свои чемоданы, крикнул таксо­ мотор и велел ему ехать на другой вокзал, в конце города. Он выбрал поезд, уходивший через пол­ часа на юго-запад Германии, заплатил за билет четверть своего состояния и с приятным волне­ нием подумал о том, как без всяких виз пробе­ рется через границу — а там Франция, Прованс, а дальше — море. И когда поезд тронулся, он задремал, уткнувшись лицом в складки макин­ тоша, висевшего с крюка над деревянной лав­ кой ».

А теперь представьте: после большевистской России Машенька, измученная, приезжает в чу­ жой, незнакомый город к мужу, пусть нелюби­ мому (это ясно), но единственному близкому человеку, готовому о ней заботиться. И он ее не встречает. Ну, с трудом, со слезами, собрав остат­ ки гимназического немецкого, она до пансиона все же доберется (благо, адрес известен), успоко­ ится, обживется, а там так же случайно узнает о Ганине, как он случайно узнал о ней. И то узнает, что фотографию ее он видел, о приезде — знал, в день приезда — исчез.

Так примерно выглядел бы роман «Ганин», написанный Набоковым от лица Машеньки. (За­ метим, кстати, что та же открытость, та же воз­ можность « переписать », пересмотреть события глазами второго участника сюжетного дуэта, то же неудовлетворяемое, но раздраженное любо­ пытство к другой версии, — заложены в струк­ туре «Лолиты», в ее эмоциональном и компози­ ционном подтексте. Странно, что никто до сих пор столь явным приглашением к соавторству не воспользовался...) Но прежде, чем обманется Машенька, все эти годы Ганина любившая (вместе с Ганиным в этом убежден и читатель), обманется сам читатель :

втянутый реалистической магией набоковского письма в чувства и внутренний мир героя, он простодушно поверил ему, привязался к Машень­ ке (ведь ганинское прошлое — это читательское настоящее), успел полюбить их обоих, озабочен их совместной судьбой — и вдруг повис над пустотой, над психологическим абсурдом. Можно понять — и очень просто — пресыщение женщи­ ной (в романе такая линия есть : Ганин-Людмила), но как осмыслить, оправдать отказ, отречение от живой женщины оттого только, что исчерпано воспоминание о ней, что не ею самою, но образом ее « насытился » ?

Преднамеренная холодность, злорадная ирония мерещится в этой психологической цезуре : по­ ставив эпиграфом к книге пушкинские строки «...воспомня прежних лет романы, воспомня прежнюю любовь... » — что, ожидалось, почув­ ствует автор, а вместе с ним герой и читатель ?

Сожаление ? Нежность ? Умиление ? Печаль, которая обязательно « светла » и « полна тобою » ?

А ничего подобного : то почувствует, что любой пустяк, сейчас, в это мгновение, случайно, как соринка, в глаз влетевший (например, укладка крыши), «живее самой живой мечты о минув­ шем ».

Можно было бы предположить, что Набоковым блестяще выполнен урок на заданную экзистен­ циалистскую тему « отчужденности » людей друг от друга, их — друг для друга — непроницаемо­ сти, непостижимости, или, на худой конец, срабо­ тана очередная изящная — в бунинской манере — романная зарисовка « странностей любви », — если бы не присутствовала в набоковской книге не вторая и даже не первая, а единственная и главная тема: Россия.

« Машенька » — роман и героиня — это и есть Россия. Не символ, не аллегория, не метафора, не аналогия, а тождество, только художнику доступ­ ное слияние осязаемой чувственной конкретности с духовной реальностью.

Это не Россия — культура, пусть в плоть и кровь вошедшая, уже неотделимая, неотличимая даже от собственного «я» (такова Россия в « Даре », и такую Родину воистину можно унести с собой: собой), это не дух родины, а ее тело, Россия-Машенька, отторгнутая и отобранная, как только может быть отторгнуто и отобрано тело любимого существа.

В « Даре » Набоков имитирует мемуарную про­ зу пушкинской эпохи — в « Машеньке » русская поэзия представлена стишками из отрывного ка­ лендаря, да еще самыми злокачественными:

«Сброшу с себя я оковы любви и постараюсь забыться, налейте полнее бокалы вина, дайте вином мне упиться...» Но Машенька в письме цитирует это позорище, Ганин любит Машеньку, а в берлинском пансионе доживает свои послед­ ние черные эмигрантские дни поэт Портнягин, некогда популярный автор отрывного календаря...

Отрывной календарь, стихи Портнягина, ма шенькины письма, милые и неумные, среднерус­ ские пейзажи, места, воспетые Рылеевым (не Пушкиным, не Лермонтовым, но поэтом дара куда более скромного) — это Россия не в блеске и бессмертии великой русской культуры, но Россия провинциальная, в преходящей прелести телес­ ного своего бытия со всеми его ужимочками, стишками, смешками, прибауточками, перемазан­ ными машенькиными пальцами...

Так ведь только это — телесное — в каждой, любой любви — главное. Россия-культура — все­ общее, в конце концов, достояние, Россия-Ма­ шенька — только твое.

По культуре ностальгию не испытывают, но­ стальгия — томление тела, а не духа, смертная тоска по телу родины.

Машеньку-тело родины любил Ганин в своих воспоминаниях, образом родины, а не одним толь­ ко женским, насытился, от них обеих — Машень­ ки и России — во Францию, в Прованс и дальше к морю — уехал. Спрашивать «почему» — бессмысленно. Зато вопрос «для чего? », « во имя чего уехал ?» — оправдан: сам текст на него отвечает.

«Он остановился в маленьком сквере около вокзала и сел на ту же скамейку, где еще так недавно вспоминал тиф, усадьбу, предчувствие Машеньки.

Через час она приедет, ее муж спит мертвым сном, и он, Ганин, собирается ее встретить.

А за садиком строили дом. Он видел желтый деревянный переплет, — скелет крыши, кое-где уже заполненный черепицей.

Работа, несмотря на ранний час, уже шла. На легком переплете в утреннем небе синели фигуры рабочих. Один двигался по самому хребту, легко и вольно, как будто собирался улететь.

Золотом отливал на солнце деревянный пере­ плет, и на нем двое других рабочих передавали третьему ломти черепицы.

Они лежали навзничь, на одной линии, как на лестнице, и нижний поднимал наверх через голову красный ломоть, похожий на большую книгу, и средний брал черепицу и тем же движе­ нием, отклонившись совсем назад и выбрасывая руки, передавал ее верхнему рабочему. Эта лени­ вая ровная передача действовала успокоительно, этот желтый блеск свежего дерева был живее самой живой мечты... » Уж не закону ли каприза подчинена компози­ ция романа ? Реальность, живая жизнь мгновенно вытеснила образ Машеньки из сознания Ганина в конце романа, как в его начале образ Машеньки на четыре дня вытеснил реальную действитель­ ность.

Но в том-то и дело, что берлинская жизнь в русском пансионе реальной действительностью для Ганина не была.

Над пансионными комнатами, над заобеденны ми разговорами о России, над черными потертыми шелками Клары и ее безнадежной влюбленно­ стью в Ганина, над грустной и жалкой его связью с Людмилой, над предсмертной одышкой Порт нягина, грохотом паровозов и сыростью ночных улиц, — словом, над всей вереницей людей, чувств и предметов, вызванных к доподлинной жизни набоковским словом, — господствует один образ, достоверность и доподлинность отрицаю­ щий : тень.

Тень строит свой сюжет, свой мир, свою систему символов. Тень берет себе на службу кинемато­ граф, в котором Ганин иногда подрабатывает статистом и, случайно увидев и узнав себя на экране, думает, « что вот теперь его тень будет странствовать из города в город, с экрана на экран», и что вообще «безымянные тени наши пущены по миру»;

тень поселяется в русском пансионе, уподобляя себе всех его обитателей («...унылый дом, где жило семь потерянных рус­ ских теней...»);

тень — эмиграция, а сотоварищи по ней — «...тени изгнаннического сна», и уже в самом конце — «... образ Машеньки остался вместе с умирающим старым поэтом там, в доме теней, который сам уже стал воспоминанием».

Ганин отказывается от теней и снов, подменив­ ших реальность, от жизни-иллюзиона, которая ничего, кроме роли статиста, предложить не мо­ жет.

« Берлинская » Машенька, она же — « берлин­ ская », зарубежная Россия — восьмая тень в ряду уже существующих семи.

Ганин предусмотрительней Орфея: спустив­ шись в царство теней, он не стал дожидаться, пока Эвридика оглянется, но подхватил чемодан и — прочь из « Германии туманной », из немецко русского Аида, на юг, в Прованс, к средиземно­ морской лазури.

Ганин жить захотел, и если, как уже сказано нами, мир Набокова — это мир дара, то самый ведь несомненный, самый бесспорный дар есть жизнь, и потому «желтый блеск дерева живее самой живой мечты».

А для выбравшего дар жизни в ее живом бле­ ске припрятаны и другие дары, менее объемные, но немногим менее ценные. Вот рабочий, который « двигался по самому хребту легко и вольно, как будто собирался улететь...» Не протянута ли отсюда ниточка к набоковскому имени — Сирин?

Имени, а не псевдониму : псевдоним — по идее — что-то в авторской личности (если и не всю ее) призван скрыть, утаить, а имя — раскрытие, самоопознание.

Имя « Сирин » и несет в себе самораскрытие :

райская птица Сирин, близнец птицы Феникс, оставившей секрет бессмертия, которым никто, кроме Набокова, не сумел воспользоваться: воз­ рождение из пепла — прошлого.

Красный ломоть черепицы, « похожий на боль­ шую книгу », часто упоминаемый « переплет кры­ ши » : от образа книги переплет неотделим, как буква, шрифт, строчка... Крыша в золотом сиянии переплета устлана черепицами-книгами. Одна из них — «Лолита». «Машенька» — начало пути к ней : ценой пепла. Не того, который « стучит в сердца », а того, который сами добываем, сжигая прошлое в себе и себя — прошлого. Чтобы возро­ диться, воскреснуть, жить, писать книги.

Но и помня о судьбе лотовой жены, но и всем существом отвращаясь от участи соляного столба, но и предпочтя жизнь без Эвридики жизни с ней в царстве теней-воспоминаний, как, спрашивает­ ся, уйти от них — от себя ?

Ведь личность держится единством опыта, а единство опыта — памятью, ее непрерывностью.

Ведь только эту внутреннюю непрерывность мо­ жет личность противопоставить внешней измен­ чивости (при нормальном течении событий), тем более — ломкам и катастрофам, выбрасывающим ее из родных времени и пространства, истории и традиции, языка, среды и культуры.

Для русских, всегда почти стихийных почвен­ ников, независимо от идеологии и хронологии чревно связанных с Россией, эмиграция — экзис­ тенциальная катастрофа. Она превращает лич­ ность в добровольного данника прошлого, пожиз­ ненного донора, питающего свежей, сегодняшней кровью свое усыхающее вчерашнее « я ».

Мы привычно подчиняем духовную жизнь « да нетной» логике жизни физической: память (не запоминающее устройство, а нравственный прин­ цип) — жизнь, — говорим мы, забвение — смерть.

Третьего не дано.

Набоков пребывает внутри парадокса, который честнее было бы назвать чудом, потому что Набо ков — прямое нарушение законов моральной и психологической природы. Он уходит от прошло­ го, благодаря полному им владению, абсолютному с ним слиянию: физиология набоковского духа такова, что владение и слияние ведут у него к пресыщению (« насыщению образом »).

В процессе воспоминаний, каким он дан в «Машеньке», угадывается некая примесь, ана­ логичная, а то и тождественная физической бли­ зости, телесному обладанию.

Ганин живет образом Машеньки, как герой « Лолиты » жил с нею в начале романа : нужны были ему лишь образы, лишь символы ее телес­ ного существования, чтобы с ним произошло то, для чего нормальному мужчине необходима пре­ дельная телесная близость.

В психопатологии эта странность, как известно, именуется « фетишизмом », но, отбросив медицину и брезгливость, подумайте, какого мощного во­ ображения фетишизм требует, какой поистине художественный дар заключен в этой способно­ сти довольствоваться малым, в этом переживании целого по его части, детали... Какой это творчес­ кий акт, какая метафора искусства, не горний, а преисподний, но оттого не менее сильный и правдивый его образ !.. Как и вся « Лолита »...

Но на « ганинской » высоте герой «Лолиты » не удержался : он пал, впал в блуд, грех, страш­ ней которого не сыскать : «...аще кто соблазнит хоть единого из малых сих... » И, хоть Набоков и не утаил, что «малые сии» сами кого хочешь соблазнят, для прихотливой морали нашей грех не становится простительней. И для этого именно греха Набоков, пожалуй, единственный раз, пред лагает какое-то подобие психологической моти­ вировки : оказывается, самой первой и самой сильной (но отнюдь не тургеневски чистой) лю­ бовью героя была его сверстница, через год после их встречи умершая. Ударение падает, пожалуй, не на саму любовь к тринадцатилетней девочке, а на раннюю ее смерть. К букету пороков героя прибавляется еще и некрофилия, по крайней мере, некая смутная к ней наклонность.

Прошлое героя подброшено, как наживка, на которую нынешний читатель, куда более иску­ шенный в психоанализе, чем в искусстве, непре­ менно клюнет. В предисловии к «Лолите» Набоков высмеял психоанализ, отравив фрейди­ стам радость доступного, почти дармового пир­ шества : не только детство героя — весь роман явно провоцирует и разжигает психоаналитичес­ кие аппетиты и столь же явно не намерен их удовлетворять.

В применении к литературе психология и пси­ хоанализ похожи на транспарант с надписью « мост », перекинутый над пропастью.

Подлинный источник греха « Лолиты », как это и положено литературе, — в семантике и симво­ лике авторского миропонимания. Герой «Лоли­ ты », как и герой « Машеньки », — эмигрантского роду-племени, его отношение к прошлому — особое, исключительное, для личности эмигранта — решающее.

И поиски детского рая, детских ощущений, и привкус некрофилии, и комплекс «нимфетки», — словом, вся психологическая внешность рома­ на, связанная с кругом инфантильных образов и переживаний, читается как знак болезненной приверженности прошлому, а сама привержен­ ность и есть патология, некрофилия, «нимфе точный » грех.

Судьба К.К. — возможная судьба Ганина (ведь Машенька, когда он полюбил ее, была всего на три года Лолиты старше), если бы не привидилась ему в чистенькое берлинское утро птица Сирин, не взмахнула крыльями, не поманила за собой.

Если бы не чудо...

Бунинская пластика, удерживающая прошлое, чтобы превратить его в настоящее, а настоящее — в вечное, Набокову нужна, чтобы прошлое — изжить.

Чем полнее набоковское слово овладевает пред­ метом (а дан Набокову дар безраздельного, не­ ограниченного владения), тем решительней и бес поворотней будет предмет отброшен. Бунинская стилистика послужила анти-бунинской поэтике.

Психологическое целомудрие Набокова — не тургеневского, а сирийского происхождения : осе­ ненный чудом преображения, ниспосланного дара, безмотивной реальности, Набоков отказыва­ ется от разнузданного (особенно после Достоев­ ского) психологизма русской литературы.

Эпиграф к « Машеньке » — «...воспомня преж­ них лет романы, воспомня прежнюю любовь... »— в ее контексте — не только отказ от « прежней любви », но и от романа-жанра литературы, каким его создала и любила русская литературная тра­ диция с ее концепцией насквозь психологизи­ рованного человека («...ищу человеческое в чело­ веке... »).

Набоков открыл в человеке пространства, сво­ бодные от психологии.

Когда в начале « Машеньки » Набоков пишет о Ганине: «Он был из породы людей, которые умеют добиваться, достигать, настигать, но совер­ шенно неспособны ни к отречению, ни к бегству, — что в конце концов одно и то же», — а в финале книги оказывается, что Ганин прекрасно способен и к отречению и к бегству — это не психологическое противоречие, но отрицание пси­ хологии чудом, взрывом, скачком. Не знаю, был ли дар бегства и отречения принят Набоковым с благодарностью и всю жизнь носим со страхом утратить ?

Быть может, «грех "Лолиты"», грех инфан­ тильной привязанности к прошлому, уравновеши­ вает противоположный « грех "Машеньки" », грех мужественной самодостаточности, отречения и бегства. Целомудрие « Машеньки » — бесчеловеч­ но, из грешного морока «Лолиты» рождается самая просветленная любовь, о какой когда-либо поведала миру литература. «Лолита» — испо­ ведь, но не покаяние, а искупление, и, значит, вечный образ вечного искусства.

Оно же всегда и неизменно — и грех, и осво­ бождение от него.

У Набокова никому и ничему учиться нельзя :

чудо не учит. Просто жил человек, наделенный даром левитации. Жил писатель, в дополнение к уже существующим литературам — русской, ан­ глийской, французской... — создавший еще одну литературу — набоковскую. И есть в ней все, чему в литературе быть положено : романы, сти­ хи, рассказы, переводы.

Созданное Набоковым есть чудо и по качеству творения, и по способу его : из абсолютной свобо ды, из птичьей беспочвенности, из последова­ тельности отречений и побегов, из душевного хо­ лода и духовной страсти.

Чудо не учит — оно соблазняет: что если впрямь отказавшись, отрекшись, сбежав, — взмахнешь крыльями, взлетишь Сириным ?..

Здесь никто не ответит, никто не поможет, здесь только и остается, что молиться в одиночку да втихомолку : «...Отче наш... дай сердцу нашему понимать и разуметь... » Вот разве что : всмотритесь в портрет Набокова, предусмотрительно и умно сопровождающий его книги. Разве не читается в этом надменном и брюзгливом лице последнего римлянина, случайно обряженного в чеховское пенсне и английский клетчатый пиджак, — отчетливое : «Не сове­ тую » ?

ОБЩЕСТВЕННЫЙ КНИЖНО-ЖУРНАЛЬНЫЙ ФОНД « МОСКВА - ИЕРУСАЛИМ » Вышел в свет, рассылается подписчикам и продается в книжных магазинах первый номер журнала «22 ». Периодичность жур­ нала — 6 номеров в год. В журнале «22 » сотрудничают и печатаются: Фридрих Дюрренматт, Амос Оз, Александр Янов, Сол Белоу, Борис Ямпольский, Майя Каганская, Яков Цигельман, Ицхак Башевис-Зингер, Лешек Колаковский, Даниил Дар, Наталия Рубинштейн и другие авторы.

Цена номера 16 франков.

Подписка по адресу :

Mme Sotnikoff, Tel-Aviv, p.b. 23121. Israel Пересылка за счет подписчика.

Абрам Терц АНЕКДОТ В АНЕКДОТЕ Стоит сойтись двум русским или трем евреям, вообще гражданам любой национальности, но советской, российской выучки, либо чешской или польской — социалистической — принадлежно­ сти, как мы наперебой, оспаривая друг друга, принимаемся травить анекдоты. Все равно — какие. Приятно задать вопрос: «А вы этот анекдот помните : как однажды Василий Ивано­ вич Чапаев.... ? » и услышать в ответ: « Ну как же ! Конечно, помню. А вот я вам расскажу... » — Приятно знать, приятно видеть человека, на­ строенного на анекдоты, предрасположенного к анекдотам. Значит, свои люди. Понимаем с полу­ слова. Сошлись.

Мы настолько привыкли, сойдясь в тесной ком­ пании, как последнюю новость рассказывать анекдоты или хотя бы вспоминать, кто что пом­ нит, что сами не видим, не замечаем своего счастья : что мы живем при анекдотах — в эпоху устного народного творчества, в эпоху процвета­ ния громадного фольклорного жанра.

А ведь мы — филологи, историки, этнографы — иногда мечтаем : жить бы мне, например, в эпоху средневековья или в неолите, когда скла­ дывались и запросто пелись все эти былины, саги, сказки. Сколько бы я вынес оттуда великих истин Доклад был прочитан на Женевском коллоквиуме (13 15 апреля 1978) — « Одна или две русские литературы ? ».

и загадок, которые до сих пор пребывают во тьме неизвестности ! Я был бы сопричастен поэзии у самых ее истоков!.. А между тем, на наших глазах, рядом, совершается некое действо, в котором мы сами принимаем невольное участие и до которого покуда не дотянулась наука. Это — фольклор, анекдот. Не пора ли поэтому взглянуть на него внимательнее ?..

Нашему вниманию мешает, помимо близости к факту его существования, то обстоятельство, что анекдот сам по себе не претендует на многое.

Не то что героический эпос. Или — свадебный обряд. Народный хор имени Пятницкого. А так себе — пустяк, мелочь ежедневная, анекдот...

С другой стороны, он всегда более или менее не­ приличен и непристоен. Пусть (предположим) он не задевает и не затрагивает иногда обычной для его поворотов фривольной, скабрезной тематики.

Все равно он непристоен. Все равно в основании жанра и в условиях его работы, его развития и бытования лежит нарушение каких-то общепри­ нятых норм поведения и речи. Анекдот словно хо­ чет, чтобы его на этом самом месте запретили, ликвидировали, и на этом предположении и ожи­ дании — живет. Дайте ему свободу, отмените за­ преты, и он — сдохнет...

Неслучайно появилась целая серия анекдотов, рассчитанная на преодоление самых последних барьеров. Я имею в виду так называемые анек­ доты на не бре з г ливос т ь. Рассказчик и слушатель (а значит, и мы с вами) должны в этом случае набраться храбрости, немного поднапрячь­ ся и сдержать невольно подступающий к горлу комок рвоты. То есть нужно отрешиться от его натурального образа, выйти на чистый воздух, в сферу эстетики, филологии, и не воспринимать слова и фабулу анекдота буквально и слишком близко к сердцу. В том-то и заключается эффект, художественный эффект этой серии : хватит ли пороха ? а ну посмотрим, на что ты способен!

Экзамен на выдержку, на чистое искусство задает нам анекдот. Провокация или проба на прочность, на принадлежность к жанру.

Экзамен происходит таким образом. Два ту­ беркулезника (или — для красочности, для смака — два сифилитика) харкают в стакан, пока он не наполнится. А третий сотрапезник, побившись об заклад, на пари берется всё это выпить одним залпом. Начинается экзамен, на котором мы при­ сутствуем в виде жюри. Он пьет спокойно и мед­ ленно, почти до дна. Однако под конец почему-то не выдерживает и отставляет стакан. «Что ?

брезгуешь ? ! » — злорадно спрашивают эти двое за столом. « Да нет, — печально отвечает испыта­ тель. — Сопля попалась : перекусить не сумел !.. » Пересказывая эти несчастные фабулы, я пони­ маю, что говорю недопустимое, что выслушивать меня неприятно и тошнотворно. Но мне, зани­ маясь анекдотом сугубо экспериментально, ничего не остается, как с самого начала, заранее, сжечь за собою все мосты и корабли. И все извинения предварительно вынести за скобку как условие разговора. В противном случае (« брезгуешь ? ») не стоит браться за эту тему. Анекдот не просто груб, он по-своему привередлив, капризен и всег­ да предполагает переход границы дозволенного.

Без этого перехода в запретную зону он просто не существует. Напрашиваясь на скандал, на вмеша тельство морали (если не полиции), он выискивает — « своих », « достойных », « посвященных ». И вместе с тем для кого-то он будет наверняка оскорбителен, нестерпим, несносен. И это в его натуре, которой он откровенно любуется и кото­ рую подчеркнуто и многократно осознает.

Надо сказать, что анекдот вообще обладает каким-то повышенным сознанием собственного жанра, собственной формы. Он сам себя воспро­ изводит, на себя оглядывается, словно помнит, что он не кто-нибудь, а анекдот. Может быть, к нему применим известный в экономике термин :

« воспроизводство производства ». В том смысле, что анекдот склонен возводить себя в квадрат, а то и в куб, опираясь на свои изначальные жан­ ровые данные. Скажем, по самой природе анек­ дот всегда краток. Но появляются вдруг варианты со специальным заданием — анекдоты на крат­ кость. Или рождаются вдруг анекдоты абсурдист­ ские, хотя любой анекдот в принципе абсурден. И по той же, вероятно, причине преувеличенного жанрового самосознания возникают время от времени анекдоты об анекдотах. Как правило, они возвращают нас к теме запрета как к важней­ шему условию своего возникновения. Запрет, естественно, должен быть нарушен. Например :

«— Давайте, — решают, — не будем больше рассказывать анекдоты о евреях. Всё евреи да евреи. Надоело. — Давайте не будем, — соглаша­ ется собеседник. — Вот идут два японца, и один другому говорит : — Послушай, Хаим... » Или в одной компании любителей и знатоков анекдотов все сюжеты уже настолько известны, что их для краткости и простоты изложения обозначили цифрами, и, встречаясь по вечерам, рассказчики называют поочередно только номер анекдота. Появляется новичок. Кто-то произно­ сит: «15». — Все смеются. Другой, подумав, продолжает: « 24 ». И опять все смеются. Доходит очередь до новичка. Дай, думает, назову любую цифру — и говорит наобум: « 67 ». Молчание. Все мрачнеют. Встает какой-то верзила и подносит ему к носу кулак : « Как ты посмел, подлец, — при дамах? !. » Множество анекдотов имеет форму табу, кото­ рое опять-таки подлежит бесцеремонному нару­ шению, что и становится солью рассказа. Табу на нецензурное слово. На ругань. На политическую крамолу. На правду. На положение вещей. На государственную тайну. С другой стороны, стро­ жайшее соблюдение запрета (либо осторожный, хитроумный его обход), как перед плотиной, гро­ моздя нелепость на нелепость, до геркулесовых столпов, делает само запрещение комически-бес­ смысленным. Запрет взрывает себя. Так построе­ ны, в частности, многие ответы « армянского ра­ дио ». И вообще « ответы на вопросы », на которые нельзя или неизвестно, что отвечать.

Допустим, иностранный корреспондент, в со­ провождении парторга завода обходя заводской цех, внезапно обращается за интервью к первому же попавшемуся рабочему у станка :

— Расскажите, какая у вас квартира, — спра­ шивает корреспондент.

— У меня одна комната, — отвечает рабочий.

Но парторг, за спиной иностранца, делает ему большие глаза, и рабочий продолжает :

— Одна комната... окнами на юг, вторая — на восток, и третья — на запад.

— А какая у вас зарплата?

— Сто рублей.

Парторг снова делает большие глаза.

— Сто рублей... в неделю, — уточняет рабочий.

— О! Значит, 400 в месяц! Неплохо. Ну и последний вопрос : какое у вас хобби?

— 15 сантиметров.

Парторг снова делает большие глаза, и рабочий поясняет:

— 15 сантиметров — в диаметре.

В закрытом обществе советского типа, где все­ возможные запреты (и, в особенности, — на слово) принимают характер параметров самодовольного, полного в своей замкнутости бытия, анекдот не только служит единственной отдушиной, но и является, по сути, моделью существования. Он выполняет роль микрокосма в макрокосме и является своего рода монадой миропорядка. Он носится в воздухе, но не в виде пыли, а в виде споры, которая содержит в проекте, в зачатке всё, что нужно для души, и способна при первом удобном случае воспроизвести организм в целом.

Отсюда его готовность на универсальные форму­ лы мироздания — эпохи, истории или страны. Я имею в виду не просто склонность этого жанра к финальным, венчающим формулировкам, но — стремление представить из себя некую исчерпы­ вающую схему, универсум. Это и есть тенденция воссоздать « анекдот в анекдоте », когда сам жанр осознает себя ядром и прообразом более широкого, всеобъемлющего анекдот а, каким и высту­ пает по отношению к нему весь окружающий мир, действительность, наподобие огромной ма­ трешки, заключающей в себе маленькую матреш­ ку — анекдот. Вот эти формулы эпохи (из анек­ дотов 30-ых годов): « — Как живете ? — Как в трамвае : одни — сидят, другие — дрожат ». Или :

игра в шарады. В поезде старый еврей загады­ вает шараду: « — Первый слог моей фамилии — это то, что обещал нам Ленин. А второй слог моей фамилии — это то, что дал нам Сталин...» С верхних полок купе спрыгивают двое в штат­ ском : « — Товарищ Р а й х е р, — пройдемте !.. » В данном случае фамилия старика — шарада всей советской истории.

Естественно, тема з а пре т а, как, может быть, никогда и нигде в истории словесности, становит­ ся основанием и движущим стимулом совет­ ского анекдота. И она же придает ему ту жан­ ровую локальность, замкнутось, самодостаточ­ ность, которые, вообще будучи свойственны анекдоту как особой поэтической форме, позво­ ляют ему именно здесь, на советской, запретной почве, достичь степеней развития и процветания.

Ибо, нарушая запрет, исполняя свою функцию, анекдот, собственно говоря, себя исчерпывает и превращается в законченное, закругленное тело, в форму, в космос. Его выход в эту недозволенную развязку тотален и окончателен и не требует никаких продолжений и разъяснений. Свобода анекдота состоит единственно в переступлении черты, границы, что, таким образом, будучи со­ вершено и достигнуто, делает его поэтически совершенным и, как некая самоцель, сообщает ему динамичную, но строго очерченную компо­ зицию и подобие итога — сосредоточенного в самом себе, крепкого парадокса. Дело сделано, анекдот рассказан, и — баста !

Но эти же свойства анекдота, не ищущего вы­ хода ни в мораль, ни в агитацию, ни в политику, ни в психологию, ни даже в действительность (поскольку он сам по себе представляет идеаль­ ный образ действительности), это чувство соб­ ственной формы, владеющее анекдотом, позво­ ляют его рассматривать и расценивать в качестве образца « чистого искусства » или « искусства для искусства». Никаких задач, кроме развлекатель­ ных и украшающих жизнь, он перед собою не ставит и вносит дозу приятного эстетизма в наш меркантильный век. Другое дело, что, как это вообще присуще искусству, анекдот выполняет немалую работу по части приведения действи­ тельности в относительную стройность, в порядок, в чувство и разум, в понимание себя как живой, интересной и занимательной материи. От анекдо­ та, под анекдотом действительность, я бы сказал, начинает шевелиться. У нее появляется сюжет, повадка, феноменальность. Тем более, что анекдот обыкновенно работает на таком низком уровне быта или исторического бытия, на такой плоско­ сти социального сознания, где, казалось бы, нет ничего примечательного, ничего достойного поэти­ ческого вмешательства. И вот вдруг выясняется :

что значит «вступить в партию» и что такое «партийная линия » (« отклонялся вместе с ли­ нией »), что значит « диамат » и « демократический централизм» (это когда каждый в отдельности « против », а все вместе « за »), « культ личности » и « космополиты », и вообще каков из себя чело­ век, даже не имеющий лица, — всё это дает нам понять и представить анекдот. Он пронизывает нашу историю наподобие пунктира и ее гальвани­ зирует. Он не просто воссоздает, а восст анав­ ливает действительность, которая под его воз­ действием становится хоть на что-то путное похо­ жей, становится наконец-то действительностью, то есть чем-то более или менее реальным. В виде отвлеченного и гипотетического вопроса хочется спросить : а не есть ли анекдот вообще (как и все искусство) выражение явле ннос т и бытия, сколько бы то ни опускалось в болото всеобщей инерции и мертвой нивелировки?..

И, может быть, именно поэтому с анекдотом довольно тесно связана история так называемого реализма. Я не могу и не буду удаляться вглубь веков, когда и сам анекдот, как жанр, представлял собою отличную от современного бытования окор­ му. Но по-видимому неслучайно где-то у истоков реализма стоит « Декамерон » как собрание анек­ дотов. А в русской литературе сильнейшие прояв­ ления реализма связаны, в частности, с анекдо­ тами Гоголя и Чехова. А ведь Гоголь, представля­ ется, был прежде всего фантастом. Но он увидел заманчивую фантастичность самой тривиальной жизни и с помощью анекдота создал до того яв­ ственный, явленный образ реальности, что и за­ числен в реалисты.

С другой стороны, анекдот никоим образом не есть просто отражение жизни в ее нормальном течении, в ее логической и визуальной последова­ тельности. Он строится вопреки логике и даже вопреки тому, что дается нам в непосредственном житейском опыте. Не знаю, существует ли такое понятие : обратная логическая связь (если не су ществует, то его следует ввести в связи с теорией анекдота). По типу анекдотической «женской логики» : «— Мой муж мне так изменяет, так изменяет, что я уже не знаю, от кого беремен­ на !.. » Человек думает сказать одно, а говорит совершенно другое. Но это «другое » и оказыва­ ется истинной причиной и восстанавливает логи­ ческую цепь задом наперед, от конца к началу, в то время как для самого говорящего это и есть « логика ».

Подобных примеров немало в советской словес­ ности, главным образом газетной, но затрагиваю­ щей и быт, и политику, и художественную лите­ ратуру, и сам способ и образ мышления советского человека. Когда, допустим, в новой Конституции, помимо свободы слова, свободы печати и демон­ страций, направленных на укрепление социалис­ тического общества, предусматривается еще до­ полнительное, специальное право на критику недостатков в работе отдельных учреждений и предприятий. Дескать, мы настолько уже сво­ бодны и гуманны, что можем даже себе позво­ лить критиковать недостатки в работе (в укре­ пление достоинств). Или, если идти дальше, даруется « право на самокритику ». Профанация ?

Издевательство ? Нет, обратная логическая связь, подразумевающая, что никаких прав, кроме как работать всё больше и лучше, человеку не дается.

Конечный вывод (« право на самокритику ») слу­ жит посылкой, переворачивающей всю цепь предыдущих доказательств на тему, как хорошо и свободно у нас живется. Мысль движется от конца к началу. И соответственно — в обратном порядке (по принципу алогизма) — строится и читается пресса. Свобода становится рабством, как нечто само собой разумеющееся, мир — войною, бедность — богатством и т. д.

На этой широкой основе и создаются анекдоты.

Вроде прогнозов, как мы будем жить при комму­ низме. У каждого будет свой персональный вер­ толет и свой односторонний телевизор. Видишь по телевизору, что в Туле крупу дают, садишься на вертолет и летишь за крупой в Тулу...

Известно, что в анекдоте самое важное неожи­ данная, коронная концовка, с которой, надо думать, и начинается процесс формообразования анекдота — от конца к началу. Коммунизм в этом смысле, как идеальная концовка всей мировой истории, открывает массу возможностей, чтобы, танцуя от нее, путем обратной логики прийти от конца к началу, от идеальной, фантастической цели к ее грубому претворению в реальность сегодняшнего дня.

Нетрудно заметить также, что анекдоты созда­ ются чаще всего на пересечении или на стыке обыденного и сверхъестественного, тривиального и невероятного, близкого и далекого, своего и чужого. Полоса полного отчуждения неблагопри­ ятна для анекдота. Так же, как, по-видимому, и слишком большая близкость, самоотождествление рассказчика с героем рассказа. Возможно, этим объясняется и особый характер анекдотических гипербол — гиперболизм мелкого и ничтожного.

Скажем, все эти веселые задачки-загадки на « сверхгрохот », « сверхжадностъ », « сверхна­ глость », « сверхиндуктивность» и т. д. Или — состязания в национальном изобретательстве по части ловкости, смелости, прочности, женской прелести, голода, адских мучений и чего угодно.

Выигрывает состязание обычно либо еврей (« ком­ пот съел, а муху продал китайцу»), либо рус­ ский (взял первый приз в международном кон­ курсе на тему «Голод», изобразив на картине тощий зад, затянутый паутиной). В данном слу­ чае мизерный предмет берется в сверхъестествен­ ном качестве или размере, не переставая быть ми­ зерным.

Соответственно, и героями анекдота, его устой­ чивым типажом, становятся категории лиц и со­ словия, занимающие какое-то исключительное и при всем том близкое, родственное нам положе­ ние, одновременно высокое и низкое, отличное от нас и вместе с тем теснейшим образом с нами связанное, смешивающее наше « свое », исконное, и наше « чужое », воображаемое. Отсюда большие серии анекдотов о генералах, о пьяных, о сумас­ шедших, о евреях, о тещах, о женах, изменяющих мужьям (и наоборот), о детях в их переплетениях с психологией взрослого. Даже анекдоты о вож­ дях, помимо исключительности этих лиц, вызваны одновременно их относительной близостью к нам — в виде хотя бы обязательных штампов, кото­ рые спускаются сверху в наш советский быт. О Гитлере в России, кажется, анекдотов не было (слишком чужое), а вот о Ленине — сколько хотите, и чаще — в теснейшем общении с повсед­ невными, навязшими в зубах сюжетами : « броне вичок », « ходоки », « Надежда Константиновна », «мавзолей», прославленная ленинская простота и скромность.

В этой связи я хотел бы сказать несколько слов о Василии Ивановиче Чапаеве как первостатей ном герое современных анекдотов. В своей образ­ ной жизни Чапаев, как известно, пережил не­ сколько этапов и поворотов. Легендарный — в преданиях и рассказах его бойцов, воспринимав­ ших Чапаева в духе народных героев, вроде Сте­ пана Разина и Ермака Тимофеевича. Затем — правдиво-документальный, но художественно до­ вольно бесцветный Чапаев в повести Фурманова.

Далее — полнокровный и героический образ в знаменитом кинофильме (смесь бесстрашия и без­ грамотности, полководческого таланта и мужиц­ кой наивности, великодушия и капризного дес­ потизма). И, наконец, — очевидно, как развитие этого киногероя, последний период его жизни — анекдотический. Вероятна также связь этой серии о Чапаеве с пятидесятилетием Октябрьской рево­ люции в 67-ом году и юбилейными штампами, когда эти анекдоты впервые и появились.

Но уместно задаться вопросом : только ли рас­ ставание с былым кумиром толпы и с иллюзиями прошлого, путем их перевода в пародийный мир анекдота, повлекло эту длинную и блистательную серию ? Нет, где-то анекдотический Чапаев все же остается положительным персонажем — мо­ жет быть, единственно-устойчивым в анекдоте в этом положительном качестве. Как это ни стран­ но, он сохраняет значение народного героя, хотя и навыворот, в соединении тупости, храбрости, невежества, простодушия и реалистической рас­ судительности. Он несколько похож на сказочного дурака, — правда, без победного ореола и в исключительно шутовской роли. Стоит сравнить его анекдотический образ с параллельными анек­ дотами о Ленине, как мы заметим, что наши сим патии целиком и полностью на стороне Чапаева и что, несмотря на всю дурость, его имя окружено добротой, снисходительной терпимостью и под­ бадривающей, насмешливой народной любовью.

Происходит это, вероятно, оттого, что образ Ча­ паева все еще дорог нашему сердцу и нашему детству, а личность его, былая, легендарная лич­ ность, чрезвычайно самобытна и колоритна. В результате это самая богатая в наши дни коме­ дийная маска, которая сумела объединить вокруг себя множество сюжетов и стать участником более широкой эстетической игры, нежели его, Чапаева, персональная роль в истории, пускай и резко переосмысленная.

Я не стану приводить анекдоты о Чапаеве, хорошо всем знакомые, но сошлюсь на один обра­ зец, который рассказывает, собственно, уже не о Чапаеве, а о чем придется, и являет типичный случай анекдота в анекдоте. Однажды, совсем недавно, Советское правительство решило выяс­ нить, какой в наше время анекдот самый попу­ лярный. Для этого собрали и записали все анек­ доты и сунули записи в кибернетическую маши­ ну. Через несколько часов появился из машины ответ — универсальный, кибернетический супер­ анекдот :

« Идет по Красной площади Василий Иванович Чапаев и встречает Владимира Ильича Ленина.

И Владимир Ильич спрашивает Василия Ивано­ вича (с еврейским акцентом) :

— А что, Абгам, не пога ли в Изгаиль?!. » Когда-то по пятам событий слагались истори­ ческие песни и легенды. Одно время на эту по­ требность пытались отвечать частушки. Теперь эта миссия полностью перешла к анекдоту. Впро­ чем, анекдот в Советской России остался един­ ственно современным фольклорным жанром.

Блатная песня, которая одна по своей художест­ венной значимости могла с ним конкурировать, уже отходит в прошлое. Анекдот же развивает­ ся, живет, и дай Бог ему здоровья. В последнюю четверть века он проявляет, мне кажется, боль­ шую, чем раньше, историческую заинтересован­ ность. Не только смерть Сталина, культ Ленина, Хрущев, Брежнев, но и более отдаленные от нас факты и персонажи получили жизнь в анек­ доте, притом собственно российского изобретения, — Гомулка, Дубчек, Гусак, Моше Даян, Джава харлал Неру, Никсон, президент Свобода (« прези­ дент Свобода — это осознанная необходимость »)...Успели появиться анекдотические отклики на « самолетное дело », на отъезд евреев из СССР, на диссидентов, на самиздат, на роль Сахарова в рус­ ской истории. В то же время анекдот все более активно проникает в современную советскую ли­ тературу. Достаточно назвать Галича, « Чонкина », повесть «Москва — Петушки», главу «Улыбка Будды» из романа Солженицына «В круге пер­ вом », Аксенова, Зиновьева...

Иногда кажется, от всей нашей современности останутся одни анекдоты и тем ее, бедную, уве­ ковечат. Однако, увы, и анекдот от нас усколь­ зает. Не только потому, что, как истинно-фоль­ клорный, устный род поэзии, он блекнет на бу­ маге, теряя живой голос, мимику, жесты, кото­ рыми он сопровождается, а иногда практически и полностью овеществляется, наподобие панто­ мимы. К этому надо прибавить, что в отличие от других фольклорных жанров, рассчитанных на многократное повторение и закрепление в народ­ ной памяти, каждый конкретный анекдот быстрее сходит со сцены, замещенный новым, более ос­ трым, актуальным откликом. В новизне — его и соль, и живучесть, подвижность, всепроникае мость, историчность. Здесь же и его быстротеч­ ность. Он мигом вспыхивает, но скоро сгорает, забывается. Хотя мы и любим порою вспоминать старые анекдоты, нам хочется всегда услышать какой-то новый, еще неизвестный, самый послед­ ний выпуск. Не то, что песня или сказка. И неда­ ром смеются над рассказчиком старого, « с боро­ дой », анекдота. И даже существует анекдот на эту тему — о старом анекдоте. Но да послужит он не только нашему осмеянию, а и на добрую память этому прекрасному жанру. «Однажды, при раскопках Древнего Египта », — отвечают в таких случаях рассказчику, который только что выдал бородатый анекдот, — « нашли египетскую мумию с зажатой в кулак рукою. Когда разжали пальцы, нашли обрывок папируса, на который и был записан этот самый ваш анекдот !..»...На этом можно было бы и поставить точку и закончить рассказ об анекдоте, когда бы не еще одно его свойство — может быть, самое главное.

Это, я бы сказал, его философское отношение к миру, к вещам, к старому и к новому, когда новое это вариант старого, но все-таки новый ва­ риант. Если мы представим себе анекдоты в виде бесконечной цепочки, то она, эта цепочка, охватит чуть ли не все искомые или возможные положе­ ния человека на земле. Как таблица химических элементов Менделеева, оставляющая пустоты, не заполненные ячейки, для новых валентностей, для новых анекдотов. Общий заголовок этой та­ блицы, составленной из юмористических притч, гласит: «человеческое бытие», «человеческое существование ».

Полнота охвата и философское спокойствие анекдота по отношению к любому драматическо­ му событию и позволяют воспринимать его как источник мудрости. Причем мудрость здесь сов­ падает с юмором настолько, что в юморе и за­ ключена мудрость. Мы улавливаем в анекдоте какую-то снисходительную, высшую точку зре­ ния на жизнь и на всё на свете. Это связано, представляется мне, с идеей обратимости всех вещей и явлений, с идеей обратимости, которая владеет душой анекдота и воплощается в нем сюжетно, словесно, материально, как в адекват­ ной форме. И в результате анекдот становится советчиком и помощником, объяснением и утеше­ нием на все случаи жизни, в самых для нас критических ситуациях. Так что итоговые и вер­ шащие дело концовки анекдотов переходят не только в пословицы и поговорки, в идиомы на­ шего времени, но — в мудрые изречения, кото­ рыми разрешаются, а порою исчерпываются все споры и противоречия.

Для краткости приведу несколько таких анек­ дотических афоризмов, за которыми, однако, и говорящий и слушатель должны мысленно видеть весь предварительный сюжет и организм подра­ зумеваемого анекдота, всю систему колес, которая его вызвала к жизни и побудила к действию. Те, кто знает и помнит посылки и положения, стоя­ щие за этими формулами, условно говоря — « посвященные », поймут с полуслова, что всё это обозначает, схватив и вообразив в уме весь образ анекдота как некий универсум. У прочих я прошу прощения за этот речевой герметизм.

Pages:     || 2 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.