WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |

«НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА Д. И. Луковская С. С. Гречишкин В. И. Морозов МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ СПЕРАНСКИЙ (МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ) im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2001 С О Д Е Р ЖА Н И Е Введение ...»

-- [ Страница 2 ] --

Составить устройство сената правительствующего. V. Управление губерний в порядке судном и исполнительном. VI. Рассмотреть и усилить способы к погашению долгов. VII. Основать государственные ежегодные доходы: 1) Введением новой переписи людей. 2) Образованием поземельного сбора. 3) Новым устройством винного дохода. 4) Лучшим устройством дохода с казенных имуществ. /.../ Можно с достоверностию утверждать, что /.../ совершением их /.../ империя поставлена будет в положение столь твердое и надежное, что век Вашего Величества всегда будет именоваться веком благословенным“[67].

Увы, грандиозные планы на будущее, очерченные во второй части отчета остались неосуществленными (прежде всего сенатская реформа). В конце суховато делового отчета Сперанский, у которого наболело на душе, совершенно неожиданно обращается к самодержцу с откровенным признанием (совсем не этикетным, очень личным): „Меня укоряют, что я стараюсь все дела привлечь в одни руки. Вашему Величеству известно, сколь укоризна сия в существе ее несправедлива;

но во внешнем ее виде она имеет все вероятности. Представляясь попеременно то в виде директора комиссии, то в виде государственного секретаря, являясь по повелению Вашему то с проектами новых государственных постановлений, то с финансовыми операциями, то со множеством текущих дел, я слишком и на всех почти путях встречаюсь и с/ о/ страстями, и с самолюбием, и с завистию, а еще более с неразумием. Кто может устоять против всех сих встреч? В течение одного года я попеременно был мартинистом,[68] поборником масонства, защитником вольности, гонителем рабства и сделался наконец записным иллюминатом. Толпа подъячих преследовала меня за указ 6 августа эпиграммами и карикатурами;

другая такая же толпа вельмож со всею их свитою, с женами их и детьми, меня, заключенного в моем кабинете, одного, без всяких связей, меня, ни по роду моему, ни по имуществу не принадлежащего к их сословию, целыми родами преследуют меня как опасного уновителя. Я знаю, что большая их часть и сами не верят сим нелепостям;

но, скрывая собственные их страсти под личиною общественной пользы, они личную свою вражду стараются украсить именем вражды государственной;

я знаю, что те же самые люди превозносили меня и правила мои до небес, когда предполагали, когда воображали найти во мне послушного клиента и когда пользы их страстей требовали противоположить меня другому. Я был тогда один из самых лучших и надежнейших исполнителей;

но как скоро движением дел приведен я был в противоположность им и в разномыслие так скоро превратился в человека опасного и во все то, что Вашему Величеству известно более, нежели мне.

В сем положении мне остается или уступать им или терпеть их гонения. Первое я считаю вредным службе, унизительным для себя и даже опасным. Дружба их еще более для меня тягостна, нежели разномыслие. К чему мне разделять с ними дух партий, худую их славу и то пренебрежение, коим они покрыты в глазах людей благомыслящих? Следовательно, остается мне выбрать второе“.

В конце отчета, представляющего собой поразительной силы психологический документ, Сперанский просит покровителя друга сложить с него должность и звание Государственного секретаря, освободить от „финляндских дел“, оставив его лишь „директором Комиссии составления законов“. По мнению Сперанского, тогда „1) зависть и злоречие успокоятся. Они почтут меня ниспровергнутым, я буду смеяться их победе, а Ваше Величество раз навсегда освободите себя от скучных предположений. Сим приведен я буду паки в то счастливое положение, в коем быть всегда желал, чтоб весь плод трудов моих посвящать единственно Вам, не ища ни шуму, ни похвал, для меня совсем чуждых. /.../ 2) Тогда, и сие есть самое важнейшее, я буду в состоянии обратить все время, все труды мои на окончание предметов, выше изображенных, без коих, еще раз смею повторить, все начинания и труды Ваши будут представлять здание на песке.

Простите мне, Ваше Величество, еще одно откровенное здесь изъяснение. Из всех тех, кто имеют счастие к Вам приближаться, я имел случай может быть более других познать силу и пространство Ваших мыслей и желаний не в подробностях ежедневных текущих дел, но в самых коренных истинах, на коих стоят государства. Следовательно, доколе истины сии будут составлять главный предмет Ваших намерений, доколе останется самый слабый луч надежды в их исполнении, доколе могу я хотя несколько быть для сего полезным: дотоле никакие уважения, никакие неприятности не превозмогут над моим желанием видеть их событие“.[69] Удивляет чувство собственного достоинства, столь развитое у Сперанского, тон письма самодостаточен и величав, в ту эпоху практиковались обращения к самодержцу, выдержанные в совершенно холопско раболепном стиле. Сперанский предчувствует надвигающуюся катастрофу, просит царя вывести его из под грядущего удара. Прошение осталось без ответа:

Сперанский остался при всех своих должностях.

1811 год прошел в великих трудах, однако темп воплощения реформ Сперанского замедлился. Это объяснялось элементарным испугом императора масштабами преобразований и, главное, все более явственно проступающей угрозой смертельной войны с наполеоновской Францией, покорившей почти всю Европу.[70] Продолжались регулярные занятия Сперанского с императором. В архиве реформатора сохранился любопытный документ „О силе правительства“ (1811 год), в котором Сперанский вновь смело обращается к монарху: „Люди, воспитанные в дворских уважениях /так !/ думают, что сила сия состоит в великолепии двора, в пышности государских /так !/ титулов, в таинственном слове Самодержавие. /.../ Сила правительства состоит в точном подчинении всех моральных и физических сил одному движущему и верховному началу власти и в самом деятельном и единообразном исполнении всех ее определений. Должно различать силу Правительства от силы Государства. /.../ Сколько бы Государство в самом себе ни было сильно, но в настоящем положении Европы без силы Правительства оно двигаться и долго сохранить себя не может. /.../ Первый источник силы Правительства суть законы. Естьли /так !/ законы так устроены, что они оставляют Правительству довольно власти, чтоб действовать всегда во благо, а в случаях нужды принимать даже скорые и сильные меры: то Правительство будет иметь в законах истинную силу. Но власть нужно и должно различать от самовластия. Власть дает силу Правительству, а самовластие ее разрушает, ибо самовластие даже и тогда, когда оно поступает справедливо, имеет вид притеснения и, следовательно, действует без доверия и всегда принужденно. Из сего следует, что правильное законодательство дает более истинной силы Правительству, нежели неограниченное самовластие. /.../ Известно, что в России власть Правительства в законе не ограничена, а потому истинная сила Правительства в сем отношении всегда у нас была весьма слаба и пребудет таковою, доколе закон не установит ее в истинных ее отношениях. /.../ Мало есть Государств, где бы управление, собственно так называемое (администрация), менее было устроено. /.../ Истинная сила Правительства состоит: 1) в законе, 2) в образе управления, 3) в воспитании, 4) в военной силе, 5) в финансах. Из сих пяти элементов три первые у нас почти не существуют. Сим изъясняется, почему в России все предписывается и ничто почти не исполняется“.[71] Вечные слова о вечной России...

В день своего сорокалетия Сперанский получает из рук императора орден (четвертый сверху в иерархии российских орденов) Св. Александра Невского (девиз награды: За труды и отечество). В „жалованной грамоте“ царь объявил: „Божиею Милостию Мы, Александр Первый, Император и самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая. Нашему Тайному Советнику, Государственному Секретарю Сперанскому. Во изъявления особенного Нашего благоволения к отличному усердию, ревности и трудам вашим на пользу Отечества признали Мы за благо пожаловать вас Кавалером Ордена Святого Александра Невского, коего знаки для возложения на вас препровождая, пребываем Императорскою Нашею Милостию всегда вам благосклонны. В Санкт Петербурге генваря 1 го дня 1812 /года/. Александр“.[72] Между тем бесчисленные недоброжелатели Сперанского (включая крестьян, роптавших на то, что „попович“ налогами „три шкуры дерет“) подняли головы, невзирая на могучую поддержку, оказываемую (до времени) гениальному управленцу всемогущим императором.

Сперанского одновременно, как мы помним, обвиняли в иллюминатстве, масонстве, деизме и даже безбожии. Атеистом, деистом,[73] иллюминатом Сперанский не был, вопреки практиковавшемуся им мистицизму, он оставался глубоко православным (истово верующим) человеком.

Однако масоном Сперанский был, хотя и не слишком долгое время. Некоторые авторы явно демонизируют масонство Сперанского, утверждая, что все его преобразования были инспирированы зарубежными масонскими кругами (в первую очередь это относится к многочисленным трудам по истории русского масонства, опубликованным в 1950 х годах в Аргентине Борисом Башиловым). Существует такая точка зрения и в современной отечественной специальной литературе.[74] Напомним, что масонами были практически все провозвестники и лидеры Французской революции, виднейшие представители культурной элиты Европы второй половины XVIII века.

Русский трон занимали императоры масоны (Павел и его сын Александр). С масонством связаны такие фундаментальные явления, как либерализм (во всех изводах), доктрины прав человека, правового государства, естественного права и многие другие. Принадлежность к масонскому движению в те годы трактовалась как дань духу Просвещения, европейской образованности и передовому мировоззрению.

Масонское влияние в жизни Сперанского не следует преувеличивать. В 1809 г. по инициативе Сперанского, курировавшего духовные учебные заведения, в Санкт Петербургскую Духовную академию был приглашен для преподавания древнееврейского языка знаменитый богослов (перешедший из католицизма в лютеранство), историк, профессор восточных языков и герменевтики, теоретик и практик масонства Игнатий Аврелий Фесслер (1756 1839).[75] Фесслер, назначенный по рекомендации Сперанского членом Комиссии составления законов, и ввел его в свою ложу „Полярная Звезда“, основанную на оригинальной, созданной им „сиентифической“ (научной) системе масонства.

21 августа 1821 г. масонские ложи были запрещены Александром I, одновременно боявшимся революционного брожения и пренебрегавшим им. У Сперанского была взята специальная подписка в том, что он не был членом какой либо масонской организации, хранившаяся в архиве Государственной канцелярии. Сперанский сообщал по этому поводу Государственному секретарю А.Н.Оленину в неотправленном (не решился ?) письме от сентября 1821 г.: „В 1810 м или 1811 м году повелено было дела масонские подвергнуть рассмотрению особого секретного комитета, в коем велено было и мне находиться. По случаю сего рассмотрения, дабы иметь о делах сих некоторое понятие, я вошел с ведома правительства в масонские обряды;

для сего составлена была в здесь в С/анкт/ Петербурге частная, домашняя ложа из малого числа лиц под председательством и по системе доктора Фесслера. Как целию моею в сем деле было одно познание масонских обрядов: то и счел я достаточным посетить сие собрание два раза;

после чего как в сей, так и ни в какой ложе, ни тайном обществе я не бывал“.[76] Нам кажется, что Сперанский слукавил, существенно преуменьшил (по понятным причинам) свое участие в масонском движении: был в ложе „домашней“ всего „два раза“, между тем в нее входили влиятельнейшие сановники. Сперанский поддерживал отношения с лидером русских масонов, издателем знаменитого „Сионского вестника“ А.Ф. Лабзиным. Двусторонняя переписка (1808 1834) Сперанского с градоначальником Феодосии С.М.Броневским проникнута масонским духом.[77] В новое царствование после подавления декабристского мятежа (практически все лидеры движения были масонами) императорским рескриптом от 21 апреля 1826 г. было повелено „истребовать по всему государству вновь обязательства от всех находящихся в службе и отставных чиновников и не служащих дворян“ письменное сообщение о своем участии (неучастии) в любых тайных обществах (в том числе и масонских ложах). Была напечатана специальная анкета, которую заполнили все русские дворяне. Вопросник требовал предельной откровенности. Николай I грозил сокрывших требуемые сведения подвергнуть „строжайшему наказанию как Государственных преступников“. Сохранилась недатированная расписка нашего героя: „Я, нижеподписавшийся, сим объявляю, что ни к какой масонской ложе и ни к какому обществу ни внутри Империи, ни вне ее не принадлежу и впредь принадлежать не буду. Тайный советник М.Сперанский“.[78] Выше шла уже речь о том, что многие влиятельные лица в империи мечтали низвергнуть ненавистного выскочку “поповича“, посягнувшего на их прерогативы и интересы. Масла в огонь неожиданно подлил Н.М.Карамзин, написавший в конце 1810 начале 1811 гг. известную „Записку о древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях“, в которой резко обрушился на реформы, осуществлявшиеся Сперанским. Тексты реформатора Карамзин, видимо, не знал, но отчетливо уловил дух нововведений. Основная мысль записки сформулирована афористически: „Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой“.

Придворный историограф, в прошлом первый русский европеец, а ныне жесткий консерватор, недовольный введением экзаменов для чиновников, открытием новых университетов и, главное, намерением правительства „дать господским людям свободу“, восклицает: „Россия существует около 1000 лет, но в виде государства великого. А нам все твердят о новых образованиях, о новых уставах, как будто мы недавно вышли из темных лесов Американских“. По мнению историографа крайне вредна „/.../излишняя любовь к государственным преобразованиям, которые потрясают основу империи и коих благотворность остается доселе сомнительною“.

Историк осудительно обращается к царю: „Россия основалась победами и единовластием, гибла от разновластия, а спаслась мудрым самодержавием. Сей завет есть основание Твоей власти, иной не имеешь: можешь все, но не можешь законно ограничить ее“.[79] Понятно, против кого направлен удар. Исследователь прав, утверждая, что перед самодержцем встал „вопрос о том, должен ли наш государственный строй утверждаться на началах объективной законности, по возможности свободной от воздействия личного произвола, как утверждал Сперанский, или источником законности в государстве должна быть личная воля формально неограниченного монарха, как доказывал Карамзин“.[80] Увы, победа осталась за придворным историографом.

В лагере противников Сперанского находилась и любимая сестра императора Екатерина Павловна (в первом браке принцесса Ольденбургская, во втором королева Вюртембергская;

1788 1819;

мать известного славными делами принца П.Г.Ольденбургского, племянника Александра и Николая Павловичей). Во время Эрфуртского свидания Наполеон изъявил русскому императору свое желание породниться с ним, взяв в жены его сестру. Узнав о намерении Наполеона, великая княжна согласилась на брак с ним. Однако Сперанский отговорил царя от этой затеи. Екатерина Павловна была выдана за принца Георга Ольденбургского (своего двоюродного брата) и вместо Парижа уехала в Тверь, куда ее муж был назначен генерал губернатором. Естественно, она считала Сперанского своим злейшим врагом и покровительствовала его влиятельным противникам. Она же и вручила записку Карамзина брату лично в руки в Твери 18 марта 1811 г. Реакция императора на карамзинскую записку неизвестна. Некоторые авторы утверждают, что царь ее просто не прочитал, другие полагают, будто монарху она не понравилась. Вероятнее всего она произвела на самодержца сильное впечатление и, увы, не в пользу Сперанского, „падение“ которого было не за горами.

Недруги Сперанского всячески старались очернить его в глазах государя, выставить его врагом государства, предателем интересов и национальной безопасности России. Заговор зрел и ширился. Свою роль в жизненной катастрофе Сперанского сыграл и характер монарха (легендарно учтивого, но коварного и злопамятного человека), не раз предававшего верных сподвижников.

Страна была на пороге войны с наполеоновской империей. Позиция Сперанского всем известного франкофила, друга французского посланника Коленкура, свидетеля его секретных переговоров с Александром I становилась все более опасной и уязвимой. В действиях в пользу реального противника и обвинили его враги. Но обо всем по порядку.

О причинах „удаления“ Сперанского написано очень много.[81] Между тем есть достаточно надежный источник, не привлекший должного внимания исследователей. Речь идет о статье М.П.Погодина, в основу которой положены записи бесед с непосредственным участником событий Яковом Михайловичем Де Сангленом (пишут: Десанглен, де Санглен;

1776 1864), в ту пору начальником канцелярии тайной полиции при могущественном министре полиции Александре Дмитриевиче Балашове (пишут: Балашев;

1770 1837). Именно Балашов вместе с бароном Армфельдом (они не любили друг друга, однако, по словам Де Санглена, была у них „точка соединения: ненависть к Сперанскому“) и явились авторами подлой, но эффективной провокации, предложив Сперанскому в октябре 1811 г. „приобщить их к своим видам и учредить из них и себя, помимо Монарха, безгласный комитет, который управлял бы всеми делами, употребляя Государственный совет, Сенат и Министерства единственно в виде своих орудий“.[82] Сперанский, конечно, отказался от участия в подобном провокационном „триумвирате“, но, совершив огромную тактическую ошибку, не сообщил царю об этом преступном предложении, что было использовано против него.

Балашов, возвышенный лично Сперанским, ненавидел своего покровителя за то, что тот был слишком хорошо осведомлен о деятельности министерства полиции, превращенного министром в открыто коррумпированное ведомство. Боясь разоблачений, он стремился уничтожить Сперанского. Армфельд, в свою очередь назначенный по рекомендации Сперанского председателем Комиссии по делам Финляндии, помимо личной ненависти к реформатору, испытывал крайнюю неприязнь к его политической линии: Сперанский был противником войны с Наполеоном, шведский (финский) барон стоял за старую династию (Бурбонов), потворствовал французским эмигрантам роялистам в Петербурге, всячески подвигал царя к войне за восстановление прежнего королевского режима во Франции. К ним примкнул и старинный недоброжелатель Сперанского Розенкамф. Против Сперанского был настроен тогда и Аракчеев, который с солдатской прямотой в разговорах с царем осуждал все нововведения реформатора.

Балашов подстрекал Сперанского к нелицеприятным высказываниям о государе, которые, уязвляя болезненное самолюбие монарха, незамедлительно передавал царю. Сперанский язвительный острослов вольтерьянского закала был крайне неосторожен в высказываниях подобного рода. Например, в перлюстрированном полицией письме на французском языке он позволил себе дорого обошедшуюся (ставшую крылатой) шутку: „Наш Вобан наш Воблан“.

[83] Рекой потекли и письменные доносы. Непосредственные авторы и инспираторы чужих доносов действовали весьма тонко, они доносили не только на Сперанского, но и друг на друга, дабы царь не мог догадаться о сговоре.[84] В конце 1811 г. Елена Павловна передала царю нашумевшую записку Ростопчина о мартинистах, в которой Сперанский, помимо прямого обвинения в безбожии, был провозглашен лидером русских иллюминатов. Де Санглен вспоминал: „Все доносы, клеветы на Сперанского были в моих руках, и я неоднократно получал выговоры от Государя за то, что осмеливался доносить, что без исследования доносов Сперанского винить нельзя“.[85] Однако вода камень точит. В скором времени царь изменяет неизменно уважительное (восхищенное) отношение к своему ближайшему сподвижнику и соратнику. Захлестнутый волной доносов, в которых реформатор представал врагом самодержавия, император приходит к удобному для себя выводу, которым делится с Де Сангленом: „Сперанский вовлек меня в глупость. Зачем я согласился на Государственный совет и на титул государственного секретаря?

Я как будто отделил себя от государства. Это глупо“.[86] Доносы (помимо фантастических обвинений вроде того, что Сперанский выдал французам русские военные планы за миллион рублей) содержали и элементы правды, например, статс секретарь без ведома и дозволения государя знакомился с секретными дипломатическими и военными документами (друзья, работавшие в министерстве иностранных дел и в других структурах, просто привозили бумаги ему в домашний кабинет). В преддверии войны в глазах монарха все это выглядело весьма подозрительным и опасным.

„Падение“ Сперанского содержит в себе элемент некоей сокровенной до сих пор тайны (с обертонами сугубо личными, интимными). Все в том же „пермском“ письме Сперанский, отвергая обвинения в „привязанности“ его к „французской системе“, горестно восклицает:

„Между тем однако же сие жестокое предубеждение о связях моих с Франциею, быв поддержано эпохою моего удаления, составляет теперь самое важное и, могу сказать, единственное пятно моего в народе обвинения. Вам единственно, Всемилостивейший Государь, Вашей справедливости принадлежит его изгладить. Смею утвердительно сказать: в вечной правде пред Богом Вы обязаны, Государь, сие сделать. Вы не можете тут иметь во мне ни малейшего сомнения. Вашею тайною, а не своею я связан, следовательно, Вам же и развязать все должно.

Финансы, налоги, новые установления, в коих я имел счастие быть Вашим исполнителем, все оправдается временем, но здесь, чем я оправдаюсь, когда все покрыто и должно быть покрыто тайною!“[87] Выскажем предположение, что Сперанский имел секретнейшие сношения (с молчаливого согласия монарха, без ведома министерства иностранных дел и посольства России в Париже) с Наполеоном, но эта тайная миссия потерпела неведомую неудачу (катастрофу ?).[88] 29 января и 11 февраля 1812 г. были опубликованы последние подготовленные Сперанским манифесты, посвященные финансовой проблематике. Гроза приближалась. Нелепо сводить ее причины только к личной обиде императора на суждения о нем Сперанского. Царь понимал, что Сперанский не изменник, но нечто неизвестное нам вызвало его гнев. Биограф и соратник Сперанского записал слова Николая I, узнавшего о смерти своего великого кодификатора: „“Теперь все знают, чем я, чем Россия ему обязаны, и клеветники давно замолчали. Один только упрек, который я мог бы ему сделать это его чувства к покойному брату;

но и тут конечно...“ Государь остановился, не выговорив вполне своей мысли. Быть может, в ней заключалось тайное, невольное оправдание страдальца“.[89] Враги прибегли к тяжелой артиллерии. По письменной инспирации Балашова Ростопчин написал яростный донос на Высочайшее имя, в тысячах списках разлетевшийся по России.

Доносчик, якобы уполномоченный московским дворянством, истерически заклинает царя:

„Осыпанный милостьми В/ашего/ И/мператорского/ В/еличества/ и возведенный из праха в течение короткого времени Секретарь Ваш Сперанский и Магницкий есть первые лица, которые, обольстив и склонив к себе неистовых умышленников: /.../,[91] Яблонского, Биже/в/ича и прочих, к ним прикосновенных, о коих по важности лично донесу, В/аше/ В/еличество/, продают Вас с сообщниками своими мнимому Вашему союзнику, который успел в желании своем, и чрез посредство их удалены войска Ваши из всей Финляндии и даже самого Петербурга в известный Вам Край, чрез что открыл себе самый благонадежный и свободный путь к Петербургу. Уже разбойничья его шайка собрана в Стральзунде, где производит поспешную постройку разного рода гребных судов и прочих принадлежностей, по окончании коей намерен, ни мало не мешкав, пробраться чрез залив, море и реки на твердую землю. Трофеи его в прусской Померании развеваются, куда привезена ему богато убранная карета, в которой намерен он обще с своею Императрицею проехать чрез Ригу прямо к Петербургу. Разбойничья орда его, состоящая в Стральзунде и Померании из 120 т/ысяч/, ожидает ежеминутно повеления двинуться на пагубу нашего Отечества.

Государь! Внемли гласу справедливости, который происходит из единого усердия к Отечеству и Особе Твоей, позволь приближиться к Столице, прервать действие, злоумышленное хищными уверениями Тебя окружающими. Я знаю все подробно, даже где хранится переписка Наполеона с обнаженными злоумышленниками, или избери орудием к сему Алек/сандра/ Балашова, который, хотя и участвовал в оном деле, но единственно для узнания истины, и первый открыл сие великое и ужасное дело письмом в Москву от 28 го февраля из документов, кои от них будут отобраны. /.../[92] /.../ Последний случай заседания в Верховном Совете, где представлена была Вам выписка о новых налогах, против которых первый Вы сделали возражение и не согласились оную утвердить, произнеся, что „народ Ваш и так уже претерпел прошедшее время, а ежели еще сие выпустить, то неминуемо должно ожидать народного противу себя озлобления“. На сие секретарь Ваш Сперанский первый подал голос в опровержение, представя на вид, что время и обстоятельства требуют пособия Вашему Кабинету для польской Армии, которая должна действовать для обороны, что сие есть единое средство, а если сего не сделать, то, во первых, нельзя приступить к делу, а, во вторых, успеха ожидать невозможно, не имея достаточной на то суммы в наличии. Усиленная армия в Польском краю под видом опасения и нападения на оную Бонапарте и в дополнение коей выслана как из столицы Вашей вся гвардия, так /и/ из Финляндии все войско, доказывает умысел занять Вас обороною в Польше, чрез Курляндию пропустить в Ригу и во внутренность /врагов пропуск восстановлен по списку С.Н.Шубинского/ без всякой препоны. Не явный ли есть обман под видом патриотизма. Он хотел действительно противу Особы Вашей все сословия озлобить и возбудить народ произвести /в списке С.Н.Шубинского произнести/ великое и страшное требование, какое уже случилось в Италии и Швейцарии.

Не он ли был орудием в прошедшее время, когда В/аше/ В/еличество/, при Тильзите быв обманутым, заключили /мир/ и мир для России самый невыгодный, бремя коего и тяжесть Вы уже испытали, от которого финансы Ваши опустели и способы к поправлению исчезли.

Чиновники в списке С.Н.Шубинского виновники/, кои бы в сем важном деле могли с пользою для Государства быть полезными, чрез посредство его под видом опасных оклеветаний пред В/ ашим/ И/мператорским/ В/еличеством/ обвинены и удалены.

Не удивляйся сему, Монарх! Злато и брильянты, чрез французского посланника к нему доставленные, ослепили ему глаза и удалили от верности к Отечеству и Особе Вашей.

Итак, В/ашему/ В/еличеству/ время заняться поправлением Монархии и критического ее положения, избрать нужных людей к сему важному делу, /сие/ есть искусство, коим одарена была Августейшая Ваша бабка, и по наследству принадлежит и Вам. Открытие всех сих важных происшествий служит к спасению В/ашего/ В/еличества/ и всего Государства от ига иноверца.

Письмо сие есть последнее, и если останется недействительным, тогда сыны отечества необходимостию себе поставят двинуться в Столицу и наступательно требовать как открытия сего злодейства, так и перемены Правления. Граф Ростопчин и Москвитяне“. [93] Это, на первый взгляд, бредовое, а на самом деле тщательно продуманное и выверенное письмо (выпячивание роли доносчика, вскоре назначенного главнокомандующим в осажденной французами Москве, уничтожившего „первопрестольную“ инициированными им пожарами, шантаж, угрозы императору), к несчастью, сыграло трагическую роль в судьбе Сперанского.

Увы, Александр дрогнул и для сохранения спокойствия общества решил принести в жертву своего верного сподвижника, которого враги в довершение ко всему совершенно беспочвенно обвинили во взяточничестве (мол, только в Петербурге у него 11 домов и т.д.).[94] Предпоследней каплей, переполнившей чашу терпения государя, был излишне откровенный совет Сперанского, верно прогнозировавшего неизбежное столкновение с Францией и покоренной ею Европой, который он дал Александру I, прямо намекая на полководческий гений Наполеона, уклониться от руководства боевыми действиями и перепоручить ведение войны не созванной еще Государственной думе. Де Санглен, осуществлявший тайное наблюдение за Сперанским по личному поручению царя, вспоминал слова императора в ответ на предложение Сперанского „собрать боярскую /так !/ думу, которая вела бы войну. „Чем же я буду?“ отвечал с гневом Государь. /.../ Когда Сперанский предлагал Государственную думу, чтоб ей вести войну, Государь в личности своей крайне оскорбился /.../ “. [95] Тяжкое, губительное для своего фаворита потрясение испытал царь, когда узнал о том, что друг и протеже Сперанского М.Л.Магницкий, тайно прочитав на столе у вышедшего из кабинета патрона бумаги, выкраденные русским шпионом графом А.И.Чернышевым у военного министра Франции (в дело замешали и шифровальщика Х.Бека), разболтал их содержание столичному дипломатическому корпусу. У императора возникли мысли о государственной измене, о шпионаже, о казни Сперанского „через растреляние“.

Неотвратимо наступил роковой для Сперанского день: 17 марта 1812 г. Это было воскресенье. Во время обеда у подруги покойной жены сановник получил через фельдъегеря государево предписание прибыть к 8 часам вечера в Зимний дворец. Сперанский, ни о чем не подозревая, ранее назначенного времени прибыл на рутинное (как ему, видимо, казалось) свидание с царем. Сохранился любопытный документ „О последнем дне М.М. Сперанского в С/анкт /П/етер/бурге в марте 1812 года“ с припиской К.Г.Репинского „Из рассказа князя Александра Николаевича Голицына (главноначальствующего над Почт/овым/ Департаментом)[96] в 1840 г. Это рассказано было кн/язем/ Голицыным зятю покойного М.М.Сперанского, сенатору А.А.Фролову Багрееву, а последним передано на словах же лично мне“.

Процитируем архивную запись: „Князь /А.Н.Голицын/ приехал к Императору в восьмом часу вечера. „Государь один?“ „Нет, отвечал камердинер, у него Сперанский с докладом (с бумагами)“. Князь удивился этому неурочному (несвоевременному) занятию и в комнате пред кабинетом Государя остался дожидаться конца доклада. Пробило 8, 9, 10 и 11 часов;

Сперанский не выходил. Наконец отворилась дверь в кабинете, Сперанский вышел в слезах.

За ним показался в дверях Государь тоже в слезах, и дверь кабинета тихо затворена Им. По выходе Сперанский /.../ взглянул на него /Голицына/ и сказал „Прощайте, Ваше сиятельство“ /дважды/“.[97] Царь предъявил ему обвинения, на которых настаивали доносчики. Сперанский, будучи в смятении, однако решительно все опроверг. Сохранились мемуарные свидетельства о том, что Сперанский находился в такой прострации, что пытался засунуть свою треуголку в портфель.

Император сказал ему о том, что в преддверии войны „обязан моим подданным удалить тебя от себя“.[98] Выйдя из дворца, Сперанский направился к Магницкому, квартира которого уже была опечатана, а хозяин отправлен в ссылку. Прибыв к дому на Сергиевской, он обнаружил у крыльца полицейскую кибитку, в гостиной его ожидали Балашов и Де Санглен в присутствии двух драгун и полицейского пристава. Несчастному было объявлена Высочайшая воля: без суда и следствия немедленно отправиться в бессрочную ссылку в Нижний Новгород. Кабинет и бумаги государственного деятеля были опечатаны. Особо важные бумаги Сперанский сам упаковал в объемистый пакет и попросил передать лично государю. По важному свидетельству Де Санглена некоторые бумаги (с разрешения Балашова вопреки протестам мемуариста) опальный сановник сжег, а три портфеля с неизвестными, видимо, никому документами взял с собой в ссылку. [99] Сперанский не решился разбудить дочь и тещу, молча перекрестил двери их спален, набросал короткую записку с приглашением приехать к нему в Нижний и, не переменив одежды, сел в повозку в сопровождении пристава Шипулинского и отбыл из Петербурга на долгих девять лет. Князь А.Н.Голицын красочно описал начало „падения“ всемогущего до этого трагического дня Сперанского: „В первом часу по полуночи знаменитый ссыльный в том же мундире и орденах, в которых за час был он у Государя катил уже в кибитке по тряской тогдашней (бревенчатой) Московской дороге“. Утром следующего дня тот же мемуарист был на заседании Государственного совета (статс секретарь Оленин объявил, что ни царя, ни Сперанского в зале не будет). Князь осведомился у Балашова о том, сослан ли Сперанский. „Балашов ответил:

„Да, я его отправил““. Голицын немедленно отправился к Александру I и „нашел Его мрачным, расхаживающим по кабинету“. Между ними состоялся примечательный (очень короткий) разговор: „ „Вы не здоровы, Государь?“ „Здоров !“ „Но Ваш вид !“ „Если бы у тебя отсекли руку надвое, как в эту ночь, каков был бы вид у тебя?.. У Меня отсекли правую руку !““.[100] Враги Сперанского открыто торжествовали. Ненавистный выскочка реформатор пал в бездну забвения,[101] был низложен абсолютной волей самодержца. Реформатор, пытавшийся утвердить „истинную“ (правовую) монархию, был сослан без всякого юридического (да просто письменного) обоснования по устному распоряжению царя. Слухи о мнимой „измене“ Сперанского с невероятной скоростью вопреки отсутствию средств массовой информации (в газетах об этом не писали) облетели всю страну. Сперанский, „униженный и оскорбленный“, лишенный чести (как тогда говорили;

в пути он с болью слышал досужие разговоры о том, что везут французского лазутчика, вознамерившегося убить царя) прибыл в Нижний Новгород (по другим сведениям 22) марта. В тот же день он обратился с письмами к Балашову (с просьбой наградить сопровождавшего его в ссылку пристава) и царю.

Низвергнутый реформатор беспокоится не о себе, а о сохранности подготовленных им планов реформ, обращаясь к сославшему его самодержцу: „Единственное благодеяние, о котором я осмелился бы просить в настоящее время, это не позволять, чтобы бумаги, захваченные в моем кабинете, были разрознены или затеряны. /.../ Они двух родов. Одни относятся к плану государственного образования, составленному под вашим руководством и по вашему непосредственному приказанию. Подлинник этого плана должен находиться в кабинете Вашего Величества, а французский перевод его был вручен в то время по вашему повелению принцу Ольденбургскому. Этот труд, Государь, первый и единственный источник всего, что случилось со мною,[102] имеет слишком важное значение для того, чтобы допустить смешение его с другими бумагами и дать ему валяться в канцеляриях министерства. /.../ Это моя собственность, самая священная и, быть может, самая значительная. Было ли бы справедливо, если б я лишился ее“.[103] Царь, ожидавший от человека, высланного в провинцию, подвергнутого открытому полицейскому надзору (рескрипт с „предписанием“ о Сперанском прибыл в Нижний лишь 26 марта), коленопреклоненных молений о пощаде и прощении, видимо, был немало удивлен горделивым тоном этого письма, исполненного благородных величия и достоинства.

Ссыльный надеялся на то, что семья прибудет к нему поздней весной, когда установятся погода и дороги. Мстительный император распорядился иначе: 23 марта дочь и теща Сперанского были (правда, в придворной карете) выдворены из столицы и отправлены в Нижний. В пути они были осыпаемы оскорблениями в качестве (вспомним терминологию сталинской эпохи) „членов семьи изменника родине“, увы.

Дочь Сперанского (подросток в то время) позднее вспоминала о первой встрече с отцом в Нижнем: „Трепеща от нетерпения и душевного волнения, я не могла дождаться нашего приезда и когда минута свидания наступила, то бросилась в комнату как безумная и повисла на шее у батюшки, думая найти и его в горьком отчаянии. И что же? Он был точно так же спокоен, весел, светел, как накануне нашей разлуки в Петербурге, когда никто из нас и не подозревал готовившегося несчастья. По его виду казалось, что это заточение только прогулка, простая перемена жительства по собственной воле. С обыкновенным обаянием его ума и прекрасной души, изгнанник, уже успел в такое короткое время совершенно привлечь и покорить себе хозяев того дома, в котором жил“.[104] Некоторые биографы полагают, что Сперанский надеялся на императорскую милость, на скорое возвращение в столицу к кормилу власти. Подобное предположение кажется сомнительным, уж слишком хорошо Сперанский знал нрав и характер царя. 3 и 9 апреля в газетах появилось сообщение о том, что временно исполняющим должность Государственного секретаря назначен Оленин, а через шесть дней она перешла к знаменитому адмиралу, ревнителю словесной старины, академику Российской академии Александру Семеновичу Шишкову (1754 1841), который и стал на годы автором важнейших государственных документов.[105] Главой Комиссии составления законов 11 мая стал князь Петр Васильевич Лопухин (1744 1827). Если и были у Сперанского какие либо иллюзии по поводу своей карьерной „реституции“, то они после этого назначения рассеялись.

Необходимо было налаживать новую жизнь. Поселившись с семьей на снятой квартире, Сперанский, осознав, что в Нижнем пробудет весьма долго, подумывал о покупке собственного дома. Деньги пока еще не закончились. Да, он стал ссыльным, но никто не лишил его чина тайного советника и титулования „Ваше превосходительство“. Многие шарахались от него, как от зачумленного, но некоторые нижегородцы принимали опального реформатора в своих домах.

Редкая переписка Сперанского с ближайшими друзьями (вельможи, разумеется, кто в ужасе, кто со злорадством отвернулись от него) перлюстрируется,[106] разговоры фиксирутся и сообщаются Балашову. Так, нижегородский губернатор услужливо доносил министру полиции:

„/.../ тайный советник Сперанский в откровенном разговоре с здешним предводителем дворянства /.../ о случившемся с ним происшествии, сказал, что вы предупредили сие происшествие двумя неделями, а то бы последовало то же с вами, что с ним случилось“.[107] Реакция Балашова была вполне предсказуемой: злобное наушничание царю, усиление прессинга.

Сперанский вел себя крайне неосторожно: поддерживал вольнодумные разговоры, общался с „подлым народом“ на ярмарке и в трактирах, открыто обменивал ассигнации на золото (это было истолковано, как неверие в устойчивость эмиссионной политики империи и одновременно вера в грядущую победу наполеоновского нашествия).

Пока Сперанский находился в Нижнем против его петербургских друзей было возбуждено следствие с призвуком вульгарного шпионажа. Этот колоритный эпизод не привлекал еще внимания исследователей. 27 апреля 1812 г. началось дело „О советнике Министерства Иностранных дел д/ействительном/ ст/атском/ сов/етнике/ Христиане Беке и директоре канцелярии того же министерства /А.А./Жерве, привлеченных к ответственности за сообщение тайно от государственного канцлера гр/афа Н.П./ Румянцева секретной дипломатической переписки бывшему Государственному секретарю Сперанскому“. Жерве остался на свободе, Бек (шифровальщик министерства иностранных дел) был заключен в Петропавловскую крепость. Они многократно допрашивались, дали письменные показания на тему „Связи мои со Сперанским“.[108] Оба достаточно мужественно держались на допросах, Бек лишь письменно показал, что Сперанский уговаривал его вступить в ложу Фесслера. Весьма скоро (6 июля) дело было закрыто. Для Жерве оно осталось без последствий. Бек же был освобожден под полицейский надзор, дав колоритную подписку:

„По Высочайшему Его Императорского Величества повелению нижеподписавшийся обязуется чрез сие наистрожайшим образом, что он впредь будет жить и вести себя смирно и ни в какие сплетни вмешиваться не станет, равно и о деле, по которому призван был в Комитет, никому и ничего говорить не будет, под опасением: за неисполнение сего поступлено с ним / будет ?/, яко с нарушителем Монаршьей воли. Июля 6 дня 1812 года. Д/ействительный/ статский советник Христиан Бек“.[109] С началом войны положение изгнанника резко ухудшилось. Ростопчин вновь пишет царю пламенные пасквили об „опасности“ Сперанского. В скором времени нижегородский вице губернатор (давний знакомый Ростопчина) фабрикует опаснейший донос:

„Министерство полиции по секретной части 22 августа 1812 /г./. № 6125. Нижний Новгород.

От нижегородского вице губернатора, отправляющего должность гражданского губернатора. Представление о тайном советнике Сперанском.

Секретно. Господину Министру Полиции. 6 го числа настоящего августа в день Преображения Господня, когда я был на Макарьевской ярмонке, здешний преосвященный епископ Моисей по случаю храмового праздника в кафедральном соборе давал обеденный стол, к коему были приглашены некоторые из губернских чиновников. После обедни был тут и г/ осподин/ тайный советник Сперанский, обедать однако ж не оставался;

но между закускою занимался он и преосвященный обоюдными разговорами, кои доведя до нынешних военных действий, говорили о Наполеоне и о успехах его предприятий, к чему г/осподин/ Сперанский дополнил, что в прошедшие кампании в немецких областях при завоевании их он, Наполеон, щадил духовенство, оказывал к нему уважение и храмов не допускал до разграбления, но еще для сбережений их приставлял караул, что слышали бывшие там чиновники, от которых о том на сих днях я узнал.

О чем долгом поставляю вашему высокопревосходительству всепокорнейше донести.

Вице губернатор Александр Крюков“.[110] Этот документ привел к трагическим для Сперанского последствиям. В условиях войны в общем то невинный разговор Сперанского с нижегородским первосвященником был злонамеренно истолкован как изменнический. 8 сентября император по инспирации Балашова отправил на имя графа Петра Александровича Толстого (командовавшего нижегородским ополчением) Высочайший рескрипт с припиской „При сем прилагаю рапорт вице губернатора Нижегородского о тайном советнике Сперанском. Если он справедлив, то отправить сего вредного человека под караулом в Пермь, с предписанием от Моего имени, иметь его под тесным присмотром и отвечать за все его шаги и поведение“.[111] Высочайшая воля стала известной в Нижнем вечером 15 сентября (доставил фельдъегерь).

В этот день Сперанский обедал у Толстого, где, кстати, познакомился с Н.М.Карамзиным.

Губернское начальство пришло в ужас. Никто не стал проверять „справедливость“ и фактическую достоверность доноса Крюкова. Сперанскому дали один час на сборы и отправили в карете (вновь в сопровождении пристава, фактически под арестом) в Пермь. Началось новое, куда более тяжкое изгнание.

Сперанский прибыл в Пермь 23 сентября 1812 г. Местный губернатор Богдан Андреевич Гермес, находившийся под каблуком у своенравной супруги, по ее совету приказанию решил проявить особое служебное рвение по надзору за опальным царедворцем. Местное начальство принялось терроризировать изгнанника: „/.../ в переднюю Михаила Михайловича были посажены дневальные будочники;

городничему с частными приставами вменено в обязанность посещать без церемоний во всякое время квартиру ссыльного“.[112] Ссыльный сначала снимал квартиру у купца И.Н.Попова, через несколько недель был нанят отдельный дом. Его никто не навещал (все боялись). Сперанский поддерживал тесные отношения лишь с несколькими людьми, в частности, с игуменом Соликамского монастыря Иннокентием (Коровиным). У него закончились деньги (жалование не поступало), изгнанник вынужден был продать золотой брегет.

До нас дошла легенда о том, что он отдавал в заклад свои ордена, занимал деньги под вексель у прислуги. Безденежье кончилось, когда товарищ хозяина квартиры, купец Д.Е.Смышляев одолжил (беспроцентно) опальному реформатору 5000 рублей. Сперанский никогда не забывал своих пермских „благотворителей“ и, вновь войдя „в силу“ (как тогда говорили), всячески им протежировал.

В начале октября в Пермь приехали дочь и теща Сперанского. Одним из немногих развлечений изгнанника были неукоснительные дальние ежедневные пешие прогулки. Однако и они приносили много горя. Дотошный биограф свидетельствует со слов очевидцев: „На улице полицейские чины не давали останавливаться проходящим и заводить какой либо спор. /.../ Когда он выходил из дома прогуляться, уличные дети (конечно, наученные старшими) кричали вслед его: „Изменник, изменник!““.[113] Гимназисты забрасывали его грязью, пьяные (науськанные местным начальством) оскорбляли, даже пленные французы отказывались принимать от него милостыню. Сперанскому было очень тяжело, но он вел себя с поразительным мужеством и достоинством, а ведь это были самые тяжелые месяцы в его жизни.

В конце сентября к Сперанскому приезжал нарочный от его брата Козьмы (тот был уволен с поста казанского губернского прокурора сенатским указом без Высочайшего повеления;

перестраховались), который привез ссыльному необходимые вещи и письмо. На обратном пути в Казань (7 октября) нарочный был остановлен полицией и обыскан, у него отобрали письмо Сперанского к Козьме (зашитое в шапку;

реформатор осваивал навыки подпольщика[114]) и переслали в столицу. Через два дня об этом узнал опальный сановник.

Возмущенный неистовым полицейским произволом, Сперанский обратился с письмами к царю и Балашову. 10 октября 1812 г. он писал императору: „/.../ здешнее начальство признало за благо окружить меня не неприметным надзором, коего, вероятно, от него требовали, но самым явным полицейским досмотром, мало различным от содержания под караулом. Приставы и квартальные каждый день почти посещают дом, где я живу, и желали бы, я думаю, слышать мое дыхание, не зная более, что доносить. Если бы я был один, я перенес и сии грубые досмотры, но среди семейства быть почти под караулом невыносимо“.[115] В письме к Балашову Сперанский, осудив полицейский террор, напомнил о назначении денежного содержания.

Письма Сперанского были приняты к сведению. Император повелел возобновить ему денежные выплаты. Балашов уведомил ссыльного 6 декабря того же года: „Письмо вашего Превосходительства и всеподданнейшее прошение я имел честь получить и повергнуть Высочайшему усмотрению. Государю Императору угодно было определить на содержание ваше 6000 /рублей/ в год, что для исполнения от меня уже и сообщено г/осподину/ министру финансов. Касательно отобранного письма вашего от посланного Его Величество изволил отозваться, что причиной сего был вид скрытности, тому отправлению данный, то есть письмо не было показано губернатору и было зашито в шапке, что изволит находить не соответствующим положению вашему“.[116] Хитроумный министр, называя Сперанского „Вашим превосходительством“, не преминул указать на его „положение“, однако, ссыльный с облегчением понял, что никто не покушается лишить его чинов и званий.

Высочайший указ от 29 декабря 1812 г. о выплате ссыльному денежного содержания включал магические слова: „Пребывающему в Перми тайному советнику Сперанскому...“.

Губернское начальство пришло в ужас, осознав, что оно переусердствовало, перестаралось в издевательствах над сосланным сановником. Сперанский в мгновение оказался не „государственным преступником“, а „тайным советником“, единственным во всей губернии.

Губернатор с женой и высшими чиновниками ринулись с визитом к „его превосходительству“.

Биограф свидетельствует: „Он только привстал для них со своих кресел, но не пригласил никого присесть. Сказал к ним два три слова и отпустил их от себя. /.../никому из временных своих начальников в Перми он не выразил подобострастия, а затем что всего важнее никому из них не мстил“.[117] 3 марта 1813 г. старый сослуживец Сперанского, осуществлявший с ним денежную реформу, граф Дмитрий Александрович Гурьев (? 1825) выслал в Пермь официальный документ: „От министра финансов Пермской казенной палате предложение. Высочайшим Его Императорского Величества указом от 29 декабря 1812 года повелено: пребывающему в Перми тайному советнику Сперанскому производить на содержание его по шести тысяч рублей в год из государственного казначейства, включая в то число и те две тысячи рублей, которые определены ему в пенсион по указу 19 марта 1801 года“. Далее Гурьев, рассчитав, что Сперанский получал 30 тысяч рублей в год, констатирует, что тот не дополучил за 1812 год тысяч 480 рублей 99 копеек (с 17 марта 1812 г.). Резолюция: „Деньги сии имеет Пермская казенная палата ныне же ему выдать, а равномерно тому такую же сумму то есть шесть тысяч рублей производить ему и в течение нынешнего 1813 года помесячно за счет Санкт Петербургского для остаточных сумм казначейства“.[118] Жизнь Сперанского резко изменилась в лучшую сторону. Лебезившее теперь перед ним местное начальство оставило его практически в покое, полицейский надзор оставался, но свелся к минимуму. 4 февраля 1813 г. Сперанский отправил дочь и тещу в Великополье (с длительной остановкой в Петербурге). Лиза увезла для передачи императору пространное письмо (многократно цитировавшееся в работе), над которым Сперанский трудился весь январь.

Письмо, изливающее тонкие душевные токи, представляющее собой гордую апологию свершений реформатора, напоминание царю о сокровенных совместных занятиях „по мистической части“, завершается смиренной просьбой много пережившего, выстоявшего, но изнуренного невзгодами страдающего человека:

„В награду всех горестей, мною претерпенных, в возмездие всех тяжких трудов, в угождение Вам, к славе Вашей и ко благу государства подъятых, в признание чистоты и непорочности всего поведения моего в службе и, наконец, в воспоминание тех милостивых и лестных мне сношений, в коих один Бог был и будет свидетелем между Вами и мною, прошу единой милости: дозволить мне с семейством моим в маленькой моей деревне провести остаток жизни, поистине одними трудами и горестями преизобильной /.../, не ища другой награды, как только: свободы и забвения“. [119] Оставшись в одиночестве, Сперанский погрузился в изучение столь модного тогда (в императорском дворце, в первую очередь) мистицизма. Он не довольствуется изучением собственных фолиантов, прибегая к собранию книг богатой библиотеки Пермской духовной семинарии.[120] Именно в это „время снискал он мало помалу привычку, которой не оставлял и впоследствии, размышлять с пером в руке и немедленно записывать результаты своих соображений“.[121] Исследователь прав, утверждая: „Глубоко потрясенный ударами судьбы, оставшись один сам с собою, с своими тяжелыми думами и чувствами, Сперанский ушел, как он выражался, в небо, бросил свои теоретические занятия теософией и начал практически изучать глубины мистицизма, постигая его истины не умом уже только, но и сердцем“. [122] Сосланный сановник, ожидая решения своей судьбы, усиленно занимается изучением древнееврейского языка, через определенное время он настолько усовершенствуется в знании иврита, что свободно читает Ветхий завет в подлиннике. В Перми же Сперанский возобновляет титаническую работу над переводом с латинского языка (с параллельной сверкой по французскому переводу;

начал еще в начале 1805 г., переводя по одной страничке в день) четырехтомного трактата „О подражании Христу“ (ок. 1418 г.) прославленного голландского монаха мистика Фомы Кемпийского (Томас Хемеркен;

ок. 1380 1471). Духовная аскеза, предложенная Фомой, отрицание догматизма и обрядоверия, спасительное значение праведной жизни и заботы о ближних, умаление личного „преуспеяния“ эти постулаты были чрезвычайно созвучны внутреннему миру Сперанского.

Шел месяц за месяцем. Стих ураган сокрушительно пронесшегося над Россией наполеоновского нашествия, закончился победоносный марш русской армии по Европе, французский император был побежден и низложен. 31 августа в исторический день опубликования манифеста об окончании Отечественной войны, самой кровавой в истории Российской империи Сперанскому было Высочайше позволено отправиться в Великополье.

6 августа, с горечью подводя итоги своего пермского сидения, еще не зная о грядущей новой перемене судьбы, опальный мыслитель писал заветному другу П.А.Словцову: „Я долго взирал на преступников, законом осужденных, публично наказанных и сосланных, с внутренним отвращением;

ныне смотрю на них с некоторою отрадою. Это агнцы добродушия в сравнении со всем тем, что называем мы часто: честный и порядочный человек. /.../ Я живу здесь изряднехонько, то есть уединенно и спокойно. Возвратиться на службу не имею ни большой надежды, ни желания;

но надеюсь /.../ переселиться в маленькую мою новгородскую деревню, где теперь живет моя дочь и семейство, и там умереть, если только дадут умереть спокойно.

Вот вам вся судьба моя настоящая и грядущая. Люди и несправедливости их, по благости Божией, мало помалу из мыслей моих исчезают“.[123] 19 сентября изгнанник покинул Пермь (увы, вновь в сопровождении полицейского пристава), где прожил чуть чуть неполных два очень нелегких года. Садясь в карету, Сперанский сказал запомнившуюся провожавшим его чиновникам фразу: „Жаль, что не могу увезти в кармане вашу Каму“.[124] Приехав в Великополье (иногда пишут: Великое Поле), соединившись с семьей (дочь, теща, брат), затворившись в деревенской глуши, Сперанский обрел, наконец, долгое тихое счастье. Полицейский надзор, по мнению затворника, несколько ослаб. 3 декабря он писал другу: „1) Я положительно удостоверился, что сюда ничего совершенно о мне и сношениях моих не предписано. 2) Даже на почте никакого здесь не учреждено надзора, и на сих днях получил я два письма из Нижнего (пустые), совершенно и по числам и по печати целые. Сие не должно однако же нас ободрять к уменьшению осторожности“.[125] Прав был политический ссыльный, говоря об „осторожности“. Доносы продолжали преследовать его. Так, новгородский вице губернатор докладывал (со слов капитан исправника, побывавшего в имении) в столицу 25 октября, досадуя на то, что Сперанский не прибегает к услугам государственной почты, а пересылает „письма под посторонними адресами“ либо прибегает к помощи „посредников“ (прямо называется, к примеру, фамилия неизвестного нам купца Костромина): „Г н тайный советник Сперанский по известиям, до меня доходящим, с приезда своего в здешнюю свою усадьбу, живет с семейством своим уединенно, выезжая только в соседственный ему монастырь Св. Саввы Вишерского для слушания Божественной службы.

Семейственное его общество состоит из родного брата, коллежского советника Сперанского, из тещи его г жи Стивенс и из девицы его дочери“.[126] Через некоторое время Сперанский, не ладивший с тещей (та осыпала его упреками за мнимые государственные преступления) отправил ее в Киев, назначив значительное содержание.

Сперанский помещик всерьез занимался хозяйством, изучал агрономическую литературу, стремился применять передовые сельскохозяйственные технологии. Изгнанник исключительно хорошо относился к своим крепостным: первым здоровался с ними, в период полевых работ присылал квас из господского дома, опасаясь низкого качества сырой воды, платил жалование дворовым.[127] Помещикам соседям все это казалось не просто милым чудачеством, а неким опасным (с призвуками крамольного либерального поветрия) нововведением. В монастыре Сперанский за свой счет обновил иконостас и выстроил каменную колокольню.

Сперанский со всей страстью предался обучению и воспитанию дочери, а также мистическим штудиям. Сохранились интереснейшие разработки Сперанского по этой проблематике, которые ждут своего исследователя. Увы, они не датированы, но по водяным знакам (филиграням на тряпичной бумаге) легко устанавливается год, ранее которого они не могли быть созданы: „О религии вообще“;

[128] „Prima linea in Novum Testamentum“,[129] „Псалтирь для детей“,[130] выписки из „Теологии“ Фомы Аквинского.[131] В архиве Сперанского наличествуют также пространные рукописи, работа над которыми была начата на разных этапах изгнания и продолжилась после ссылки: заметки на тексты Ветхого и Нового заветов,[132] „Избранные места из творений Фаулера“.[133] В трудах и заботах время текло незаметно.

Между тем в судьбе Сперанского назревали благодетельные перемены. В 70 ти верстах от Великополья находилось знаменитейшее имение А.А.Аракчеева Грузино (на берегу Волхова) столица пресловутых „военных поселений“, образцово спроектированное образцовыми архитекторами. Ниже пойдет речь о военных поселениях и об отношении к ним (вполне благодушном) нашего героя. После падения Сперанского и окончания европейской войны именно Аракчеев, преданно служивший еще императору Павлу, стал правой рукой Александра I, его ближайшим сотрудником и наперсником.

Скажем буквально несколько фраз об этом человеке. Фаворит двух императоров трагическая фигура в русской истории, заклейменная и облитая презрительной ненавистью современников и историков. Никто никогда не вспоминает о нем как о фундаторе лучшей тогда в мире русской артиллерии, российской военной науки. Мало кто помнит о его личном бескорыстии (в эпоху тотальных, как всегда на родине нашей, взяточничества, мздоимства и коррупции). Разумеется, Аракчеев был тяжелым в общении человеком, резким, дерзившим самим самодержцам, прямым и грубым. Все это воспринималось как ужасающий диссонанс в мире придворных интриг, закулисных игр, явной и скрытой лести и сервильности. Военные поселения, скроенные Аракчеевым по образцу австрийского „ландвера“, были задуманы им как несомненная модификация крепостного права в русле его поэтапного ограничения и постепенной отмены (предполагался выкуп помещичьих имений в казну с обязательным наделением крепостных крестьян землей). Давным давно забыт решительный поступок Екатерины Великой, запретившей в одночасье монастырское владение крепостными, отличавшееся невероятными злоупотреблениями. Монастырские крестьяне перешли в разряд государственных („экономических“) и воистину вздохнули с облегчением. Нечто подобное (отмена тяжкой зависимости от конкретного душевладельца) предполагалось и в проклятых историками военных поселениях...

Сперанский, выезжая из Великополья, несколько раз встречается с Аракчеевым в монастыре Саввы Вишерского и в главном соборе Грузина. Новый абсолютный фаворит императора, ранее недолюбливавший реформатора и противившийся его нововведениям, осознает, что грешно, глупо, невыгодно, в конце концов, гноить втуне государственный ум, опыт, несравненное административное дарование нашего героя. Аракчеев, всегда честно признававший умственное превосходство сосланного сановника, начинает (с подачи Сперанского) сложную интригу по возвращению того к практической деятельности. Они вступают в интенсивную переписку.

Обнадеженный и вдохновленный Аракчеевым, Сперанский начинает живо интересоваться политическими новостями (выписывает в деревню столичные газеты). Узнав из прессы о создании „Священного союза“ (октябрь 1815 г.), заключенного монархами России, Австрии и Пруссии, закрепившего раздел Европы после падения Наполеона (к союзу присоединилось подавляющее большинство больших и малых континентальных держав), Сперанский обращается к царю с очередным письмом (6 января 1806 г.), к которому присоединяет „Мысли и рассуждения о манифесте 25 декабря 1815 года“[134] с политической (апологетической) оценкой этого важного для судеб послевоенной Европы события. Много испытавший, отправленный в изгнание (еще раз напомним: даже без формального следствия и судебного разбирательства), Сперанский делится с монархом своими рассуждениями о практике уголовных наказаний: „Законы уголовные в России довольно умеренны;

но полиция сих законов весьма жестока: под сим разумеется образ содержания колодников, устройство темничное, смешение людей подозреваемых, обвиняемых и обвиненных, слияние разных степеней самого преступления, поведение низших правительств с преступниками, уже наказанными и долг свой правосудию уже заплатившими, наипаче же совершенное пренебрежение и отчуждение христианских утешений“.[135] Царь не ответил на письмо, но обратил на него внимание и запомнил. Аракчеев, изменивший свое отношение к Сперанскому после возобновления с ним личных отношений, в своих разговорах с царем всячески пытался обелить его, склонить Александра к милосердию, подвинуть самодержца к новому призванию знаменитого ссыльного на государственное поприще.[136] Почувствовав благоприятную конъюнктуру, Сперанский обращается к всесильному фавориту с письмом из „Новгородского уезда в сельце Великополье июля дня 1816 /года;

день (число месяца) не обозначен/, приложив к нему и личное послание к императору:

„Гнев Государя для всякого и всегда должен быть великою горестию. Об обстоятельствах, в коих я оному имел несчастье подвергнуться, безмерно увеличили его тягость. Время двукратной моей ссылки, особливо же последней из Нижнего в Пермь;

образ, коим она была произведена;

крутые и бесполезно жестокие формы, кои при сем исполнителями были употреблены;

злые разглашения, везде меня сопровождавшие, все сие вместе поселило и утвердило общее мнение, что быв уличен или, по крайней мере, глубоко подозреваем в государственной измене, одним милосердием Государя я спасен от суда и последней казни. Таково точно есть положение, в коем я нахожусь четыре года с половиною. Я не утруждал Е/го/ В/ еличество/ никакими жалобами, доносами, ожидая всего от Его собственного великодушия“.

Изгнанник, сетуя на то, что время идет, многое забывается, важные свидетели умирают, опасается того, что „сойдет во гроб в виде государственного преступника“, оставив „дочери / своей/ в единственное наследство бесчестное и всех проклятий достойное имя“. Сперанский, горько жалуясь на личные обстоятельства, состояние здоровья, финансовые затруднения, горестно восклицает: „ /.../ у меня дочь невеста и кто же захочет или посмеет войти в родство с человеком, подозреваемым в столь ужасных преступлениях. /.../ Заслужил ли я сии ужасы?

Надежда моя на правосудие и милосердие Государя непоколебимы, но чем более проходит времени, тем более последствия гнева Его тяготеют надо мною“.

Охарактеризовав свое положение, опытнейший дипломат и царедворец переходит к резолютивной части, предназначенной лично царю, подсказывает пути разрешения весьма непростой ситуации:

„Есть два средства исторгнуть меня из сих действий:

Или дать мне суд с моими обвинителями. Есть ли обыкновенные судебные обряды покажутся для сего несвойственными, то Комиссия или Комитет, временно для сего поставленный, могли бы скоро все окончить. /.../ Или же, когда сие средство представится почему либо не совместным: не возможно ли бы было решить все самым простым, хотя несравненно менее удовлетворительным образом: это есть оставить мне способ оправдать себя против слов не словами, а делами, отворив мне двери службы. В каком бы звании или степени гражданского порядка в столице ли или в отдалении, где бы и как бы ни угодно было Г/осударю/ И/мператору/ употребить меня, я смею принять на себя строгую обязанность точным и верным исполнением Его воли изладить все горестные впечатления, кои лично о свойствах моих могли бы еще в душе Е/го/ В/еличества/ оставаться. Есть точка зрения, в коей все случившееся со мною может представиться в виде менее крутом, нежели оно было на самом деле. В 1812 году по вошедшим донесениям Государь Им/ператор/ соизволил удалить Секретаря своего от службы ныне по подробном рассмотрении найдя донесения сии недоказанными, Е/го/ В/ еличество/ соизволяет его употребить таки на службу. Тут ничего нет особенного или чрезвычайного“.[137] Второй пункт представляет собой мастерское изложение письменной мотивировки возможного возвращения Сперанского на государственную службу (император, отменив незаконную ссылку, никоим образом не терял „лица“).

Письмо Сперанского возымело скорые и чрезвычайно важные последствия. 30 августа 1816 г. (в день тезоименитства Александра I) Аракчеев торжественно известил затворника:

„Письмо вашего превосходительства Государю Императору я имел счастие представить, и Его Величество изволил читать не только оное, но и ко мне вами писаное. Какая же высочайшая резолюция последовала, оное изволите увидеть из прилагаемой копии указа, данного правительствующему сенату. Государю Императору приятно будет, если вы, милостивый государь, отправитесь из деревни прямо в назначенную вам губернию.

Указ Правительствующему Сенату.

Пред начатием войны в 1812 ом году при самом отправлении моем к армии доведены были до сведения моего обстоятельства, важность коих принудила меня удалить от службы:

тайного советника Сперанского и действительного статского советника Магницкого;

к чему во всякое другое не приступил бы я без точного исследования, которое в тогдашних обстоятельствах делалось невозможным. По возвращении моем приступил я к внимательному и строгому рассмотрению поступков их и не нашел убедительных причин к подозрениям.

Поэтому, желая преподать им способ усердною службою очистить себя в полной мере, всемилостивейше повелеваю: тайному советнику Сперанскому быть пензенским гражданским губернатором, а действительному статскому советнику Магницкому воронежским вице губернатором. На подлинном подписано собственною Его Императорского Величества рукою:

Александр. Верно: граф Аракчеев. Москва. Августа 30 дня 1816 года“.[138] Текст указа принадлежит Аракчееву и Кочубею, которые всего лишь отредактировали „резолютивную часть“ цитировавшегося письма изгнанника к царю. Именно в таком виде указ воспроизводится во всех послужных (формулярных) списках нашего героя (без упоминания Магницкого), но с существенным дополнением: „Вместе с тем повелеваю продолжить пожалованную ему аренду на следующие 12 лет и производить (сверх 3 т/ысяч/ жалованья и столовых по месту) тот оклад (по 6 т/ысяч/ р/ублей/ в год), которые ему с 17 марта 1812 года был производим“.[139] Закончилось изгнание, но трагедия продолжилась. Царь, отменив ссылку, назначив Сперанского на важный государственный пост, опасается его;

монарху, понимавшему вздорность обвинений сановника в государственной измене, неловко, неудобно, стыдно.

Самодержец не хочет видеть Сперанского, воспрещает появление его в столице даже на короткий срок. Напомним фразу из письма Аракчеева, содержащую недвусмысленное предписание: „Государю Императору приятно будет, если вы /.../ отправитесь из деревни прямо в назначенную вам губернию“. Сперанский как бы и оправдан и как бы оставлен под неким туманным, совершенно невнятным „заподозриванием“. „Причин к подозрениям“ нет, однако требуется „очистить себя“ „усердною службою“. Клеймо изгнанничества и изгойства навсегда осталось на Сперанском. В новое царствование, получая из рук Николая I знаки „отличия беспорочной службы“, Сперанский всегда тяжко уязвлялся тем обстоятельством, что годы ссылки никогда не засчитывались в счет лет его государственного служения.

Получив копию императорского указа, Сперанский без особого промедления отправляется в Пензу. Вдогонку ему из первого департамента Правительствующего Сената был направлен новый указ от 26 сентября 1816 г., дословно повторяющий все положения рескрипта от августа, с припиской: „Правительствующий Сенат приказали: Сие Всемилостивейшее Его Императорского Величества повеление объявить с приведением к присяге“,[140] из которой неизбежно вытекает, что Сперанский на новом месте службы вторично присягал императору Александру Павловичу.

К месту нового служения Сперанский, посетив Москву, Черкутино и Владимир, прибыл 19 октября. Он писал Елизавете, оставшейся в Великополье: „Пенза 22 октября 1816. Третьего дни, в три часа утра наконец достиг я Пензы. В 7 часов я был уже в мундире и на службе.

Стечение зрителей необыкновенное. В крайней усталости Господь дает мне силы. Доселе все идет весьма счастливо. Кажется, меня здесь полюбят. Город, действительно, прекрасный. /.../ Приносят с почты письма;

множество вещей приятных от друзей из Петербурга но от тебя ни строчки. Это не упрек и не жалоба /.../“.[141] После внезапного назначения Сперанского на губернаторский пост виднейшие сановники, еще недавно открыто презиравшие изгнанника, четыре с половиной года назад отшатнувшиеся от него как от носителя „крамольной чумы“, сочли нужным срочно послать ему сервильно фальшивые письма с поздравлениями и льстивыми уверениями в вечной дружбе. Например, Д.П.Трощинский, в прошлом начальник нашего героя, а ныне министр юстиции писал Сперанскому 16 октября: „/.../приемлю сей случай для принесения вам, милостивый государь мой, искреннего приветствия со вступлением вновь на путь государственного служения, на котором известные достоинства ваши, конечно, возвратят вам в полной мере доверенность Монарха“.[142] Сперанский, отринув недавние мечты о полном затворничестве в деревенской глуши, с головой уходит в работу.[143] Он модернизирует систему делопроизводства, уделяет огромное внимание борьбе с коррупцией, покровительствует созданным его трудами народным училищам.

Опытный администратор принимает на службу новых людей, обращая внимание не на их происхождение и связи, а на личные качества и способности. Так, он принимает в свою канцелярию (личным секретарем) безродного пензенского семинариста Козьму Григорьевича Репинского (1796 1876;

дослужился до чина действительного тайного советника), ставшего верным помощником нашего героя на долгие годы, свято сохранившему благодарную память о патроне и много сделавшему для ее увековечивания.

Разумеется, губернаторское кресло было узким, жестким и тесным для Сперанского, привыкшего к деятельности общеимперского масштаба. Однако он с воодушевлением занимался губернскими делами, снискав любовь и уважение у местного чиновничества, дворянства и простых горожан.[144] Служба оставляла достаточно времени для личных занятий.

Добросовестный биограф фиксирует: „Здесь в течение трех месяцев выучился он по немецки так хорошо, что мог читать и объяснять Клопштока и Шиллера;

с тех пор он постоянно следил все главные направления немецкой литературы. Вообще он был чрезвычайно силен в языкознании“.[145] В письме к дочери от 31 октября 1816 г. он жалуется на временную „разлуку с моими греческими и еврейскими седыми бородами“.[146] Конечно, Сперанский не был рядовым губернатором, слепо подчинявшимся столичным циркулярам и славшим ко двору раболепные отчеты. Он вступает в интенсивную переписку с министром финансов Д.А.Гурьевым, которая заслуживает самого пристального внимания историков финансовой и кредитной системы Российской империи.[147] Министр советуется с пензенским губернатором по важнейшим вопросам (государственные кредиты, долги России иностранным кредиторам, „винная часть“, т.е. производство и продажа алкогольной продукции, добыча золота и серебра, „выделка монеты“ и т.д.), получая в ответ исчерпывающие консультации. В письме от 16 июля 1817 г. министр откровенно признавался пензенскому губернатору: „В 1810 году вас и меня поставляли виновниками быстрому тогда возвышению ажио /так !/ на серебро /.../. Все, чего кажется оставалось желать, ограничивалось тем, дабы сколько возможно сохранить достоинство ассигнаций до благоприятнейших обстоятельств: в чем довольно и успели;

ибо 4 х рублевая цена ассигнациям на серебряный рубль постоянно удержана в течение 7 ми лет. Вы сему главным были виновником, споспешествовав в /1/ году к умножению налогов и усилив тем государственный доход гораздо выше моих предположений“.[148] Граф финансист аргументированно дезавуирует одно из главных обвинений, возведенных на Сперанского врагами и завистниками. Соображения Сперанского по финансовым вопросам Гурьев регулярно докладывает царю, который внимательнейшим образом прислушивается к квалифицированным советам своего прежнего сподвижника.

Государь по достоинству оценил финансовые консультации Сперанского, пожаловав ему 23 января 1818 г. „5 т/ысяч/ десятин земли в Саратовской губернии“,[149] присовокупив июля 1819 г. к уже подаренным землям еще „пять тысяч десятин /.../, пашни 350 десятин и лесу дровяного 768 десятин“ в Хвалынском уезде той же губернии.[150] Сперанский, полагая, что пробудет губернатором достаточно долго, купил в Пензенской губернии ( еще весной г.) имение Хоненевку, став полновластным землевладельцем на территории, вверенной его попечению.[151] В письмах Сперанского, наученного горьким опытом изгнанничества, проскальзывают униженно угодливые ноты и обертона, однако и в придворной (притворной ?) лести он сохраняет благородство и независимость души. Следует согласиться с выводом исследователя политических воззрений мыслителя: „Нам представляется /.../ весьма несправедливым, когда Сперанского обвиняли (а иногда обвиняют и теперь) в том, что падение способствовало резкому изменению его взглядов. /.../ к чести Сперанского следует сказать, что если он и падал духом, то в нем всегда таилась и искра веры и надежды в свои политические убеждения“. Далее М.В.Довнар Запольский приводит отрывок из пензенского письма Сперанского к другу А.А.Столыпину ответа на слухи о реформах: „Очистите часть административную. Потом введите установительные законы, т.е. свободу политическую и затем постепенно приступите к вопросу о свободе гражданской, т.е. к свободе крестьян. Вот настоящий ход дела“.[152] Превратности судьбы не смогли поколебать убеждений Сперанского, он остался верен своим идеалам.

Одиночество Сперанского скрасило длительное пребывание дочери (с 20 июня 1817 по октября 1818 г.). Летом 1817 г. В Пензу приезжал Магницкий старый друг, домашний человек, товарищ по несчастью, отбывший свою ссылку и вернувшийся к государственной деятельности.

12 сентября 1817 г. он писал Сперанскому: „Я так привык любить вас, что не могу быть покоен, как скоро хоть пылинка лежит на дружбе нашей. Благодаря Богу мы ее сняли. Пребывание мое в Пензе будет для меня незабвенно“.[153] Сперанский, душу которого терзали воспоминания об удалении из столицы и долгой ссылке, много сил потратил на организацию продажи петербургского дома и новгородского имения. Он хотел избавиться от недвижимости, с которой связывал тяжкие переживания: арест, безвинное заточение. Хлопоты заняли несколько лет, но увенчались успехом. И дом, и имение были проданы. В делах по продаже Великополья самое активное участие принял (с ведома, разрешения и одобрения царя) Аракчеев. Имение было куплено казной (весной 1819 г. под военное поселение) за 140 тысяч рублей;

благодарные крестьяне в память о барине переименовали Великополье в Сперанку.

Успешно справляясь со служебными обязанностями, Сперанский продолжал и свои научные штудии. Так, по поводу возникшей возможности издать перевод трактата Фомы Кемпийского Сперанский писал 28 января 1818 г. виднейшему масону, издателю „Сионского вестника“ А.Ф.Лабзину: „Еще более благодарен вам за предложение ваше об издании перевода моего о Подражании. /.../ Последовало Высочайшее соизволение напечатать на счет Кабинета /еще одна императорская милость!/ /.../Между тем при переписке и при чтении замечены были людьми сведущими в переводе первых трех частей разные неровности и недостатки единообразия в слоге, я истребовал сюда, чтоб пересмотреть и исправить. Вместе с тем прислали ко мне и латинское парижское 1810 года издание, прекраснейший стереотип, несравненно исправнейший, нежели тот латинский экземпляр, с коего я переводил. Таким образом, работа удвоилась, но я близок уже к концу“.[154] Сохранилась также писарская копия его рукописи „О цели общества и наук“, выправленная и заверенная К.Г.Репинским 20 января 1819 г. Отмечая наличие двух мировоззренческих (шире поведенческих) систем: „западной или деятельной и коммерческой, и восточной или созерцательной и тихой“, Сперанский констатирует: „Общество благоустроенное ставит человека в независимость от климата, от страстей человеческих, от собственной его слабости и разврата. Оно не делает его добродетельным и святым, но поставляет в преддверии святости и добродетели“.[155] Жизнь Сперанского в Пензе вошла в привычную и удобную колею, дела шли весьма удачно.[156] Губернатор знал из переписки, из переданных ему устных рассказов, что царь доволен его служением (это подтверждалось оказанными монархом милостями). 4 февраля 1819 г. пензенский губернатор обратился к самодержцу с очередным письмом, в котором попросил об отпуске в Петербург („по домашним делам“). В течение долгих лет император не отвечал на письма Сперанского, прибегая к эпистолярным услугам Балашова, Аракчеева и иных лиц. На сей раз Александр лично ответил Сперанскому, но так, что вновь ввергнул того в смятение и тревогу:

„Царское село 22 марта 1819.

Михаил Михайлович! Более трех лет протекло с того времени, как призвав вас к новому служению, вверил я вам управление Пензенскою Губерниею. Открыв таким образом дарованиям вашим новый путь соделаться полезным отечеству, не преставал я помышлять о способе, могущем изгладить из общих понятий прискорбные происшествия, последовавшие с вами в 1812 м году, и столь тягостные моему сердцу, привыкшему в вас видеть одного из приближенных себе. Сей способ, по моему мнению, был единственный, то есть, служением вашим дать вам возможность доказать явно, сколь враги ваши несправедливо оклеветали вас. Иначе призыв ваш в Петербург походил бы единственно на последствие дворских изменений и не загладил бы в умах оставшиеся неприятные впечатления.

Управление ваше Пензенскою губерниею и общее доверие, кое вы в оной приобрели, будет полезным началом предлагаемого мною способа. Но желание мое стремится к тому, дабы открыть служению вашему обширнейшее поприще, и заслугами вашими дать мне явную причину приблизить вас к себе.

Ныне предстоит для исполнения сего наилучшая удобность.

С некоторого времени доходят до меня самые неприятные известия насчет управления Сибирского края. Разные жалобы присланы ко мне на Губернские начальства и на потворное покровительство, оказываемое оным самим Генерал Губернатором. Быв рассмотрены в Комитете министров, они показались столь важны, что предложена мне оным посылка сенаторов для обревизования Сибирских губерний.

Имев уже неоднократный опыт, сколь мало подобные ревизии достигают своей цели;

кольми паче нельзя ожидать лучшего успеха в столь отдаленном и обширном крае. По сему нашел я полезнейшим, облеча вас в звание Генерал Губернатора, препоручить вам сделать осмотр Сибирских губерний и существовавшего до сего времени в оных управления в виде Начальника и со всеми правами и властию, присвоенных званию Генерала Губернатора.

Исправя сею властию все то, что будет в возможности, облича лица, предающиеся злоупотреблениям, предав кого нужно законному суждению, важнейшее занятие ваше должно быть: сообразить на месте полезнейшее устройство и управление сего отдаленного края и, сделав оному начертание на бумаге по окончании занятий ваших, самим лично привезти оное ко мне в Петербург, дабы имел я способ узнать изустно от вас настоящее положение сего важного края и прочным образом установить на предбудущие времена его благосостояние.

По моему исчислению возлагаемое на вас препоручение может продлится года полтора или по большой мере два. Сего времени я полагаю достаточным вникнуть вам во все подробности сибирских дел и сообразить с точностию лучший порядок ко введению в сии отдаленные губернии.

Таким образом, я надеюсь, что устройство сего Генерал Губернаторства, вами заведенное и которое в начертании вы мне представите по приезде вашем в Петербург, поставит меня в возможность назначить вам преемника с уверенностию о продолжении благосостояния Сибири.

Вам же предоставляю я себе дать тогда другое занятие, более сходное тому приближению, в коем я привык с вами находиться. Пребываю же всегда вам доброжелательным Александр.

Царское село. Марта 22 го 1819 го года“.[157] Через два дня Аракчеев выслал Сперанскому копию Высочайшего распоряжения (датированного тем же днем, что и письмо царя опальному царедворцу): „Указ Правительствующему Сенату. Пензенскому гражданскому губернатору Тайному Советнику Сперанскому всемилостивейше повелеваем быть сибирским генерал губернатором. На подлинном подписано собственною Его Императорского Величества рукою: Александр. Верно:

граф Аракчеев. Царское село. Марта 22 го 1919 го года“, присоединив собственную резолюцию: „ /.../равномерно получите вы с тем же фельдъегерем от Его Величества 10 рублей на подъем“.[158] Сперанский был потрясен. Сбылись предчувствия, мучившие его с 17 марта 1812 г.: его отправляют в Сибирь. Конечно, он едет туда генерал губернатором с практически неограниченными полномочиями, фактически в ранге полновластного наместника царя, но мысль о Сибири области вечной ссылки вечных политических ссыльных вызывала смертный ужас у жителей европейской части страны. Однако и новый удар судьбы Сперанский вынес достойно, хотя опять надолго откладывалось вымечтанное им возвращение в столицу.

Письма от царя и Аракчеева Сперанский получил 31 марта в „четыре часа пополудни“.

На следующий день он писал дочери: „Что сказать Тебе о новом ударе бурного ветра, который вновь нас разлучает по крайней мере на год. Думаю однако же, что Господь даст мне силы перенести и сие огорчение, по всей вероятности, последнее“.[159] 5 апреля Сперанский отправил разным лицам письма, в которых недвусмысленно оценил свое новое назначение.

Так, он писал министру финансов: „В течение нынешнего лета я надеялся иметь удовольствие принести Вашему Высокопр/евосходительству/ лично мою благодарность за все знаки доверия и внимания, кои в продолжение трех лет непрерывно от вас видел. Судьбе угодно было расположить иначе;

вместо Петербурга я нынешним же летом должен быть в Иркутске. По множеству причин отправление сие для меня горестно. После всего, что я испытал, мне простительно видеть вещи с самой мрачной их стороны, но да будет во всем воля Божия!“[160] Все в тот же день (5 апреля) Сперанский писал царю: „Скажу искренно: не без горечи отправляюсь я в Сибирь;

но если бы не имел я дочери, все места, где мог бы я быть Вам угодным, были для меня равнодушны“.[161] В письме к Аракчееву, отправленном с тем же фельдъегерем, Сперанский куда более откровенен: „И неблагодарно и грешно было бы мне уверять вас, что я принял новое назначение мое без горести. /.../ публика знает только два слова: отказ в отпуске и удаление! Я очень обманусь, если голос сей не будет общим“.[162] Аракчеев, несомненно, прочитал письмо Сперанского царю, который попросил своего товарища по мистическим штудиям, министра духовных дел и народного просвещения князя Александра Николаевича Голицына (1773 1844) успокоить и обнадежить сибирского генерал губернатора. Министр писал Сперанскому 22 апреля 1819 г.: „Государь Император, видя из ответа вашего к графу Аракчееву предположение ваше о мнении публики на счет вашего назначения, поручил мне вас удостоверить, что оное произвело вообще хорошее действие. Иные приписывали отличной доверенности к вам поручение края, столь требующего всего попечения Государя по многим отношениям;

другие находили, что сие назначение будет иметь для сибирских губерний самые благодетельные последствия“.[163] Лишь умный, ироничный, честный, проницательный граф Кочубей, испивший горькую чашу многолетней отставки, в письме к Сперанскому от 22 апреля того же года прямо, без обиняков обнажает тайную пружину интриги, осуществленной в отношении пензенского, а ныне сибирского губернатора: „Я часто давал себе отчет о причинах, заставляющих держать вас в удалении, и всегда терялся в заключениях моих. Сомнения никакого нет, чтоб расположения Его Величества не были к вам самые благоприятные. Он, как я слышу, всегда отзывается об вас с большою похвалою и отдает вам полную справедливость. При таковых чувствах и при недостатке способных людей как бы казалось не отыскивать их везде;

но тут то и большая загадка, тут то все и теряются. Иные заключают, что Государь именно не хочет иметь людей с дарованиями, дабы не относимо было им что либо по управлению или иным мерам“.[164] Лучше не скажешь...

Сперанский, собираясь в дорогу, начинает готовиться к новому поприщу. Пензенская губерния, обустроенная, относительно процветающая, с компактным населением не шла ни в какое сравнение с Сибирью плохо изученной в это время гигантской малонаселенной территорией площадью в 10 миллионов квадратных километров. В XVII XVIII веках этим малоисследованным в ту эпоху девственным краем управлял Сибирский „приказ“. Сибирские губернии (Тобольская, Томская и Иркутская) были учреждены лишь в 1800 г. В 1806 г. (вместо уволенного в отставку И.О.Селифонтова) „генерал губернатором Иркутским, Тобольским и Томским“ был назначен член Государственного совета, тайный советник Иван Борисович Пестель (1765 1843;

отец декабриста П.И.Пестеля, позорно отказавшийся впоследствии от казненного сына). Поражает тот факт, что Пестель управлял Сибирью из столицы, где он постоянно проживал. Посадив на местах преданных опричников (гражданских губернаторов и лично преданных ему чиновников), он правил совершенно бесконтрольно, творил беззаконие, произвол, поборы и форменный грабеж обывателей, жестоко преследовал жалобщиков и челобитчиков. Слухи о его противоправных действиях достигли высших петербургских сфер, император вынужден был направить с инспекцией двух сенаторов. После их разоблачительных докладов Александр I решил направить в Сибирь Сперанского для наведения строгого (по возможности) порядка.

Сперанский начал собираться в дальнюю дорогу. Спутниками его стали К.Г.Репинский и подросток Жорж (Егор Егорович Вейкардт (Вейкарт;

сын М.К.Вейкардт, подруги покойной жены сановника). 29 апреля пензенское „дворянство и купечество“ дали прощальный бал в честь покидающего их гражданского губернатора в зале дворянского собрания, украшенного транспарантом:

Почувствовать добра приятство Такое есть души богатство, Какого и Крез не собирал“.[165] Губернию он оставил в управление своему старому товарищу Федору Петровичу Лубяновскому, сенатору, мистику и визионеру (1777 1869).[166] 6 мая (некоторые биографы ошибочно называют 7 мая) после торжественного завтрака и молебна Сперанский отправился в беспримерное „путешествие“ (его собственные слова) протяженностью в 20 тысяч верст. Сибирские маршруты Сперанского легко реконструируются по дневниковым записям, которые он аккуратно вел в дороге,[167] а также по письмам к дочери.

Если по европейской части России Сперанский ехал неспешно, то за уральским хребтом он перемещался стремительно, делая по 200 300 верст в сутки (много раз в день менял лошадей, ел и спал, не раздеваясь, в карете, что было физически чрезвычайно изнурительно).

Итак, Пенза Казань (посещение университетской библиотеки)[168] Пермь. Губернатор и местное чиновничество, несколько лет назад самозабвенно травившие изгнанника, на сей раз встретили облеченного властью сибирского генерал губернатора подобострастно, устроили в его честь бал с льстивыми речами и тостами. Сперанский с горечью писал дочери 18 мая : „Я в Перми и ты можешь себе представить, любезная Елизавета, всю странность, всю противоречивость моих впечатлений. Это есть место моих страданий, училище терпения, покорности и душевного величия“.[169] 21 мая генерал губернатор достиг Екатеринбурга. На следующий день он уже был в Тюмени (фантастическая по тем временам скорость передвижения). Сперанский оставил колоритное свидетельство о посещении этого города: „Купечество изрядное: поднесли хлеб на серебряном блюде. Хлеб принят, а блюдо возвращено“.[170] Присутствовавшие были поражены бескорыстием посланца императора, привыкнув к бессовестным поборам „властей предержащих“.

24 мая Сперанский прибыл в Тобольск, официально вступив в должность, и пробыл там месяц. Генерал губернатор уволил 9 „комиссаров“ за злоупотребления, освободил несчастного „безвинного узника“, по прихоти Пестеля проведшего в заключении 12 лет, навел относительный порядок в чрезвычайно запущенном губернском делопроизводстве. Впрочем, деятельность тобольского губернатора Ф.А.Брина Сперанский (в сравнении с другими губернаторами) расценил как относительно удовлетворительную. 30 июня он прибыл в Омск, где провел ревизию школ и училищ, посетил острог. 5 июля Сперанский достиг Томска. Люди, почувствовав силу нового генерал губернатора, начали жаловаться ему (с большой опаской) на творимые местными властями беззакония. Сперанский все фиксировал (в этом помогала его походная канцелярия, прибывшая 27 мая) и запоминал. В Тобольске Сперанский вступил в члены Библейского общества, состоявшего под покровительством императора. Библейское общество занималось пропагандой христианства среди инородцев, в частности, переводом новозаветных текстов на „остяцкий и самоедский языки“. В этом же городе состоялась важная в жизни Сперанского встреча: могущественный администратор познакомился с молодым капитаном корпуса путей сообщения Гавриилом Степановичем Батеньковым (1793 1863), участником войны 1812 г. и заграничного похода русской армии, будущим декабристом.

Батеньков своим умом и образованностью произвел на Сперанского такое впечатление, что тот не просто взял его в свой аппарат, но сделал домашним человеком.

26 июня Сперанский (вместе с Батеньковым, Цейером и Жоржем) покинул Тобольск.

29 30 он был в Омске. 1 июля генерал губернатор пересек административную границу Томской губернии, где его встретили крестьяне, наслышанные о новом начальнике, обратившиеся к нему с застарелыми жалобами. Сперанский буквально в Барабинской степи „отрешает“ от должностей местного исправника и комиссара, причем обязывает их возместить крестьянам незаконно взысканные (просто отнятые) деньги.

5 июля Сперанский в Томске, где губернаторствовал Д.В.Илличевский, товарищ генерал губернатора по Главной семинарии. Назначенный на пост по протекции Сперанского, Илличевский отличился тем, что по дороге в Сибирь, проезжая через Пермь, приказал не останавливать карету и проехать мимо вышедшего встречать его опального однокашника.

Томский губернатор совершал вопиющие преступления во время своего правления. Сперанский все тщательно расследовал, послал следственные комиссии в Нарым, Енисейск и Туруханск.

31 июля, еще не добравшись до Иркутска, но получив достоверные сведения о превосходящих разумение злоупотреблениях тамошнего губернатора Н.И.Трескина, Сперанский обратился к царю об отстранении томского и иркутского губернаторов: „По общей инструкции сибирскому генерал губернатору предоставлено /право/ сменять, удалять и отрешать чиновников, коих определение зависит от правительствующего сената;

о высших же чиновниках губернских /.../ велено представлять на дальнейшее /Высочайшее/ усмотрение“.[171] Бумаги шли долго (фельдъегери везли их на лошадях через полмира). В сентябре император ответил сибирскому генерал губернатору: „Михайло Михайлович! Гражданских губернаторов, иркутского Трескина и томского Илличевского, предоставляю вам, впредь до окончательного усмотрения, устранить на время от управления губерниями, если по производству дел и вверенному вам обозрению вы найдете сие нужным;

исправление же должности их можете вы поручить на время вице губернаторам. Пребываю /к/ вам благосклонный. Александр. Вильна. Сентября 17 го 1819 г.“.[172] Сперанский получил письмо 20 октября (уже в Иркутске) и тотчас же отстранил преступных администраторов. Когда о Высочайшем рескрипте узнали Пестель и его клевреты, это явилось для них сокрушительным ударом;

Пестель принялся в петербургских сферах всячески интриговать против своего теперь уже заклятого врага.

3 августа Сперанский покидает Томск. Путь его через Ачинск и Енисейск лежит в Красноярск, куда он приезжает 11 августа. С места в карьер генерал губернатор снимает с постов трех комиссаров, которых принуждает выплатить „обиженным“ по 5 тысяч рублей. Через день Сперанский вновь трогается в путь. 16 августа Сперанский арестовывает в Нижнеудинске тамошнего легендарного исправника Лоскутова („первого министра Трескина“), возившего с собой по деревням воз розог для сечения свободных сибирских крестьян, изымает у него тысяч награбленных рублей. Изумленный масштабом лихоимства, Сперанский пишет дочери из Нижнеудинска: „Здесь то настоящая Сибирь и здесь то наконец чувствую, что Провидение, всегда правосудное, не без причины меня сюда послало. Я был здесь Ему действительно нужен, чтоб уменьшить страдания, чтоб оживить надежды, почти уже исчезавшие, и ободрить терпение, слишком утомленное. Через два или три дни /так !/ мы отправляемся в Иркутск /.../ пятьсот верст, два дни пути по здешнему“.[173] 29 августа генерал губернатор попадает наконец в Иркутск, где задерживается на четыре с половиной месяца. Сперанский и его помощники неустанно занимаются служебными расследованиями, вскрывая новые факты притеснений и поборов. В Иркутске Сперанский получает приятное известие о том, что Императорская /Петербургская/ академия наук 12 мая 1819 г. избрала его своим почетным членом. [174] В Иркутске же Сперанский узнает и о выходе в свет его перевода трактата Фомы Кемпийского. 10 декабря он пишет дочери: „Мое намерение было издать сей перевод так, чтоб никто не знал и не подозревал моего имени. /.../ Во время гонения меня между прочими нелепостями подозревали в безбожии или по крайней мере деизме.

В ответ я указал на сей перевод, который взят был и хранился вместе с моими бумагами. /.../ Книга прекрасная, а перевод отличается тем от всех прочих переводов, что он отменно близок и почти буквальный;

со всем тем мне жаль, что все это огласилось“. [175] Масштаб сибирских деяний Сперанского поражает воображение. Помимо следственной и фискальной работы,[176] он занимается множеством важнейших дел: хлебными запасами, винокурением, путями сообщения, расселением ссыльных, соляными промыслами, переселением из европейской части казенных крестьян, замирением инородцев, пропагандой среди них христианства, строительством, устройством казачьих команд, государственными и частными заводами, сбором податей, обменом ассигнаций, народным образованием, организацией китобойного промысла, экспедиций к Ледовитому океану и на Камчатку, народным образованием, руководством дипломатической миссией в Пекине, делами Российско Американской компании и т.д.[177] Скрупулезный исследователь приводит рассказ свидетеля событий (Н.П.Булатова), записанный им 15 февраля 1868 г. о благотворном воздействии Сперанского на судьбы далекого края: „Личность его производила самое благодатное впечатление: светло голубые глаза, симпатичное ангельское выражение лица;

обращение доброе, кроткое совсем не то, что было до него. Он был из поповичей но в нем этого вовсе не было заметно: до такой степени изящны, утонченны были его манеры. Управлял он уже в новом духе. По моему мнению, приезд Сперанского произвел в Сибири переворот во всех отношениях.

/.../ Законы Сперанского имели влияние на Сибирь в том отношении, что ограничивали деспотизм. В старину царствовал совершенный произвол;

со времен Сперанского этого уже не было. Он внес новый дух в управление“.[178] Прекрасные слова благодарного современника.

Многие ставили Сперанского в один ряд с Ермаком, покорившим отдаленный край русской короне: „Как новый Ермак, он присоединил Сибирь к общему порядку и благоустройству Империи“[179]. „Назначенный генерал губернатором Сибири, он своею организаторской деятельностию, можно сказать, вторично приобрел для России этот дотоле мало устроенный край“[180]. Ермак покорил Сибирь силой оружия, Сперанский силой закона.[181] В непосильных для заурядного человека трудах прошел 1819 год, наступил 1820 ый.

Сперанский встретил новолетие в Иркутске неофициальной столице девственного края. января генерал губернатор обратился к царю с донесением о преступлениях, вскрытых двумя „следственными комиссиями“ в трех сибирских губерниях, с информацией об отрешении от должности и предании суду чиновников. Особое внимание государя он обращает на „1.

Злоупотребления в порядке заготовления хлеба для магазинов провиантских, винокуренных и запасных. 2. Злоупотребления в порядке земских повинностей, в налогах и поборах, особливо ясашных. 3. Злоупотребления в движении внутренней промышленности и торговли и введение правил, противных пользам их и свободе“. Вывод Сперанского: „Число людей, прикосновенных в разных степенях, составляет до 216 человек! Сумма одних частных взысканий простирается свыше двух миллионов“.[182] Успешно осуществив свою многотрудную миссию, Сперанский надеется на скорое возвращение в Петербург (хотя бы в европейскую часть империи).

28 января он пишет дочери пространное письмо, в котором, помимо развернутой оценки творчества драматурга Владислава Александровича Озерова (1769 1816), впервые сообщает о своем желании оставить службу: „Лишь бы была свобода жить, где пожелаем. А сей свободы, кажется, лишить меня теперь невозможно. Хотя публичное мнение в России еще весьма молодо:

однако же оно существует и знаю, что оно в мою пользу“.[183] К прискорбию, изгнанник, облеченный властью, но все равно изгнанник, заблуждался...

13 февраля Сперанский отправился в Кяхту ( через Байкал Верхнеудинск Селенгинск) на китайскую границу.[184] Отметим, что впервые за вековую историю Сибири чиновник такого высокого ранга посещал столь удаленные от центра края. Из Кяхты он отбыл в Нерчинск, побывал в Чите, вернувшись в Иркутск 10 марта. 17 марта в „роковой день“ он писал дочери:

„Покорность и гибкость вот все, что нам осталось. Всякий ропот есть бунт против Провидения“.[185] Через два месяца Сперанский предпримет (может быть, первый раз в жизни) попытку бунта.

25 апреля Сперанский записывает в дневнике: „/.../получено письмо графа В.П.Кочубея от 8 марта с означением Высочайшей воли, чтобы я с делами сибирскими прибыл в Петербург в исходе октября сего года“.[186] Генерал губернатор был чрезвычайно обрадован этим известием, окрылен, воодушевлен надеждами на скорое завершение восьмилетнего изгнания.

Однако император (в течение 12 дней) коварно изменил свое решение, о чем Сперанский узнал 7 мая. В этот день он пишет в дневнике: „При письме князя Голицына /получен/ рескрипт от 20 марта, коим возвращение мое отложено до исхода марта будущего 1821 /г./“. [187] Александр Павлович извещал сибирского генерал губернатора: „/.../По окончанию возложенного Мною на вас поручения ожидаю Я возвращения вашего /.../. Рукоположите путь ваш таким образом, чтобы прибыть в Санкт Петербург к последним числам марта будущего года“.[188] Горю Сперанского не было предела, вновь он почувствовал себя безвинно униженным и бессовестно обманутым. Дело свое в Сибири он завершил, доложил монарху о его исполнении, и вдруг новый и такой неожиданный удар.

15 мая в полном отчаянии он пишет дочери, решившись на „бунт“: „Отсрочка сия и сама по себе горестна;

но горестнее еще по смыслу, который, она впоследствии иметь может. Если без всякой видимой причины могли отсрочить до будущего марта: то могут отсрочить еще на год и так далее. /.../ Посему я решился сделать следующее: во первых, с сим же фельдъегерем пишу и к Е/го/ В/еличеству/ и к министрам, что отсрочку сию я принимаю в точном смысле удаления. Во вторых, чрез месяц или два посылаю прошение в отставку, о чем ныне же и предваряю графа Кочубея. /.../ Отставки, вероятно, не дадут;

по крайней мере почувствуют, что нельзя никого держать генерал губернатором поневоле и, следовательно, скорее на что нибудь решатся. Впрочем, я исчислил все последствия. Если меня и уволят от службы: ни ты, ни я ничего не потеряем. Ничего существенного. Время то прошло, когда могли меня теснить по произволу: ибо всему есть конец, даже и народным заблуждениям и моему терпению“.[189] Бунт, правда, состоялся только на бумаге. Никому ничего в этот день Сперанский не написал.

Несколько дней он провел в тяжелых раздумьях о том, что предпринять, как ответить царю и его присным на незаслуженное оскорбление. Царский фельдъегерь покорно ждал.

20 мая Сперанский, собрав всю волю, сдержав и переселив себя, написал три письма. В послании царю Сперанский дипломатично проявил смирение, хотя и выразил свои боль и обиду:

„Мне остается сожалеть, что я или не умел представить ни моего положения, ни положения здешних дел в истинном их виде, или не заслужил доверия к моим объяснениям. Остается желать, чтоб силы мои достаточны были прожить здесь еще почти год, без всякой впрочем вероятной пользы: ибо управлять без людей, без средств и без моральной власти никому и нигде невозможно. Но если и сия жертва нужна, я приношу ее с глубоким чувством прискорбия, но с покорностью и благоговением“.[190] Совсем не верноподданнейшая тональность.

В письме к князю Голицыну Сперанский обращает внимания на бессмысленность с позиции дела продления его изгнания: „/.../мне остается влачить здесь почти целый год в бездействии. Я называю бездействием поверхностное отправление текущих дел и терпимость беспорядка и злоупотреблений. Я могу их остановить, но не истребить: ибо порядок управления, краю сему свойственный, остается тот же;

исправить его я не могу;

люди остаются те же, переменить их некем“.[191] А вот в откровенном письме к графу В.П.Кочубею от того же числа (20 мая) изгнанник дает выход своим ярости и гневу: „Из полуофициального моего письма изволите усмотреть, каким образом первое движение Государя, всегда мне благотворное, успели переменить,[192] точно так же, как и в Перми первое движение, мне с достоверностью тогда означенное, было вызвать меня в Петербург, второе проводить меня за присмотром в деревню. /.../ мудрено ли в течение девяти месяцев найти причину и наконец решиться вовсе заточить меня в Сибири /.../. Если отставка последует, то вероятно с запрещением въезда в столицы, и я отправлюсь умирать в Пензу. /.../ если не дадут отставки, то по крайней мере сим я решительно заявлю, что служу здесь поневоле, а сделать поступок мой гласным я всегда имею способы;

пусть же знают, что девять лет, без суда и малейшего обвинения, влача меня по всей России, наконец заточили в Сибирь. Сей пример, если не для меня, то для других пригодится“. И все же Сперанский не решился потребовать отставки. В конце письма он в одной фразе очертил бытовые условия своего жительства в столице Сибири: „Дому нет ни в одной из трех губерний;

в Иркутске осталась одна развалина, 13 лет никем уже не обитаемая;

везде помещение самое скудное;

морозу 40 градусов;

всю зиму я в двух комнатах и не выходил из теплых сапогов“.[193] Скрепя сердце, Сперанский продолжил управление Сибирью. Прожив почти год в Иркутске, он отправляется в новое „путешествие“. Выехав 1 августа, он следует маршрутом:

Томск Барнаул Змеиногорск Семипалатинск Омск. 8 октября он вторично прибывает в Тобольск, где остается до 8 февраля 1821 года.

16 октября он пишет дочери письмо, в котором упоминает главную литературную сенсацию года вольнодумно пародийную поэму А.С.Пушкина „Руслан и Людмила“, вызвавшую бурную полемику: „Руслана я знаю по некоторым отрывкам. Он /Пушкин/ действительно имеет замашку и крылья гения. Не отчаивайся;

вкус придет;

он есть дело опыта и упражнения. Самая неправильность полета означает тут силу и предприимчивость. Я так же, как и ты, заметил сей метеор. Он не без предвещания для нашей словесности“.[194] Любопытный факт: в Тобольске Сперанский занимается расследованием деятельности местной масонской ложи, результаты которого отправляет в Петербург.[195] Большое внимание в последние месяцы своего сибирского „сидения“ Сперанский уделяет облегчению положения инородцев (прежде всего киргизов (казахов), которые из за невыносимых притеснений и поборов вынуждены были откочевывать в Китай).[196] Однако сердце Сперанского рвется в столицу, к любимой дочери, которой он столь давно не видел.

8 февраля 1821 г. Сперанский, завершив Сибирскую эпопею, выезжает из Тобольска.

Маршрут его стремителен: делая в сутки по 300 верст, он проезжает Екатеринбург (11 февраля), Пермь (15 февраля), Казань (17 февраля), Симбирск (19 февраля). 25 февраля он прибывает в полюбившуюся ему Пензу, где останавливается на отдых, встречается с начальством и горожанами. 6 марта он покидает гостеприимный город, где хорошо помнят прежнего гражданского губернатора, и через Козлов и Тамбов 11 марта прибывает в Рязань. В этом городе губернаторствовал тогда старинный враг Сперанского А.Д.Балашов, который, заискивая теперь перед сибирским генерал губернатором, устраивает в его честь обед. Во время приема Балашов сообщает Сперанскому полуправдивые сведения о причинах „падения“ и ссылки нашего героя. Отводя свою причастность к этим трагическим событиям, Балашов перекладывает всю вину на Армфельта, чей „удар“ был направлен не только на Сперанского, но и на министра финансов графа Гурьева и на самого рязанского губернатора. [197] 14 17 марта Сперанский провел в Москве. 22 марта он прибыл в Царское село, где его обняла горячо любимая и любящая дочь. К вечеру он был в Петербурге,[198] где остановился в трактире (собственный дом был продан).[199] Встреча с царем была далеко впереди.

Некоторые биографы пишут о том, что Александр в течение двух месяцев не желал видеть Сперанского. Это не так: император надолго уехал из России. Еще 4 января государь (вместе с братом Николаем) отправился на конгресс „Священного союза“, который проходил с 26 января по 12 мая 1821 г. в городе Лайбахе (ныне: Любляна, столица Словении). Лайбахский конгресс был продолжением конгресса в Троппау (ныне: Опава), начавшегося еще в октябре 1820 г.

Русский император выехал в Лайбах, крайне обеспокоенный революционным брожением в Европе (Испания, Португалия, Сицилия, Неаполь). Революция в Неаполе так напугала европейских монархов, что по решению конгресса 21 марта 1821 г. австрийская армия заняла Неаполь, установив там контрреволюционный террор. Сетования историков по поводу отвержения Сперанского Александром не имеют фактического основания: монарх вернулся в Петербург лишь в конце мая.

24 марта Сперанский пишет царю: „/.../По Высочайшему соизволению прибыв В С/анкт/ Петербург имею донести, что в губерниях, Высочайше мне вверенных, дела, от местного управления зависящие, имеют установленное движение. До того времени, как обстоятельства дозволят представить Высочайшему Вашего Императорского Величества усмотрению собранные мною сведения, я займусь здесь предпочтительно двумя предметами: 1) устройством питейного сбора, 2) устройством соляного управления“.[200] Потянулись недели ожидания, заполненные трудами теперь по финансовой части, обработкой сибирских расследований и отчетов, скрашенные общением с совсем уже взрослой дочерью, светскими раутами, посещением театров (этих незатейливых радостей Сперанский был лишен долгие годы). 15 апреля 1821 г. Сперанский взволнованно пишет верному другу:

„Все ко мне здесь весьма добры, но положение мое тем труднее: ибо на всех угодить невозможно.

О возвращении Его Величества нет ничего верного. Все слухи не имеют твердых оснований, и мы все живем в надеждах от одного курьера до другого“.[201] Царь приехал 26 мая. Томительно тянулся день за днем, монарх не приглашал к себе Сперанского.

Дата встречи императора со своим в прошлом ближайшим помощником, совопросником и соответчиком достоверно (часто ошибочно называются другие датировки) устанавливается по камер фурьерскому журналу: „В четверг. 2 июня. Его Величеству в кабинете представлялся Сибирский ген/ерал/ губернатор Сперанский“.[202] Никто достоверно не знает, что чувствовали два великих человека после девятилетнего расставания, о чем молчали (разговор был в принципе довольно пустой: царь принял бумаги, извинился за промедление с встречей, посоветовал дружить с Аракчеевым). Подлинные свои чувства император и Сперанский, сокрыв от всех, унесли в могилу.

Общим местом у всех биографов без исключения является утверждение о том, что Александр принял Сперанского достаточно небрежно,[203] автоматически возобновленные отношения были весьма поверхностны и прохладны, император избегал встреч с прежним фаворитом и т.д. Бесстрастный камер фурьерский журнал опровергает подобные недостаточно аргументированные суждения. Начиная с 16 июня Сперанский постоянно получает приглашения отобедать с императорской четой (речь идет именно об интимных трапезах на 8 10 персон, а не о торжественных приемах с сотнями приглашенных). Стандартная запись в камер фурьерском журнале выглядит следующим образом (речь идет об обедах в Царском селе): „За обеденным столом Их Императорские Величествы /так !/ кушали в Арабейской комнате в 3 часа пополудни в следующих особах“ (идет список приглашавшихся к столу). Так вот, вновь якобы отвергнутый Сперанский отобедал с 16 июня по 23 октября 1821 г. с монаршьей четой 31 (тридцать один) раз. 3 и 9 ноября, а также 17 декабря Сперанский обедает с царем без дам в присутствии Аракчеева и трех четырех ближайших генералов.[204] Итого: за полгода 34 обеда с царем.

Это отнюдь не прохладные, а весьма тесные отношения, свидетельствующие о том, что Сперанский почти мгновенно снова становится близким императору человеком, лично угодным и приятным, вхожим в самый сокровенно узкий круг приближенных монарха виднейших сановников империи (Аракчеев обедал с царем, например, не в пример реже).

Итак, Сперанский вернулся в большую жизнь, в большую политику, начался второй этап его служения в масштабе всей империи. Царь, отрекшийся от либеральных мечтаний юности (последние сполохи вольнолюбивых устремлений видны в его речи, сказанной весной 1818 г. в сейме Царства Польского), принял решение с максимальной пользой применить в государственных делах ум и дарования Сперанского. Уже в мае июне 1821 г. остававшийся в своем звании сибирский генерал губернатор подготовил пространный документ, в котором отверг идею соединения губерний в укрупненные „наместничества“. [205] Сперанскому (настолько часто он встречался с императором) была предоставлена служебная квартира в Царском селе. Прожив длительное время у А.А.Жерве, Сперанский снял квартиру по протекции руководителей армянской общины в доме Армянской церкви (Невский, 42;

по старой нумерации дом 44). В 1999 г. на стене здания была установлена мемориальная доска с текстом: „В этот доме с 1823 по 1832 год жил выдающийся государственный деятель Михаил Михайлович Сперанский“.

Еще до встречи с царем и получения новых назначений Сперанский единогласно был избран почетным членом Российской академии наук. Диплом, оформленный 15 июня 1821 г, подписали президент (вице адмирал А.С.Шишков) и „непременный секретарь“ (П.И.Соколов) академии. В сопроводительном письме от 16 июня П.И.Соколов извещал сибирского генерал губернатора: „Императорская Российская Академия, уважая в полной мере отличные познания Вашего превосходительства в науках, ревностное усердие к языку российскому и труды, для пользы отечественной словесности Вами подъятые, избрала Вас, в 21 й день минувшего мая, по предложению Господина Президента, на основании 5 й статьи главы IX Устава своего почетным членом“.[206] Современники чрезвычайно высоко ценили литературное дарование Сперанского, его реформаторскую (преобразовательную, революционную) деятельность в сфере профессионального юридического языка. Так, П.Д.Рунич писал в статье „Погребение графа Сперанского“: „Что Карамзин сделал для русской словесности /.../, то сделал Сперанский для Правительственного слога. /.../До него и слог сей и самый почерк были варварские;

в чем согласятся со мною все, подобно мне, начавшие и продолжавшие сорок лет назад гражданскую службу“.[207] Другой биограф справедливо писал о том, что Сперанский оказал отечественной словесности важнейшую „услугу“, „преобразовав русский канцелярский слог, который дошел было до крайней запутанности: все, что ни писал Сперанский даже и по обыкновенным делам, было образцом прекрасного изложения“.[208] Академик А.В.Никитенко в речи, произнесенной „в годичном собрании Императорской Академии наук“ 29 декабря 1870 г., поставив Сперанского („гениального писателя“) в один ряд с Ломоносовым и Карамзиным, так охарактеризовал его литературный талант: „Сперанский распоряжался средствами отечественного языка с полной властью, свойственною высшим дарованиям и высшим идеям;

это особенно выражалось в сфере идей государственных, где было настоящее место его деятельности. /.../ Это был язык литературный и его то в обновленном и усовершенствованном виде он внес в сферу правительственную, приспособив его ее особенным предметам и требованиям. Во всем, что им написано, господствуют неукоризненная /так !/ правильность и чистота выражений;

каждое слово поставлено на своем месте, каждый сгиб или оборот речи сообразны с свойством мысли и ее оттенками“.[209] Подобные суждения современников можно умножить.

Вскоре после возвращения из Сибири Сперанский назначается на новые должности. июля 1821 г. он был определен „членом Государственного совета по Департаменту законов“.

Запись в формулярном списке снабжена подстрочным примечанием: „Всемилостивейше было /повелено/ Сперанскому возобновление работ по Гражданскому и Уголовному Уложению в Комиссии составления законов и в Государственном совете“.[210] Высочайшим указом предписывалось: „Государственному совету. Тайному советнику Сперанскому Всемилостивейше повелеваем присутствовать в Государственном совете по Департаменту законов. На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано тако: Александр. Царское село июля 17 1821 года. С подлинным верно: За Государственного секретаря статс секретарь А.Оленин“.[211] Днем раньше Сперанский был введен в Сибирский (стал регулярно проводить заседания под председательством графа Кочубея с 28 июля) и Азиатский комитеты. Разумеется, Сперанский стал „мозговым центром“ и, пожалуй, единственным подлинным „двигателем“ дел в Сибирском комитете. Приведем мнение компетентного исследователя: „Деятельность по Сибирскому комитету составляет второй период сибирской деятельности Сперанского;

этот период гораздо продолжительнее первого. Он обнимает пространство времени с 1822 по год. Можно положительно сказать, что в продолжение этого времени Сперанский был не только душою, но и единственным деятелем в комитете. Роль других состояла только в обсуждении мер, предполагавшихся Сперанским и, большею частью, в безусловном согласии на них“.[212] В работе Азиатского комитета Сперанский также принял самое активное участие.

Приведем архивную запись от 16 июля того же года: „В заседание Азиатского комитета сего числа, член оного статс секретарь граф Нессельрод /так !/ объявил, что Государь Император Высочайше указать соизволил присутствовать в оном генералу от инфантерии Ермолову и тайному советнику Сперанскому;

вследствие чего они и приглашены им, графом Нессельродом, к принятию участия в занятиях Комитета“.[213] Вслед за назначениями не заставила себя ждать новая монаршья милость. Процитируем архивный документ: „Указ Правительствующему Сенату. Участок земли, по решению Правительствующего Сената поступивший в казенное ведомство /.../, Пензенской губернии Чембарского уезда, в коем кроме неудобных мест /так !/ заключается три тысячи четыреста восемьдесят шесть десятин шестьсот девяносто семь сажень удобной, Всемилостивейше жалуем тайному советнику Сперанскому в вечное и потомственное владение, повелевая отвесть ему оный с исключением из казенного ведомства и оброчного оклада. Александр. В Царском селе августа 1821 года“. [214] Жизнь Сперанского казалась безоблачной (на первый взгляд). Однако царь ничего не забыл и не простил. Много общаясь со Сперанским по многоаспектным служебным делам, император противился внеделовым контактам его с другими сановниками. Сохранилась запись рассказа генерал лейтенанта Арсения Андреевича Закревского (1786 1865), сделанная ноября 1861 г. Свидетель повествует о том, что летом 1821 г. он вечерами часто гулял по царскосельскому парку вместе со Сперанским, Ермоловым, Иоаннисом Каподистрия (в русском обиходе: Иваном Антоновичем;

1776 1821;

греком по происхождению, статс секретарем министерства иностранных дел, в будущем первым президентом Греции). Узнав о совместных прогулках Сперанского с придворными, „царь через фрейлину выразил неудовольствие:

„Скажите от меня Закревскому, что я не желал бы, чтобы он и друзья его гуляли со Сперанским, даже чтоб они очень сходились““.[215] Испуганные придворные стали избегать общества Сперанского.

Лето осень 1821 г. Сперанский посвятил завершению сибирских дел. Труды генерал губернатора ознаменовались грандиозным успехом. Отчет о „ревизии“ был рассмотрен октября 1821 г. Сибирским комитетом во главе с графом Кочубеем. Пестель, Трескин и Илличевский были обвинены в противозаконных действиях и уволены со службы (указом от января 1822 г.). По протекции Сперанского дела в отношении Пестеля и Илличевского были прекращены. Трескин же (иркутский губернатор) был предан суду, лишен чинов и орденов с запрещением въезда в столицы. По предложению генерал губернатора была осуществлена реформа управления Сибирью: „Сибирь, по представлению Сперанского, была разделена указом 26 го января 1822 года на Восточную и Западную, а затем 22 марта назначены тоже по его выбору новые в каждую часть губернаторы /.../. /.../все проекты Сперанского по Сибири, миновав Государственный совет, но по рассмотрению их в особом комитете, были утверждены Государем 22 го июля 1822 года. /.../ С утверждением нового сибирского учреждения прекратились личные работы Сперанского с Императором“.[216] Последняя фраза ошибочна, и после завершения сибирских дел Сперанский определенное время деятельно работал вместе с императором (историк не был знаком с дневником сановника).

Параллельно с сибирскими нововведениями Сперанский осенью все того же 1821 г. занят составлением „Обозрения дел по Комиссии законов /так !/“. Первая страница документа содержит собственноручную помету автора: „Читано Е/го/ И/мператорскому/ В/еличеству/ 30 сентября 1821. На Каменном острову /так !/“. В своем обзоре Сперанский докладывает самодержцу о том, что до 1809 г., т.е. до начала работы Сперанского в комиссии, она ничем дельным не занималась. В период же с 1809 по 1812 гг. было „приступлено к действительным работам и составлены проекты: 1) двух частей Гражданского Уложения;

2) Торгового Уложения“.

Далее в „обозрении“ развертывается целый план реформ в области законодательства.

Сперанский (редкий случай) в докладе императору обрушивается на своего заклятого врага (например: „Комиссия есть Розенкампф и ничего более“).[217]).

Дела не отменяли житейских забот и хлопот государственного мужа. Любимая дочь Лизонька давно выросла, превратившись во взрослую (по тем временам) незамужнюю барышню (девушки тогда весьма рано выходили замуж, Елизавета засиделась „в девках“). Она унаследовала от матери одухотворенную красоту, от отца несомненное литературное дарование (писала стихи и прозу).Отец выхлопотал ей фрейлинское звание. Приведем Высочайший „указ Придворной конторе“: „Дочь сибирского генерал губернатора тайного советника Сперанского Елизавету, дочь гофмейстера двора Его Высочества Великого Князя Николая Павловича графа Модена Аделаиду и княжну Параскеву Хилкову Всемилостивейше пожаловали Мы во фрейлины к Их Императорским Величествам Государыням Императрицам. /Александр./ В Царском селе 14/ го/ октября 1821 /года/“.[218] Забегая вперед, скажем несколько слов о замужестве Елизаветы. Фрейлина Сперанская, дочь в недавнем прошлом опасного опального изгнанника, в мгновение ока стала желанной невестой. Отец познакомил ее с племянником могущественного графа Кочубея Александром Алексеевичем Фроловым Багреевым (1785 1845), дипломатом, участником войны 1812 г., в то время черниговским гражданским губернатором. Жених был существенно старше невесты, до нас дошла никак и ничем не подтвержденная легенда, что у Елизаветы был другой избранник, что она противилась браку с сыном родной сестры Кочубея.

Ухаживания черниговского губернатора (он был в длительном отпуске в столице) возымели последствия. 6 февраля 1822 г. счастливый Сперанский записывает в дневнике:

„Понедельник. Объяснение А.А./Фролова Багреева/ с Лизою у меня в кабинете./.../Сердце мое привыкает к радости. Отсюда, с 6 февраля, начинается новая епоха /так !/ моего бытия“.[219] До поры до времени о свадьбе решили молчать. Будущий муж уехал к месту службы.

28 апреля Сперанский писал в Чернигов жениху дочери, узнав о согласии на бракосочетание „матушки“ Фролова Багреева: „Хотя не получили еще мы соизволения вашего батюшки, но решились предварительно донести Государю. Вчерашний день, окончив обыкновенную работу, я сие исполнил. Его Величество соизволил при сем случае отозваться о вас с удовольствием и похвалою. Вы можете себе представить, как мне было сие приятно. Сделав сей шаг, мы поступим /так !/ на будущей неделе к формальным объявлениям и визитам. /.../ Прошу не величать меня отныне в письмах ни милостивым государем, ни превосходительством.

По счастью это уже поздно“.[220] Сперанский, хлопотавший о новом отпуске для жениха дочери, уведомлял его об объявленной помолвке 5 мая 1822 г.: „Поздравляю вас, любезный Александр Алексеевич, настоящим женихом, а Елизавету настоящею невестою. В минувшее воскресенье она получила соизволение Государыни Императрицы во всех формах, и в тот же день весь город узнал тайну, столь долго и столь худо хранимую“.[221] Сперанский был счастлив первый раз за долгие годы. 28 июня 1822 года он писал матери:

„При сем считаю долгом Вас уведомить, что с благословением Божиим и моим внучка Ваша Елисавета /так !/, помолвлена за действительного статского советника Александра Алексеевича Багреева /так !/, человека отменно доброго и почтенного. Он служит губернатором черниговским. Брак назначен здесь в следующем июле месяце;

а в августе или сентябре они отправятся в Чернигов, где его отчизна и поместье. Прошу Вас их заочно благословить и помнить в Ваших молитвах“.[222] Торжественное венчание состоялось 16 сентября 1822 г.[223] Через некоторое время молодые уехали в Чернигов, Сперанский опять остался один. Тяготясь одиночеством, он писал дочери 14 ноября 1822 г.: „Пошел слух, что меня более не увидят в обществе;

что, не имея в нем более нужды, я брошу все приязни и знакомства. Не отгадали, ибо гадали в дурную сторону;

хотя и не без тягости, но я являюсь везде, где бывал с тобою. Отстану, но не вдруг, а постепенно“.[224] Сперанский появляется в обществе для того, чтобы (вот уж никак не характерно для его личности) подробно информировать отбывшую в провинцию дочь о светских новостях, сплетнях, свадьбах, крестинах, модах, литературных новинках и т.д. Приведем отрывок из весьма содержательного письма от 16 „генваря“ 1823 г.: „Было годовое собрание в Российской академии. Стечение знати чрезвычайное. /.../ Карамзин читал отрывок из десятого тома его Истории: смерть Димитрия и восшествие на престол Годунова. Читал прекрасно. Гнедич читал перевод Жуковского /так !/ из Илиады взятие Трои и картину Лаокоона. Перевод прекраснейший. Как скоро он появится где либо в печати, я пришлю его. Читано худо. К/нязь/ Шаховской читал две сцены: перевод из Аристофана изрядно читали также перевод из Тита Ливия. Все сии переводы доказывают, по крайней мере, что мы опомнились и начинаем учиться (faire des etudes) не с списков, но с подлинников, добрый знак. Стихи Жуковского так сильны и так верны, что не мог не узнать в них Вергилия. Они произведут в одних охоту, в других раскаяние и вообще уважение к древним“. [225] В первую годовщину свадьбы дочери (16 августа 1823 г.) Сперанский писал ей: „Неужели прошел год с того времени, как любезная моя Елисавета /так !/ замужем время есть большой чародей то выше леса, то ниже травы;

иногда очень длинно, иногда чрезвычайно коротко“.[226] В письмах к дочери, дышащих любовью и нежностью, великий государственный деятель раскрывает свою душу. В феврале 1824 г. Сперанский узнал долгожданную новость (письмо шло из Чернигова в Петербург неделю) о рождении внука. 18 февраля он зафиксировал в дневнике: „Родился Михаил в 10 1/2 часов февраля 11 го в понедельник на Масленице после долговременного ожидания и после 2 х дневного /так !/ страдания матери“.[227] Разлука с семьей (Сперанский несколько раз приезжал в Чернигов) со временем стала невыносимой. 15 апреля 1824 г. он обратился к императору с Всеподданнейшим прошением („всенижайшей просьбой“) о переводе зятя в Петербург: „Одиночество мое здесь болезненные припадки, с летами возрастающие и впереди мрачным уединением мне грозящие, наконец прещение /так !/ совести частыми отлучками прерывает ход службы и бремянит /так !/ внимание Вашего Величества частыми отпусками для свиданий с дочерью, в коей одной заключается все мое семейственное благо, все сии причины, строгому долгу службы посторонние, но чувству милосердия, чувству сердца Вашего внятные, дерзаю представить в ходатайство и оправдание“.[228] Государь исполнил просьбу Сперанского: зять был переведен в столицу, назначен членом совета министерства финансов, управляющим Государственным заемным банком, дослужился до чина Тайного советника, стал сенатором (1834 г.). Петербургское жалование А.А.Фролова Багреева составляло примерно 11 тысяч рублей в год, Сперанский дополнительно ежегодно выдавал зятю 25 тысяч рублей.[229] Любопытно, что они (Сперанский, дочь, зять, внук и Г.С. Батеньков) жили в одной квартире на Невском, вели совместное хозяйство, имели общую прислугу, выезд и т.д.

О финансовой стороне семейной жизни Сперанских Багреевых за 1824 г. красноречиво свидетельствует „приходо расходная книга“ бюджета сановника, которую аккуратно вел К.Г.Репинский. Приведем итоговую запись: „Всего в 1824 году /истрачено/ 31 790 рублей.

Против прихода передержано 107 рублей 49 копеек. Наем дома 5083 рублей /так !/ 33 коп/ ейки/. Поправка оного. Освещение. Отопление. Покупка вещей для оного и мытье полов: рублей 72 коп/еек/. Содержание конюшни. Наем лошадей и поездки за город. 3960 рублей.

Наем извозчиков и кучерам. 149 рублей 34 коп/еек/. Смазка экипажа. 11 рублей 85 коп/еек/. Итого: 4221 рубль 19 коп/еек/. Книги 2869 рублей 45 копеек. Нищие: 729 рублей 12 коп/ еек/“.[230] Вернемся к рассказу о служебных делах Сперанского, о его совместной работе с императором, причинившим столько горя нашему герою. Бесценным источником информации является дневник Сперанского, в который он скрупулезно (правда, очень кратко) заносил важные сведения.

1821 год. Запись от 8 сентября: „Четверток. Обед во дворце. После обеда разговор с гр/ афом/ Нессельродом /так !/. На мой вопрос он дал мне разуметь, что сносится со мною по Высоч/айшему/ повелению“. С ведома императора канцлер дает Сперанскому читать депеши Меттерниха, посвящает его в высшие дипломатические секреты империи (Л. 10). 24 сентября Сперанский в один день посещает супругу государя и его многолетнюю возлюбленную Марию Антоновну Нарышкину (1779 1854) (Л. 10 об.). 27 сентября: „Царское село. 27. Вторник.

Утро;

свидание с Государем в саду“ (Л. 11). „Октябрь. Царское село. 9. Воскресенье. Свидание с Е/го/ В/еличеством/ в саду. Разговор об университетских делах“ (Л. 14). „15 /октября/.

Суббота. Пред столом Государь объявил мне о пожаловании Елисаветы фрейлиною“ (Л. об.). „Октябрь. 19. Середа. Свидание с Государем“ (Л. 17). „20 /октября/. Четверг. Свидание в саду с Государем, упомянуто о гербовом налоге“ (Л. 17). Настораживает некоторая конспиративность встреч с царем „в саду“, глубокая осень, холодно;

Александр предпочитает свидания со Сперанским с глазу на глаз, без свидетелей, без чужих ушей. „З. /Ноябрь/. Четверг.

Обед у Г/осударя/ И/мператора/. В 6 ть часов работа“ (Л. 21 об.). Далее следуют записи об обедне во дворце, об обеде у вдовствующей императрицы. В декабре появляется трагическая запись: „Декабрь. 10. Суббота. Вечер в Смольном монастыре. Праздник. Г/осударь/ И/ мператор/ избегал всякого со мной разговора. Работы с 25 ноября не было. Первый знак охлаждения“ (Л. 30 об.). Сперанский ошибся: общение с царем вскоре возобновилось, но уже никогда не было столь интенсивным.

Наступил 1822 год. Запись 20 января: „Пятница. В вечеру в 6 м часу работа у Е/го/ В/ еличества/. Свидание с гр/афом/ Аракчеевым. Известие, что указы по Сибири подписаны“ (Л. 41). „Февраль. 2. Работа у Г/осударя/ И/мператора/ (Л. 41 об.). Далее в течение года свидания с императором (достаточно частые) происходят на публике, на заседаниях Государственного совета, на праздниках, на балах и т.д.

Сперанский фиксировал в дневнике далеко не все события своей личной и служебной жизни. Так, нет записи о его резком столкновении с князем Голицыным, обвинившим его в безбожии. Сперанский писал императору 18 января 1822 г.: „Святоши запишут меня в безбожники;

противники их будут о мне сожалеть и причислять к своей стаде /так !/, а я, равно гнушаясь теми и другими, принадлежу и желаю принадлежать единственно и исключительно Вам. В Вас, Всемилостивейший Государь, в Вашем образе мыслей, равно от той и другой крайности удаленном, могу я искать и надеюсь всегда найти твердую защиту против всех хитросплетенных тонкостей врагов моих, врагов, ни десятилетним молчанием, ни кротостию всего моего поведения, ни уступчивостью моею, можно сказать, безмерною, ничем не умолимых“.[231] Царь, которому Сперанский напомнил о старом дружестве, о безвинных страданиях, вызванных злобной клеветой, оставил нападение Голицына без последствий.

Общение с царем ненадолго возобновляется в 1823 г. „22 января. В кабинете Его И/ мператорского/ В/еличества/“ (Л. 76 об.). „Февраль. 25. Работа у Е/го/ И/мператорского/ В/еличества/ журналы Совета по уложению“ (Л. 77). „Работа у Е/го/ Величества/“ (б.д.;

Л.

79). „Май. 16. Работа у Е/го/ В/еличества/ на К/аменном/ острову /так !/“ (Л. 81). „Май. 21.

Обедня во дворце во фраке. Обед у Г/осударя/ И/мператора/ /.../ после у Государя в Кабинете“ (Л. 82). Позднейшие (приватные) встречи с императором в дневнике Сперанского не зафиксированы. Как прежде, были встречи на людях, совместное участие в публичных государственных актах, но личные свидания, видимо, прекратились навсегда.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.