WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

НАУЧНАЯ БИБЛИОТЕКА Д. И. Луковская С. С. Гречишкин В. И. Морозов МИХАИЛ МИХАЙЛОВИЧ СПЕРАНСКИЙ (МАТЕРИАЛЫ К БИОГРАФИИ) im WERDEN VERLAG МОСКВА AUGSBURG 2001 С О Д Е Р ЖА Н И Е Введение

......................................................................................................................... 3 Примечания к „Введению“......................................................................................................................... 5 Глава I Эпохи Екатерины Великой и Павла I.................................................................. 6 Примечания к „Главе I“............................................................................................................................ 20 Глава II Эпоха Александра I.......................................................................................... 26 Примечания к „Главе II“.......................................................................................................................... Глава III Эпоха Николая I.............................................................................................. К иллюстрациям.......................................................................................................... © „Im Werden Verlag“, © Д.И. ЛУКОВСКАЯ, С.С. ГРЕЧИШКИН, В.И. МОРОЗОВ, info ВВЕДЕНИЕ Имя графа Михаила Михайловича Сперанского (1772 1839), члена Государственного совета, действительного тайного советника, полного кавалера высших российских орденов, принадлежит к не столь уж пространному списку имен крупнейших государственных деятелей России за всю ее многовековую историю. Реформатор, сопоставлявшийся с титаническими фигурами Петра Великого и Александра II, государственный муж, служивший трем государям, непревзойденный кодификатор („русский Трибониан“), основатель российских юридической науки, теоретического правоведения и специального „законоведческого“ образования, фундатор современного русского юридического языка, Сперанский вызывал искреннее восхищение и столь же искренние неприязнь, отторжение (вплоть до ненависти) у современников и потомков.

[1] Люди, служившие под непосредственным руководством Сперанского, испытывали по отношению к патрону чувства, замешанные на восторге и преклонении (отсюда житийная слащавость у многих мемуаристов). Либеральные (до 1917 г.) исследователи, советские (в первую очередь) и постсоветские историки общественно политической и правовой мысли, как правило, относились (относятся) к Сперанскому предвзято как к теоретику и практику бессмертной российской бюрократии, авторитетному пестователю чиновничества, творцу бесчисленных образцовых „бумаг“, осуществленных и неосуществленных государственных „прожектов“, напрочь забывая о том, что в конце XVIII начале XIX столетий эти слова (бюрократия, чиновничество) не имели позднее приобретенного уничижительного лексического значения (оттенка). Исследователи, отдавая (иногда не отдавая) Сперанскому дань справедливого уважения, любят рассуждать о том, что он не сделал, о сервильности и лукавом царедворстве „поповича графа Российской Империи“. Главное в том, что Сперанский вот уже 160 лет „вечный“, живой и полнокровный персонаж отечественной истории, вызывающий горячие споры и полярно противоположные суждения и оценки.

Высочайшие всплески исследовательского и читательского интереса к необыкновенной личности и необыкновенной жизни (полной взлетов и падений) мыслителя и государственного деятеля отчетливо проявляются в переломные эпохи жизни нашего отечества (реформы Александра II „выученика“ Сперанского в самом точном значении слова, модификация самодержавия после Первой русской революции, крушение советской империи и мучительное становление демократической России). Судьба реформатора явно и неявно проецировалась на судьбы его близких и далеких последователей.

Настало время детально, сухо, без эмоций изложить канву „баснословной“, выражаясь языком той эпохи, жизни (событийной и умственной) великого государственника (в величии ему не отказывают ни апологеты, ни ниспровергатели). В письме /конец 1840 х гг./ к современнику, соратнику К.Г.Репинскому М.А.Корф афористично, ярко, эмоционально, проницательно сформулировал задачу, стоящую перед всеми биографами Сперанского: „Не одни результаты этой жизни, но и само ее течение будет привлекать внимание потомства, и нам надобно стараться уловить и изобразить ее черты /.../. Но в этом деле пристрастие сердца и чувств должно уступить беспристрастию историка, нам нужен Сперанский не в одних блестящих его качествах и действиях, но и в превратностях и слабостях, свойственных всякому земнородному. Нам нужна история верная, точная, неумолимая в истине а не панегирик.

Задача большая и трудная, но, надеюсь, не невозможная“. [2] Предлагаемое вниманию „жизнеописание“ основано, в первую очередь, на архивных материалах, содержащихся в богатейших личных фондах (около 5000 единиц хранения) М.М.Сперанского в Отделе рукописей Российской Национальной библиотеки (фонд 731;

далее РНБ) и в Российском государственном историческом архиве (фонд 1251, оп. 1, 2;

далее РГИА).[3] Отдельные документы, цитировавшиеся ранее предшественниками (увы, с неточностями и искажениями), сверены и откорректированы по рукописным оригиналам.[4] В публикуемых архивных материалах (целиком или в извлечениях) сохранены все особенности авторского стиля;

орфография и пунктуация приближены к современным нормам.

ПРИМЕЧАНИЯ [1] См., например: Корф М.А., барон. Жизнь графа Сперанского. Т. 1 2. СПб., 1861;

Новаковский В./И./ Михаил Михайлович Сперанский. 2 е изд. СПб., 1868 (1 е изд. СПб., 1863);

В память графа Михаила Михайловича Сперанского. 1772 1872. СПб., 1872;

Вагин В.И. Исторические сведения о деятельности графа М.М.Сперанского в Сибири с 1819 по год. Т. 1 2. СПб., 1872;

Флоринский Н.И. Некоторые черты из жизни графа М.М.Сперанского.

М., 1874;

Катетов И./В./ Граф Михаил Михайлович Сперанский как религиозный мыслитель.

Казань., 1889;

Южаков С.Н. М.М.Сперанский: Его жизнь и общественная деятельность. СПб., 1892;

Довнар Запольский М.В. Политические идеалы М.М.Сперанского. М., 1905;

Якушкин В.Е. Сперанский и Аракчеев. СПб., 1905;

Завитневич В.З. Сперанский и Карамзин как представители двух политических течений в царствование императора Александра I. Киев, 1907;

Середонин С.М. Граф М.М.Сперанский: Очерк государственной деятельности. СПб., 1909;

Уманец Ф.М. Александр и Сперанский: Историческая монография. /СПб., 1910/;

Фатеев Ар.Н. М.М.Сперанский (1809 1909): Биографический очерк. Харьков, 1910;

Его же.

Сперанский генерал губернатор Сибири. Т. 1 2. Прага, 1942;

Мещерский И.И. Граф М.М.Сперанский: Краткий очерк его жизни и государственной деятельности. СПб., 1911;

Калягин В.А. Политические взгляды М.М.Сперанского. Саратов, 1973;

Макеева Г.П.

Сперанский и другие: Роман о первой русской перестройке. М., 1990;

Томсинов В.А. Светило российской бюрократии: Исторический портрет М.М.Сперанского. М., 1991;

Чибиряев С.А.

Великий русский реформатор: Жизнь, деятельность, политические взгляды М.М. Сперанского.

2 е изд. М., 1992 (1 е изд. М., 1989);

Федоров В.А. М.М.Сперанский и А.А.Аракчеев. М., 1997;

Морозов В.И. Государственно правовые взгляды М.М.Сперанского. СПб., 1999;

см.

также: Вознесенский С.В. Библиография трудов М.М. Сперанского // Архив Российской Академии наук (разряд IV. Оп. 1. Ед. хр. 245).

[2] Корф М.А. Письма (37) к К.Г.Репинскому (1828 1861, б.д.) // РНБ. Ф. 637. Ед. хр.

660. Л. 20. Первые биографические (во многом просто фантазийные) сведения о Сперанском появились за рубежом. См.: Turgueneff N. La Russie et les Russes. V. I. Bruxelles, 1847;

Schnitz ler I. Histoire intime de la Russie sous les Empereurs Alexandre et Nicolas. P., 1847;

Gervinus G.

Geschichte des neunzehnten Jahrhunderts. B. II. Leipzig, 1856.

[3] См. прежде всего не привлекавшие должного внимания исследователей „послужные списки“ государственного мужа (РНБ. Ф. 539. Ед. хр. 1719;

РНБ. Ф. 637. Ед. хр. 730, 732), а также „Формулярный список о службе действительного тайного советника графа Сперанского“ (РГИА. Ф. 1343. Оп. 29. Ед. хр. 5935) и „Дело о службе члена Государственного совета действительного тайного советника графа Сперанского“ (РГИА. Ф. 1162. Оп. 6. Ед. хр. 506).

[4] Бумаги, принадлежащие перу Сперанского и хранящиеся в Рукописном отделе Института русской литературы (Пушкинский Дом) РАН и в Санкт Петербургском отделении Института истории РАН, образцово воспроизведены в книге: Сперанский М.М. Проекты и записки / Подготовили к печати А.И.Копанев, М.В.Кукушкина;

Под ред. С.Н.Валка. М.;

Л., 1961.

ГЛАВА I ЭПОХИ ЕКАТЕРИНЫ ВЕЛИКОЙ И ПАВЛА I Михайло (Михайла) Сперанский родился 1 января 1772 года в селе Черкутине (редко пишут: Черкватино) Владимирской губернии, стоящем на берегу речки Тунгары притока Ворши в сорока верстах от губернского центра. Год рождения правоведа установлен его скрупулезным и вдумчивым биографом по „исповедным росписям“ Владимирской консистории (метрическое свидетельство не сохранилось).[1] Сам реформатор полагал, что появился на свет годом ранее (это зафиксировано в его краткой „мемории“ „Епохи (так !) М. Сперанского“: „Родился 1 го генв/аря/ 1771 года“.[2] Младенческий крик раздался в семье почтенного настоятеля черкутинской церкви, чей священнический род чуть ли не на протяжении двух столетий „окормлял“ деревенских жителей родовой вотчины рода Салтыковых, и его супруги Прасковьи Федоровны.

Итак, будущий потомственный дворянин, граф Российской империи, соратник и „наперсник“ императоров, сановник “олимпиец“ родился в простой избе, отличавшейся от прочих разве что размерами, некоторой ухоженностью и атмосферой относительного достатка.

Биографы Сперанского не обратили внимания на то обстоятельство, что отец Миши не был рядовым священником, единственным источником доходов которого являлись церковные „требы“, заказываемые селянами и оплачиваемые преимущественно продуктами, и примитивное крестьянское хозяйство. Михаил Васильевич являлся „благочинным“, т.е.

административно судебным лицом, осуществлявшим надзор за духовенством своего округа, имевшим право разрешения споров между духовными лицами, между ними и прихожанами.

Любопытно, что в ту эпоху „благочинный“ выдавал подопечным священникам специальные разрешения отлучаться от прихода на расстояние, превышающее 25 верст (всегда на Руси было мало воли...). Разумеется, „благочинный“ получал и твердое жалование от государства.

Священник М.Ф.Третьяков, женатый на младшей сестре Сперанского Марфе (старшая Мария), унаследовавший (через брак с ней) приход тестя, приводит в письме к своему единоутробному брату Аркадию, архиепископу Пермскому и Верхотурскому от 25 ноября г. (вопреки ощутимо елейной интонации) уникальные сведения о родителях, деде и детских годах своего знаменитого родственника:

„Родитель графа действительно муж был сановитый и по тогдашнему времени, хотя в Семинарии не обучался, но был Благочинный много годов и в ведомстве у него значилось сел. По старости своей должность благочинненскую за два года сдал, до уступления мне священнической деятельности. Четырехлетнее его со мной прожитие совершенно доказало его добродетели и совершенство благочестивых поступков не пропускал он службы, будучи заштатным, ходил в церковь, пел на клиросе по способности голоса и сведения пения. И при старости был краса Церкви благовидный, благоговейный, смиренный по времени, редкий священник.

А что принадлежит до родительницы графа М/ихаила/ М/ихайловича/ я добродетельной ее жизни достойно описать не могу, в продолжение 27 ми лет со мною ее прожития не заметив ней ничего, кроме благословенных трудов и неутомимого занятия в хозяйстве;

а паче всего хождения в церковь Божию на молитву, не пропускала она дня. Стужа, грязь, разные погоды не удерживали ее она всегда ходила с верой, любовью и твердым упованием во всем на Благость Божию. Из редких редкая мать детям бабушка внучатам друг мужу хозяйка дома странноприимн/а/я гостеприимная, со всеми с чистою любовью обращалась лести и коварства не имела. Охотница была посещать святые места угодников Божиих.

По рождении графа М/ихаила/ М/ихайловича/ особенный обет имела сходить в Ростов для поклонения Св. Димитрию, по откормлении млеком своим оставила младенца М/ихаила/ М/ихайловича/ на руках няньки, а сама отправилась в путь для поклонения Св. Димитрию с твердою надеждою на благость Божию. Ходила в Троицу к преподобному Сергию и в Суздаль редкая весна у нее проходила, чтобы куда либо не сходила на поклонение до самой престарелости. Всегда пешком и в самом одеянии простом и воздержании от пищи жизнь христианки провела и кончина христианская. Апреля 24 дня при восхождении Солнца последние ее слова мне были сказаны: „Федорович! Поранее отслужи обедню и меня причасти, может, в последний раз. Что исполнилось действительно 24 е число кончина ее. [3] Граф М/ихаил/ М/ихайлович/ между великими его доблестями могу Вас известить слышанное от няньки его девицы Елены Петровой Синицыной, которая еще жива, следующее /так !/. В младенчестве еще бывши, М/ихаил/ М/ихайлович/ провожал деда своего свящ/ енника/ Василья Михайлова лишеннаго зрения в церковь для слушания Литургии до самого вступления в Семинарию, а сам М/ихаил/ М/ихайлович/ читал Часы и Апостол, не могши держать в руках книги клали на Аналой, а под ноги скамью. Буде же младенец М/ихаил/ М/ ихайлович/ в чем ошибется или не противу силы скажет слепой дед, услышав, поправит.

Последние слова я сам слышал от М/ихаила/ М/ихайловича/ при первом моем свидании с ним в Черкутине между прочими родственными разговорами. Он изволил сказать мне: „Жалею, что вы, М/ихаил/ Ф/едорович/ не знали дедушки моего В/асилия/ М/ихайловича/, который имел строгий характер. Случалось неоднократно, когда я был в малолетстве и, в церкви читавши, в чем ошибусь, он не утерпит, в ту же минуту мою ошибку поправит. Спасибо ему, все его наставления помню““.[4] Сперанский по рождению принадлежал ко второму (после первого дворянства) привилегированному сословию Российской Империи духовенству, которое в количественном отношении составляло четверть процента населения империи. Дворянство и духовенство именовались „неподатными“ сословиями, низшие сословия облагались разнообразными налогами (податями). Православное духовенство тогда (как и сейчас) делилось на „черное“ и „белое“. Представители „черного“ духовенства (монашествующие, высшие церковные иерархи архиереи) уходили из „мира“, не имели семьи, собственности, поэтому особый социальный слой, о котором идет речь, образовывали лица, причислявшиеся к „белому“ духовенству:

протоиереи, протопресвитеры, иереи, протодиаконы, диаконы, псаломщики, пономари, причетники (и их жены, вдовы, дети, внуки).

В XVIII начале XIX вв. это сословие характеризовалось особой замкнутостью:

государство никоим образом не поощряло приток новых членов (как из высшего, так и из низших сословий). Существовал жесткий обычай (впрочем, никак не формализованный): наследование церковных приходов, когда священником обязательно становился либо сын, либо зять ушедшего на „покой“ иерея. Духовенство могло владеть недвижимостью (с запретом устраивать в домах питейные заведения) и землей без крепостных (исключение делалось для священников дворян, принявших сан, а также награжденных орденами). Духовенству запрещалось заниматься коммерческой деятельностью, посещать увеселительные заведения, играть в карты и т.д.

Потомки священнослужителей наследовали их сословную принадлежность.[5] Главная привилегия духовенства заключалась в том, что сыновья священников (помимо освобождения от подушной подати, рекрутской повинности, телесных наказаний) могли учиться в относительно многочисленных духовных училищах (семинариях и академиях), получать систематическое образование (не только по богословским дисциплинам, программа была достаточно широка). Напомним, что в XVIII в. на всю Россию было пять светских учебных заведений: два университета (в Санкт Петербурге с 1725 г. через несколько десятилетий практически прекратил существование, в Москве с 1755 г.) и три гимназии (в столицах и в Казани). Частное образование (преподаватели иностранцы, пансионы) было в зачаточном состоянии и не отличалось высоким уровнем.

В годы юности Сперанского уволиться из духовного ведомства было весьма затруднительно. [6] Выход существовал один: поступление на гражданскую службу (процедура была существенно упрощена лишь в царствование Александра I). Несколько десятилетий спустя „поповские сыны“ (Сперанский первая звезда в блестящей плеяде) мощно обогатили, расцветили, реформировали русскую науку, культуру, литературу, искусство. Однако в свою эпоху Сперанский был редким исключением...

Вернемся к детству нашего героя. Деревенское житие маленького Миши было благостным и безмятежным. До Черкутина с огромным запозданием долетали лишь отзвуки грозы русско турецкой войны 1768 1774 годов и крестьянской войны под предводительством Емельяна Пугачева. Ребенок отличался исключительной религиозностью, слабой физической силой, хрупким здоровьем (мальчик вырос лишь после 15 ти лет, догнав и перегнав своих сверстников, но до конца дней сохранил болезненно белый цвет лица). Очень рано овладев грамотой, Миша прочитал все печатные и рукописные книги, хранившиеся в священническом доме из поколения в поколение (разумеется, мирских практически не было). Миша избегал подвижных и шумных игр с деревенскими ровесниками, предпочитая вдумчивое чтение Библии, житий святых, церковных сказаний. Отец, видимо, не уделял мальчику особого внимания в отличие от деда и матери, благодарную память о которых тот хранил всю жизнь.[7] Мальчику было шесть лет, когда в его жизни произошло событие, оказавшее провиденциальное влияние на дальнейшую жизнь: летом в Черкутино приехали владелец поместья Николай Иванович Салтыков (1736 1816;

граф с сентября 1796, светлейший князь с 30 августа 1816 г.) и протоиерей Андрей Афанасьевич Самборский (1740 по другим сведениям 1732 1815). Помещик (в молодости боевой генерал) был тогда гофмейстером двора наследника престола Павла Петровича, позже стал главным воспитателем великих князей Александра и Константина Павловичей (внуков Екатерины II). Священник в течение 18 лет служил настоятелем православного храма при русском посольстве в Лондоне, потом, в свою очередь, стал духовником и преподавателем английского языка у Александра и Константина.

Все названные персонажи сыграют свою роль в жизни нашего героя.

Мог ли предположить екатерининский вельможа, который, конечно, не обратил никакого внимания на не по годам развитого сына своего сельского священника, что на закате жизни станет членом (с 1812 г. председателем) придуманного и воплощенного тем в исторической реальности Государственного совета. Самборскому же мальчик очень полюбился, он познакомился с его родителями, играл с ним, носил на руках, в шутку приглашал в Петербург.

Через много лет в доме покровительствовавшего ему Самборского Сперанский встретится со своей невестой.

Однако все это произойдет в далеком будущем... Пока же закончилось деревенское детство. В семь лет мальчика отдали во Владимирскую семинарию. Это было совсем не просто устроить. В легкости зачисления Миши сыграли существенную роль и положение отца (благочинный), и влиятельное знакомство (Самборский), и родственные связи (муж тетки Сперанского был диаконом (позже принял сан) при Владимирском архиерее.

В работе мы многократно упоминали фамилию нашего героя. Между тем она таит в себе некую загадку, ибо никакой родовой фамилии у Михаила просто не было (самый тривиальный случай у недворянина даже во второй половине XVIII века), т.е. и отец, и дед его не имели никакой фамилии в общепринятом современном смысле (Михайло, Михайлов сын;

Михайло, Васильев сын;

Василий, Михайлов сын). Фамилию Сперанский (от латинского глагола spero, sperare уповать, надеяться вспомним русскую „кальку“ прославленной „семинарской“ фамилии Надеждины) мальчику придумал при зачислении муж его тетки Матвей Богословский (у него была фамилия, ибо он закончил ту же семинарию, а отец и дед Миши нигде не учились;

кстати, своему сыну ровеснику нашего героя дьякон сочинил фамилию Делекторский).[8] Некоторые мемуаристы и биографы без должных оснований утверждают, что родовой фамилией реформатора была Грамотин.[9] Версия о том, что настоящая фамилия Сперанского Третьяков, выдвинутая журналистом А.Г.Никитиным на основе документов, хранящихся в Отделе рукописей НРБ, не представляется нам достаточно аргументированной.[10] Увы, до семинарии у Михаила Михайловича никакой фамилии не было.[11] Учась во Владимирской семинарии, Миша вначале жил у Боголюбовых, потом у своей двоюродной сестры Татьяны Матвеевны Смирновой (жены священника). Эта достойная женщина стала ему второй матерью, которую он никогда не забывал и в зрелые годы всячески поддерживал. Живя в родственной семье, наш семинарист был избавлен от ужасов бурсацкого уклада, который столь ярко описан в позднейшей литературе.

В 1780 г. государство троекратно увеличило финансирование семинарий и запретило не только телесные наказания, но и устные оскорбления воспитанников. Помимо языков (русского, латинского, древнегреческого) семинаристы штудировали реторику, математику, физику, философию и богословие. Конечно, методика обучения была схоластической, огромное количество текстов заучивалось наизусть.

У Миши был хороший голос, его приняли в архиерейский хор, однако он никогда не принимал участие в колядовании, когда певчие на Рождество и Пасху обходили частные дома, получая вознаграждение (медными деньгами и продуктами), разнообразившее их скудный рацион. Перейдя из грамматического в реторический класс, Сперанский обнаружил замечательные способности, оставаясь до конца курса первым учеником. Шел год за годом...

Став „студентом философии“ (1787 г.), Сперанский, ранее удостоенный чести носить архиерейский посох, был взят в „келейники“ к ректору (префекту) семинарии игумену Евгению (Романову). Духовный писатель, дед которого был однокашником Сперанского, записал слова предка: „Михаил Михайлович с детства имел любовь к чтению книг, и, когда представился ему удобный случай пользоваться достаточной по тому времени библиотекой префекта Владимирской семинарии игумена Боголюбовской обители, отца Евгения, взявшего гениального юношу к себе в келейники, Сперанский со всем усердием предался любимому своему занятию. По приготовлении классных уроков он посвящал чтению целые вечера. Зная об этом, товарищи Михаила Михайловича, глубоко уважавшие его высокую личность, обращались к нему с усердными просьбами поделиться с ними богатством собираемых сведений.

/.../ Следствием просьб товарищеских было то, что в курсе, где шел Сперанский, образовались собственные, ученические лекции“.[12] Уникальный случай для бурсы...

Материально жизнь „студента“ была чрезвычайно скудна: счет на мыло, одежду, чулки и т.д. шел буквально на копейки. Из кратких записей Сперанского за 1786 1787 гг. (годы очередной войны с Турцией, которая осознанно интересовала будущего государственного деятеля) явствует, что жалование от игумена он получал в размере 60 копеек в месяц.[13] С 1787 года (с 15 лет) Сперанский начинает выступать с публичными проповедями в присутствии высших чинов епархии, что, разумеется, свидетельствует о необыкновенной одаренности юного студента. Соученик Сперанского И.П.Фаворский свидетельствовал через много десятилетий о том, что „во Владимирской семинарии товарищи прозвали его Спасовы Очи, потому что он все знал, все понимал, все видел, по их мнению“.[14] Летом того же года Сперанский предпринял первое в своей жизни относительно далекое путешествие в Москву, где встречался с А.А.Самборским, напомним, воспитателем внуков императрицы.[15] В начале лета 1788 г. Владимирская семинария закрылась. Формально ее объединили с Суздальской и Переяславской, причем новое учебное заведение базировалось теперь в Суздале.

Именно к этому времени относится первая (не зафиксированная исследователями) попытка Сперанского переменить судьбу, выйти из духовного сословия, получить светское образование.

16 июня 1788 г. Сперанский пишет А.А.Самборскому из Владимира: „Особливая благосклонность, отцу моему в бытность вашу в селе Черкутине, равно и мне в Москве вами оказанная, возбуждает во мне смелость просить в настоящих моих обстоятельствах вашего вспомоществования.

В бывшей Владимирской семинарии окончил я философский курс. После вакации в Суздальской должен буду поступить в богословский класс;

но мне желательно слушание богословия вместе с изучением французского языка и математическими заняться науками, коих в семинарии не преподают. /.../ Охота к познанию сих наук убеждает меня из духовного училища перейти в Московский университет, но я уверен совершенно, что архипастырь мой сему желанию моему исполниться не дозволит“.[16] В конце письма семинарист умоляет столичного покровителя письменно походатайствовать перед церковным начальством об удовлетворении своих стремлений.

Реакция Самборского нам неизвестна. Выскажем осторожное предположение: церковный сановник, одинаково вхожий к враждовавшим императрице Екатерине II и цесаревичу Павлу, если и не смог помочь Сперанскому, мечтавшему, в частности, изучать новые языки, получить университетское образование (чаяния так и остались никогда не осуществленными), то способствовал переводу семинариста в „главную“ столичную Александро Невскую семинарию, организованную в том же 1788 г. путем слияния Санкт Петербургской и Новгородской семинарий (с 18 декабря 1797 г. академия). В Александро Невской семинарии предполагалась подготовка будущих преподавателей для рядовых епархиальных духовных училищ, посему она укомплектовывалась лучшими провинциальными семинаристами.

Так или иначе, пробыв полтора года в Суздале пока оформлялись бумаги, с разрешения и благословения епископа Суздальского Виктора, „студенты школ богословия Михайло Сперанский, философии Вышеславский, в исполнение присланного из Святейшего Правительствующего Синода указа, отправлены /были/ в царствующий Санкт Петербург для продолжения учения в Санкт Петербургской семинарии /.../“,[17] куда и добрались благополучно на „перекладных“ в январе 1790 г., поступив на казенное содержание.

Начался новый этап в жизни нашего героя, которому как раз к этому времени минуло лет.

В царствование Екатерины II в России чрезвычайно популярны были (в высшем слое) идеи европейского Просвещения. Сторонница просвещенного абсолютизма, поклонница Монтескье и Беккариа, переписывавшаяся с Вольтером и Дидро, императрица в духе времени уделяла значительное внимание образованию. В обновленной по монаршьей воле Александро Невской семинарии главный упор (помимо собственно богословских дисциплин) был сделан на высшую математику, опытную физику, „новую“ философию (включая творчество „богоборцев“ Вольтера и Дидро) и на французский язык (международное средство общения интеллектуалов того времени). Во всех этих дисциплинах Сперанский быстро сделал блестящие успехи. Свободно овладев французским, он увлекся просветительской философией, что наложило несмываемый отпечаток на все его дальнейшее творчество.[18] И в мыслях, и в словах на бумаге студент отдавал щедрую дань столь модному тогда „вольтерьянству“, о чем свидетельствует шуточное послание к нему в стихах его однокашника по Александро Невской семинарии П.А.Словцова (начало 1790 х гг.):

„Но помни, что тому Фортуна изменяет, Кто остроумием не вовремя блистает.

Не начинай играть Волтерова пером, Читай Волтер ты, но /нрзб/ умом“.[19] Шутка („Фортуна изменяет...“) оказалась горьким пророчеством...

И в Александро Невской семинарии Сперанский очень быстро выдвигается на первое место. Лучшему студенту (как и во Владимире) священноначалие доверило произносить проповеди. 8 октября 1791 г. в лаврском соборе Святой Троицы в присутствии знаменитого митрополита Гавриила (Петрова;

1730 1801;

депутата от духовенства в прославленной екатерининской „Уложенной комиссии“) произносит не учебную проповедь, а поразительно смелую (революционную по тем временам, обличительную, учительную) речь об „истинном и ложном просвещении“. Юноша бесстрашно обращается якобы к „государям“, а на самом деле к „венценосице“ Екатерине II, прямо намекая на ее безудержный фаворитизм:[20] „...есть ли ты не будешь на троне человек, есть ли сердце твое не познает обязательств человечества, есть ли не соделаешь ему любезными милость и мир, не низойдешь с престола для отрения слез последнего из твоих подданных;

есть ли твои знания будут только пролагать пути твоему властолюбию;

есть ли ты употребишь их только к тому, чтоб искуснее позлатить цепи рабства, чтоб неприметнее наложить их на человеков и чтоб уметь казать любовь к народу и из под занавеси великодушия искуснее похищать его стяжание на прихоти твоего сластолюбия /так !/ и твоих любимцев, чтоб изгладить совершенно понятие свободы, чтоб сокровеннейшими путями провесть к себе все собственности твоих подданных, дать чувствовать им тяжесть твоея десницы и страхом уверить их, что ты более, нежели человек;

тогда со всеми твоими дарованиями, со всем сим блеском ты будешь только счастливый злодей. Твои ласкатели внесут имя твое золотыми буквами в список умов величайших, но поздняя история черною кистию прибавит, что ты был тиран твоего отечества. Будь судья и наилучший правоведец, открой истинный разумов закон, выведи из существа дела их употребление, умей развязать узел дел наиболее соплетенных, найди самое тончайшее различие между пороком и пороком, между казнию и казнию, упражняйся чрез всю твою жизнь в истории человеческих заблуждений и пронырств, знай, каким образом согласить строгость с милосердием и в одном и том же преступлении наказать порок, отпустить неосторожность /.../“.[21] Удивительные слова (пять лет до кончины императрицы)! Бедный семинарист бесстрашно увещевает тиранов злодеев, сотрясает троны, взывает к справедливым законам.

Девятнадцатилетний юноша несомненно знакомый с поразившей Европу книгой „О духе законов“ Монтескье (1748 г.) очерчивает пунктиром свое будущее блистательное поприще первого русского „законоведца“. Пройдет совсем немного лет. Сперанский лицом к лицу начнет учить царей правовым истинам... Современному читателю процитированная проповедническая речь кажется архаично тяжеловесной, напомним, что она создана до „Писем русского путешественника“ и „Бедной Лизы“ Н.М.Карамзина, реформировавшего литературный язык.

Для своей эпохи проповедь Сперанского образец легкости и изящества стиля.

Успехи в учении, дарования и трудолюбие блестящего семинариста произвели на митрополита Гавриила такое впечатление, что (вопреки упорному нежеланию Сперанского принять монашество или священнический сан) владыка решает оставить юного „магистра“ в Александро Невской семинарии и поручить ему преподавание ряда учебных дисциплин.

Аппаратный маховик огромного государства вращался весьма быстро. 9 января 1792 г.

митрополит обратился с „доношением“ в синод:

„По присланному ко мне /в/ 1791 году июля от 14 го дня Ее Императорского Величества из Святейшего правительствующего Синода указу Невской семинарии математического класса учитель Никита Дмитриев произведен в парижской миссии во священника. Из обучающихся как в той, так и другой семинарии больше всех успел в сем, так и в философическом классе Владимирской семинарии семинарист Михайла Сперанский, который для оного класса в Невской семинарии весьма нужен к пользе семинаристов владимирских послужить;

чего ради Святейший правительствующий Синод покорно прошу помянутого Михайлу Сперанского оставить в Санкт Петербургской епархии и семинарии“. [22] Владыка был большим дипломатом, мотивируя намерение оставить Сперанского нуждами семинаристов, прибывших из Владимира. В тот же день синод рассмотрев „доношение“ своего непременного участника, составил „приказание“, уведомил о нем епископа Владимирского.

[23]Члены синода поставили свои подписи 12 января. 16 января был подписан „Указ Ее Императорского Величества Самодержицы Всероссийския из Святейшего правительствующего Синода синодальному члену преосвященному Гавриилу, митрополиту Новгородскому и Санкт Петербургскому и архимандриту Троицкого Александро Невского монастыря“, где было четко сформулировано: „/.../ означенного семинариста Михайла Сперанского /.../ оставить в Санкт Петербургской семинарии и епархии дозволить“. [24] Тяжела была машина абсолютистского государства: такой (в принципе) пустячный случай требовал личную разрешительную санкцию монархини. Все в тот же день Гавриил отправил в синод „репорт“ (так !) о том, что указ Екатерины II „означенному семинаристу объявлен“.[25] В очередной (не последний раз) решилась судьба Сперанского, началась преподавательская работа.[26] 9 мая 1792 г. двадцатилетний юноша был назначен учителем математики, с 19 августа ему было поручено (помимо математики) вести курсы физики и красноречия. Лекционные успехи Сперанского были столь велики, что 7 апреля 1795 г. он был утвержден дополнительно преподавателем философии и префектом столичной семинарии.[27] Неоднократно упоминавшийся П.А.Словцов вспоминал об этом периоде жизни нашего героя: „Он превосходил всех товарищей своего времени успехами в чистой математике, физике и философии и вместе с тем отличался целомудрием в мыслях, словах и чувствах. /.../ В 1794 году, помнится мне, нашел я его за Невтоном. В 1795 он сделан был преподавателем философии и два года он провел, кроме должностного класса, в критическом рассмотрении философских систем, начиная с Декарта, Локка, Лейбница и пр/очих/ до Кондильяка, тогда славившегося. По временам М.М.С/перанский/ читал мне свои критические рассмотрения“.[28] Студенты, учившиеся у Сперанского, сохранили благодарную память о его тщательно продуманных, богатых по содержанию лекциях. Преподавая математику, префект использовал новейшие для того времени труды Г.В. Крафта и Л.Эйлера (основателей русской математической школы). Перу молодого профессора принадлежат замечательные учебники красноречия[29] и физики,[30] которые, если бы были вовремя изданы, сыграли выдающуюся роль в истории отечественной науки.

Помимо лекционной работы молодой преподаватель со страстью занялся литературным трудом: писал стихи, составил развернутую „канву романа“, с пером в руках размышлял над сложнейшими философскими проблемами. К 1795 г. относятся его сочинения: „О времени“, „О пространстве“, „О сложности“ и др. 23 летний преподаватель записывает в заветной тетради „Досуги“: „Мне кажется, философы суть люди, брошенные на неизвестный берег и рассыпавшиеся в разные стороны для обозрения страны. Несколько веков протекло, как они снимают чертежи поверхностей;

но никто еще не дерзнул из них вскрыть череп и рассмотреть слой сего великого материка. Самые остроумнейшие из них делают только догадки, и самые основательнейшие собирают только опыты и явления“.[31] Успешная преподавательская карьера Сперанского через определенное время пришла к логическому концу: пришла пора сменить поприще, вступить на гражданскую службу, служить не Богу и студентам, но царям. Удобный случай не заставил себя ждать.

В начале 1795 г. (не позже !) князю Алексею Борисовичу Куракину (1759 1829;

екатерининскому вельможе средней руки, начальнику „третьей экспедиции для свидетельствования государственных счетов“, другу задвинутого на обочину наследника престола) понадобился секретарь для ведения русской переписки (два секретаря для иностранной корреспонденции у него уже были). Куракин обратился к митрополиту Гавриилу с просьбой приискать соответствующую кандидатуру;

тот назвал Сперанского.

Князь принял кандидата вечером и попросил написать одиннадцать писем (кратко устно изложив их содержание) к разным адресатам. Сперанский проработал всю ночь, в 6 часов утра (время начала работы в учреждениях той эпохи) мастерски составленные и стилистически отделанные письма лежали на столе в кабинете князя. Изумленный Куракин немедленно принял на службу столь одаренного секретаря с жалованием в 400 рублей в год, в тот же день взамен „длинного и простого сюртука“, по словам П.А.Словцова, купил ему модную одежду, предоставил свой кров и стол. Сперанский с разрешения митрополита Гавриила переехал в дом князя, параллельно неукоснительно продолжая преподавательскую работу в Александро Невской семинарии.[32] 6 ноября 1796 г. внезапно умерла Екатерина II. На трон взошел 42 летний Павел Петрович, рожденный ею от несчастного Петра III (1728 1762;

убит приспешниками жены, хотя и без ее ведома).

Павел тяжело ненавидел мать, ее стиль правления, бесчисленных фаворитов.

Началось как бы контрцарствование, отрицавшее самый дух екатерининского времени.

Прежние вельможи были с позором отправлены в отставку. К власти пришли люди, лично близкие новому императору помимо прочих: Алексей Андреевич Аракчеев (1769 1834;

с 5 апреля 1797 г.

барон, с 5 мая 1799 г. граф) и Федор Васильевич Ростопчин (иногда пишут:

Растопчин;

1765 1826;

с 22 февраля 1799 г.

граф). Эти люди сыграют в недалеком будущем важную роль в жизни Сперанского.

На лиц, приближенных к трону нового венценосца, пролился звездный дождь милостей. Патрон нашего героя, входивший в годы прежнего царствования в „малый двор“ наследника в Гатчине, был сразу же по воцарении Павла „пожалован в сенаторы“, а 4 декабря 1796 г. назначен генерал прокурором, т.е.

фактически стал вторым лицом в империи, в руках которого были сосредоточены важнейшие государственные дела. Сперанский с места в карьер начинает готовить бумаги для осчастливленного назначенца. Работа требует полной отдачи... О параллельном преподавании в семинарии уже не может идти речи: нет сил, нет времени. Новое поприще требует крайнего напряжения..

Две с небольшим недели спустя после назначения Куракина (20 декабря 1796 г.) его секретарь подает митрополиту Гавриилу прошение об увольнении из семинарии и о разрешении поступления в „статскую службу“. Через много лет Сперанский вспоминал: „Жажда учения побудила меня перейти из духовного звания в светское. Я надеялся ехать за границу и усовершенствовать себя в Немецких университетах;

но, вместо того, завлекся службою“.[33] Как жаждал Сперанский систематического светского образования.., увы, мечты остались мечтами.

Митрополит, желавший оставить гениального молодого человека в своем ведомстве, скрепя сердце подал разрешительную бумагу на утверждение обер прокурору синода. Дело могло попасть в долгий ящик, застрять в механизме передаточных инстанций. И опять вмешался счастливый случай. Сын близкого друга нашего героя свидетельствует со слов отца:

„Сочиняемые Сперанским бумаги своею ясностью, необыкновенной силою и чистотою слога обратили на себя внимание Императора Павла, который спросил однажды у князя / Куракина/: „Кто это у тебя так прекрасно сочиняет бумаги?“ Князь назвал Сперанского и доложил притом, что он очень желал бы перевести его из духовного ведомства в свою канцелярию, но что это выходит из обыкновенного порядка, и что митрополит, дорожа Сперанским, не хочет его уступить. „А желает к тебе перейти на службу Сперанский?“ спросил Император. „Очень желает!“ „Так я объяснюсь с митрополитом и все это дело улажу к общему удовольствию и к пользе общей““.[34] Воля самодержца закон для подданных. Через четыре дня бывший начальник Сперанского выправляет ему „аттестат“:

„Объявитель сего Магистр Михайло Сперанский в Санкт Петербургской Александро Невской семинарии в продолжение десяти лет обучал разным наукам, как то: Математике, Красноречию, Физике и Философии, был Семинарии Префектом и исполнял должность свою со всею возможною ревностию и успехом, ведя себя наилучшим образом. Ныне же по желанию и просьбе уволен для вступления в Статскую службу;

в засвидетельствование чего и дан ему за подписанием моим и печатию сей аттестат. Декабря в 24 день 1796 года. Гавриил, митрополит Новгородский и Санкт Петербургский“.[35] Не приходится сомневаться в том, что великодушный владыка сознательно в два раза преувеличил, выражаясь современным языком, преподавательский стаж своего „магистра“ и „префекта“ для того, чтобы споспешествовать успешному началу его новой блистательной карьеры.

Первая запись в „послужном списке“ Сперанского, хранящемся в архиве философа и писателя В.Ф.Одоевского, гласит: „2 января 1797 г. /зачислен/ в канцелярию Генерал Прокурора с чином титулярного советника“.[36] В другом формулярном списке сделано важное уточнение: „С чином по званию магистра“.[37] Восхождение Сперанского по многотрудной лестнице чинов и званий началось исключительно удачно. С 22 января 1722 г. в Российской империи действовала знаменитая петровская „Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных, которые в каком классе чины...“ (табель здесь женского рода) жесткая иерархическая система государственных должностей, создававшая возможность постепенному продвижению по службе каждому чиновнику, военному и придворному. „Табель о рангах“ включала в себя четырнадцать классов (рангов): I высший, XIV низший.

Основной организационный принцип прохождения службы коренился в том, что государственный служащий должен был поэтапно подниматься по лестнице чинов снизу вверх, начиная, как правило, с выслуги низшего чина (в гражданской службе коллежский регистратор). Сперанский начал службу титулярным советником, т.е. ему сразу, минуя чины коллежского регистратора и губернского секретаря, был присвоен 9 класс с получением личного дворянства[38] (будущий знакомец нашего героя А.С.Пушкин погиб, имея гражданский чин титулярного советника и придворный камер юнкера).

Неслыханное по тем временам начало карьеры, высочайшая награда за беспримерные дарования и труды: „канцелярские служители“ в ту эпоху (с 1790 по 1808 гг.) производились в первый классный чин (снизу), т.е. в коллежские регистраторы, лишь через три года службы (дети дворян) и через четыре года соответственно дети священнослужителей.

Лестный аттестат владыки Гавриила и воля императора обусловили столь стремительный старт карьеры молодого чиновника, который не без гордости и своеобразного юмора уведомлял своего бывшего владимирского покровителя архимандрита Евгения в письме от 26 января г.:

„Вам известно, может быть, по слухам, что я имел удачу быть префектом и, что всего больше, избегнуть всех козней и искушений, с которыми я, стоя на сем месте, встречался. Как бы то ни было, я ускользнул и в то же самое время имел счастие ознакомиться в доме князя Алексея Борисовича и был употреблен к его переписке. Живя в его доме, с одной стороны, я нечувствительно привыкал к свету и его необходимой суете;

с другой, имея всегда готовое пристанище, я смеялся вздору и лишним забобонам. Таким образом, растворяя уединение рассеяностию и одни мечты меняя на другие, я прожил до самой перемены в правлении. Князь Алексей Борисович, сделавшись генерал прокурором, милостивейшим образом принял меня в свою канцелярию титулярным советником и на 700 р/ублей/ жалования.[39] Таким образом, весы судьбы моей, столь долго колебавшись, наконец, кажется, приостановились, не знаю, надолго ли;

но это и не наше дело, а дело Промысла, в путях коего я доселе еще не терялся“.[40] Новоиспеченный чиновник с головой ушел в работу, став сначала делопроизводителем, а чуть позже „экспедитором“ (начальником отделения“ канцелярии генерал губернатора).

Куракин не слишком утруждал себя службой, бывший семинарист составлял за него все важные бумаги. Карьера складывалась неправдоподобно стремительно, что поражало всех без исключения биографов нашего героя. 5 апреля 1797 г. Сперанский был произведен в коллежские асессоры (8 класс, дававший потомственное дворянство). 1 января 1798 г. он становится надворным советником (7 класс),[41] 18 сентября того же года коллежским советником (6 класс),[42] 8 декабря 1799 г. статским советником (чин 5 класса). Авторитетный исследователь скрупулезно подсчитал: „...срок нормального продвижения по службе от коллежского регистратора до статского советника составлял для дворян с высшим образованием 24 года, со средним 30 лет и с низшим 37 лет, а для недворян соответственно 26, 36 и 42 года.

В случае производства за особые отличия этот срок мог быть сокращен для дворян соответственно до 15, 22 и 26 лет, для недворян до 17, 25 и 31 года“.[43] Этот путь наш герой прошел за неполных два года.

Нет никаких сомнений в том, что по ступеням государственной лестницы его стремительно передвигала рука самовластного императора, исключительно высоко ценившего ум, дарования, фантастическую работоспособность своего молодого выдвиженца. Не обходилось, разумеется, и без заслуженной протекции влиятельных особ: того же Куракина, который, пробыв чуть более полутора лет всевластным генерал прокурором, 8 августа 1798 г. был смещен с поста и сослан в свое имение.[44] Взбалмошный император, „русский Гамлет на троне“ затеял кадровую чехарду, в короткое время сменив трех генерал прокуроров (П.В.Лопухин, А.А.Беклешов, П.Х.Обольянинов). Последний временщик отличался крайней свирепостью по отношению к сотрудникам своей канцелярии, но и он был покорен и очарован чувством собственного достоинства, обходительностью и несравненным умением своего подчиненного составлять государственные бумаги, поступавшие на подпись непосредственно императору.[45] Произошло и личное знакомство нашего героя с венценосцем. Мемуарист Н.Г.Александров, сотрудник Сперанского в николаевские времена, записал слова своего начальника: „Да, это было самое трудное время из всей моей службы, когда я находился в кабинете Его Величества Павла Петровича;

известен его характер, скорый, живой и строгий.

Бывало, государь приедет, призовет меня и даст на словах повеления написать к назначенному часу девять, пятнадцать и даже более разнородных повелений и указов Сенату. Сочинять и отдавать переписывать эти повеления и указы решительно было некогда, а потому я их всегда сам писал, прямо набело“.[46] Погруженный в свои занятия, целиком отдавшийся многотрудной службе Сперанский в эти годы был далек от светской жизни. И по происхождению, и по семинарскому образованию он долгие годы не слишком уверенно чувствовал себя в придворно аристократическом кругу, избегал знакомств с женщинами, светских развлечений. И вдруг наш герой с первого взгляда влюбился в шестнадцатилетнюю англичанку Елизавету (Елизу) Андреевну Стивенс (так ее звали в русском обиходе). Молодой чиновник встретился с ней на исходе лета 1797 г. в Павловске (где он часто бывал по служебным делам) на даче у своего давнего знакомца и покровителя А.А.Самборского.

Священник хорошо знал семью девушки в лондонский период своей жизни. Ее мать, происходившая из высококультурной семьи Плантов, выходцев из Швейцарии, обосновавшихся в Англии, певица, арфистка, вдова англиканского священника, оставшаяся без средств с тремя детьми на руках, была по протекции Самборского принята гувернанткой к дочери просвещенного вельможи, друга Вольтера графа А.П.Шувалова. Поступив на русскую службу, госпожа Стивенс выписала к себе детей, дочери были отданы в пансион.

Увидев девушку ангельской наружности, услышав ее мелодичный голос, Сперанский мгновенно решил на ней жениться. Сразу же возникла взаимная симпатия, быстро переросшая в исключительно сильное чувство. Любопытно: молодые люди долгое время разговаривали на французском языке: Сперанский не знал английского, Елизавета не говорила ни слова по русски (с помощью невесты жених очень быстро освоил английский). После довольно продолжительного ухаживания мать дала согласие на брак своей дочери с русским женихом.

Елизавета была по рождению и вероисповеданию англичанкой, т.е. „инославной“.

Заключение такого (чрезвычайно редкого по тем временам) брака требовало высочайшего разрешения. Сперанский обратился с „прошением“ на имя императора Павла. Венценосец передал „дело“ в Духовную консисторию. Приведем редкий документ, иллюстрирующий свободу совести в павловской России:

„1798 года октября 25 дня в Присутствии Санкт Петербургской Духовной Консистории сопрящися /так !/ желающие коллежский советник Михайло Сперанский, содержащий веру Грекороссийского исповедания, и посягающая за него англичанка девица Елизавета Стивенс, состоящая в Реформатском законе, спрашиваны и показали.

Коллежский советник Михайло Сперанский.

От роду ему 26 лет, родился Владимирской губернии Покровского уезда в селе Черкутине, отец его Михайло Васильев находится в оном селе священником, а мать Прасковья Васильевна /так !/ в живых и содержит веру Грекороссийского исповедания, в коей и он рожден и воспитан, женат не был;

и ежели позволено будет ему совокупиться законным первым браком с показанною девицею Елизою Стивенс, состоящею в Реформатском законе, то он сопрящися желает и притом обязуется по сочетании брака во все Воскресенья, Господские, Богородичные и прочих нарочитых святых праздники и Высокоторжественные дни для моления ходить в Российские Церкви к вечерням и утреням, наипаче же к Святым Литургиям, и в доме своем Святые Образа содержать чисто, честно и всяких Святынь сподобляться от Российских Священников;

в преданные посты запрещенных брашен не ясть и благочестия Российского не оставлять, к Лютеранскому закону /так !/ не склоняться, и ежели от них Михайла и Елизы будут рождаться дети, то оных обоего пола крестить в Православную веру и, от младенчества возвращая, обучать всякому Православной Церкви восточному обычаю, а в Реформатский закон оных детей своих не допущать и по семи лет от рождения для Исповеди и Святого Причастия представлять Российской Церкви Священникам, и все сие показал он сущую правду.

Михайла Сперанский.

Девица Елиза Стивенс.

От роду ей 17 год, родилась в Англии в Герцогстве Нортумберландском близ города Гексама, отец ее Генрих Стивенс был Англиканской Пастор и помре, а мать Анна Елизавета Стивенс находится в живых и состоит в Реформатском законе, в коем она рождена и воспитана, в замужестве ни за кем не была и, ежели позволено будет ей совокупиться первым законным браком с показанным коллежским советником Михайлою Сперанским, содержащим веру Грекороссийского исповедания, то она в супружестве с ним быть желает и притом обязуется по сочетании брака во всю свою жизнь оного своего мужа ни прельщением, ни ласканием и никакими виды в свой Реформатский закон не склонять и за содержание Православныя веры никакого ему поношения и укоризны не чинить, ежели от них Елизы и Михайлы будут рождаться дети, то оных обоего пола крестить в Православную веру и, от младенчества возвращая, обучать всякому Православной Церкви восточному обычаю, а в Реформатский закон детей своих не превращать, и по семи лет от рождения для Исповеди и Святого Причастия представлять Российской Церкви Священникам, и все сие показала она сущую правду. Елизавета Стивенс“.[47] Итак, жениха и невесту подробно допросили, взяли „подписку“... Удивляет, что члены консистории путают англиканство с лютеранством (кстати, реформаты последователи Кальвина). Через четыре дня по высочайшему указу (без вмешательства императора все же не обошлось) консистория вынесла вердикт „в брак вступить позволить“.[48] Бракосочетание состоялось 3 ноября 1798 г. в „Самсоновской церкви, что на Выборгской стороне. /.../ Поручителями были: по женихе титулярный советник, Государственного вспомогательного банка товарищ директора Аркадий Алексеев, по невесте: канцелярии генерал прокурора служащий, губернский секретарь Франц Иванов Грейс“.[49] Венчал молодых священник Василий Чулков, в тот же день отправивший в консисторию специальный „репорт“.[50] Теща Сперанского уехала в Вену со своей воспитанницей (взяв с собой сестру и брата Елизаветы). Молодые сняли небольшую квартиру на Большой Морской, где зажили тихо и счастливо.[51] Жалование, хотя и достаточно скромное, позволяло нанять кухарку и лакея.

Под влиянием жены Сперанский на всю жизнь усвоил английский бытовой обиход, полюбил британскую кухню. 5 сентября 1799 г. у них родилась дочь.

Увы, безоблачному счастью пришел скорый трагический конец. Сперанский в день помолвки подарил невесте массивные золотые часы, которые и послужили причиной ужасного несчастья. Елизавета с матерью поехали в гости на дачу под Петергофом. Внезапно лошади понесли, карета опрокинулась, часы вдавились в грудь девушки, причинив сильнейшую травму, которую невеста скрыла от жениха. Последствия ушиба сказались сразу же после родов:

молодая мать заболела скоротечной чахоткой, которая в несколько недель свела ее в могилу ( ноября 1799 г.). Ни сама Елизавета, ни ее муж не осознавали тяжести ее заболевания (чахотку тогда просто никак не лечили);

она умерла в отсутствие горячо любимого супруга (был по службе в Павловске) на руках у подруги.[52] Горе молодого вдовца было безмерным. Оставив записку, в которой просил назвать дочь Елизаветой, он скрылся из дома. Боялись, что он покончит с собой. Несколько раз он заходил к себе на квартиру, прощался с телом жены. Сперанский не был на похоронах, в течение нескольких недель не появлялся на службе. В конце концов его нашли на одном из островов невской дельты в состоянии полнейшего отчаяния и изнеможения.

И все же мысли о дочери младенце заставили его вернуться к жизни. Он отдал ребенка в знакомую семью, материально обеспечил ей должный уход. Письма его этого времени проникнуты неподдельным горем, безнадежностью и беспросветностью.[53] Он стал искать утешения на небесах, „встретился с мистицизмом, все более и более увлекшим тогдашнее избранное русское общество“.[54] Более или менее восстановив душевное равновесие, Сперанский с еще большей активностью погрузился в служебные дела. У него появляются новые обязанности. Еще 5 апреля 1797 г., в день коронации, Павел утвердил „Установление о Российских Императорских Орденах“, которым были учреждены особые должностные лица („официалы“: канцлеры, обер церемонимейстеры, секретари и герольды некая администрация в канцеляриях Капитула орденов), ведавшие оформлением наградных бумаг, составлением кавалерских списков и т.д.

Еще 28 ноября 1798 г. Сперанский был назначен герольдом ордена св. Апостола Андрея Первозванного, а 14 июля 1800 г. император сделал его секретарем того же ордена с дополнительным жалованием в 1500 рублей.[55] 8 декабря 1799 г. Сперанский одновременно с получением чина статского советника получил важное назначение, став „правителем канцелярии комиссии о снабжении резиденции припасами“.[56] Комиссия с таким непритязательным названием занималась весьма важными делами: не только доставкой продовольствия в масштабе всей столицы, контролем за ценами, но и благоустройством города. Именно этим временем следует уверенно датировать личное знакомство Сперанского с наследником престола, сыгравшее столь значительную роль в их судьбах (исследователи относят их первую встречу к разным годам: в диапазоне от 1797 до 1806 (!!!) гг.).

Мемуаристы приводят историю, записанную со слов нашего персонажа. Павел для составления Коммерческого устава арестовал на бирже несколько десятков купцов и запер их вместе со Сперанским в Гатчинском дворце. Естественно, купцы не сумели написать ни одной строки. Однако Сперанский в назначенный срок представил полностью готовый документ.

Император сделал выговор генерал прокурору П.Х.Обольянинову за то, что в уставе к „титулу Императорского Величества не присоединено местоимение Его“. Вольнодумство было пресечено: документ переписан. Однако и десятилетия спустя Сперанский избегал (даже в Своде законов) в данной конструкции пользоваться местоимением Его, поясняя, что „Величество разумеется здесь отвлеченно, не как человек, а как власть“.[57] Подобная смелость могла дорого стоить Сперанскому, сумасбродный император ссылал людей за куда меньшие провинности. Однако все обошлось. 31 декабря 1800 г. Сперанский был удостоен своего первого ордена, который, несомненно, получил лично из рук императора на закате царствования. В жалованной грамоте сказано:

„Божиею Милостию Мы, Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая, Великий Магистр Державного Ордена Св/ятого/ Иоанна Иерусалимского и прочая, и прочая, и прочая Нам любезно верному статскому советнику Сперанскому.

Усердная и ревностная служба ваша обратила на вас Императорское Наше внимание, почему во изъявление особенного Нашего к вам благоволения пожаловали Мы вас почетным Кавалером Державного Ордена Св/ятого/ Иоанна Иерусалимского. В великом Приорстве Российском, Божию вас поручая хранению. Дан в С/анкт/ Петербурге декабря 31 дня го года, Царствования Нашего в пятое, а Великого Магистерства в третие лето. Павел“.[58] В самом конце 1798 г. император принял на себя сан великого магистра Ордена Иоанна Иерусалимского (Мальтийского по названию острова базирования до 1798 г.). Члены ордена также называли себя госпитальерами, иоаннитами в честь иерусалимской больницы для воинов и паломников, основанной в 1070 г. святым Иоанном. Были созданы два приорства российских православное и католическое. Начались пожалования орденским мальтийским крестом (награждения орденами св. Георгия и св. Владимира в царствование Павла не производились).

Такую награду получали лишь люди, которые могли подтвердить свою дворянскую родословную на протяжении не менее 150 лет.[59] Тем более лестно было получить ее неродовитому „поповичу“, гениально владевшему своим золотым пером. Одновременно с орденом Сперанскому было пожаловано 2000 десятин земли в Саратовской губернии.

Закат царствования императора Павла был мрачным. Взбалмошный царь, много сделавший для России (в частности, упорядочивший престолонаследие, отменивший продажу крепостных без земли, сокративший барщину до трех дней в неделю, освободивший Радищева и Новикова и т.д.), до безумия боявшийся французского революционного поветрия, вызвал своими непродуманными нововведениями глубочайшее недовольство правящего (прежде всего столичного) слоя (прусские порядки в армии, жесточайшая цензура, закрытие всех частных типографий, запрещение носить круглые шляпы и фраки разрешались только треуголки и камзолы), бесчисленные увольнения с военной и гражданской службы, позорные наказания, ссылки без суда и следствия). Гвардия и общество замерли, но глухо роптали.

Сложился заговор во главе с приближенными императора знаменитыми дипломатами графами Петром Алексеевичем фон дер Паленом (1746 1826) и Никитой Петровичем Паниным (1770 1837).[60] Первоначально заговорщики намеревались объявить Павла душевнобольным и ввести регентское правление его старшего сына Александра. Наследник, не любивший и боявшийся отца, знал о планах заговорщиков, однако он не мог, видимо, представить себе, что все закончится последним в императорской России дворцовым переворотом цареубийством.

В ночь с 11 на 12 марта Павел был убит группой офицеров, проникших в его личные покои в только что построенном Михайловском замке. Поразительно, но практически все слои общества восприняли это событие как радостный праздник, как начало не просто нового царствования, но новой эры в истории государства. Началась новая эра и в жизни Сперанского, который сразу же понадобился молодому венценосцу... 12 марта он написал манифест о кончине Павла и о восшествии на престол его старшего сына (по другим сведениям автором был П.Д.Трощинский).

ПРИМЕЧАНИЯ [1] См.: Корф М.А., барон. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. СПб., 1861. С. 2.

[2] Сперанский М.М. Автобиография. Черновой автограф. 1 мая 1823 г. //РНБ. Ф. 731.

Ед. хр. 1. Л. 1;

Его же. Автобиография на французском языке. 14 мая 1823 г. //РНБ. Ф. 731.

Ед. хр. 49. Л. 1;

см. также: В память графа Михаила Михайловича Сперанского. 1772 1872.

СПб., 1872. С. III. Многолетний помощник и сотрудник Сперанского К.Г.Репинский вспоминал (декабрь 1860 г.), что в разговоре с ним (январь 1815 г.) годом своего рождения тот назвал 1773 ий (РНБ. Ф. 637. Архив К.Г. Репинского. Ед. хр. 859. Л. 1).

[3] Мать Сперанского скончалась 24 апреля 1824 г. на 84 м году жизни, отец 28 мая 1801 г. в возрасте 61 года (редкое долголетие для того времени).

[4] РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 505. Л. 1 2. На обложке единицы хранения ошибочно указано “архиепископу Олонецкому” (титулатура уточнена по письму Аркадия, содержащему ценные сведения о семье Сперанского, к М.А.Корфу от 14 декабря 1846 г. // РНБ. Ф. 380. Архив М.А.

Корфа. Ед. хр. 505. Л. 1 2.

[5] См. подробнее: Раскин Д.И. Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в XIX веке // Из истории русской культуры. Т. V (XIX век).

М., 1996. С. 691 695.

[6] По распоряжению Владимирского архиерея в Черкутине за будущим графом много лет сохранялось место дьякона (см.: РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 2314. Л. 2 об.).

[7] Сперанский исключительно уважал свою матушку, будучи взрослым, в редкие встречи (в Черкутине и в Петербурге) проявлял поразительную сыновнюю почтительность, посылал подарки, писал нежные письма (см.: РНБ. Ф 731. Ед. хр. 1955;

В память графа Михаила Михайловича Сперанского. 1772 1872. СПб., 1872. С. 435 436). На его столе в “золотой раме” всегда стоял ее портрет (письмо протоиерея М.Ф.Третьякова к архиепископу Аркадию (на обложке ошибочно указано М.Федорову) от 19 марта 1839 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 5. Ед. хр.

117). Ср. суждение биографа, тщательно записывавшего свидетельства современников:

“Между прочими свойствами Сперанского достойна внимания его чрезвычайная скромность и то глубокое уважение, которое он постоянно питал к своей родительнице, простой, почти безграмотной деревенской попадье, которая ни за что не хотела оставить свое родное село и переселиться в столицу к сыну, ее приглашавшему. Но признательный и нежно почтительный и попечительный этот сын, будучи уже на чреде государственных степеней, посещал родительницу свою и к великому удивлению бывших тут значительных губернских чиновников поверг/ал/ся к ногам старушки и целовал ее дряхлые руки, он, тогда уже кавалер Ордена Св.

Александра Невского. Он устроил в родном селе жилище для старушки, окружив ее всевозможным деревенским комфортом. В кабинете Сперанского постоянно находился портрет этой почтенной старушки в скромном одеянии деревенской попадьи” (Бурнашев В.П. Граф Михаил Михайлович Сперанский // РНБ. Ф. 114. Ед. хр. 9. Л. 11;

биографичекий очерк составлен после смерти Николая I). Став виднейшим сановником, Сперанский проявлял заботу о своих родственниках, оказывал существенную материальную помощь (вплоть до выдачи приданого племянницам). Архиепископ Аркадий вспоминал в письме к М.А.Корфу от 14 декабря 1846 г. (почти через 8 лет после смерти графа): “Покойный ни одной своей семейной радости не скрывал от родительницы /.../. Покойный любил родных своих, благодетельствовал им постоянно, много, больше, нежели родной /так !/. /.../Наедине с нами предавался он свободно /нрзб/ излитиям родного сердца своего;

мы видали его плачущим, обнимающим нас: но при посторонних он высок, безмерно выше окружающих его, как Солнце, с полдневной высоты светом и теплом обливающее всех. /.../. Родительница рассказывала мне о покойном: “Он, батюшка, не выйдет на улицу, но все на чердаке сидит, занимается”” (РНБ. Ф. 380. Ед. хр. 505.

Л. 1 1 об). Любопытные штрихи личности правоведа...

[8] Архиепископ Аркадий в цитировавшемся письме к М.А.Корфу, подтверждая отсутствие у графа родовой фамилии, полагает, что фамилию Сперанский ему придумал Владимирский архиерей (на наш взгляд, скорее утвердил измышленную Матвеем Боголюбским). Кстати, фамилию Сперанский получили по “наследству” от именитого родственника младший брат правоведа Косьма (Кузьма;

старший Андрей умер в младенчестве) и племянник Петр (сын сестры Марфы). Оба вышли из духовного сословия, окончили (разумеется, в разные царствования) соответственно Московский и Санкт Петербургский университеты, получили вначале личное, а потом и потомственное дворянство, служили в тени брата и дяди по юридической части, потомства не оставили (см.: РНБ. Ф 731. Ед. хр. 2210;

РНБ. Ф. 114. Ед.

хр. 9. Л. 12).

[9] См., например: Магницкий М.Л. Дума на гробе графа Сперанского // Москвитянин.

1843, № 4. С. 480;

Бурнашев В.П. Граф Михаил Михайлович Сперанский // РНБ. Ф. 114. Ед.

хр. 9. Л. 3.

[10] См. подробнее в кн.: Чибиряев С.А. Великий русский реформатор: Жизнь, деятельность, политические взгляды М.М.Сперанского. М., 1993. С. 9. Исследователь, видимо, отождествил нашего героя с М.Ф.Третьяковым.

[11] См., например: Дружеские письма графа М.М.Сперанского к П.Г.Масальскому, писанные с 1798 по 1810 год, с историческими пояснениями, составленными К.Масальским и некоторые сочинения первой молодости графа М.М.Сперанского. СПб., 1862. С. 5;

Мещерский И.И. Граф М.М.Сперанский: Краткий очерк его жизни и государственной деятельности. СПб., 1911. С. 6.

[12] Флоринский Н.И. Некоторые черты из жизни графа Михаила Михайловича Сперанского // Душеполезное чтение. 1874, № 7. С. 5. Бабушкой Флоринского по матери была Татьяна Матвеевна Смирнова.

[13] И ректора Владимирской семинарии Сперанский помнил всю жизнь, позднее писал почтительные письма из Петербурга, войдя в силу, хлопотал о назначении его епископом Костромским и Галицким.

[14] Цит. по: Погодин М.П. Сперанский (Посвящается барону Модесту Андреевичу Корфу) // Русский архив. 1871, № 7 8. Стлб. 1110. Тот же мемуарист свидетельствует:

“Проезжая из Новгородской губернии /сентябрь 1816 г./ через родной город Владимир, Сперанский посетил тамошнюю Семинарию /была вновь открыта/, где в классе философии встретил его один из старых учителей его, протоиерей Певницкий. Сперанский с чувством искренней признательности подошел под благословение старца и облобызал руку его, склонясь до ног своего наставника. Оба они залились слезами и упали один другому в объятия” (РНБ.

Ф. 637. Ед. хр. 892. Л. 8).

[15] См.: Приложение /.../. Отметки семинариста Сперанского в календаре 1786 года.

1787 год // Корф М.А., барон. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. СПб., 1861. С.19.

[16] Сперанский М.М. Письма (7) протоирею /.../ А.А.Самборскому. 1788 1806. // РНБ.

Ф. 731.Ед. хр. 1934. Л. 1 2.

[17] Цит. по: Томсинов В.А. Светило российской бюрократии: Исторический портрет М.М.Сперанского. М., 1991. С. 30. С ними прибыл еще один суздальский семинарист по фамилии Шиповский.

[18] Многие биографы (“общее место”) пишут о том, что в эти годы Сперанский увлекался, в частности, изучением Канта, что ничем не подтверждается. Сперанский не знал немецкого языка (досконально выучил лишь в 1816 г.), переводы трудов “кенигсбергского мыслителя” на латинский и французский языки появились после 1800 го года.

[19] РНБ. Ф. 777. Ед. хр. 3052. Л. 2.

[20] Напомним, что в мае 1790 г. вышло в свет “Путешествие из Петербурга в Москву” А.Н.Радищева. Расправа над “бунтовщиком хуже Пугачева” еще была остро актуальным событием. Осенью 1791 г. сгущались тучи над масоном просветителем издателем Н.И.Новиковым.

[21] Сперанский М.М. Проповеди (2), произнесенные /.../ в бытность его в Александро Невской семинарии // РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 1765. Л. 4 об. 5. Вторая проповедь опубликована:

/Сперанский М.М./ Слово от 1790 4 годов /так !/ в день усекновения главы св. Иоанна Предтечи. /Ярославль, 1892/. См. также: Слово от 1791 г. в неделю мясопустную М.М.Сперанского. Ярославль, 1893. Первая публичная речь Сперанского, произнесенная за две недели до Великого поста, посвященная картинам Страшного суда, произвела на слушателей потрясающее впечатление. Публикаторы пишут: “/.../ настоящее слово графа Михаила Михайловича было списано еще в академии некоторыми из его товарищей, ими развезено по разным уголкам России, здесь передано отцам как образцовое, там и здесь было произносимо ими с кафедр” (Там же. С. 2). П.А.Словцов вспоминал об этой проповеди: “Митрополит Гавриил, присутствовавший тогда в церкви, поручил ректору убеждать юного проповедника к вступлению в сан монашеский и в надежде на то по окончании курса поручил ему преподавать красноречие и физику” (РНБ. Ф. 637. Ед. хр. 851. Л. 1 об.). Все сбылось по воле владыки (кроме поступления юного проповедника в монахи). Тот же Словцов записал свой позднейший разговор со Сперанским: “В Иркутске, когда он был генерал губернатором Сибирским, смеясь, раз сказал мне: “Помнишь, какую проповедь я говорил о Страшном суде? Кто знает, меньше ли добра сделал бы граф /так !/ Сперанский на поприще златоустов, нежели сколько на поприще государственной службы?”” (Там же. Л. 2). Отметим, что позднее при дворе и в свете за Сперанским навсегда закрепилось прозвище “златоуст” (Новаковский В./И/. Михаил Михайлович Сперанский. 2 е изд. СПб., 1868. С.91).

[22] РГИА. Ф. 796. Оп. 73. Ед. хр. 7. Л. 1.

[23] Там же. Л. 2.

[24] Там же. Л. 4. В этот же день был подписан отдельный указ императрицы, адресованный Виктору, епископу Суздальскому и Владимирскому.

[25] Там же. Л. 6.

[26] Характерный штрих: до начала “учительства” будущий граф позволял себе (редчайший случай в его жизни) простую и понятную человеческую слабость: перекидывался с товарищами в карты, естественно, на “интерес”, денег у семинаристов просто не было (никаких). Через несколько лет он навсегда отказался и от шахмат. Никаких иных “слабостей” у Сперанского мемуаристы не зафиксировали.

[27] См.: Катетов И./В./ Граф Михаил Михайлович Сперанский как религиозный мыслитель: К пятидесятилетию со дня смерти. Казань, 1889. С. 107. Через много лет Сперанский оставил запись: “Получил в Невской академии кафедру математики и физики /.../ ” (РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 1. Л. 1). Молодому преподавателю первоначально было положено жалование в 150 рублей, вскоре оно было увеличено на 50 рублей, став префектом, он получал 275 рублей ( в ассигнациях, в год).

[28] РНБ. Ф. 637. Ед. хр. 851. Л. 2. Как видим, от чтения произведений модных философов Сперанский перешел уже к письменному рассмотрению их систем (Ньютона он читал по латыни). Увлеченность философией он пронес через всю жизнь. О влиянии западных философов Нового времени на становление сознания (и правосознания) Сперанского см.: Raeff M. Michael Speransky: Statesman of Imperial Russia (1772 1839). The Hague. 1969. P. 44 53;

Осипов И.Д.

Философия русского либерализма: XIX начало ХХ века. СПб., 1996. С. 49 50 (в “Приложении” впервые по рукописям из архива Сперанского в РНБ опубликованы работы мыслителя “Быть и существовать”, “Понятие личности или Я”, “Свет и свобода одно и то же”, “Свободная, произвольная неволя” // Там же. С.162 166, 191).

[29] См.: Правила высшего красноречия. Сочинение Михаила Сперанского. СПб., 1844.

230 С. В книге использованы труды Омира (Гомера), Аристотеля, Горация, Квинтиллиана, Цицерона, Горация, Вергилия, Лукреция, Терренция, Сенеки, Плиния, Буало, Ариосто, Корнеля, Расина, Лабрюйера, Руссо, Гельвеция, Боссюэ и Сумарокова, дан развернутый (высокопрофессиональный) сопоставительный разбор переводов оды Руссо “Счастие”, выполненных Ломоносовым и Сумароковым (в пользу первого). Основная мысль учебника, представляющего собой добротный курс теории литературы (выражаясь современным языком):

“Не слог, не выражение, не слова усиливают мысль: мысли украшаются мыслями” (Там же.

С.162).

[30] См.: Физика, выбранная из лучших авкторов /так !/, расположенная и дополненная Невской семинарии философии и физики учителем Михаилом Сперанским, 1797 года /так !/ в Санкт Петербурге. М., 1872. 248 C. Книга напечатана по рукописи, полученной купцом В.Н.Басиным от учеников Сперанского. Автор предисловия к книге (О. Бодянский) несколько иначе определяет сроки преподавательской работы молодого профессора: математика с мая 1792 г., физика и красноречие с 19 августа 1792 г. по 8 апреля 1792 г., философия с апреля 1795 г. по декабрь 1796 г. (Там же. С. I VII).

[31] /Сперанский М.М./ Досуги. 1795 /г./ // Дружеские письма графа М.М.Сперанского к П.Г.Масальскому, писанные с 1798 по 1819 год, с историческими пояснениями, составленными К.Масальским, и некоторые сочинения первой молодости графа М.М. Сперанского. СПб., 1862. С. 134 135;

см. также: С. 126 141 (вышеназванные произведения).

[32] Начало службы у Куракина (погружение в “петербургскую бездну”) зафиксировано в письме Сперанского к архимандриту Евгению от 22 января 1795 г. (РНБ. Ф. 731. Ед. хр.

1869. Л. 1). Помимо секретарства Сперанский обучал русскому языку в доме Куракина двух мальчиков (позднее он служил вместе с ними): сына патрона Бориса Алексеевича Куракина (1783 1850;

в будущем сенатора) и его двоюродного брата Сергея Семеновича Уварова ( 1855;

знаменитого министра народного просвещения в царствование Николая I).

[33] Цит. по: Корф М.А., барон. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. СПб., 1861. С. 45.

[34] Цит. по: Дружеские письма графа М.М.Сперанского к П.Г.Масальскому... С. 5 6.

Речь идет о переводе частного секретаря князя в его официальную генерал прокурорскую канцелярию.

[35] РНБ. Ф. 637. Ед. хр. 727. Л. 1.

[36] РНБ. Ф. 539. Ед. хр. 1719. Л. 1 об.

[37] РНБ. Ф. 637. Ед. хр. 732. Л. 1 об.

[38] См. подробнее: Шепелев Л.Е. Титулы, мундиры, ордена в Российской империи. Л., 1991. С. 12 26.

[39] А.Ф.Бычков в первой публикации письма допустил неточность: 750 рублей;

см.: В память графа Михаила Михайловича Сперанского... С. 337.

[40] Сперанский М.М. Письма (13) к ректору Ярославской (позднее Тверской) семинарии, позднее епископу Костромскому Евгению. 1795 1805. // РНБ. Ф. 731. Ед. хр.

1869. Л. 4.

[41] Дата установлена по письму Сперанского к архимандриту Евгению от 10 января г. по поводу отправки тому электрической машины для демонстрации опытов: “Чуть осталось места, чтоб сказать вам, что сегодня присягал я на чин надворного советника, в новый год данный” (РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 1869. Л. 8 об.). В предыдущем письме от 23 февраля 1797 г., представляющем собой развернутое философское отступление, наш герой сообщает тому же адресату: “Вы, конечно, простите мне, милостивый Государь батюшка, сии философско меланхолические бредни, если представите меня обложенного кучами бумаг, в голове моей всякую мысль самородную мою теснящих и подавляющих” (Там же. Л. 6 об.).

[42] Сохранился Высочайший указ от 18 сентября 1798 г.: “ Служащих в канцелярии генерал прокурора надворных советников Сперанского и Сандунова всемилостивейше жалуем в коллежские советники /.../” (РГИА. Ф. 796. Оп. 79. Ед. хр. 816. Л. 1.).

[43] Раскин Д.И. Исторические реалии российской государственности и русского гражданского общества в XIX веке // Из истории русской культуры. Т. V (XIX век). М., 1996.

С. 756.

[44] Сперанский хотел отправиться в ссылку вслед за своим патроном, но тот воспротивился этому, не желая губить карьеру своего помощника. Долгие годы они время от времени переписывались (до новой совместной службы;

Куракин сделал блестящую карьеру в царствование Александра I, стал генерал губернатором Малороссии, министром внутренних дел, членом Государственного совета). После “падения” Сперанского Куракин из страха сжег его письма. Письма Куракина к своему прежнему сотруднику также утрачены. Сохранилось одно весьма униженное его письмо к Сперанскому от 11 января 1823 г. с просьбой “доложить” рассуждения князя о “праве наследования” Александру I и “представить на рассмотрение” Государственного совета (РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 2107. Л. 1).

[45] См., например, “грамоту” на орден св. Александра Невского, пожалованного Д.П.Трощинскому, написанную Сперанским и “завизированную” Павлом 8 апреля 1798 г. (РНБ.

Ф. 791. Ед. хр. 17. Л. 1).

[46] Цит. по: Томсинов В.А. Светило российской бюрократии... С. 81.

[47] Дело о бракосочетании Михаила Михайловича Сперанского // РНБ. Ф. 731. Ед. хр.

2. Л. 5 5 об. Бумаги сверены и завизированы 10 августа 1847 г. неким коллежским асессором Пашковичем. Через восемь лет после кончины нашего героя было проведено расследование по неизвестной причине истории его необычного бракосочетания.

[48] Там же. Л. 6. См. иное “позволение”: РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 3. Л. 1.

[49] Там же. Л. 2. Так записаны в метрический книге ближайшие друзья Сперанского (на всю жизнь) Петр Алексеевич Столыпин и Франц Иванович Цейер.

[50] Там же. Л. 6 об. 7.

[51] 23 декабря 1798 г. Сперанский писал архимандриту Евгению: “Я женился на добродушной, простой молоденькой англичанке, дочери пасторской, сироте /.../. После шести недель трудно определить беспристрастно свое положение;

я могу вам только сказать, что я теперь считаю себя счастливейшим из людей и имею причины думать, что никогда не раскаюсь.

/.../ Гражданское мое существование так же хорошо. Начальники мои меня любят;

силы и надежды умножаются, и вообще воспитанник ваш не престает каждую минуту иметь новые причины благодарить судьбу и вас” (РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 1869. Л. 11 об. 12).

[52] Сперанский всю жизнь был верен памяти безвременно умершей жены. Никаких других женщин в его жизни не было. Сохранились ее письма к мужу (21, на французском языке) // РНБ. Ф. 1731. Ед. хр. 2171.

[53] См.: Корф М.А., барон. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. С. 76 77.

[54] Катетов В./И./ Граф Михаил Михайлович Сперанский как религиозный мыслитель.

Казань, 1889. С. 7.

[55] См.: РНБ. Ф. 539. Ед. хр. 1719. Л. 2.

[56] В примечании к “послужному списку” Сперанского специально оговорено: “Сия Комиссия состояла под председательством Его Императорского Высочества Наследника Престола (впоследствии Государя Императора Александра Благословенного), из генерал прокурора А./А./Куракина (ошибка: правильно А.А.Беклешова) и генерал лейтенанта /графа, петербургского военного губернатора Ф.Ф./ Буксгевдена” (РНБ. Ф. 637. Ед. хр. 732. Л. 1об.).

[57] Корф М.А., барон. Жизнь графа Сперанского. Т. 1. С. 64 65. Враги Сперанского усматривали в этом его тайную злонамеренную попытку ограничить самодержавие.

[58] РНБ. Ф. 731. Ед. хр. 4. Л. 1 1об.

[59] См. подробнее: Шепелев Л.Е. Титулы, мундиры, ордена в Российской империи. Л., 1991. С. 197 199. В 1803 г. император Александр сложил с себя звание великого магистра Мальтийского ордена. Однако кавалеры ордена продолжали носить орденские знаки.

[60] Сперанский неоднократно встречался с руководителями заговора в доме Ивана Лазаревича Лазарева (Ованес Лазарян;

тайный советник, лидер армянской общины в России;

1735 1801), племянник которого (Христофор Иоакимович Лазарев;

1789 1871) стал близким другом нашего героя. По просьбе Лазаревых Сперанский отредактировал текст книги:

Исповедание Христианской веры Армянской церкви. СПб., 1799. См.: Письма графа М.М.Сперанского к Х.И.Лазареву. СПб., 1864. С. 1 2.

ГЛАВА II ЭПОХА АЛЕКСАНДРА I Александр I, вступивший на трон в возрасте 24 лет, принял от отца обширнейшее наследство: империя простиралась на многие тысячи верст от Балтийского моря до Тихого океана. Численность народонаселения составляла почти 45 миллионов человек (свыше миллионов насчитывало крестьянство, половина государственные крестьяне, половина крепостные).

Гибель отца страшно тяготила душу молодого императора;

организаторы заговора были удалены с вечным запрещением появляться в столицах. Он думал о судьбе бабки, пережившей насильственную смерть мужа (его деда) и достойно возглавившей великую империю, преумножившей ее территорию, славу и мировое значение. Кстати, Екатерина II осознанно выбрала в наставники к любимому внуку (1784 1795 гг.) знаменитого Фредерика Сезара (Фридриха Цезаря) де Лагарпа (La Harpe;

1754 1838;

в русском обиходе Петр Иванович), выдающегося деятеля позднего Просвещения, пламенного республиканца, швейцарского государственного деятеля, отъявленного либерала (выражаясь современным языком).

У юного абсолютного государя, редкостного красавца, шармера, умнейшего и образованнейшего человека своей эпохи, на всю жизнь сохранился (позже тщательно таимый) парадоксальный душевный республиканизм, усвоенный от швейцарского учителя, который остался его советчиком (по переписке) и другом.

У царя был сложный, открытый и скрытный, взвешенный и импульсивный одновременно характер, к которому в скором времени пришлось приноравливаться нашему герою. Этот таинственный характер сформировался в мучительном детстве, когда ребенку приходилось дипломатично лавировать между открыто враждовавшими отцом (бесправным наследником) и бабкой (самодержавной монархиней).Это наложило неизгладимый отпечаток на его личность, вызывавшую (как и в случае со Сперанским) благоговение у одних, ненависть у других.

Страна, примороженная недолгим павловским царствованием, нуждалась в реформах и реформаторах. Вокруг царя сплотился кружок его единомышленников (получивший название „Негласный комитет“): Виктор Павлович Кочубей (1768 1834;

граф с 4 апреля 1799 г., князь с 6 декабря 1831 г.), Николай Николаевич Новосильцов (1762 1838;

граф с 1 июля 1835 г.), граф Павел Александрович Строганов (1774 1817), князь Адам Ежи (Адам Юрий Адамович) Чарторыский (Czartoryscy, часто пишут: Чарторижский, Чарторыйский, Чарторысский и иначе;

1770 1861). Это были в полном смысле блестящие молодые аристократы, поклонники и пропагандисты передовых европейских политических идей (Строганов, к примеру, был участником первого этапа Французской революции, членом Якобинского клуба;

Новосильцов англоманом, сторонником британской политической системы;

Чарторыский был приверженцем идеи независимости Польши;

сотрудничество трех названных лиц мемуаристы и историки часто именуют „триумвиратом“). Участникам „Негласного комитета“ государь и поручил разработать и осуществить реформы, в частности, „обуздать деспотизм нашего правительства“ (подлинные слова самодержца).[1] В устах императора и его друзей зазвучало абсолютно запретное до этого времени (магическое для русского уха) слово „Конституция“.

Разумеется, Сперанский сразу же оказался в гуще событий и перемен. Уже 19 марта (через неделю после воцарения нового монарха;

именно эта дата приводится во всех формулярных списках) он становится „статс секретарем“.[2] Расшифруем новое назначение.

Оно было связано с тем, что Сперанский стал правой рукой Дмитрия Прокофьевича Трощинского (1754 1829), доверенного „докладчика“ Екатерины II, унаследовавшего эту важнейшую функцию („докладчик и главный редактор“) и при новом императоре.

Трощинский, свидетель и участник славных дел екатерининского времени, был обласкан внуком великой государыни (дополнительно был сделан начальником уделов, главным директором почт). Многоаспектная работа „осколка прежнего царствования“ заключалась в подготовке и редактировании важнейших государственных документов. Естественно, ему нужен был надежный и одаренный помощник. Выбор опытного бюрократа пал на Сперанского.

Трощинский, украинец, сын простого писаря, сделавший за долгие годы большую карьеру, возможно, при выборе кандидатуры своего главного помощника учел его „простое“ происхождение. Так или иначе на свет появляется „Указ Нашему Сенату“:

„Всемилостивейше повелеваем быть при Нашем тайном советнике Трощинском у исправления дел на него по доверенности Нашей возложенных статскому советнику Сперанскому со званием Нашего статс секретаря и с жалованием по две тысячи рублей на год из Нашего Кабинета;

получаемое им до сего по должности Правителя канцелярии Комиссии о снабжении резиденции припасами жалованье по две тысячи рублей на год обратить ему в пенсион по смерть его. Александр. Марта 29 го дня 1801 года“.[3] В жизни преуспевающего чиновника произошло еще одно важное изменение: он выписал тещу из Вены и поселился с ней, ее младшей дочерью Марианной, „расслабленным“ сыном Франсисом (Френсисом) и маленькой Лизонькой в квартире на Английской набережной. Теперь он (вопреки сложностям проживания с новой семьей) смог уделять куда больше любви, заботы, внимания обожаемой дочери.

Слава золотого пера Сперанского очень скоро возросла настолько, что уже 23 апреля все того же 1801 г. он назначается „экспедитором канцелярии Государственного совета по части гражданских и духовных дел“,[4] а 9 июля становится действительным статским советником (чин IV класса, в армии соответственно генерал майор, с обращением „ваше (его) превосходительство“). И все это достигнуто в неполные тридцать лет...

Сперанский сразу привлек к себе пристальное внимание членов „Негласного комитета“ (кстати, царь с непередаваемым юмором называл его „comite du salut public“, намекая на робеспьеровский „Комитет общественного спасения“), в недрах которого зрел (предвосхищенный еще Павлом) замысел преобразования в министерства (на европейский лад) учрежденных еще Петром Великим косных, погрязших во взяточничестве, медлительных, неповоротливых, плохо управляемых коллегий. Не будет преувеличением сказать, что в скором времени Сперанский делается пусть непоименованным, но деятельнейшим участником (мозговым центром) Негласного комитета. Он становится главным помощником Кочубея, принимает (притворно заболев, перестав являться на службу к Трощинскому, карьера которого на годы устремляется к закату)[5] громадное участие в выработке концептуальных основ будущего министерства внутренних дел.

Между Трощинским и Кочубеем возникла нешуточная борьба за Сперанского: каждый из сановников стремился оставить его в своем распоряжении. Граф пишет Александру I (не без оттенка доносительства): „Сперанский должен необходимо состоять исключительно при министерстве внутренних дел и быть поставлен вне всякого прикосновения к прежнему месту своего служения. Зависимость от двух начальников была бы неуместна даже и при действии обоих по одинаковым началам, а о г. Трощинском известно, напротив, что он есть один из самых упорных порицателей и врагов нововводимой системы“.[6] Все решил император...

8 сентября 1802 г. Высочайшим манифестом было объявлено (текст, конечно, был подготовлен Сперанским) об учреждении вместо 20 коллегий 8 министерств: военного (до 1808 г. министерство военно сухопутных сил), морского (до 1815 г. министерство военно морских сил), иностранных дел, юстиции, внутренних дел, финансов, коммерции, народного просвещения.

В тот же день последовало Высочайшее повеление: „Статс секретарю Сперанскому быть при министерстве внутренних дел“.[7] Кочубей был назначен министром внутренних дел. У Сперанского появился новый блестящий начальник. Пройдут годы, оба они изведают опалу и высокий взлет, отношения их надолго прервутся, но в конце концов дочь Сперанского выйдет замуж за сына сестры Кочубея, праправнука генерального писаря, украинского аристократа, казненного изменником гетманом Мазепой;

„попович“ породнится с одной из самых богатых и знатных семей России.

Первоначально министерство внутренних дел состояло из одного департамента, который и возглавлял Сперанский с 23 января 1803 г. (фактически в ранге заместителя (товарища) министра). Такое положение сохранялось до 18 января 1804 г., когда министерство было разделено на три экспедиции, причем Сперанский стал начальником второй экспедиции, ведавшей проблемами „государственного благоустройства“.[8] Однако подлинное предназначение Сперанского коренилось в его изумительном теоретическом даре, в несравненном умении готовить государственные проекты (осуществленные и неосуществленные), излагая их ясным, четким, и недвусмысленным языком.

Помимо прочего, Сперанский был и несравненным стилистом, что отмечали, сравнивая его с Ломоносовым и Карамзиным, современники и биографы.

Начало царствования Александра I зенит русского просвещенного абсолютизма было ознаменовано опубликованием в 1801 г. ряда важнейших указов: об амнистии политическим заключенным, ссыльным и эмигрантам (15 марта), об уничтожении кровавой Тайной экспедиции (канцелярии;

15 апреля), о дозволении „лицам свободных состояний“ приобретать земли без крестьян (12 декабря). Общество вздохнуло свободно. В подготовке всех этих документов (в разной степени) принимал участие Сперанский. Однако эта была заказная работа, настала пора, когда наш персонаж свободно отдался влечениям ума и сердца.

В 1802 г. тридцатилетний реформатор начинает самостоятельную теоретико государствоведческую деятельность,[9] которая была связана с началом его многолетнего сотрудничества в Комиссии составления законов (существовала в 1796 1804;

1804 1826 гг.).

Именно к этому году относятся работы Сперанского: „Отрывок о комиссии уложения“, „Размышление о государственном устройстве империи“, „О постепенности усовершения общественного“, „О силе общего мнения“ и др.[10] Опираясь на труды Аристотеля, Гроция, Пуфендорфа, Монтескье, Беккариа (их называет сам автор), Сперанский проповедует в своих записках новаторские, глубоко передовые для своей эпохи идеи: разделение властей, торжество закона, подчинение ему всех государственных структур (включая императорскую особу), установление „правильной монархической системы“, участие в законотворческой деятельности „избранных из всех состояний людей“ (элементы народного представительства).

Все эти документы предназначались для чтения императором, членами Негласного комитета, Непременного совета, высшими должностными лицами государства. Многие мысли Сперанского воспринимались совершенно революционно. В работе „О коренных законах государства“ он писал: „/.../вместо всех пышных разделений свободного народа русского на свободнейшие классы дворянства, купечества и проч. Я нахожу в России два состояния: рабы государевы и рабы помещичьи. Первые называются свободными только в отношении ко вторым, действительно же свободных людей в России нет, кроме нищих и философов“.[11] Фраза на долгие десятилетия стала крылатой.

Вслед за Радищевым (с 6 августа 1801 г.

членом Комиссии составления законов) Сперанский в записке „Еще нечто о свободе и рабстве“, проводя различие между свободой политической и свободой гражданской, прямо цитируя „О Духе законов“ Монтескье, бесстрашно обращается лично к императору „Хотите ли уменьшить в государстве число рабов и деспотов;

начните с себя введите закон на место произвола. Утвердите политическую свободу.

Желать, чтоб государство было составлено из рабов, друг от друга не зависимых и покоренных воле одного под именем деспота, есть желать невозможного“.[12] Государь за ум и смелость наградил Сперанского ( января 1803 г.) золотой табакеркой.[13] Успехи Сперанского были омрачены враждебным отношением к нему великого поэта, первого ( 1803 гг.) министра юстиции, члена Еврейского комитета Г.Р.Державина, необоснованно упрекавшего его в потворстве по службе „семинаристам“ и „жидам“.[14] 20 февраля 1803 г. при непосредственном участии Сперанского (концепция, текст) был опубликован знаменитый указ „о свободных (вольных) хлебопашцах“, воспринятый косным душевладельческим дворянством чуть ли не как начало революции. Согласно этому указу помещики получили право отпускать крепостных на „волю“, наделяя их землей. За землю надо было платить долгие годы, в случае просрочки платежей крестьянин с семьей возвращался в крепостное состояние. За годы царствования Александра I было освобождено всего 47 тысяч человек.

Вдохновленный „записками“ Сперанского царь через В.П.Кочубея поручает Сперанскому написать капитальный трактат план преобразования государственной машины империи. Наш герой с жаром отдается новой работе. Через несколько месяцев напряженной и кропотливой работы на свет появляется „Записка об устройстве судебных и правительственных учреждений в России“. Свою задачу правовед видел в том, чтобы исследовать „настоящий образ правления в России и ее конституцию“ (за употребление этого слова и при Екатерине II, и при Павле можно было отправиться в глухую ссылку).[15] Достаточно пространный труд включает в себя теоретико практические разделы о полиции, о суде (судьи должны избираться, а не назначаться, иметь соответствующую профессиональную подготовку), „о теории гражданского и уголовного закона“, о необходимости создания двух Сенатов законодательного и исполнительного, о реформировании системы государственного управления, о свободе книгопечатания, о назревшей необходимости кодификации российского законодательства (через 23 года „русский Трибониан“ возглавит эту многосложную работу) и т.д.[16] В знаменитом пермском (из ссылки) письме к царю (январь 1813 г.) Сперанский вспоминал: „Когда в 1803 м году[17] Вашему Величеству угодно было поручить мне чрез графа Кочубея, в начальстве коего я тогда служил, составить план образования судебных и правительственных мест в Империи, я принял сие поручение с радостию и исполнил его с усердием“.[18] Этот трактат был настолько смелым и новаторским по духу и содержанию, что в условиях всегда несвободной России был опубликован впервые лишь через сто лет после создания.[19] Разумеется, прогрессивные идеи Сперанского оказались невостребованными временем, хотя труды его были щедро вознаграждены. В начале 1804 г. он получает вторую золотую табакерку. Начальник пишет Сперанскому 6 января 1804 г.: „Государь Император, желая изъявить особливое благоволение Свое за отличное и ревностное исправление вашим превосходительством дел, на вас возлагаемых, Высочайше указать мне изволил доставить вам прилагаемую при сем табакерку с вензелом /так !/ Его Величества и купно уверить вас от Высочайшего Его Имени, что Он всю справедливость отдает усердному вашему служению“.[20] Через одиннадцать месяцев последовал Высочайший „Указ Правительствующему Сенату“: „Статс секретарю Сперанскому всемилостивейше пожаловали Мы в двенадцатилетнее содержание без платежа аренды Лифляндской губернии Венденского уезда /.../ мызу Агоф, заключающую в себе десять с долями гаков, которую повелеваем отдать ему Сперанскому надлежащим образом в С/анкт/ Петербурге ноября 23 го дня 1804 года. На подлинном подписано собственною Его Императорского Величества рукою тако: Александр“.

Далее следует описание подаренной государем собственности: „По ведомостям Лифляндской Казенной палаты: Венденского уезда мыза Агоф заключает в себе 10 3/4 гаков, крестьян мужеска пола по 6 ой ревизии 785 душ, доходов с оной по арендному исчислению определено деньгами 530 р/ублей/ 88 к/опеек/ серебром /.../. Высочайшим указом 23 го ноября года пожалована сия мыза статс секретарю Сперанскому на 12 лет без платежа и отдана ему во владение с последнего числа марта 1805 го года по то же число 1817/ го/ года. Прежде оная мыза находилась у вдовы генерал майора графа Сиверса /.../“.[21] Через тринадцать / так !/ лет, после окончания ссылки Сперанского, царь продлил его владение мызой Агоф (правильнее: Аагоф) еще на тот же срок.[22] Сперанский владел мызой до 31 марта 1829 г., когда она перешла в собственность Лифляндского Дворянского общества и стала использоваться для разведения тонкошерстных овец. Получив второе имение, Сперанский наконец то стал состоятельным человеком.

13 сентября 1804 г. Сперанский подготовил две короткие записки „О образе правления“ (критика крайнего республиканизма) и „О духе правительства“ (аналитический сопоставительный анализ царствований Екатерины II, Павла, начала правления Александра I). Во второй заметке Сперанский писал: „Дух правительства в царство Александра I го ищет вместить в себя то, что в обоих предыдущих царствах было лучшего /.../“.[23] Помимо теоретической работы, Сперанский усиленно и весьма успешно занимался практическими делами. Так, он готовил ежегодные отчеты министерства внутренних дел, которые публиковались (это было в диковинку) в министерском периодическом издании „Санкт Петербургский журнал“. Знаменитый поэт И.И.Дмитриев (1760 1837;

с января 1810 г. по августа 1814 г. министр юстиции) вспоминал об этом периоде жизни Сперанского: „Все проекты новых постановлений и ежегодные отчеты по министерству были им писаны. Последние имели не только достоинства новизны, но и, со стороны методического расположения, весьма редкого и поныне в наших приказных бумагах, исторического изложения по каждой части управления, по искусству в слоге могут послужить руководством и образцами“.[24] Подрастала дочь. Сперанский, утаивая время от служебных занятий, уделял ребенку много внимания и ласки. Девочка росла слабенькой, врачи по состоянию здоровья рекомендовали ей сменить климат. Скрепя сердце, Сперанский отправил Елизавету в Киев, куда она уехала на несколько лет с бабушкой, теткой и дядей. Сестра покойной жены Сперанского Марианна мечтала выйти замуж за нашего героя, что весьма осложняло его жизнь с семьей умершей жены. В Киеве она вышла замуж, довольно быстро овдовев, стала владелицей имения Великополье (в 9 верстах от Новгорода, на реке Вишера), которое сыграет свою роль в жизни Сперанского (после смерти тетки оно достанется в наследство Елизавете). Летом 1806 г.

Сперанский первый раз в жизни взял отпуск и навестил дочь в Киеве.

Шло время... Государь постепенно стал все больше и больше ценить Сперанского. С г. вследствие частых отлучек Кочубея по болезни Сперанский становится основным докладчиком царя. Кабинетные доклады перерастали в длительные беседы, в которых монарх и реформатор обсуждали насущные государственные проблемы, вместе читали западную политическую и юридическую литературу (да !).

Александр продолжает осыпать Сперанского милостями. 18 ноября 1806 г. Сперанский получает орден Св. Владимира 3 й степени (девиз ордена: Польза, честь и слава). В сопроводительном рескрипте император пишет: „Желая изъявить особенное Наше внимание к усердию и трудам вашим, пожаловали Мы вас Кавалером Ордена Святого Равноапостольного Князя Владимира третьей степени, коего знаки для возложения на вас при сем препровождаем, пребывая вам /так !/ благосклонны. Александр. /.../“. [25] Через неполных пять месяцев Сперанский удостаивается новой высокой награды. Монарх жалует его орденом Св. Анны сразу 1 ой степени, минуя три низших (девиз ордена: Любящим правду, благочестие и верность): „Желая наградить ваше усердие и ревность к службе, пожаловал я вас Кавалером Ордена Святые Анны первого класса, коего знаки для возложения на себя у сего /так !/ препровождая, не сомневаюсь Я, чтоб вы, получа таковое ободрение, не потщились вяще заслужить Мое благоволение. Александр. В С/анкт/ Петер/бурге/ марта 1807 г/ода/“.[26] Возросшее внимание императора выразилось, в частности, в том, что он взял своего докладчика на войсковой смотр в Витебск (осень 1897 г.;

первая совместная поездка). После возвращения царь, желая приблизить к себе Сперанского, 19 октября 1807 г. увольняет его от должности „управляющего 2 ой экспедицией министерства внутренних дел с оставлением звания статс секретаря“[27] (фактически своего личного). Начинаются звездные годы Сперанского, эпоха славы и могущества, когда он был вторым лицом в могущественнейшей империи.

Монарх давно охладел к членам Негласного комитета, прекратившего деятельность еще в конце 1804 г. На политическом небосклоне всходили новые звезды: Сперанский (гражданские реформы) и Аракчеев (военные реформы).[28] Начиная с 1807 г. (записи в камер фурьерских журналах), Сперанский получает регулярные приглашения к обедам с императорской четой (речь идет именно об интимных трапезах, а не о парадных „кувертах“ на сотни персон).[29] На исходе того же года Сперанский был введен в „Комитет для изыскания способов усовершенствования духовных училищ и к улучшению содержания духовенства“. Его перу принадлежит знаменитый „Устав духовных училищ“ и особое положение о продаже церковных свечей. Еще при Петре Великом церкви было даровано исключительное право торговать свечами, отмененное Таможенным уставом 1755 г. Сперанский восстановил „свечную“ монополию церкви, что в скором времени привело к накоплению громадных сумм, которые шли на жалование священникам, в пользу „сирот духовных лиц“ и на финансирование духовных училищ. До 1917 г. русское духовенство благодарно помнило Сперанского.

Труд этот был увенчан новой императорской наградой: „Божиею милостию Мы, Александр Первый, Император и Самодержец Всероссийский и прочая, и прочая, и прочая статс секретарю Нашему Сперанскому. Отличные труды ваши о усовершенствовании духовных училищ, в коем вы столь много содействовали к окончании дела полезного для духовенства, Нас удостоверяют еще более, что всякого рода поручения вы исполняете к удовольствию Нашему. Изъявляя за оное особенное Монаршее благоволение, всемилостивейше пожаловали Мы вас Кавалером ордена нашего Святого Равноапостольного Князя Владимира второй степени большого Креста, коего знаки при сем для возложения на вас препровождаем, пребывая всегда Императорскою Нашею милостию к вам благосклонный Александр. С/анкт/ Петербург. 26 июня 1808 года“.[30] В те годы Европа находилась под тяжким бременем гения Наполеона. Проиграв его войскам Аустерлицкое сражение, русский царь вынужден был стремиться к миру с французским императором. 13 14 июня происходит его встреча с „императором французов“ в Тильзите (на Немане), где был заключен мирный договор, принципиально унизительный для России (империя присоединялась к блокаде Англии, что причиняло ей громадные убытки от прекращения торговли с богатым островным королевством).

Тильзитский мир вызвал яростное негодование русских патриотов. Сперанский, высоко ценивший французского императора (в особенности его правовые реформы и кодексы), оказал царю духовную поддержку, в которой тот нуждался.

Неудивительно, что, отправляясь на новую встречу с повелителем Франции в Эрфурт ( сентября 16 октября 1808 г.), Александр взял с собой Сперанского. 30 сентября императоры скрепили подписями „Эрфуртскую союзную конвенцию“, подтвердившую тильзитские соглашения, наполеоновский передел континента и, главное, права России на Финляндию (войска Александра вели бои со шведами), Валахию и Молдавию.

Сперанский увидел Европу, и Европа увидела Сперанского. В свите Наполеона, включавшей разбитых в сражениях многочисленных германских королей, принцев и владетельных герцогов, безраздельно царил великий дипломат Шарль Морис Талейран Перигор (1754 1838). Бриллиантом в свите русского императора был, безусловно, Сперанский.

Французский министр иностранных дел и русский статс секретарь[31]многократно встречались, вели долгие беседы по политическим и правовым вопросам, в частности, по проблемам кодификации французского и русского законодательства.[32] В присутствии Сперанского Талейран произнес слова, обращенные к русскому императору, но произведшие огромное впечатление на его статс секретаря: „Правовое монархическое государство вот что нужно сейчас Европе, измученной деспотизмом“.[33] Разумеется, Сперанский встречался и с Наполеоном. Дочь реформатора решительно опровергает чрезвычайно устойчивую, кочующую из книги в книгу легенду (сочиненную большим мистификатором Ф.В.Булгариным) о том, что французский император (очарованный и восхищенный Сперанским) предложил русскому царю обменять статс секретаря на любое завоеванное королевство.[34] Достоверно известно, что Сперанский получил в награду от Наполеона за участие в сложных переговорах золотую табакерку (со своим портретом), усыпанную бриллиантами.[35] Один из первых биографов Сперанского, лично его знавший, записывавший рассказы современников о нем, приводит колоритный эпизод: „В Эрфурте, подойдя к Сперанскому на одном бале, Александр Павлович спросил его: Как находит он чужие краи в сравнении с Россией?

„С первого взгляда, отвечал Сперанский, мне кажется, Государь, что здесь установления, а у нас люди лучше“. Этим ответом, заключавшим в себе так много, Государь был так доволен, что тут же сказал ему: „Возвратясь домой, мы с тобою много об этом говорить будем““.[36] Сперанский возвращается в столицу в новом статусе: друг (как тогда говорили, наперсник), ближайший сподвижник монарха, абсолютный фаворит, не побоимся сказать, в ранге вице императора (Аракчеев займет это место лишь после „падения“ нашего героя). Сперанский стал определять внутреннюю и внешнюю политику государства (секретная дипломатическая переписка, минуя царя, попадает к нему на стол), осуществлять надзор за административными, судебными и финансовыми органами, безоговорочно влиять на важнейшие назначения, споспешествовать культурному и образовательному[37] прогрессу державы.

Сперанский, засучив рукава, принимается за новые свершения. Трудился он фанатично, не жалея ни сил, ни здоровья. Информированный современник свидетельствует: „Сперанский работал с неистовством. По осьмнадцать часов в день сидел он за своим письменным столом и неестественным образом жизни расстроил свой организм до такой степени, что желудок не мог у него варить без возбудительных средств, спина не могла разгибаться“.[38] 11 декабря 1808 г. Сперанский представил императору (вслух прочитал) чрезвычайно важный документ „Об усовершении народного воспитания“. В записке под весьма непритязательным названием коренился революционный план коренного изменения порядка производства в чины, установления прямой связи получения чина с образовательным цензом.

Это было смелым покушением на систему чинопроизводства, действующую с эпохи Петра I.

Сперанский прямо обращается к царю, опираясь на опыт профессиональной юридической подготовки кадров в западных странах: „/.../Учение никогда еще не было у нас поставлено условием необходимым и обязанностию непременною для вступления в службу и занятия гражданских мест. Между тем известно, что условие сие в других государствах существует. Не говоря уже о Франции, ни в Австрии, ни в Англии, ни в немецких землях никто не может быть ни адвокатом, ни прокурором без аттестата и испытания известных учебных мест“.[39] Сперанский протестует против чудовищной несправедливости, когда выпускник юридического факультета получает чины позже коллеги, нигде и никогда толком не учившегося.

Ополчается Сперанский и на „дворян по выслуге“ (казалось бы ему в силу биографических причин следовало их защищать): „Посредством чинов отворяется всем свободным состояниям переход в дворянство: отсюда соревнование, поощрение дарованиям и проч. Но все сии выгоды были бы тогда только уважительны, когда бы дворянство наше не было бы основано на крепостном владении людей /так !/;

в настоящем же положении, приобщая новых чиновников к сему сословию, правительство не умножает ли массу, народ тяготящую/.../. Новые дворяне, чинами происшедшие, бывают горше и алчнее старых“.[40] В конце записки Сперанский прямо говорит о вредоносности существующей системы чинов по петровской „Табели о рангах“, предлагая либо отменить их, либо регламентировать получение чинов, начиная с 6 класса, наличием университетского диплома (предполагалась сдача соответствующих экзаменов экстерном): „/.../Чины не могут быть признаны установлением для государства ни нужным, ни полезным. /.../ Они делят народ на два несоразмерные класса, на дворянство и чернь;

не оставляют почти места среднему столь полезному состоянию;

ввергают в презрение все, что ими не украшено, дают ложную цену местам и достоинствам, смешивают и ставят наравне людей просвещенных с невеждами, наполняют должности чиновниками неспособными и даже из писцов науками не приуготовленных;

одним порядком службы приводят людей к высшим званиям государственным;

искательствами и множеством мелких злоупотреблений они развращают дух народный и что всего горше заражают самые источники народного воспитания. /.../ Чин коллежского асессора, яко первый чин, дающий право на потомственное дворянство, открыть для тех только, кои будут обучаться или будут испытаны в университетах“.[41] Бюрократическая (по духу антибюрократическая) реформа Сперанского была осуществлена в реальности. Царь долго размышлял, колебался, но 6 августа следующего года подписал соответствующий указ.

Седоусые зубры, стратеги бумажных битв, столпы режима были вынуждены, как мальчишки, садиться за книги, сдавать экзамены на знание правовых дисциплин („права естественного, права Российского и права гражданского, экономии государственной и законов уголовных“), русского и хотя бы одного иностранного языков, „наук исторических“, математики, физики и т.д. Ярость чиновничества была неописуемой: „Ропот был такой, особенно между необразованными подъячими, родственниками и приятелями их, как будто бы грозила гибель отечеству вроде нового нашествия Батыя. Сатиры, карикатуры, эпиграммы сыпались на Сперанского, как из мешка или мифологического рога изобилия“.[42] Против этого нововведения выступил прославленный писатель, историк Николай Михайлович Карамзин (1766 1826), которому в скором времени предстоит сыграть свою роль в многоходовой интриге, направленной против нашего героя.

За четыре месяца до „указа о чинах“ Сперанский сумел обратить на себя гнев уже высших слоев империи. 3 апреля 1809 г. царь подписал подготовленный статс секретарем указ, реформировавший порядок получения придворных чинов, который, в свою очередь, был подобен удару молнии. В течение долгих десятилетий отпрыски знатнейших фамилий (буквально с колыбели) получали придворные чины камер юнкера (соответственно 5 класса), через некоторое время камергера (4 класса). При вступлении по достижении определенного возраста в гражданскую или военную службу они, никогда и нигде не служившие, автоматически занимали „высшие места“. Указом Сперанского камер юнкерам и камергерам, не состоящим на действительной службе, предписывалось в течение двух месяцев приискать себе род деятельности (иначе отставка). С этого времени придворные чины рассматривались просто как отличия, не приносящие никакого чина. Естественно, аристократия была возмущена и затаила злобу против выскочки поповича, посягнувшего на вековые родовые привилегии (например, Пушкин до указа, став камер юнкером, получил бы сразу чин статского советника).

Ненависть, на которую Сперанский, не обращал никакого внимания, „возгревалась“ и концентрировалась.

Император, защитив верного товарища своей эгидой, поднимал его по служебной лестнице. 8 августа 1808 г. Сперанский был назначен „присутствующим /так !/ в Комиссии составления законов“, 18 августа „членом Комиссии для рассмотрения Лифляндских дел“, 16 декабря „товарищем /заместителем/ министра юстиции“ /вместо Новосильцова/, апреля нового 1809 г. „членом Главного правления училищ“, „канцлером Абовского университета“.[43] Расшифруем последнее назначение. Заканчивалась последняя русско шведская война за обладание Финляндией (официальный „Фридрихсгамский мир“ был заключен 5 сентября 1809 г.), русские войска с боями заняли почти всю территорию будущего Великого княжества в составе империи. Царь со Сперанским выехали в новую провинцию. В Гельсингфорсе, в кабинете, примыкающем к покоям Александра, Сперанский работает день и ночь. У нас нет оснований не верить информированному современнику: „При назначении его товарищем министра юстиции поручено ему /было/ все правление новоприобретенною Финляндиею и главное начальство над Абовским университетом. Он содействовал к /так !/ сохранению туземных учреждений и преимуществ Великого княжества, но отказался от диплома на Финляндское Дворянство, который был ему предложен“.[44] В Финляндии у Сперанского появился коварный и мстительный враг шведский дворянин, перешедший на русскую службу, Густав Маврикий (Маврикиевич) Армфельд (Армфельт;

1757 1814), который в скором времени сыграет зловещую роль в „падении“ Сперанского.

30 августа 1809 г. Сперанский становится тайным советником (чин 3 класса), но ему некогда торжествовать, ибо он занят небывалым делом: „подготовляет грандиозный план реформы русского государственного строя, обнимавшей собою все части управления сверху донизу. /.../ Он должен заключаться не в частичных исправлениях, а в коренном преобразовании, в выработке общего плана, охватывающего все части управления, законодательства, суда. /.../ План по стройности, постепенности, по широте замысла ставит Сперанского на высоту великого государственного человека“.[45] Еще в самом конце 1808 г. император объявляет реформатору о том, что „желает даровать России конституцию“,[46] передав последнему весьма поверхностные конституционные проекты Новосильцова, Чарторыского и барона Густава Андреевича Розенкампфа (1764 1832), старшего члена Комиссии составления законов, злейшего, непримиримейшего сквозь десятилетия врага нашего героя.[47] Забраковав проекты предшественников, Сперанский вновь с головой погружается в работу. Л.Н.Толстой, неприязненно относившийся к нашему герою, однако тщательно изучавший его биографию и свершения, писал об августе 1809 г.: „Это было время апогея славы молодого Сперанского и энергии совершаемых им переворотов. В этом самом августе, государь, ехав в коляске, был вывален, повредил себе ногу и оставался в Петергофе три недели, видаясь ежедневно и исключительно со Сперанским. В это время /неточность романиста/ готовились не только два столь знаменитые встревожившие общество указа об уничтожении придворных чинов и об экзаменах на чин коллежских асессоров, но и целая государственная конституция, долженствовавшая изменить существующий судебный, административный и финансовый порядок управления России /.../“.[48] В октябре 1809 г. обширное „Введение к Уложению государственных законов“, „Краткое начертание государственного образования“ и „Общее обозрение всех преобразований и распределение их по времянам /так !/“ лежали на столе в кабинете у императора.

Первый трактат был настолько смел, революционен, прогрессивен для своего времени, что добросовестный и скрупулезный биограф в своем капитальном труде (до типографии книгу читал Александр II, племянник Александра Благословенного) говорит о нем невнятно, испуганно, скороговоркой, прибегая к намекам и умолчаниям[49] (между тем это произведение было хорошо известно (в списках) будущим декабристам).

„Уложение“ Сперанского открывается серьезным теоретическим исследованием „свойств и предметов“ „государственных, коренных и органических законов“. Осмысляя опыт предшествующих царствований, современных западных государств (прежде всего Англии и Франции), Сперанский приходит к выводу: „Общий предмет преобразования состоит в том, чтоб правление, доселе самодержавное, постановить и учредить на непременяемом /так !/ законе. Нельзя основать правление на законе, естьли /так !/ одна державная власть будет и составлять закон и исполнять его. Отсюда необходимость установлений, действующих в составлении закона и его исполнении. Из троякого порядка государственных сил возникает троякий порядок сих установлений. Одно из них должно действовать в образовании закона, другое в исполнении, третье в части судной“.[50] Невероятно ново для самодержавной России в преддверии войны с Наполеоном...

Развивая идеи, высказанные в его проектах 1802 1804 гг., Сперанский недвусмысленно высказывается за отмену (постепенную) крепостного права фундамента дворянской империи Александра I: „Не должно /.../ заключать, чтоб рабство гражданское было необходимо. Нет никакого основания предполагать, чтобы в России не могло оно уничтожиться, естьли /так !/ приняты будут к тому действительные меры“.[51] Отметим, что, начиная с Павла I, два императора его сыновья (Александр и Николай), несомненно, хотели отменить крепостное право, но наталкивались на яростное и угрожающее сопротивление дворян душевладельцев. Сперанский не первым подал голос за уничтожение крепостничества (проекты А.Е.Поленова, братьев А.И. и Н.И. Тургеневых, Н.С.Мордвинова и др.), но он прямо назвал крепостную зависимость рабством.

Реформатор отчетливо понимал, что государственная машина империи нуждается не просто в починке, а в капитальной перестройке. Вне всякого сомнения желая ограничить самодержавие, Сперанский предлагает привлечь народонаселение (лично свободное, включая государственных крестьян, при наличии имущественного ценза) к прямому участию в законодательной, исполнительной и судебной власти на основе системы четырехступенчатых выборов (волостная окружная губернская наконец Государственная дума). Если бы этот замысел получил реальное воплощение, судьбы России сложились бы иначе, увы, история не знает сослагательного наклонения (тривиальная, но дельная истина).[52] Судебная система также, по мнению Сперанского, нуждалась в реформировании (выборность судей, участие присяжных заседателей, иерархия судов разных инстанций).

Министерства, учрежденные в 1802 г., страдали, по его мысли, из за „недостатка ответственности“, „многоделия и беспорядков“. С его точки зрения, назрела необходимость создания особого министерства полиции (просуществовало с 1811 по 1819 год). Все министерства должны быть „ответственны перед законодательным сословием“ (Государственной думой не осуществившаяся мечта „конституционалистов демократов“ в 1905 1917 гг.).

Главным новшеством в главном „проекте“ Сперанского было учреждение Государственного совета, в котором (не в особе императора) „все действия части законодательной, судной и исполнительной в главных их отношениях соединяются /.../“.[53] Никакой закон не мог вступить в действие без одобрения Государственного совета и Государственной думы (лишь потом он утверждался императором). В состав Государственного совета входили: Общее собрание (в частности, все министры), Департамент законов, Департамент гражданских и духовных дел, Департамент государственной экономии и Департамент военных дел (до 1854 г.).

Суть необходимых изменений афористично изложена Сперанским в „Общем обозрении всех преобразований по времянам“ /так !/: „Сила всех преобразований состоит в том, чтоб постановить образ /исправлено рукой Сперанского управление/ Империи на непременяемом /так !/ законе, дать внутреннее Политическое бытие России. Для сего надлежало прежде всего определить разум коренных государственных законов, то есть начертать план Конституции. /.../ По троякому порядку сил государственных устройство сие относится к трем установлениям.

1) В порядке законодательном установление законодательного сословия под именем Государственной думы и ее постепенностей, то есть думы губернской, окружной, волостной.

2) В порядке судном установление высшей власти судной под именем Сената и его постепенностей, суда окружного, губернского и волостного. 3) В порядке исполнительном устройство Министерства и частей управления, от него зависящих, управления губернского, окружного и волостного. К сим трем установлениям присоединяется четвертое, в коем все они соединяются и чрез которое державная власть на них действует и приемлет их действия, установление Государственного Совета./.../.

Предать дела финансовые[54] уважению Государственного Совета есть, самым гласным образом объявить, что Правительство не находит более ни удобности, ни нужды пользоваться выпуском ассигнаций, а приемлет совсем другую систему и не только не хочет делать новых долгов, но и решилось уплачивать старые. Средство сие соответствует тому, которое предлагал Талейран для восстановления кредита /.../. Время открытия Совета можно назначить на 1 е генваря нового года“.[55] В „пермском письме“ к царю (январь 1813 г.) низвергнутый, преданный, сосланный Сперанский дипломатично провозглашает императора „соавтором“ своих проектов: „В конце 1808 г., после разных частных дел, Ваше Величество начали знакомить меня постояннее с предметом высшего управления, теснее знакомить с образом Ваших мыслей, доставляя мне бумаги, прежде к Вам дошедшие, и нередко удостаивали провождать со мною целые вечера в чтении разных сочинений, к сему относящихся. Из всех сих упражнений, из стократных, может быть, разговоров и рассуждений Вашего Величества надлежало наконец составить одно целое.

Отсюда произошел план всеобщего государственного образования. В существе своем он не содержал ничего нового, но идеям, с 1801 го года занимавшим Ваше внимание, дано в нем систематическое расположение. Весь разум сего плана состоял в том, чтоб посредством закона и установлений утвердить власть правительства на началах постоянных и тем самым сообщить действию сея власти более правильности, достоинства и истинной силы. В течение с лишком двух месяцев, занимаясь почти ежедневно рассмотрением его, после многих перемен, дополнений и поправлений Ваше Величество наконец положили приводить его в действие“.[56] Лукавит, лукавит Сперанский, самоуничижается: в рукописи его есть пометы Александра I (и Николая I), но нет никаких „дополнений и поправлений“. Сперанский единственный провозвестник и автор реформы государственной машины, основные положения которой просто обсуждались с самодержцем.

В том же письме Сперанский гордо отвергает наветы врагов, пытавшихся доказать, что его проект компилятивен, заимствован, представляет собой кальку с галльского: „/.../ искали доказать, что Уложение, мною внесенное, есть перевод с французского или близкое подражание.

Ложь или незнание, кои изобличить /.../ не трудно /.../. В источнике своем, т.е. в римском праве, все уложения всегда будут сходны, но с здравым смыслом, с знанием сих источников и коренного их языка можно почерпать прямо из них, не подражая никому и не учась ни в немецких, ни в/о/ французских университетах“.[57] Грандиозные планы Сперанского начали претворяться в жизнь. Еще весной 1809 г.

император утвердил разработанное Сперанским „Положение о составе и управлении комиссии составления законов“, где на долгие годы (вплоть до нового царствования) были определены основные направления ее деятельности: „Труды Комиссии имеют следующие главные предметы:

1. Уложение Гражданское. 2. Уложение Уголовное. 3. Уложение Коммерческое. 4. Разные части к Государственной Экономии и к публичному праву принадлежащие. 5. Свод законов провинциальных для губерний Остзейских. 6. Свод законов таковых для губерний Малороссийских и Польских присоединенных. /.../ На подлинном собственною Его Императорского Величества рукою тако: Быть по сему. Александр. Марта 7 дня 1809 года в С/ анкт/ Петербурге“.[58] Утром 1 января 1810 г. (в день рождения нашего героя) в Шепелевском дворце собрались 35 высших сановников империи, вызванных накануне именными приглашениями. Никто ничего не знал о цели собрания (за месяц до созыва Государственного совета о нем были проинформированы лишь граф Н.И.Салтыков и князь П.В.Лопухин, даже Аракчеев узнал об этом замысле лишь 31 декабря). Все были встревожены и взвинчены. Появился взволнованный царь, поразивший, как громом, собравшихся известием о создании Государственного совета.

Речь Александра была написана Сперанским, но на сей раз тщательно откорректирована монархом. Приведем на уровне ключевого абзаца образчик редакторской работы государя.

Первоначальный текст Сперанского: „Я призываю на Вас благословение Всевышнего и, разделяя труды ваши, буду искать одной славы для сердца моего чувствительной, чтоб некогда, в поздних временах, когда меня уже не будет, добрые сыны Отечества, ощутив пользу сего учреждения, воспомнили, что оно установлено было при мне и моим пламенным желанием“.

Текст, выправленный императором: „Уповая на благословение Всевышнего, мой долг будет разделять труды ваши и искать одной славы для сердца моего чувствительной, чтоб некогда в поздних временах, когда меня уже не будет, истинные сыны Отечества, ощутив пользу сего учреждения, воспомнили, что оно установлено было при мне и моим искренним желанием блага России“.[59] Государственный совет с незначительными модификациями просуществовал в России до 1917 г.

Первым председателем Государственного совета (до 14 августа 1814 г.) стал канцлер граф Николай Петрович Румянцев (1751 1826). Главой Государственной канцелярии стал Государственный секретарь (новая должность). Сразу же был оглашен Высочайший указ:

„Государственному Совету. Государственным Секретарем и директором Комиссии Составления Законов повелеваем быть товарищу Министра юстиции Тайному Советнику Сперанскому. /.../ В С/анкт/ Петербурге генваря 1 го дня. На подлинном Собственною Его Императорского Величества рукою подписано тако: Александр“.[60] О новом назначении Сперанского из газет узнала вся читающая Россия. Карьера его достигла зенита. Без преувеличения можно сказать, что в 1810 1811 г. величайшей империей управлял Сперанский (правил самодержец). Круг занятий Сперанского был невероятно широк.

Восхищенный биограф подчеркивает: „Сперанский в звании Статс Секретаря был тогда душою Государственного Совета. /.../ Менее чем в два года приведена им в порядок система податей, исследован и установлен бюджет государственных доходов и расходов, учрежден капитал погашения долгов, вынута из обращения значительная часть ассигнаций, введена новая монетная система, издан общий тариф и составлен план преобразования Сената.

Принадлежащие к тому времени: определение мещанских и крестьянских повинностей, устройство Полиции в столицах и прочих городах, собрание материалов для Статистики России, образование рекрутских округов, правила и формы для губернаторских и министерских отчетов, постановления о дорогах и свободных хлебопашцах все это составляет /.../ замечательное собрание образцовых трудов Сперанского. Сверх того под его руководством продолжалось исправление Гражданского, Уголовного и Торгового законодательства“.[61] Титанические труды:

один человек смог заменить целые государственные структуры.

В конце 1809 г. в частной жизни Сперанского произошло серьезное изменение: он обзавелся (впервые в жизни) собственным жильем, купив „у статского советника Борзова“ и перестроив по своему проекту двухэтажный дом на углу Сергиевской улицы, около Таврического сада (тогда на окраине города).[62] Сперанский снова зажил семьей с дочерью и тещей, которых он выписал из Киева. Наконец то Сперанский смог серьезно приняться за воспитание и образование обожаемой дочери (к Елизавете приглашались частным образом лучшие преподаватели, сам Сперанский много занимался с дочерью самыми различными предметами).[63] Вставал он очень рано, по тогдашнему обыкновению деловые визиты к нему начинались с 6 часов утра.

Судьба, казалось, была благосклонна к нашему герою: его планы стали поэтапно воплощаться в жизнь. Через месяц после создания Государственного совета был опубликован Высочайший манифест, которым была провозглашена финансовая реформа, измышленная Сперанским: прекращение эмиссии бумажных ассигнаций, увеличение налогов, введение специального налога на помещиков, владевших крепостными. Финансовая санация была направлена на увеличение доходов государства, подъем экономики, однако (как всегда) увеличение налогового бремени вызвало всеобщее недовольство (и богатых, и бедных). Цели своей Сперанский добился;

в „пермском письме“ он гордо заявляет императору: „К 1810 му году доходы государственные составляли около 125 милл/ионов/, к 1812 му они доведены до 300 милл/ионов/, приращение в два года 175 милл/ионов/. Слова можно прикрасить /так !/, исказить и перетолковать, а дел, на простом счете основанных, переменить нельзя. Смело могу еще раз утверждать, что, переменив систему финансов, Ваше Величество спасли государство от банкротства“.[64] Следующим шагом в практическом внедрении идей Сперанского было преобразование системы министерств, закрепленное манифестами от 25 июля 1810 г. и 25 июня 1811 г. (помимо создания нескольких „главных управлений“, было основано министерство полиции, упразднено министерство коммерции). Суть реформы заключалась в том, что деятельность министерств становилась прозрачной и осуществлялась на основе „Общего устава“. Теперь Сперанский нажил врагов в кругу высших должностных лиц государства, которые всячески противились попыткам ограничения их вседозволенности. В „пермском письме“ Сперанский констатировал:

„В Манифесте 1802 года обещаны были подробные Учреждения или Инструкции Министрам, но до 1810 го года их не было. /.../ Общий Устав постановил самые точные и ясные пределы отношениям и власти министров. Смею утверждать с достоверностию, что ни одно государство в Европе не может похвалиться учреждением столь определительным и твердым. /.../ Надлежало приступить к Частным уставам. /.../ Здесь каждый министр считал вверенное ему министерство за пожалованную деревню, старался пополнить ее и людьми и деньгами. Тот, кто прикасался к сей собственности, был явный иллюминат[65] и предатель государства, и это был я“.[66] Над головой реформатора начинают сгущаться тучи. Сперанский вопреки инстинкту самосохранения продолжает самозабвенно трудиться. В отчете, представленном императору 11 февраля 1811 г., Сперанский докладывает: „/.../ исполнены следующие главные предметы:

I. Учрежден Государственный совет. II. Окончены две части гражданского уложения. III. Сделано новое разделение министерств, составлен общий им устав и начертаны проекты уставов частных.

IV. Составлена и принята постоянная система к уплате государственных долгов: 1) прекращением выпуска ассигнаций;

2) продажею имуществ;

3) установлением комиссии погашения. V. Составлена система монетная. VI. Составлено коммерческое уложение на год.

Никогда, может быть, в России в течение одного года не было сделано столько общих государственных постановлений, как в минувшем. /.../ Из сего следует, что для успешного довершения того плана, который Ваше Величество предначертать себе изволит, необходимо нужно усилить способы его исполнения. /.../ следующие предметы в плане сем представляются совершенно необходимыми: I. Окончить уложение гражданское. II. Составить два уложения весьма нужные: 1) судебное, 2) уголовное. III. Окончить устройство сената судебного. IV.

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.