WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

ПРОЦЕССЫ ЗАИМСТВОВАНИЯ И ВЗАИМОВЛИЯНИЯ В ЯЗЫКАХ* Сближение языков путем обоюдных заим ствований является причиной, или во всяком случае одной из причин, того большого сходства внутренней формы, которые мы

наблюдаем в языках народов, составляющих...

относительно тесное культурное сообщество (Пауль)" ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ Процессы взаимовлияния и заимствования в языках мира происхо дят настолько часто, что вызывают необходимость специального ис следования. Всякое заимствование и влияние осуществляется людьми, и ясно, что заимствования и влияния характеризуют одну из важных сторон деятельности человека в языке.

Прежде всего нам хотелось бы показать, что нет ни одной сферы языка, которая не затрагивалась бы этими процессами. Они наблюдаются в области фонетики, лексики и грамматического строя языка, что может быть проиллюстрировано конкретными примерами.

Иноязычному влиянию, несомненно, подвержена область фонетики.

Так, нижневычегодские русские говоры, прилегающие территориально к Коми АССР, не знают русского велярного /л/. На месте велярного русского /л/ появляется среднеевропейское /1/. Здесь, вероятно, сказа лось влияние коми языка, которому велярное русское /л/ также не свойственно. В коми-зырянских говорах на р. и р. Мезени "разжиженное" произношение аффрикат, что, вероятно, объясняется влиянием вепсского языка. На Мезени в древности су ществовала большая колония вепсов. Древневепсскому же языку аф фрикаты были несвойственны Под влиянием иранских языков в узбекском и туркменском язы ках исчезло некогда существовавшее в них велярное /л/ (напоми нающее л в татарском слове ал 'возьми'). Не без влияния индоевропей ских языков исчезло в турецком языке типичное для многих тюркских языков задненёбное /к/.

В карельских диалектах, расположенных на территории СССР, наблюдается превращение /s/ в /s/ и /ts/ в /с/, чего нет, например, в финском языке. Возможно, что наличие /ш/ и /ч/ в русском языке также послужило катализатором, ускорившим их появление в карель ском языке.

Широкая распространенность процесса делабиализации в диалектах северного и восточного Азербайджана, с одной стороны, и в диалектах тюркских языков Северного Кавказа с другой (карачаево-балкарский, ногайский) могла быть поддержана и укреплена влиянием соседних раздел написан Б.А. Серебренниковым совместно с Полинской.

** Пауль Г. Принципы истории языка. М., 1960. С. 472.

кавказских языков. Вокализм целого ряда кавказских языков не знает губных /о/ и /в/ [Гаджиева 1979, 25].

Субстратное влияние иногда может распространяться на значитель ные территории, захватывая сразу несколько языков. Так, например, для фонетической системы болгарского, румынского и албанского языков характерно наличие редуцированного гласного, который в болгарском языке обозначается через ь, в румынском через албан ском через ё. На огромном пространстве от Норвегии до нижнего тече ния Оби в целом ряде языков наблюдается тенденция к превращению гласных звуков разного качества в гласный /а/. Такое явление наблю дается в саамском, ненецком, северных диалектах мансийского языка, а также в хантыйском [Серебренников 1965, 13].

Любопытно отметить, что тенденция к в /о/ в пер вом слоге прослеживается одновременно в татарском, чувашском и марийском языках. В марийском /а/ первого слога превращается в /о/, в чувашском — в разных диалектах — в /о/ или /у/, а в татарском языке — в лабиализованное /а/.

Типичным примером может служить также возникновение цереб ральных согласных в индийских языках. Предполагается, что эти це ребральные согласные возникли под влиянием субстратных дравидий ских языков, поскольку подобные согласные широко распространены в современных дравидийских языках и не могут быть объяснены как результат исторической эволюции соответствующих нецеребральных согласных индоиранского или языка-основы.

В и саларском, носители которых живут на тер ритории Китая, различие согласных установилось не по глухости и звонкости, а по аспирации. Придыхательные согласные — сильные глухие звуки, не озвончающиеся ни в какой позиции слова. Непридыхательные согласные относятся к слабым глухим, звонкость которых колеблется, доходя иногда до полной. Оба ряда звуков образуют соотносительные Причины трансформации консонантной системы в саларском и сары-уйгурском Э.Р. Тенишев связывает с иноязычным воздействием, объяснимым китайским окружением [1963, 125].

Под влиянием артикуляционной базы русского языка в селькуп ском языке происходит колебание в произношении /q/, которое может заменяться простым /к/. По этой же причине билабиальное начи нает заменяться лабиодентальным /v/ [Морев 1976, В кайтакском и отчасти подгорном диалектах кумыкского языка имеется шесть смычно-гортанных, или надгортанных, звуков: / /кь/. Исследователь этих диалектов Керимов считает появление их в этих диалектах связанным с влиянием со седних горских языков, в частности даргинского [Керимов 1957, 5].

В северных диалектах азербайджанского языка, в частности в говорах Закатальского р-на, отмечено наличие фарингализованных гласных /аъ/, /оъ/, /уъ/, /ыъ/, а также смычно-гортанных возникших под влиянием кавказских языков [Асланов 1966, 204].

Один язык может воспринять от другого общую манеру произно шения, мелодику речи и т.п. Каждый, кому приходилось слышать произношение так называемых финских шведов, не мог не заметить, что оно больше похоже на произношение финнов, чем на произношение шведов, проживающих в Швеции. Не менее значительны различия в произношении финнов, проживающих на территории Финляндии, и ингерманландцев, живущих в Ленинградской области и частично в Ка рельской АССР. Произношение последних мягче и ближе к русскому, поскольку длительное пребывание среди русских не могло не сказать ся на их выговоре. Если сличить произношение коми-зырян, проживаю щих в бассейне р. Вычегды, с произношением коми-пермяков, то нельзя не заметить, что произношение коми-пермяков почти не имеет спе цифического акцента и больше похоже на русское. Довольно отчетли во обнаруживается персидская манера произношения в речи азер байджанцев Ирана. Рассматривая произношение в мексиканском ва рианте испанского языка, Гонсалес Морено отмечает фразовую инто нацию, в которой заметна напевность (especie de canto): "Когда слы шишь, как индеец-майя говорит на своем родном языке, и сравниваешь с тем, как юкатанец говорит по-испански, поражаешься сходству фразовой интонации" [Степанов 1963, 37].

Влияние двух языков может отразиться на характере ударе ния. Смена характера ударения в латышском языке, имевшем первона чально разноместное ударение, которое затем переместилось на первый слог, обязана, по всей видимости, влиянию угро-финского народа — ливов. В древние времена ливы занимали значительную часть террито рии современной Латвии.

Многие диалектологи отмечают, что в русских говорах так на зываемого Заонежья русское исконно разноместное ударение переме щается на первый При объяснении этого явления нельзя не учитывать, что носители этих говоров по происхождению являются обрусевшими карелами. В марийском и чувашском языках наблюдают ся некоторые любопытные особенности, касающиеся места ударения в словах, содержащих редуцированные гласные. Редуцированный глас ный /ы/ в марийском языке ударения обычно не принимает, ср., например, 'овца', 'лестница', 'лестница'.

Если в слове имеются наряду с редуцированным и гласные полного образования, то ударение, как можно видеть из вышеприведенных при меров, падает на слог, непосредственно предшествующий слогу, со держащему редуцированный. Если слово во всех слогах содержит ре дуцированный гласный, то ударение перемещается на первый слог.

Нечто подобное наблюдается и в чувашском языке. Если в последнем слоге находятся редуцированные гласные /а/ или /ё/, то ударение переносится на ближайший слог с гласным полного образования, например 'овца' 'волк'. Если в слове все гласные редуци рованные, то ударение ставится на первом слоге, например 'воск', 'я работал';

ср. также вышеприведенные марийские примеры и 'ухо', 'щепотка'[Егоров 1954, 301].

Влияние одного языка на другой иногда способствует умень шению устойчивости корня слова. В уральских языках корень слова более устойчив, чем в индоевропейских. Однако в финском языке, бла годаря наличию так называемого чередования ступеней, он стано вится менее устойчивым. Еще менее устойчив он в саамском языке, где довольно много случаев аблаута и изменений групп согласных.

Влияние внешней среды может приводить и к заметным изме нениям в грамматическом строе языков. В области падежной системы оно может проявляться в числе падежей, в составе падежной систе мы, в особенностях значений падежей, моделях их построения, осо бенностях их исторического развития и т.д.

Якутский язык отличается от других современных тюркских языков многопадежностью. Он имеет девять падежей: именительный;

винитель ный;

дательно-направительный, или дательно-местный;

частный, или партитив;

отложительный;

совместный;

наречный;

сравнительный и творительный. Абсолютное большинство современных тюркских язы ков имеет обычно шесть падежей — именительный, родительный, дательно-направительный, винительный, местный, исходный.

Многопадежность якутского языка можно было бы считать резуль татом развития этого языка по внутренним законам, если бы не было никаких данных, свидетельствующих о наличии внешних причин, в результате воздействия которых якутская система падежей приняла особый вид, значительно отклоняющийся от общетюркского типа. Дело в том, что некоторые специфические особенности якутской падежной системы имеют параллели в падежной системе эвенкийского и эвенского языков, принадлежащих к тунгусо-маньчжурской группе языков. В языке нет специальной формы род. падежа, например am 'голова лошади' 'лошадь Нет этого падежа и в окружающих якутский язык эвенском и эвенкийском, ср. эвенк.

хомоты 'берлога медведя' 'медведь Можно предполагать, что родительный падеж в языке не успел развиться, так как в тюркских языках первоначально его не было;

однако влияние тунгусо-маньчжурских языков, по-видимому, оказало на якутский задерживающее действие. Далее, дательно-напра вительный падеж в языке имеет одновременно и значение местного, например 'в школу' и 'в школе'. То же самое наблюдается в эвенкийском и эвенском языках.

Специфический падеж якутского языка, партитив, означает часть предмета, например чэй-дэ 'выпей чаю'. Некоторые исследователи предполагают, что якутский язык в данном случае сохраняет архаи ческое состояние, когда суффикс падежа -da, -de современных тюркских языков еще не имел значения отложительного падежа, на базе которого и развился чукотский партитив [Рамстедт 1957, 42]. Но что могло толкнуть якутский язык на такой путь развития? Опять-таки возможное влияние тунгусо-маньчжурских языков. В эвенкийском языке существует так называемый винительный неопределенный падеж, который, помимо артиклевой функции, обладает также способностью употребляться в тех случаях, когда предмет, на который направлено действие, представляет собой часть некоего целого. Влияние тунгусо маньчжурских языков и могло способствовать превращению древне тюркского аблатива в партитив.

Наличие творительного падежа в языке также, по-види мому, обязано влиянию тунгусо-маньчжурских языков, поскольку творительный падеж имеется в эвенкийском и эвенском языках.

Наличие в языке современного падежа также легко объяснимо, поскольку совместный падеж имеется в эвенкийском и эвенском языках.

Обратимся к финскому языку. Было обнаружено, что значение финского партитива в известной степени напоминает значение ро дительного падежа в балтийских языках [Kont 1953, SO, 199]. исклю чена возможность, что во время контактов между предками современ ных финнов и балтийскими народами, в ту эпоху, когда они нахо дились на южном берегу Финского залива, влияние балтийских язы ков послужило стимулом для возникновения в прибалтийско-финских языках партитива.

В некоторых нижневычегодских русских говорах под влиянием коми-зырянского языка вышло из употребления партитивное значение родительного падежа, например: В лесу никакие грибы нет;

ср., соответ ственно, в коми-зырянском В греческих диалектах Малой Азии встречаются две формы вини тельного падежа — винительный определенный и винительный неопре деленный. По-видимому, здесь сказалось влияние турецкого языка, в котором также существует подобное различие.

В результате иноязычного влияния может меняться также семантика падежей. В коми-зырянском языке существует так называемый кон в, характеризующийся суф. -ла, например: пес 'дрова', но пес-ла 'за дровами', $а 'вода', но 'за водой' и т.д. этот падеж имел чисто лативное значение и обозначал движение по направлению к ка кому-нибудь предмету без проникновения в его внутреннюю сферу;

позднее стал обозначать цель действия. Наряду с обозначением цели действия этот падеж в современном коми языке может обозначать также причину действия, например ез лок дышыс-ла 'не пришел из-за лени'. Объяснить развитие причинного значения на базе первоначаль ного лативного значения довольно трудно. Можно предположить, что причиной появления явились русские предложные конструкции с предло гом за, которые могут обозначать как цель действия, так и причину действия, ср. пошел за водой, но побил за дело.

В языке коми широкое распространение получили различные местные падежи — местный, исходный и различные падежи, обозна чающие движение по направлению к предмету или движение внутрь какого-нибудь предмета. В русском языке этим падежам обычно соответствуют различные предложные конструкции, например в го роде, в город, к городу и т.д. Одной из особенностей сере говского является пропуск предлогов в подобных сочетаниях:

иди маме, каша маслом, подошли бежи бабушке, пошел жало жила, лучинам-то жили, дом маленькими рамами, посадил медведя одну из темных комнат, Москве был, подводной лодке погиб [Михеева 1960, Пропуск предлогов наблюдается также в русских нижневычегод ских говорах, прилегающих к территории Коми АССР, Ухте Русский с. находится на территории Коми АССР.

живет, Ивана Семеновича недалеко живет. Такие конструкции от мечаются и в Ленском р-не Архангельской области.

Иноязычное влияние, по всей видимости, может приостановить идущий процесс распада падежной системы. Во всех индоевропейских языках наблюдается процесс распада системы древних индоевропейских падежей. Во многих современных индоевропейских языках древняя система падежей исчезла. Отношения между словами стали выражаться аналитическим путем, при помощи предлогов. Система древних па дежей, унаследованная от индоевропейского праязыка, в армянском языке также подверглась разрушению. Однако она не разрушилась пол ностью, и армянский язык не дошел до аналитического строя. Анало гичное явление наблюдалось также в истории осетинского языка и неко торых языков Индии, в которых, несмотря на разрушение старых падеж ных окончаний, образовалась новая система синтетических падежей.

Можно сказать, что полному разрушению старой падежной системы в армянском и осетинском языках препятствовало влияние окружающих их горских языков Кавказа, имеющих довольно развитые падежные системы.

Некоторые ученые объясняют возникновение постпозитивного ар тикля в болгарском языке как результат иноязычного влияния, посколь ку постпозитивный определенный артикль существует также в румын ском и албанском языках.

В эстонском языке в результате влияния индоевропейских язы ков система притяжательных аффиксов исчезла, и, наоборот, в ново греческом диалекте понтика под влиянием турецкого языка она возникла.

Иноязычное влияние может вызывать даже иное расположение аффиксов в слове. Во всех тюркских языках притяжательные суф фиксы располагаются после суффикса мн. числа, ср. тур. Trkiye 'города В чувашском же языке притяжательные суффиксы предшествуют суффиксу мн. например: капитал шыв-е-сенче странах данном случае сказалось влияние марийского языка.

В японском языке прилагательное в позиции сказуемого может получать глагольное оформление, т.е. присоединять показатели време ни и наклонения. Теми же свойствами обладает прилагательное в тер риториально близком языке нивхов.

Румынские числительные от 11 до 19 содержат характерный элемент spre 'на' (из лат. super например unsprezece 'одиннадцать', doisprezece и т.д. Эти числительные образованы по славян ской модели, ср. рус. одиннадцать, т.е. на десять", двенадцать "два на десять" и т.д.

Глагольная система языка также подвержена различным иноязыч ным влияниям. Иноязычное влияние, например, способно преобразо вать систему личных глагольных окончаний. Так, например, в языке тюркоязычной народности саларов, проживающих на территории Ки тая, отсутствует спряжение по лицам и числам: здесь, несомненно, сказалось влияние китайского языка, в котором глагол также лишен этих характеристик. Ранее в саларском языке эти формы были. И в фольклоре все еще сохраняются рудименты суффиксальных форм лица и числа [Тенишев 1963, 29]. Аналогичное влияние оказал китайский язык также на маньчжурский. В маньчжурском спряжение по лицам и числам тоже отсутствует. Наличие же этого явления в других тун гусо-маньчжурских языках заставляет предполагать, что это явление вторичное, возникшее под влиянием китайского языка.

В новогреческом языке демотики специфические личные оконча ния имперфекта — по форме полностью совпали с личными оконча ниями аориста. Аналогичное явление также наблюдалось в истории болгарского языка, где формы имперфекта и аориста часто не разли чаются.

В болгарском, новогреческом, румынском, албанском и сербо-хор ватском языках наблюдается удивительное сходство в образовании ана литической формы будущего времени. Всюду в его образовании участ вует вспомогательный глагол, имеющий буквальное значение 'желать' или 'хотеть'. Формы вспомогательного глагола утратили личные окон чания и фактически превратились в частицы.

Г. Вагнер отмечает, что система категорий глагола в современ ном английском языке обнаруживает больше сходных черт с системой глагольных категорий островных кельтских языков, чем с системой глагольных категорий древнеанглийского языка [Wagner 1959,109].

Имеется значительное количество различных доказательств, что марийский язык в глубокой древности был ближе к мордовским языкам и входил вместе с последними в волжский комплекс финно угорских языков. Позднее предки марийцев под давлением каких-то южных народов должны были потесниться к северу. В результате взаимодействия с пермскими народами, главным образом в районе волжского левобережья, в марийском языке образовалась система прошедших времен, типологически тождественная системе прошедших времен в пермских языках.

Французские конструкции типа il l'a dit 'он мне это сказал', где местоименные показатели прямого и косвенного объектов как бы инфи гированы между личным местоимением (личным префиксом il) и глаго лом, очень напоминают конструкции типа ro-m-gab 'взял меня'.

Влияние другого языка может отражаться в значении глагольных времен. Так, например, второе прошедшее в чувашском языке, помимо значений перфекта и прошедшего имеет также и зна чение прошедшего длительного. Источник этого значения следует искать в марийском языке, поскольку в этом языке второе прошедшее, имеющее значение перфекта и прошедшего неочевидного, также может употребляться для выражения длительности действия. Чувашский язык развивался на марийском субстрате.

Любопытные следы иноязычного влияния могут быть обнаружены в области выражения таких языковых категорий, как вид В удорском говоре языка коми суф. -сь, который в языке коми может наряду с другими значениями выражать длительное действие, был приспособлен под влиянием русского языка для выражения несовершен ного вида, например: пырны 'войти' — 'заходить, входить';

'нести' — 'приносить'.

В болгарском языке под влиянием турецкого языка возникло пересказочное наклонение. Болгарский перфект, который в древние времена обозначал результат действия, завершившегося в прошлом, после проникновения значительных масс турок на территорию Болга рии приобрел в условиях двуязычия способность выражать действие, очевидцем которого говорящий фактически не был, т.е. передаваемое со слов других 1964, 209]. Пересказочное наклонение воз никло в латышском языке — под влиянием эстонского, а может быть, По мнению Б.Х. Балкарова, наличие двух типов спряжения гла голов в системе прошедшего времени в осетинском языке в зависи мости от того, является ли данный глагол переходным или непереход ным, возникло под влиянием кавказского языкового субстрата, посколь ку в адыгских языках также существуют два спряжения — одно для пе реходных, другое для непереходных глаголов [1965, 76].

В финно-угорских языках древнейшей поры глаголы вообще не имели никаких превербов. В некоторых финно-угорских языках они возникли под влиянием окружающих их индоевропейских языков (например, в венгерском, отчасти в эстонском). Аналогами превербов в марийском языке являются вспомогательные глаголы 'есть', 'едя кончить'). Почти все модели сложных глаголов в марийском языке заимствованы из чувашского языка, поскольку в чувашском языке имеются их совершенно точные типологические соответствия.

Сложные глаголы имеются также в современном бенгальском языке.

С. Чаттерджи отмечает поразительное сходство моделей сложных глаголов в бенгальском языке с моделями сложных глаголов в дра видийских [Chatterji 1926, 1050].

Очень подвержен различным внешним влияниям синтаксис. Синтак сис древних финно-угорских языков был очень похож на синтаксис тюркских языков. В нем выдерживался типичный для агглютинативных языков порядок слов "определение — определяемое", глагол обычно занимал конечную позицию в предложении;

очень слабо были развиты придаточные предложения — их функции выполняли причастные кон струкции и абсолютные деепричастные обороты;

слабо были развиты подчинительные союзы.

В результате влияния различных индоевропейских языков синтак сис таких финно-угорских языков, как венгерский, финский, эстонский, саамский, мордовский и коми-зырянский, приобрел многие типоло гические черты индоевропейского синтаксиса. Относительно свободным стал порядок слов, появились придаточные предложения европейского типа, вводимые союзами и относительными местоимениями.

В языках Кавказа широко распространена эргативная конструкция предложения. Трудно предположить, чтобы во всех языках она воз никла совершенно самостоятельно. По-видимому, имело место частич ное ее распространение за счет влияния языков-субстратов.

В лингвистической литературе отмечены случаи заимствования средств связи подчинительных предложений, а также сочинительных союзов. Так, например, мордовские языки употребляют значительное число союзов, заимствованных из русского языка. В старых письмен ных памятниках азербайджанского языка и в азербайджан ском языке широко употребляется союз 'что;

который', заимство ванный из персидского языка. Так называемые абсолютные деепричаст ные обороты, встречающиеся в удмуртском и марийском языках, построены по татарской модели.

В тюркских и финно-угорских языках существуют так называемые абсолютные обороты со своим подлежащим, ср. тат. Сугыш кэч, без 'Когда война окончится, мы поедем 'война окончившись, мы поедем домой*). Древние абсолютные деепри чатные обороты в современном коми могут заменяться предложениями русского типа, например: ме 'солнце взойдя, я пришел может быть за менено на Кор ме 'Когда солнце взошло, я возратился домой'.

В результате влияния другого языка может измениться даже по рядок слов в предложении. Под влиянием таких языков, как русский и болгарский, стал свободным порядок слов в гагаузском языке.

При описании заимствований из языка в язык существен поиск мо тивации. Соответственно заимствования предлагают делить на мотиви рованные и немотивированные. В известной мере это отражает ис тину. Однако при развитом двуязычии, предполагающем одинаковое владение говорящим двумя и более языками, мотивация заимство ваний в ряде случаев оказывается затруднительной;

ср. эрзя-морд.

Сарапулсо лангс озась эчке цёра чамазо прок авань сакалтомо, (Горький 1955, 191) 'В Сарапуле сел на па роход толстый мужчина с бабьим лицом без бороды и усов1. Заимство вание татарского слова л 'борода' и русского слова усы. по-види мому, здесь вообще ничем не мотивировано. В диалектах новогреческо го можно встретить предложения типа TOV аи axa 'Остановил лошадь около крыльца'. В данном случае также невозможно объяснить, почему широко распространенное новогречес кое слово 'лошадь' было заменено турецким словом at (ati).

Однако несмотря на наличие подобных примеров и необычайное мно гообразие заимствований и влияний, примеры которых были приведены, представляется, что заимствования можно разделить не только на мотивированные и немотивированные, но и на случайные и системные.

Основная задача данного раздела состоит в том, чтобы рассмотреть системные заимствования в языках и попытаться определить их моти вацию — в первую очередь концептуальную собственно язы ковую, а также, вероятно, социальную. Сказанное означает, что мы до пускаем многоаспектную мотивацию заимствований;

как будет пока зано ниже, заимствования, мотивированные с различных позиций, имеют больше шансов проникнуть в язык и закрепиться в нем. нас интересуют собственно заимствования, а не слова, окказионально появляющиеся в языке (судьба каких-то из них попросту неясна и может стать ясной только с течением времени).

Если не касаться проблематики глоттогенеза, т.е. если ограничить объект исследования не конструктами, а живыми языками, можно выделить следующие проблемы.

1. Какова структурная неструктурная мотивация заимство ваний из одного языка в другой, иначе говоря, как соотносятся друг с другом статическая (-условно выделенная в данный момент вре мени) картина мира и изменения языка.

2. Каково соотношение меняющейся картины мира и меняющейся системы языка, т.е. симметрична ли динамика когнитивного и язы кового.

С этой проблемой связаны две другие, которые мы сможем скорее только поставить здесь, нежели разрешить (поэтому все предлагаемые ниже решения следует считать не более чем гипотезами): а) как устроена языковая картина мира, можно ли считать ее единой, цельной "однослой ной", б) есть ли в языке прогресс в собственном смысле слова и, в частности, возможна ли языковая конвергенция (отсюда вытекает и крайне существенный для сравнительно-исторического и общего языкознания вопрос о возможности происхождения языка из более чем одного источника или возведения родства к более чем одному источнику).

Из постановки проблем видно, что ряд понятий, которыми мы будем оперировать, задается аксиоматически. Мы исходим из пре зумпции существования картины мира, отражающейся в языке, и стало быть, из явлений "языка как универсальной принадлежности человека" [Степанов 1980, 103]. Фактически нас интересует преломление этих явлений в узусе, т.е. соотношение универсального и фреквентального [Серебренников 1974;

19831 Мы не обсуждаем и не готовы обсуждать вопрос, почему в системе А нет элемента X. (Скажем, опровергнуть возможное генетическое родство двух или более языков на большой временной глубине, впрочем, такая задача никогда и не ставится Можно показать, как в языке появляется преназализация согласных или эргативность, но едва ли целесообразен вопрос, почему таких согласных нет или почему нет эргативности. Таким образом, мы будем говорить здесь о том, почему X (или почему X, а не Y, при наличии конкретной оппозиции), но не почему нет X. Представляется, что принцип "отсутствие не тождественно отрицанию" вообще очень важен при описании различных явлений языка.

Далее примем, что мы умеем различать и определять научную и наивную картины мира. Между этими картинами мира, по-видимому, имеется определенная связь, но поскольку мы, по молчаливому согла сию, в основном сосредоточиваемся на наивном представлении, нас эта взаимосвязь интересовать не будет.

Естественно, что задача доказать недоказуемость X не тождественна задаче что X не существует.

НЕКОТОРЫЕ ОСНОВНЫЕ ПОНЯТИЯ Поскольку мы неоднократно будем говорить о структуре языка, подчеркнем, что мы имеем в виду под структурой именно связи в языке, обеспечивающие его целостное функционирова и сохранение ведущих свойств при разнообразных внутренних и внешних изменениях (ср. общее определение структуры — [ФЭС 1983, 657]).

Мы будем обращаться к понятию обратной связи, которое сводится к воздействию непервичного на первичное, следствия — на первичный компонент, управляемого процесса — на управляющий блок. Забегая вперед, скажем, что обратная связь устанавливается между концептуаль ной картиной мира и внутренним устройством языка, моделируемом во многом в соответствии с исходными требованиями картины мира.

Наконец, центральным для нашего раздела является понятие заим ствования. В современном языкознании понятие заимствования стано вится подчас своеобразным asylum ignorantiae, и вследствие этого границы его оказываются крайне расплывчатыми. Здесь заимствование понимается в данный язык вследствие контактов а не вследствие генетического развития. Из этого определения можно вывести различие между заим ствованием, влиянием и тенденцией.

Если заимствование рассматривать как приобретение того, чего в данном языке нет, то провести грань между влиянием и заимство ванием довольно трудно, так как всякий результат влияния тоже своего рода приобретение. Но известное различие здесь все-таки есть. Хотя бывают немотивированные заимствования, но в большинстве случаев заимствование порождается какой-то необходимостью (ср.

такое слово, как телефон). При взаимовлиянии такой необходи мости нет. Ударение на первом слоге у русских жителей Заонежья не было необходимостью. Оно основано на подражании. Свободный рядок слов в гагаузском языке также не был необходимостью, так как конечное положение глагола было обусловлено структурой гагауз ского языка. Здесь мы имеем также типичный случай имитации.

Неверно, однако, думать, что заимствование непременно заполняет "пустое место" в системе языка или непременно, окончательно и беспо воротно вытесняет прежний, "свой", исконный элемент. Заимствование может быть вызвано потребностью в дифференциации значений, в более адекватной передаче когнитивной структуры и т.д.

Необходимо различать влияние и тенденцию. Это различие, строго говоря, основывается на экстралингвистических данных и данных о фреквентальном/универсальном в языке. Тенденция — закономерный путь развития языковой структуры, обусловленный ее внутренними характеристиками.

В тех случаях, когда внеязыковая мотивация сомнительна, предпо лагать влияние одного языка на другой следует с чрезвычайной осторожностью. Приведем один пример. В периода гг. наметилась и реализовалась тенденция к опущению относительных местоимений that 'что, который' и who 'кто, который', употребляемых в применении к релятивизуемому объекту (эти местои мения, кореферентные релятивизуемому субъектному имени, уже регулярно опускались, т.е. возможно было built he house 'Джек <, который> построил дом, пришел'). Некоторые авторы приписывают развитие данной тенденции влиянию уэльского языка, в котором относительный показатель а регулярно опускался в относи тельных предложениях, описывающих объект (с регулярной леницией последующего звука, ср. [Bever, Langendoen 1972;

1975]). Однако важно, что уэльский в рассматриваемый период был языком весьма непрестижным, билингвизм английский — уэльский был очень редок, тех, кто достаточно владел уэльским как вторым языком, чтобы активно осознавать и использовать данное структурное свойство, было также весьма немного;

соответственно, предполагать структурное влияние уэльского на английский — более чем опрометчиво [ср. Lightfoot 1979], тем более, что перед нами продолжение уже наметившейся языковой тенденции.

Область, в которой влияния и тенденции постоянно пересекаются, — это синтаксис и подсистемы скрытых (так назы ваемых криптотипических) грамматических категорий. Особенно много проблем возникает здесь при попытке реконструкции: количество "неизвестных", естественно, возрастает. Допустим, что мы получили историческую реконструкцию, согласно которой носители праиндоевро пейского находились в контакте с носителями прафинно-угорского.

В праиндоевропейском происходит редукция видо-временной системы, ее связывают нередко именно с финно-угорским влиянием [Гамкрелидзе, Иванов 1984;

Lehmann 1972;

Lockwood 1969] (ср. о развитии видо временных систем финно-угорских языков, например [Серебренников 1966]). Достаточно ли этих фактов для констатации со ответствующего прафинно-угорского влияния на праиндоевропейский?

Едва ли. Даже если влияние и предполагается, разумнее и целесооб разнее считать, что имела место внутриязыковая тенденция, некото рым образом подкрепленная внешним влиянием. Весьма существенным возмущающим фактором при трактовке названного и подобных фактов оказывается то, что мы не можем оценить соотношение соответствую щих языков по престижности, степень билингвизма и распростране ние Аналогично, стирание родовых противопоставле ний в английском языке представляло собой, по-видимому, внутриязы ковую тенденцию (хорошо мотивированную изменением фонологи системы), подкрепленную некоторым влиянием сканди навских языков и затем — французского Traugott 1972].

Таким образом, нередки случаи, когда влияние именно потому и оказывается успешным, что совпадает (или согласуется) с внутри языковой тенденцией.

Теперь, когда основные понятия предварительно определены, рас смотрим подробнее возможности заимствования при взаимодействии языков. Удобными примерами могут быть здесь лексические заимство вания, хотя в принципе для целей настоящей работы более интересны заимствования морфологические: лексика и фонетика мобильнее морфо логии, но морфологические (грамматические) заимствования более показательны в мотивационном отношении.

ЛЕКСИЧЕСКИЕ ЗАИМСТВОВАНИЯ Заимствуется новое т.е. картина мира расширяется. Язык может реагировать на это по-разному. Во-первых, вместе с поня тием может заимствоваться и новое слово для его выражения. Этот случай достаточно тривиален, и его можно считать появлением сим метрии между картиной мира и языком: раздвигаются рамки карти ны мира, появляется новый способ ее отображения в языке. При этом может быть, что "понятие и его обозначение заимствуются... одновре менно из одного источника". [Пауль 1960, 462]. Такая ситуация ха рактерна, однако, как мы покажем ниже, может заимствоваться только понятие, но не его обозначение, а кроме того, парадокс состоит в том, что о заимствовании понятия мы можем судить нередко именно по заимствованию обозначения для него (или в крайнем случае по созданию нового обозначения).

Вообще данный вид и способ заимствования, замечательно резю мированный в пушкинском Но панталоны, фрак, жилет. слов на русском нет, — широко распространен и кажется нам подчас чуть ли не единственным и преобладающим — отчасти потому, что картина мира, пополняемая новыми понятиями, это вечно незакон ченное полотно с четко прорисованным центром, отчасти же пото му, что среднеевропейский (термин Б. Уорфа) стереотип мышления складывается в обществе с "открытой" структурой [ср. Goldman 1970;

Sahlins 1958] и индивидуальной, конкретно-личностной ориентацией [ср. Крюков 1972). Такое общество оказывается терпимым к экстенсив ным заимствованиям, т.е. к пополнению языка извне, хотя и здесь имеется немало оговорок. Иначе говоря, заимствование понятия + сло ва — это путь наименьшего сопротивления, и выбор этого пути во многом социально.

При заимствовании нового понятия слово может создаваться и "свои ми" средствами. Иногда новое слово — калька со слова того языка, ко торый способствует заимствованию нового понятия. Например, в амери канском языке аймара исп. 'складка, заложенный на ткани сгиб' 'двойной, передается "своим" словом исходным значением 'двойной' и входит в язык около 1700 г., т.е. через 200 лет после начала контактов, а значит уже в период ин тенсивного билингвизма, способствующего осознанию внутренней формы калькируемого слова. Чаще же новое слово создается своими средствами в согласии с наивной картиной мира, отражающейся имен но в данном языке. Ср. в полинезийском языке ниуэ: 'электричество' (от 'молния, яркий faka-ata 'зеркало' (каузативный префикс + 'отражаться*);

poki-ata 'фотоаппарат'('ловить + 'день, стоящий посредине недели') (при этом в ниуэ заимствовано из английского языка название пятницы - Aho folaile (от Friday).

Любопытным примером подобной трактовки нового понятия — при мером, иллюстрирующим, во-первых, взаимодействие уже имеющего Традиционная полинезийская неделя состояла из десяти дней.

ся в картине мира носителя языка понятия с новым понятием, и во-вторых, взаимодействие собственно понятийного и коннотативного аспектов в языковой картине мира, — является слово языка ниуэ для обозначения европейки, т.е. женщины". Это исконное слово lulu, которое имеет два знечения: 1. 'сова';

2. (по метафорическому пе реносу) 'супруга' (перенос значения здесь мотивирован представлением о сове как хранительнице, хлопотливой, оберегающей дом птице).

Использование этого слова для называния европейской женщины свя зано с тем, что совы там имеют очень светлое оперение вокруг глаз и клюва, отсюда метафоризация ("светлолицая"), одновременно подкрепляемая уже имеющимся компонентом значения 'жена, женщина'.

Подчеркнем, что речь здесь идет не о том, что одни языки прибегают только к заимствованию слова вместе с понятием, а другие — к опи санию заимствованного понятия своими средствами, а о соотношении двух этих приемов в языковой стратегии и тактике. По-видимому, каждый язык характеризуется собственной степенью нетерпимости к заимствованным словам (своего рода "языковым шовинизмом"), в зна чительной мере связанной с внелингвистическими установками социу ма (соответственно степень такой нетерпимости может меняться в за висимости от исторического периода развития языка и общества — ср.

пушкинское Шишков, не знаю, как перевести).

Случаи, к которым мы переходим, связаны не с собственно заимствованием, а с изменением (переструктурированием) картины мира и/ или средств ее отображения. Знаменательно, что противопоставле ние двух типов заимствований (первого и двух последующих) интуи тивно осознается и даже находит отражение в соответствующей линг вистической терминологии: в англоязычной терминологии нередко различают borrowing (заимствование понятия и слова для его выра жения) и loaning (заимствование слова при наличии "своего" понятия).

Это терминологическое различие удобно, и мы будем возвращаться к нему ниже.

Фрагмент картины мира не меняется, но вследствие взаимодей ствия языков меняется способ его отображения в языке. Возникает вопрос о мотивации замены одного способа выражения другим.

Одна из наиболее частых причин здесь — престижность одного языка по сравнению с другим (скажем, длительное время испанский язык был в Южной Америке престижнее автохтонных языков, отсюда стремление к замене многих слов — испанскими, ср. в языке аймара вытеснение исконного слова словом sinturuna (от исп. ср. также примеры в 1981]). Другой причиной, несомненно связанной с первой, является разнообразное языковое табуирование (предельный случай здесь — сокрытие своего, родного языка, связанное с верой в неразрывное единство имени и его сителя, действия и его обозначения и др.;

такие случаи сокрытия языка и перехода на принципиально иной социальный код, приводящие нередко к созданию тайных подъязыков, кастовых диалектов и т.п., описаны на примере обществ австралийских аборигенов [см. Шнирель ман 1982]). Вырождаясь, языковое табуирование приводит к возник новению разнообразных языковых этикетных норм (ср. судьбу русских слов порты/ портки — штаны — брюки;

примеры здесь можно умно жить). Язык, из которого заимствуется новое слово для обозначения уже известного понятия, может быть ничуть не престижнее языка, однако имеет какие-то специфические функции в данной языко вой общности: наиболее частый случай здесь — использование некоторо го языка в качестве торгового, lingua franca.

Наконец, немаловажной причиной заимствований разбираемого типа может являться тот факт, что заимствуемый показатель или заимст вуемое слово кажется гораздо более точным или выразительным, чем свой/свое. Дело здесь, по-видимому, в том, что при противо поставлении родного и неродного языка объем понятия "неродного" сло ва кажется обычно меньшим и имеющим более четкие границы (ср., на пример, о психологических основаниях этого явления и учете его при обучении иностранному языку в работе А. Зимней [1979]). Кроме того, "чужое" слово может казаться более экспрессивным, чем знакомое и привычное. (Неясно, можно ли говорить о подобных механизмах при собственно билингвизме, ср. [Nadkarni 1975;

Huttar 1975]). Как ни при этом для языка весьма существенным оказывается и такой фактор, как формальная простота заимствуемого показа теля слова на фоне расплывчатости значения имеющегося своего.

Скажем, в современном английском языке нагрузка именного суф.

-er непомерно возрастает (ср., например, [БАРС I, 1972 457;

Quirk et al.

1972, 18 и 198 и Неожиданно появляется словообразователь ный показатель -nik, способный выполнять бы важнейшие функци er: указания на активное лицо (с признаком X) и зания на предмет (инструмент действия, выражаемого глагольной основой к которой суффикс присоединяется). Семантика суф. -nik осознается но сителями благодаря лексемам do-goodnik 'человек, делающий добро, всег да готовый делать добро' и 'никудышник'. Суффикс уже имеется в английском языке (первая фиксация приведенных слов но 1935 и 1946 гг.), однако на самой его периферии. В американский вариант английского языка он попадает из языка идиш, а в этот язык — из восточнославянских языков (ср. рус. -ник). Мощной внеязыковой причиной "популяризации" -nik в английском оказывается развитие молодежной культуры середины 50-х годов и распространение слова символа этой культуры beatnik - битник (от Beat Generation 'усталое Существенно, что даже если бы новое слово с этим зна чением образовывалось от глагольной основы + суф. -er, -beater 1) 'коло тушка, било';

2) (технич.), то оно едва ли могло быть использовано, так как уже было прочно "занято". Таким обра зом, выбор вынужденным, но экспрессивно значимым, поскольку в начале 50-х годов аналогия с nogoodnik была вполне свежа, особенно после рассказов и романов К. Эмиса, а экспрессивная марки рованность нового слова — более чем очевидна. Можно только гадать, "устоял" бы -nik в английском или его постигла бы судьба многих дру гих "экзотических" суффиксов (как, скажем, фр. задержавшегося только в нескольких словах типа aut(h)eur 'артист (в широком смысле);

человек искусства;

режиссер неореалистического но в 1957 г. мир облетает слово спутник (англ. sputnik), и суффикс начинает использо ваться прежде всего там, где занят или неудобен er (ср. film-shooter 'кинорежиссер' и filmnik 'киношник';

'программист, ЭВМщик;

jobber 'человек, работающий сдельно' 'писарь в ар мии (т.е. тот, кто в армии имеет одно и то же постоянное задание)').

Кроме того, -nik продуктивно используется там, где вообще не исполь зуется -er, а именно при образовании имен от именных основ;

ср. реасе cornik 'представитель Корпуса мира', status-guonik статуса-кво' [ср. Barnhart и др. 1975], lunnik — аппарат для изучения Луны.

Пример -nik хорошо показывает, что даже при заимствовании фор мальных грамматических элементов их структура и общий смысл должны быть непременно ясны, а значит более естественно заимство вать сначала целое слово с соответствующим грамматическим элемен том, а не сам элемент [ср. Пауль 1960, 469].

Фрагмент картины мира старое понятие или несколько старых понятий вытесняются новыми целиком и полностью. В этом случае может сохраниться старое слово, например, в аймара при вве дении европейской одежды понятие, стоящее за исп. vestido 'одежда, платье', стало выражаться исконным словом ранее использовав шимся для обозначения мужской одежды в целом. В чукотском языке при замене традиционного дома европейским сохранилось старое название 'дом, яранга'. В данном случае имеет место ситуация, близкая к той, когда заимствуется новое понятие, однако не тож дественное ей, поскольку изначальная картина мира не имела в соответствующем месте лакун. Ср. в языке ниуэ kofe — музыкаль ный напоминающий европейскую гитару (устар.) и kita (от англ. 'гитара').

Фрагмент картины мира одно понятие (образ) в картине мира накладывается на другой. Подобное "склеива ние" понятий (образов), питаемое в целом ассоциативными особенностя ми человеческого мышления, представляет, вероятно, наибольший интерес. Приведем два примера. На современном Севере, например, у алеутов для обозначения ватных телогреек используется традицион ное слово с исходным значением 'кухлянка';

для обозначения кирзо вых сапог используется "свое" слово с исходным значением 'торбаза'.

Казалось бы, что это иллюстрация того же случая, который был толь ко что рассмотрен (при сопоставлении аймара urk"u и исп. vestido).

Однако если аймара заимствовали и европейскую одежду, и способ ее использования (ношения), то алеуты, утратив в XX в. большинство предметов национальной одежды, трансформировали употребление новой, европейской одежды. Иначе говоря, телогрейка используется не как телогрейка, а как кухлянка, — как торбаза (см. подробнее [Бахтин 1985]), т.е. телогрейка — это "как бы кухлянка", сапоги — "как бы торбаза";

в аймара вязаные шапки с наушниками (обозначае мые исконным словом — "как бы" традиционные шапочки из черной шерсти ламы, что обнаруживается, например, в некоторых аграрных ритуалах, когда надевание этих шапочек имеет обрядо вый смысл, ср. [Sharpe 1981]).

Чрезвычайно интересен пример чешского и словацкого слова drak 'дракон, змей'. Это слово заимствуется из румынского (соотв. draeu а не прямо из классических языков, как это имеет место с других славянских языков, и в традиционной мифологии обозначает (или, точнее, длительное время обозначало) языческого дракона-змея и христианского черта. Что касается практики табуиро вания слов со значением 'черт', то она в восточноевропейском ареале широко известна;

ср. рус. прах тя побери, настолько распространенное еще в начале — первой половине XIX в., что на его фоне пушкинское Когда же черт возьмет тебя было более чем маркированным [см.

Лотман 1980, 42 и а также Успенский 1982, Фрагмент исконного словаря чешского и словацкого языков, опи сывающего идеальный мир чудовищ, можно представить 'дракон' man 1981]. Соответственно, позднее заимствование румынского слова было мотивировано наложением (дохристианской) систе мы представлений на христианскую. Совмещение двух мифологических картин мира — языческой и христианской — и отразилось в новом термине.

Вероятно, приведенные примеры могут быть интересны не только социолингвисту, историку культуры и этнографу, но и лингвисту, занимающемуся общими вопросами семантики. Здесь происходит сов мещение, или двух возможных миров и устанав ливается нетривиальное соотношение экстенсионалов, и выражений, т.е. имеют место два не совсем обычных явления:

— собственно "склеивание" экстенсионалов (ср. пример с чертом — драконом), — замена экстенсионала выражения (в данном случае общего имени) при сохранении интенсионала (ср. пример с кухлянкой в функции те логрейки).

Альтернативой прямому заимствованию (и, что не противоречит сказанному, предпосылкой заимствования) может быть в таком случае билингвизм или адекватное переключение кода (code-switching), т.е. вкрапление в речь на одном языке в случае необходимости слов другого языка, которым говорящий владеет в значительной степени (фактически мы уже имели такую ситуацию в виду, когда говорили об использовании иноязычных слов для большей точности или экспрессивности). Любопытный пример, который можно привести в этой связи, — два слова языка ниуэ со значением исконное titipi (от и (от англ. knife). Первое употребляется в разго воре со "своими" когда речь идет о традицион ных продуктов питания (клубней, крупных плодов), второе — в речи с "чужими". Любопытно, что naifi было заимствовано в середине XIX в.

вместе с понятием "металлический режущий предмет" (традиционные полинезийские ножи — деревянные, сланцевые или раковинные);

в даль нейшем, однако, понятийное противопоставление утратилось. Это зывает, помимо всего прочего, на значительную условность анализа заимствованных слов vs заимствованных понятий.

Если вытеснение старого новым, чем-то похожим на это старое впрочем, основания для сопоставления оказываются крайне неочевидными), еще не предполагает с обязательностью наличия раз ных слоев (планов) в картине мира носителя языка, то "склеивание" понятий (образов) может указывать на то, что в картине мира имеет ся глубинный, заданный план, который относительно стабилен, и бо лее поверхностный, легче подверженный изменениям. Такое противопо ставление согласуется и с укоренившимся в лингвистике противопостав лением ядра (стабильного компонента) и периферии (мобильного ком понента), и с оппозицией языковой картин мира [ср.

Павиленис 1983]. Можно предположить в связи с этим, что конкретные картины мира, имеющиеся у носителей индивидуальных языков, обра зуют пересекающиеся (но не тождественные) множества (вернее следо вало бы сказать — многомерные пространства, но такая модель состав ляет элемент миропонимания скорее математиков, чем лингвистов).

Аналогично, по-видимому, соотносятся и индивидуальные, наиболее общие картины мира. Переформулируя сказанное, можно считать, что картина мира складывается из каких-то наиболее жестко заданных элементов мировосприятия (миропонимания) и правил взаимных пере ходов от одних элементов к другим (отношений между элементами).

Такая структура соответствует наиболее общим моделям систем как таковых [ср. Шаляпина 1980].

Соответственно, при всем разнообразии потенциально заимствуе мого при системном взаимодействии языков, отбирается только то, что укладывается в уже имеющуюся категориальную структуру (решет ку) элементов мировосприятия4, а то, без чего можно и должно обойтись, безжалостно отбрасывается. Картина мира, таким образом, не есть инертное неподвижное полотно, которое можно произвольно менять, а самоценная движущаяся сущность (хотя бы потому, что замена одного структурного элемента неизбежно сказывается на ста тусе других).

В складывании и функционировании языковых картин мира участ вуют по крайней мере два существенных принципа:

1) принцип противопоставленности, 2) принцип Принцип противопоставленности реализуется как принцип цип постоянного выбора между конкретными элементами структуры, образующими те или иные функциональные оппозиции. Наиболее про дуктивно может быть использовано именно то, что входит в оппозицию и позволяет однозначно передать некоторый глубинный смысл. Однако в языке, который постоянно меняется и существует уже весьма длительный период времени, накапливается "склад" того, что принято называть "диахроническими остатками" (ср. у Жан-Поля: "Язык — это словарь Можно заметить, что мы прибегаем здесь к разным и читатель без труда умножит их число, что является еще одним доказательством многомерности картины мира — и концептуальной, и языковой.

стертых метафор"). Эти последние уже не входят в очевидные оппо зиции, что, строго говоря, не означает, что они уже никогда не будут в них входить, поскольку язык подвержен циклическим измене ниям. (В качестве примера циклических изменений можно привести севернорусские конструкции с кратким причастием на типа У Нюрки вся рубаха У него Овес у склевато, пережившие взлет в XVII в., падение — в XVIII — первой половине XIX в. и новый взлет конца XIX — начала XX в.;

подробнее см. [Кузьмина, Немченко 1971;

1982;

Трубинский 1984]). Любопытные доказательства того, как действует принцип противопоставленности в языке, можно обнаружить при исследовании усвоения родного языка здоровыми детьми [ср. Slobin 1982].

Что касается приципа то его следовало бы более сформулировать, сведя к принципу Оккама": сущности не следует умножать без необходимости. Это позволит избежать доволь но характерных противоречий лингвистических описаний, связанных с тем что нечто экономное с точки зрения какого-то одного аспекта (уровня) языковой структуры, оказывается далеко не экономным с точки зрения другого. Допустим, во многих языках имеет место за мена первообразных (непроизводных) цветообозначений сочетаниями компонента со значением "цвет" с конкретными уточнителями, ср. в тонганском языке, где большинство цветообозначений имеют структуру + слово со значением носителя эталонного цвета:

'цвет морской волны' 'цвет океана');

'зеленый' 'цвет листьев');

'коричневый 'цвет земли') и др. Это точки зрения "выравнивания" семантического поля, но явно неэкономно с точки зрения длины сегментных отрезков (слов).

По всей вероятности, устройство языковой структуры подчиняется принципу экономии, но не в "минимальной", а в "оптимальной" форму лировке, т.е. языковая структура стремится к сбалансированности на всех участках при минимуме изменений, а не к минимизации средств на каких-то отдельных участках.

Стремление к соблюдению именно таких правил доста точно ясно проявляется в случае с грамматическими заимствова ниями, к которым мы переходим.

ГРАММАТИЧЕСКИЕ ЗАИМСТВОВАНИЯ И ВЛИЯНИЯ:

СТРУКТУРНЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ, СЛУЖЕБНЫЕ СЛОВА Сравнительно-историческому языкознанию хорошо известно, что наиболее мобильными уровнями языка оказываются синтаксис, фонети ка и лексика, а наиболее устойчивым ("консервативным") — грамматика (морфология.) Фонетические и отчасти лексические изменения могут подолгу касаться исключительно плана выражения, лишь постепенно и опосредственно сказываясь на плане содержания языка.

Несомненно, психологические основания имеются у фонологических явлений;

скажем, носителям английского языка довольно просто осво ить произношение инициального (как во фр. jouer и т.п.), но крайне трудно — инициального при том, что оба эти звука не встречаются в начальной позиции в английских словах. В английском имеются слоги, начинающиеся с [з] (ср. leisure но нет слогов, начинаю щихся с [подробнее см. Briere и др. 1968]. Однако пока неясно, как соотносятся такие психологические основания и психолинг вистическое пространство языка в целом с концептуальной и собствен но языковой картиной мира.

Что касается заимствования грамматических элементов, то это явле ние более редкое, однако и более показательное Дейст вительно, грамматические заимствования связаны с выражением катего риальных значений, которые и составляют часть той жестко заданной рамки (решетки), о которой шла речь выше в связи со стабильным компонентом картины мира. Далее, именно этим категориальным значениям принадлежит важная роль в установлении обратных связей языком и планом концептуального.

Если рассматривать отдельные классы грамматических элементов, то можно установить следующую представляющуюся универсальной иерархию т.е. проникновения иноязычных элемен тов в язык-акцептор: самостоятельные слова— Да лее известно, что словообразовательные элементы заимствуются гораздо активнее и легче, нежели словоизменительные. Это имеет вполне ясные основания в психологии восприятия речи;

при заимствовании слово должно быть понятно по крайней мере в общих чертах, а это характерно подразумевает знание его цитатной формы, которая, как правило, и заимствуется. Напротив, словообразовательные элементы, при знании семантики корней и основ, осознаются как дистинктивные чрезвычайно четко, что и способствует их заимствованию.

Легче проникают в язык самостоятельные и связанные граммати ческие элементы, облуживающие семантику и грамматику всего выска зывания (предложения), а не отдельных его составляющих: так, частицы сентенционального типа, союзы, соединительные слова заимствуются скорее, нежели предлоги, артикли, послелоги, дирекционалы и т.п.

Все это, однако, сугубо формальные наблюдения, не выходящие далеко за рамки плана выражения языка и признанные ответить прежде всего на вопрос о том, что заимствуется, и лишь отчасти — как заим ствуется. Более интересным представляется вопрос о причинах заимство ваний и дальнейшей судьбе заимствованного слова в языке-акцепторе.

На основании беглого анализа лексических заимствований мы пред положили, что заимствования оказываются мотивированы либо "пустота ми" (лакунами) в картине мира, т.е. в концептуальном плане, либо недостаточной адекватностью этого последнего. Логично было бы ожидать такой же мотивации в области грамматических заимство ваний. Однако здесь сразу удается обнаружить одно существенное отличие грамматических заимствований от лексических;

это отличие, как и можно было бы предсказать, связано с тем, что грамматические показатели типично кодируют основополагающие, стабильные значе ния (элементы смысла), составляющие основу той концептуальной решетки, о которой шла речь выше.

Сегментные элементы для выражения некоторого грамматическо го значения и даже понятийные элементы заимствуются только, если в заимствующем языке уже имеется соот ветствующая общая категориальная семантика. Таким образом, случай, разобранный выше, в чистом виде здесь невозможен. Например, в мыонгском языке инвертированная активная конструкция, в кото рой имя объекта вынесено на первое место, в силу изменения актуального членения (по сравнению с канонической активной) переос мысляется в пассивную, ср. do* daw2 о* bang2 'Я положил нож у кучи дров'(надстрочные цифровые индексы обозначают тон;

в русском переводе соблюден порядок слов оригинала);

(tSj2) о* bang kuj* 'Нож <мною> положен у кучи дров'[Козинский, Соколовская 1984, 70]. Таким образом, закрепляется синтаксическая пассивная кон струкция, в которой имя субъекта (агенса) не является подлежащим, а имя объекта (пациенса) становится Возникновение пассива и осознание противопоставления спо собствует заимствованию из родственного вьетнамского языка (ко торым многие мыонги владеют) показателя малефактивности (небла гоприятности) bi и калькированию вьетнамской модели, не похожей на актив и близкой к пассиву, а именно: Подлежащее агенс субъект) + + со значением неблагоприятного действия/состояния, ср.

от3 'Я болен' [Там же, 71).

Аналогичные случаи имеют место и при влиянии одного языка на другой: влияние бывает наиболее эффективным тогда, когда в языке, на который оно оказывается, есть тенденция, направленная в ту же сто рону. Так, в удинском языке имеется противопоставление по признаку во многих случаях реализующееся как криптопическая категория. Под сильным влиянием азербайджан ских или армянских моделей предложения (многие удины двуязычны) эта категория начинает в синтаксисе предложения.

Процесс этот связан с несколькими факторами. Во-первых, под азер байджанским влиянием и в силу некоторой перестройки фонологи ческой системы в удинском несколько стирается контраст эргатива и абсолютива субъекта, ср. 'Отец дрова колет* [см. также Гукасян 1977;

Климов, Алексеев 1980, 180, 220 и Во-вторых, дательный падеж (дательный II — по Панчвидзе [1949, приобретает все функции аккузатива;

это, однако, лишь стимулировано и, возможно, ускорено внешним влиянием, поскольку в самом удинском имеется мощная предпосылка переосмыслению дати ва в аккузатив, а именно — использование датива в регулярной и весьма частотной косвенно-объектной конструкции с подлежащим в абсолютиве, ср. Баба 'Отец (абс.) моет лицо (дат. II)'.

В результате в удинском языке складывается ситуация, типологи чески напоминающая положение во многих тюркских и финно-угорских языках: определенный целостный (total) объект маркируется осо бым аккузативным падежом, с ненулевым показателем, а неопределен ный — падежом с нулевым показателем. Формально такая ситуация противопоставлена ситуации, имеющей место в большинстве нахско дагестанских языков, к которым относится и удинский. В них марки рованным падежом обычно оформляется неопределенный (и минималь но референтный) объект, немаркированным (абсолютивом) — опреде ленный и референтный. Ср. в даргинском языке сари — Рурси лусули сари 'Девушка (косв., неопредел./абс, определ.) прядет' [Абдулаев 1971, 200—201;

см. также СОКЯ 1978, 41—49;

Климов, Алексеев 1980, 220 и Итак, можно видеть, что в сфере грамматических заимствований и влияний возможны только случаи, когда изменение способа отобра жения фрагмента картины мира и переструктурирование такого фраг мента проходит с соответствующими следствиями в самом языке.

Во-первых — и мы постарались уже показать это (см. также ниже) — весьма характерно заполнение грамматических пустот, т.е.

перевод каких-то категорий из криптотипических в открытые. Кроме того, поскольку картины мира, отображаемые в конкретных языках, имеют не только различающиеся фрагменты, но и общую, пересекаю щуюся часть, которая, собственно говоря, и ответственна за наибольшее число "мостов" между языками, то те грамматические заимствования, которые находят точное соответствие в системе языка-акцептора, имеют особенно много шансов на успешную ассимиляцию. К ним при мыкают лексические заимствования, служащие для выражения грамма тических значений, которые мы склонны также рассматривать в данном подразделе. Приведем один пример.

По-видимому, универсальным для восприятия человека является феномен сравнения и сопоставления: он находит основания как в пси хологии восприятия, так и в ассоциативном мышлении и предметной деятельности. Идея сравнения может выражаться в естественных языках по-разному: типичный способ выражения — это наличие степеней сравне ния прилагательных (многие принципиально общие черты можно вы делить и здесь, скажем, рассматривая удивительную повторяемость суп плетивных форм сравнительной и превосходной степени у прилагатель ных примерно одинаковой семантики в разных языках [ср. Дресслер 1986]). Кроме того, для выражения идеи сравнения могут служить специальные глагольные конструкции и особые типы сложных предло жений. Знаменательно, что при креолизации языков типично осваивают ся т.е. лексемные по статусу, показатели компа ративности/суперлативности, которые, в духе имеющейся категориаль ной картины мира, непременно вербализуются. Так, англ.

употребляющееся в английском языке для построения аналитической сравнительной степени, в соответствующих креольских языках пере осмысляется в глагол и начинает функционировать подобно глаголу 'превосходить, преобладать, быть лучшим';

глаголы такой семантики образуют сравнительную конструкцию в большом числе генетически неродственных языков. Ср. в креольском языке джука (о. Суринам) A о о ju, a о a 'Чем больше работаешь, тем лучше' (англ. The more you the better more good));

А о goo pasaj u 'Он вырастет больше тебя' 'выйдет выше*) — здесь используется другой компаративный показатель, pasa от возможна параллельная аналогия с англ. (sur)pass. В языке гвари5 имеется струк Язык группы нигеро-конголезской ветви конго-кордофанской семьи. Предполагает ся, что в складывании суринамских креольских языков, в частности, сыграли роль народы, говорившие на языках ква.

турно аналогичная конструкция с глаголом 'превосходить, проходить мимо': Wo du mi о 'Он выше меня' (все примеры из [Huttar 1981]).

Несомненно, легкость заимствования слова и его последующей ассимиляции в заимствующем языке связана с тем, что заимствуемый показатель/слово имеет ассоциации не в одном фрагменте языковой картины мира, а в нескольких. Существенно (и это отмечается в ряде исследований по исторической грамматике), что обратной стороной данного явления оказывается особая устойчи вость грамматической системы языка в истори ческих изменениях. Еще одна аналогия, возможная здесь, — это устой чивость/мобильность тех или иных языковых элементов при усвоении языка ребенком и расстройствах речи. Как известно, и в одном и в другом удается выделить сходные закономерности [Леонтьев 1972;

Лурия В ряде случаев, вероятно, в формальных элемента языковой системы. Не подвергая существование таких случаев ни малейшему сомнению, мы, однако, хотели бы остановиться на концептуально и содержательно мотивиро ванных явлениях.

Выше уже говорилось, что в принципе могут заимствоваться сло вообразовательные показатели. При этом типично заимствуется те показатели, которые имеют хорошо вычленимую универсальную семан тику семантику, связанную одновременно с несколькими фраг ментами картины мира. Так, довольно характерно заимствование из языка в язык показателей уменьшительности (и некоторых других оценочных показателей), а в глагольной сфере — показателей нереаль ных наклонений. Например, в языке аймара ассимилирован испанский диминутивный показатель, давший здесь суф. -ita/-illa (-ito/-illo). (Ис ходно в аймара идея уменьшительности выражалась описательно).

Заимствование показателя — сначала в составе некоторых испанских слов, например 'нижняя рубашка';

refasilla (

юбочка' что также существенно, поскольку показы вает, что грамматические показатели, как правило, не путешествуют сами по себе, — позволило затем весьма быстро распространить его на все соответствующие лексемы и получить таким образом ус тойчивую словообразовательную морфему. Диминутивность в принципе связана как с размерностью, так и с оценкой — причем в последней сфере она может соотноситься и с положительной оценкой ('милый, маленький, приятный"), и с пренебрежительно-отрицательной (мотиви рованной тем, что диминутивность сигнализирует незавершенность, отсюда — несовершенство или ничтожность). Разнонаправленность ассоциативных связей соответствующего фрагмента концептуальной картины мира, транспонированная в языковую картину мира, способ ствует ассимиляции нового показателя.

Что касается показателей наклонений, то известно и то, что они относительно легко заимствуются, и то, что как сами показатели, так и соответствующие конструкции предложения в истории языка нередко оказываются наиболее консервативными. Скажем, в америнд ских языках (чинук-цимшиан, квакиутль) в формах императива и ир реалиса наиболее устойчиво сохраняется субъектно-объектное согла сование;

в полинезийских языках, многие из которых существенно изменили систему падежного оформления имен в предложении, гипо тетическое архаическое оформление сохраняется именно в конъюктиве [ср. Clark 1976, 12, 78, 125].

Семантика ирреалиса (и императива, который, кстати, нередко при мыкает к ирриалису) хорошо осознается и не только как таковая, но и в оппозиции к семантике индикатива. Далее, семантика ирреалиса тесно связана с семантикой оценки и — что весьма существенно — осоз нается как семантика не одного лишь глагола, а всего предложения и даже текста. С этим связана и важная формальная особенность по казателей ирреальных наклонений: они нередко являются аналитичес кими, что, естественно, способствует их заимствованию. Ср. заимство вание бы в некоторых финно-угорских языках: мокша-морд. ба, коми-перм. бы, мар. рус. пусть — в виде pus't в вепсском и в виде pus — в карельском языке 1983, 183].

К показателям наклонения и модальности и даже иллокутивного значения высказывания примыкают показатели цели, причины и след ствия. Здесь также очевидна множественность концептуальных связей:

идея причинно-следственных отношений между событиями имеет и пространственные, и дейктические коннотации, и определенную оценоч ную семантику, и отчасти модальный "вес". Кроме того, значение причинно-следственной связи нередко выражается в языке ческими средствами. Ср. (от рус. после), лив. 'до' (от лтш. коми ради (от рус. ради) [Майтинская 1983, 181].

Таким образом, можно видеть, как возникает обратная связь между языком и картиной мира, имеющейся у носителя этого языка:

способствуя отбору конкретных единиц плана выражения, язык как бы воздействует на план содержания и структуру этого последнего, при том, что функцией самого языка является отображение концептов и отношений между ними.

Существенно, что если заимствуемый грамматический показатель/ слово, служащее для передачи грамматического значения, обладает широким набором функций и диффузной семантикой (осознаваемой в целом), язык-акцептор стремится из этого набора только некоторые функции оттенки значения или значительно меняет их, ассимилируя чужое слово (в этом случае оно тянет за собой длинный шлейф общей семантики и не более того). Скажем, русская частица да, заимствованная языком коми, начинает функционировать в нем исключительно как сочинительный союз и приобретает неко торые употребления, не характерные для рус. да [Майтинская 1983, 181]. В языке коми к моменту заимствования уже развивается тенден ция к паратактической связи предложений в составе сложного синтак сического целого, причем эта тенденция значительно подкрепляется внешним влиянием русского языка. Соответственно, язык заимствует удобное служебное слово, одной из функций которого действительно является обеспечение сочинительной связи (ср. рус. мал да удал;

ты, да я, да мы с тобой и т.п.), и затем инкорпорирует его в свою систему, а его функции — в свой категориальный мир;

соответственно дальше да уже осознается слово и начинает развиваться внутри языка акцептора.

Возможно, концептуальная мотивированность заим ствований и влияний ответственна за какие-то черты заимствований;

на некоторых мы только что останавливались. Заимст вуются, как мы видели, семантически нагруженные и формально хо рошо вычленимые слова. Так, в столь обшир ном и интересном для лингвистики контактов ареале, как балканский, преобладают связанные с развитием аналитических форм, описательных оборотов (эксплицитное выражение определенности/ неопределенности, конструкции с двойным эмфатическим отрицанием, конструкции перфекта" типа factum habeo и уже упоминав шиеся конструкции описательного будущего с 'хотеть', реже — с 'мочь' [ср. Sandfeld 1930;

Цыхун 1981]. Очевидно, типологические исследова ния грамматики заимствований и семантическая типология могут в будущем выйти друг другу навстречу: на стыке двух этих направлений, вероятно, можно обнаружить много интересных фактов.

В то же время, если грамматический слово не в систему языка-акцептора либо отражают понятий ные категории, имеющие мощных "конкурентов" в этой системе, они не заимствуются вовсе или утрачиваются на ранних стадиях заимство вания. Так, при взаимодействии автохтонных языков Южной Америки с испанским и португальским языками чуждые грамматической системе большинства этих языков противопоставления по роду всячески сти рались и утрачивались еще на ранних стадиях внедрения испанского и португальского.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.