WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 ||

«И С Т О Р И Я Л И Т Е Р А Т У Р Ы Иван Никанорович РОЗАНОВ Пушкинская плеяда Старшее поколение ImWerdenVerlag Mnchen 2005 СОДЕРЖАНИЕ СУДЬБА ПЛЕЯДЫ ...»

-- [ Страница 2 ] --

Красное солнце за лесом село.

Длинные тени стелются с гор.

Чистое поле, стихло, стемнело;

Страшно чернеет издали бор.

«Отпусти, родная в поле», Просит сын старушку мать и т. д.

Мать не отпускала. Сын ушел самовольно. В лесу он заблудился, встретился с лешим, и тот увёл его за собой. Тщетно искала мальчика мать. Оканчивается баллада традиционно: надеждой на загробную встречу матери с сыном.

З д е с ь не найдет;

дай ей боже С ним увидеться хоть т а м «Здесь» и «там» курсивом, как у Жуковского.

Балладу «Убийца» (1815) сближали с «Ивиковыми журавлями»: та же идея воз мездия. Там журавли, здесь свидетелем убийства — месяц.

Приемыш убил ночью старика, своего благодетеля, с целью воспользоваться его добром. Перед смертью старик напомнил ему о боге.

«Есть там свидетель, он увидит, Когда здесь нет людей» Сказал, и указал в окошко.

Взглянул и убийца туда и увидел месяц. Овладел убийца имуществом старика, разбогател, но его стала преследовать мысль о возмездии.

Но что чины, что деньги, слава, Когда болит душа?

Тогда ни почесть, ни забава, Ни жизнь не хороша.

Так из последней бьется силы Почти он десять лет;

Ни дети, ни жена не милы, Постыл весь белый свет.

Один в лесу день целый бродит, От встречного бежит, Глаз на пролет всю ночь не сводит И все в окно глядит.

Особенно когда день жаркий Потухнет в ясну ночь, И светит в небе месяц яркий, Он ни на миг не прочь.

Все спят;

но он один садится К косящету окну.

То засмеется, то смутится, И смотрит на луну.

Наконец он проболтался жене, а та выдала его властям, и он понес заслуженное наказание.

Критика привязалась к одному слову в балладе: в припадке исступления убийца называет месяц, очевидно, думая о старике, «плешивым». Психологически это вполне возможно.

.... месяц тут проклятый И смотрит на меня, И не устанет;

а десятый Уж год с того ведь дня.

Да полно что, гляди, плешивый!

Не побоюсь тебя;

Ты видно с роду молчаливый:

Так знай же про себя.

Этот «плешивый месяц» сыграл почти такую, же роль в литературной репута ции Катенина, как стих «О закрой свои бледные ноги» в начальной деятельности Брю сова. Все остальное забыли, а помнили только это.

III.

В 1820 г. в «Сыне Отечестве» (№ 1) появилось произведение Катенина, носящее на себе несомненные следы хорошого знакомства автора со «Словом о Полку Игореве», под длинным и характерным заглавием: «Песнь о первом сражении русских с татара ми на реке Калке под предводительством князя Галицкого Мстислава Мстиславича Храброго». Припомним, что в то время «Слово о Полку Игореве» обозначалось как «ироическая песнь».

Здесь мы встречаем у Катенина такие выражения, как «стадо галиц» (в «Слове» — «галици стады»), сравнение битвы с молотьбой и т. д. Длинное заглавие было потом отброшено автором: в «Сочинениях и переводах Павла Катенина» (1832 г.) произведе ние названо просто «Мстислав Мстиславич».

Стихотворение это Пушкин признал «исполненным огня и движения»;

заме чательно оно между прочим тем, что в нем особенно ярко выразилось постоянное стремление автора строго согласовывать форму с содержанием. Сообразно с движе нием рассказа двенадцать раз меняется размер. В этом размерном отношении стихо творение является действительно чем-то исключительным в русской поэзии.

Как в «Слове о Полку Игореве», речь идет о неудаче русского оружия. В жестоком бою татары разбили русских. Кончился бой. Под ракитовым кустом лежит тяжело раненый Мстислав Мстиславич, князь Галицкий, и думает горькие думы, хочет при подняться и не может. Увидал его мчавшийся на коне, так же раненый, юный князь Даниил, зять Мстислава, и, забыв про свои раны, приказал отрокам, отнести тестя в ладью. Пристав к берегу, князья и дружина «вознесли молитву богу и спасу христу и пречистой деве Марии», за свое спасение.

Всюду автор старался выдерживать народный стиль, но конечно, не всегда это ему удавалось. Припомним, что стихотворение помечено 1819 годом, т. е. писалось почти одновременно с «Русланом и Людмилой» Пушкина. Отметим кстати, что в пер вой поэме Пушкина Катенин видел только сказку, «лишенную колорита места и вре мени».

Начинает Катенин свой рассказ тремя пятистишиями амфибрахия с дактили ческими окончаниями без рифм.

Не белые лебеди, Стрелами охотников Рассыпаны в стороны, Стремглав по поднебесью Испуганы мечутся Не по морю синему, При громе и молниях, Ладьи белокрылые На камни подводные Волнами наносятся.

Среди поля чистого Бежит православная Рать русская храбрая, От силы несчетныя Татар победителей.

Далее идет 18 строк двухстопного ямба. Кое-где чувствуется влияние «Слова».

От тучи стрел Затмился свет;

Сквозь груды тел Прохода нет.

Их пращи — дождь, Мечи — огонь.

Здесь мертвый вождь, Тут бранный конь...

..........

На тьмы татар Бойцы легли, И крови пар Встает с земли.

О «витязе», лежащем замертво под ракитовым кустом, речь идет четырехстоп ным хореем — 8 строк.

...Тул отброшен бесполезный, Конь лежит, в груди стрела;

Решето стал щит железный, Меч — зубчатая пила.

При описании тяжелого положения князя хорей заменяется дактилем — строк.

Вздохи тяжелые грудь воздымают....................

....................

Издали внемлет он ратному шуму:

Стелют, молотят снопы там из глав Горькую витязь наш думает, думу, Галицкий храбрый Мстиславич Мстислав.

Стих, отмеченный нами курсивом, имеет прямую связь со «Словом»: «на Немизе снопы стелют головами, молотят цепи харалужными».

Но самые думы у Мстислава, у него, храброго, удалого, несмотря на всю их го речь, должны иметь в себе какую-то размашистость, простор, — нельзя было сохра нить тот же метр, как в стихе Вздохи тяжелые грудь подымают.

Является трехстопный ямб с доминантой на второй стопе. Получается схема:

Впоследствии этот редкий размер поразил новизной и оригинальностью у Ива на Аксанова, в стихах, где говорится о широко разносящемся благовесте и о действии его на душу верующих.

Приди ты, немощный, Приди ты, радостный, Звонят ко всенощной, К молитве благостной.

И зов смиряющий Всем в душу просится, Окрест взывающий В полях разносится.

Этот размер в 1819 г. употребил Катенин, и расположение рифм у него приобре тает особый народный склад.

Народный стих, кроме шуточных, базируется не на рифме. Но он и не чужда ется ее. Если подвернулась она случайно, то нередко за ней следует другая и третья, рифмующая с первой. Чаще всего такое скопление однородных рифм бывает в конце песни. Молодец предложил своей милой писать ему письма.

Буди скучно жить будет одною, Пиши письма чаще.

Я писать то ли сама не умею, Писарям не верю:

Писаря то робята молодые, Они три ночи г у л я л и, Письма п р и т е р я л и, Письма п р и т е р я л и, Печати с л о м а л и.

У Катенина из 18 стихов первые шесть т. е., без рифм, потом через строчку яв ляется однородная рифма, т. е. abcbdbebqb, так 12 стихов.

Ах! рвется на двое В нем сердце храброе;

Не со крестом ли в бой Хоть одному итти На силы темные Татар наездников?

Не понаведаться-ль, Здоров ли верный мечь?

Что не устал ли он Главы поганых сеч?

Не уморился ли Так долго кровью течь?

Коли в нем проку нет, Так не на что беречь:

Свались на прах за ним И голова со плечь!

Нет срама мертвому, Кто мог костями л е ч ь.

Далее замечательные переходы размеров:

И три раза, вспыхнув желанием славы, С земли он, опершись на руки кровавы, Вставал.

И трижды истекши рудою обильной, Тяжелые латы подвигнуть бессильный, Упал.

Смертный омрак, Сну подобный, Силу князя Оковал.

Бездыханный, Неподвижный, Беззащитный, Он лежит.

Что о боже!

Боже правый, Милосердный, Будет с ним?

..........

Труп ли княжий, Богатырский, Стадо галиц, Расклюет?

Кто из пепла Жизнь угасшу Новой искрой В нем зажжет?..

И как в «Слове» вслед за «плачем Ярославны» идет исполнение ее желания, вслед за предложенным вопросом о спасителе князя идет рассказ о спасении. Теперь уже трехстопный анапест с рифмами попарно. В первой строке аллитерация на к:

В поле звонком стук конских копыт, Скачет всадник весь пылью покрыт и т. д.

Это едет зять Мстислава Даниил.

Для передачи того потрясающего впечатления, какое произвел на Даниила вид его раненаго тестя, автор не считает, повидимому, возможным прибегать к какому либо из обычных размеров, рифмы тут так же неуместны — и автор употребил пяти строчный хорей, где стопа первая и третья ударений не имеет или имеет слабые, зато стояы 2 и 4 с определенным ударением. Получается схема:

Пусть бы встретился с ним лютый зверь, Пусть привиделся б рогатый бес, и т, д.

5 раз еще меняется размер: трехстопный анапест, пятистопный ямб, шестистоп ный, четырестопный. Кончается все гекзаметром:

Так Мстислав Мстиславич храбрый галицкий молвил, На руки склонши главу, Даниил его слушал бемолвно... и т. д.

IV.

«Г. Катенин имеет истинный талант!.. как жаль, что в сочинениях его не доста ет вкуса» писал Вильгельм Кюхельбекер вскоре после появления песни о Мстиславе Мстиславиче. 1 Начало ее, кончая словами «И крови пар встает с земли», Кюхельбекер называет «превосходным, достойным лучших писателей!»... «Стихи не Жуковского, не Батюшкова, но стихи, которые бы принесли честь и тому и другому!!. Истинный та лант виден и в стихах про щит, обратившийся в решето, и меч, — в зубчатую пилу!».

Но далее ряд крайне неудачных выражений: «Не понаведаться ль, Здоров ли верный меч» etc. «Читатель, может быть, не поверит, что сие и прежнее писано одним и тем же пером, что оно находится в одном и том же стихотворении». Далее рецензент от мечает «еще прекрасное место»:

И три раза, вспыхнув желанием славы, С земли он, опершись на руки кровавы, Вставал.

«Оно сильно, живописно, ужасно!.. Самый размер заслуживает внимание по удивительному искусству, с которым он приноровлен к мыслям».

«В стихотворении Катенина мы находим сочетание нескольких родов размеров:

новизна на Русском языке»...

У нас могут существовать размеры 3 родов: 1-е — размер наших народных песен, 2-е — размер, заимствованный Ломоносовым у немцев, основанный на удлинении слов и на рифмах;

«3-е сей же размер, но без рифм, подражание количественному размеру древних».

«Каждый из сих трех размеров» — продолжает Кюхельбекер — «имеет мож но сказать особенный слог того рода поэзии, коему он принадлежал первоначально.

Смешивать сии три слога почти все равно, что говорить — по примеру наших бывших «Невский Зритель» 1820 г. Февраль, 106-113.

модников — лепетом, составленным из слов русских и французских, и сверх того вме шивать выражения греческие и латинские. Употребление же различных размеров од ного и того же рода не только позволительно, но, как нам кажется, должно послужить к обогащению языка и словесности» 1.

«Катенин, к сожалению, соединяет все три рода возможных стихосложений;

не от того ли произошли шаткость и пестрота его слога?.. Впрочем публика и поэты должны быть благодарны г-ну Катенину за единственную, хотя еще и несовершенную, в сем роде попытку, сблизить наше нерусское стихотворство с богатою поэзиею русских народных песен, сказок и преданий — с поэзиею русских нравов и обычаев».

V.

В 1832 г. один из приятелей Катенина, поклонник его таланта, Николай Бахтин выпустил в 2 частях «Сочинения и переводы в стихах Павла Катенина», куда не вошло большинство его драматических произведений. Книга снабжена предисловием «От издателя», которое Пушкин признал весьма замечательным.

«Едва ли кто-либо из наших стихотворцев», говорит Бахтин, «изданием полного собрания своих произведений приобрел от современников похвалу, которою они ску по наделяли его прежде. Я ожидаю сего благого последствия от издания в свет стихот ворений П. А. Катенина.» Далее издатель говорит о несправедливости критиков:

«Почти при вступлении на поприще словесности, он (Катенин) был встречен са мыми несправедливыми и самыми неумеренными критиками»... «Появление каждо го нового стихотворения г. Катенина сопровождалось в журналах новыми нападения ми его антагонистов».

«Глубокое молчание г. Катенина и верность правилам, которых он объявил себя единожды последователем, утомили наконец его противников... Все они мало-помалу смолкли, и благоприятные отзывы о стихотворениях Катенина начали появляться в журналах;

но отзывы сии не могли произвести вполне действия своего над публикою, не быв подкреплены чтением самих стихов, ибо кому охота перечитывать «Сын Оте чества» и «Вестник Европы» за минувшие годы?» Главным достоинством Катенипа Бахтин считает оригинальность, «одно из са мых редких качеств наших поэтов».

«Г. Катенин в этом отношении мало имеет соперников, которые с успехом могли бы с ним состязаться. Не только содержание всех стихотворений», заключающихся в 1-й части сего издания, принадлежит ему и не заимствовано ни у какого иностранного или русского поэта;

но даже краски и форма большей части из них совершенно новы.

Н а т а ш а, У б и й ц а, Л е ш и й, М с т и с л а в М с т и с л а в и ч, С т а р а я Б ы л ь, Э л е г и я, суть единственные в своем роде произведения, в которых все создано вновь, или по крайней мере является в новом виде».

Отметив «богатство размеров, приспособленных к содержанию», Бахтин защи щает Катенина и от упрека в употреблении обветшалых слов. Катенин употребляет их только там, где это нужно. Вообще же слог его разнообразен, как предметы им описываемые.

В наши дни от такого же упрека и точно также приходилось защищаться Вячес лаву Иванову.

Надежды Бахтина не оправдались. Читатели тридцатых годов не заинтересова лись стихами Катенина: у них складывались уже другие вкусы. Приближалась эпоха Очевидно, Кюкельбекер размер народных песен видит в начале стихотворения, подражение же размеру древних видит в гекзаметре.

увлечения Бенедиктовым и главным антагонистом и антиподом Катенина — Бестуже вым-Марлинским. Для наиболее чутких из литераторов нарождался Гоголь.

Появилось три любопытных отзыва о книге. В «Северной Пчеле», наиболее ход ком органе того времени, пресловутый Фаддей Булгарин обрушился на Катенина и особенно на Бахтина, никому не известного, а потому и не могущего служить авто ритетом, за его приятельски-пристрастную оценку стихотворений Катенина. Другое дело он, Фаддей Булгарин, автор целого ряда популярных романов. Его вкусу чита тели могут верить. К тому же он так безкорыстно и беспристрастно любит русскую литературу, что ради правды не пожалел бы и отца родного. Пускай же читатели и на этот раз поверят его авторитету и беспристрастию, поверят, что стихи Катенина не хороши. В доказательство Булгарин приводит ряд отдельных выражений и одно стихотворение «Рондо» целиком, над которыми и издевается.

«Склонит главу», вм. «склонивши» — не хочет ли автор, чтобы русские поэты вернулись к титлам? В «Лешем» мать пугает сына:

По лесу волки бродят стадами, Там ядовитый скрыт мухомор;

Филины в гуще воют с совами...

Если мухомор «скрыт», то чего же его бояться? В какой «гуще»? Не в кофей ной ли?

Кроме глумления Булгарина в «Северной Пчеле», «Сочинения и Переводы в стихах Павла Катенина» вызвали два серьезных отзыва: один — отрицательный, дру гой — положительный. Первый, появившийся в «Московском Телеграфе» (1833 г., 50, стр. 562—572) принадлежит, вероятно, Полевому, второй — в «Литер. прибавлениях к Русскому Инвалиду» — Пушкину.

«Не много писал г. Катенин, но сочинения его бывали поводом ко многим спо рам» — так начинается рецензия Полевого. Не будучи в состоянии припомнить всех состязаний «за, против, во славу или в ущерб сочинений г-на Катенина», рецензент заявляет, что в его памяти «сочинение г-на Катенина и спор за него остались нераз лучны».

Но все это отошло в область прошедшего и нам теперь уже не из-за чего спорить:

«мы, собственно, не принадлежим ни к одной из тех партий, которые развивали зна мена и шли в борьбу за Ольгу, за Мстислава, за Лешого, за октавы и за мнения г-на Катенина». Поэтому можем быть беспристрастнее.

Катенин принадлежит к той группе наших писателей, которые готовы принять романтизм, но только под знаком славянства, т.-е. сохранения национальных особен ностей древне-русского языка, который они склонны иногда смешивать со славянским.

К этой группе относятся Грибоедов, Жандр, Кюхельбекер. Что касается до оригиналь ности стихов Катенина, о которой говорит Бахтин, то она у Катенина внешняя. Истин ная оригинальность состоит в новом взгляде на давно знакомые вещи, а не в поисках новых сюжетов и неупотребляемых другими размеров и выражений. При том же не все оригинальное тем самым и хорошо. Катенину принадлежит заслуга во многих от ношениях хронологического первенства, но и только.

VI.

Один только Пушкин согласился в общих чертах с той оценкой Катенина, кото рую дал Бахтин. Конечно, похвалы его гораздо умереннее, но и они покажутся неуме ренными читателю нашего времени.

Пушкин начинает с возражения в одном пункте Бахтину.

«Издатель в начале предисловия, весьма замечательного, упомянул о том, что П. А. Катенин почти при вступлении на поприще словесности был встречен самыми несправедливыми и самыми неумеренными критиками.

Нам кажется, что г. Катенин скорее мог бы жаловаться на безмолвие критики, чем на ее строгость или пристрастную привязчивость. Критики, по настоящему, у нас еще не существует».

Это мнение Пушкин высказывает года два спустя после того, как в «Литератур ной Газете» печатались «Размышления и разборы». Следовательно, как критик и Ка тенин Пушкина не удовлетворял.

Итак, не строгость и придирчивость критики, а только «холодность», причины которой Пушкин и объясняет в следующем замечательном абзаце:

«Что же касается до несправедливой холодности, оказываемой публикой сочине ниям г. Катенина, то во всех отношениях она делает ему честь» и т. д. Далее, Катенин назван одним из первых апостолов романтизма, отрекшимся от этого направления, как скоро оно стало достоянием толпы, и обратившимся «в своей гордой независи мости» к уже развенчанным «классическим идеалам». Место это приводилось нами ранее целиком и теперь повторять его не будем.

Истории взаимных отношений между разбираемым автором и читателями и посвящена большая часть рецензии Пушкина.

Минуя «Наташу», Пушкин пишет: «первым замечательным произведением г. Катенина был перевод славной Биргеровой Леноры. Она была уже известна у нас по неверному и прелестному подражанию Жуковского, который... ослабил дух и формы своего образца. Катенин это чувствовал и вздумал показать нам Ленору в энергичной красоте ее первобытного создания: он написал О л ь г у. Но сия с в о л о ч ь, заменяю щая в о з д у ш н у ю ц е п ь т е н е й, сия виселица вместо сельских картин, озаренных летнею луною, неприятно поразили непривычных читателей, и Гнедич взялся выска зать их мнение, в статье, коей несправедливость обличена была Грибоедовым. После О л ь г и явился У б и й ц а, лучшая может быть из баллад Катенина. Впечатление, ими произведенное, было и того хуже: убийца в припадке сумасшествия, бранил ме сяц, свидетеля его злодеяний, п л е ш и в ы м. Читатели, воспитанные на Флориане и Парни, расхохотались и почли балладу ниже всякой критики.

Таковы были первые неудачи Катенина;

они имели влияние и на следующие его произведения. На театре имел он решительные успехи. От времени до времени в журналах и альманахах появлялись его стихотворения, коим, наконец, начали от давать справедливость и то скупо и не охотно. Между ними отличается М с т и с л а в М с т и с л а в и ч, исполненное огня и движения, и С т а р а я б ы л ь, где столько про стодушия и истинной поэзии».

В заключение Пушкин говорит о произведениях Катенина последних лет (1829— 1831) и о его переводах:

«В книге, ныне изданной, просвещенные читатели заметят И д и л л и ю, где с та кой прелестной верностью постигнута буколическая природа, не Геснеровская чопор ная и манерная, но древняя — простая, широкая, свободная;

меланхолическую Э л е г и ю, мастерской перевод трех песен из I n f e r n o и собрание Р о м а н с о в о С и д е, сию простонародную хронику, столь любопытную и поэтическую».

О внешней стороне стихов Катенина находим также хвалебный отзыв:

«Знатоки отдадут справедливость ученой отделке и звучности гекзаметра и вооб ще механизму стиха г. Катенина, слишком пренебрегаемому лучшими нашими сти хотворцами».

Ошибка Пушкина: «Убийца» явился на год раньше.

То, что Пушкин сказал про И д и л л и ю Катенина, он мог бы применить и к Идиллиям Дельвига. Поэтому это произведение Катенина мы считаем удобнее рас сматривать при характеристике поэзии Дельвига.

Теперь же обратимся к «Элегии» и стихотворениям Катенина, появившимся после 1832 г. и потому не вошедшим в указанное собрание.

VII.

«Элегия», написанная в 1829 г., имеет, несомненно, автобиографическую основу.

Поэт Евдор был сыном благородных родителей. Предки его ходили под Трою. Все их дети и внуки были ратные люди. Отец Евдора служил «царю-полководцу» Филип пу Македонскому. «Сам же Евдор служил царю Александру». Принимал участие в его походах. «С ним от Пеллы прошел до Индейского моря, бился во многих боях;

но духом незлобный, лирой в груди заглушал военные крики». «Верно бы царь на градил его даром богатым, еслиб Евдор попросил;

но просьб он чуждался». А потом царь, «славою дел ослепясь», «победитель», приблизил к себе льстивых и послушных, стал преследовать смелых и правдивых. Убил Клита, казнил за правду Каллисфена, прежних своих сподвижников «прочь отдалил». Тогда-то «бедный Евдор укрылся в наследие предков».

К сельским трудам непривыкший, лирой любезной Мнил он наполнить всю жизнь и добыть себе славу.

Конечно, это — сам Катенин в своеобразном авторском отражении.

Далее автобиографический элемент еще более усиливается. Интересно, как ав тор объясняет, почему пение Евдора (= творчество Катенина) не получило должной оценки и признания.

Льстяся надеждой, предстал он на играх Эллады;

Демон враждебный привел его! правда: с вниманьем, Слушал народ;

в полголоса хвальные речи Тут раздавались и там, и дважды и трижды Плеск внезапный гремел;

но судьи поэтов Важно кивали главой, пожимали плечами, Сердца досаду скрывая улыбкой насмешной.

Ж е с т к и м и г р у б ы м к а з а л о с ь и м п е н ь е Е в д о р а.

Ужреки, насмешки и глумление критиков Катенина, главным образом, направле ны были против его языка, который находили тяжелым, жестким и архаичным. Точно такие же упреки и то же пожимание плечами встретил в недавнее время со стороны обывательской критики и Вячеслав Иванов и точно также на защиту его вставали не «судьи поэтов», а сами поэты.

Слова «сердца досаду скрывая», думается нам, следует объяснять только личным раздражением автора: вряд ли кто из осуждавших Катенина з а в и д о в а л ему;

прос то — язык его, стремившийся быть медлительным и величавым — удачно или неудач но — это другой вопрос — пришелся не ко двору и действительно большинству не нравился. Спрос был на язык легкий и живой.

Затем в «Элегии» идет место, автобиографичность которого засвидетельствована самим автором в письме к Пушкину. Как Эвдор, так и Катенин не любили «новых поэ тов», выделяя из них только одного. Судьи их думали иначе.

Новых поэтов поклонники судьи те были, Коими славиться начал град Птоломея.

Юноши те предтечей великих не чтили:

Наг был в глазах их Омир, Эсхил неискусен, Слаб дарованьем Софокл, и разумом Пиндар;

Друг же друга хваля, и до звезд величая, Юноши (семь их числом) назывались Плеядой:

В них уважал Евдор одного Феокрита.

Судьи с обидой ему в венце отказали.

Он, не желая врагов печалию тешить, Скрылся от них;

но в дальнем, диком Епире, Сидя у брега реки, один и прискорбен, Жалобы вслух воссылал на Муз и на Фива.

Кто же был Феокритом для Катенина? Не Дельвиг, писавший как Феокрит, идил лии, а Пушкин, их не писавший. Это возможное недоразумение устраняет Катенин в письме к Пушкину из Ставрополя 4 янв. 1835 г.

«Что у вас нового, или лучше сказать: у тебя собственно? Ибо ты знаешь мое мне ние о светилах, составляющих нашу поэтическую плеяду: в них уважал Евдор одного Феокрита;

etce n’est pas le baron Delvig, je vous tn suis garant».

Неудача на поэтическом поприще ввергла Евдора в отчаяние. Он горько жалу ется:

Фив и Музы! нет вам жестокостью равных В сонме богов, небесных, земных и подземных.

Все, кроме вас, молельцам благи и щедры:

Хлеб за труды земледельцев рождает Димитра, Гроздие Вакх, елей Афина-Палада;

Мощная в битвах, она-ж превозносит героев, Правит Тидида копьем и стрелой Одиссея...

Внемлет пловцам Посидон, и смиряющий бурю, Вводит утлый корабль в безмятежную пристань.

Пылкому юноше верный помощник Киприда:

Все побеждает любовь, и щастливей бессмертных, Нектар он пьет на устах обмирающей девы...

Музы и Фив! Одни вы безжалостно глухи, Горе безумцу, служащему вам! Обольщенный Призраком славы, тратит он щастье земное;

Хладной толпе в посмеянье, зависти в жертву Предан нещастный, и в скорбях, как жил, умирает.

Любимцы муз всегда не в ладу со счастьем: достаточно вспомнить Орфея, Гоме ра, Сафо, Эсхила, Софокла, Эврипида.

Камни и рощи двигал Орфей песнопеньем, Строгих Ерева богов подвигнул на жалость;

Люди-ж не сжалились: жены певца растерзали.

.................

Злый Аполлон! На то ли сам ты Омиру На ухо сладостно пел бессмертные песни, Дабы скиталец, слепец, без крова и пищи, Жил он незнаем, родился и умер безвестен?

Всуе прияла ты дар красоты от Киприды, Сафо певица! Музы сей дар отравили:

Юноша гордый певицы чудесной не любит, С девой простой он делит ложе Гимена, Твой же брачный одр — пучина Левкада, Бранный Эсхил! Напрасно на камни чужбины Мнишь успокоить главу, обнаженную Хроном:

С смертью в когтях орел над нею кружится.

Старец Софокл! умирай: иль несщастней Эдипа В суд повлечешься детьми, прославлен безумны!

После великих примеров себя ли напомню?

Кроме чести всем я жертвовал Музам;

Что ж мне награда? Зависть, хула и забвенье.

Так горько жалуясь, Евдор заснул, и во сне ему явилась его умершая невеста, ко торая указала поэту, как он был не прав в своих жалобах. Он должен быть благода рен судьбе, что муза его не покинула. Бедствия в жизни неизбежны, а музы утешают в них.

Кто укреплял тебя в бедствиях, в ударах судьбины, В горькой измене друзей, в утрате любезных?

Кто врачевал твои раны? — Девы Парнаса.

Кто в далеких странах, во брани плачевной, Душу мертвящей видом кровей и пожаров, Ярые чувства кротил, и к стону страдальцев Слух умилял? — они-ж, Аониды благие.

......................

Щастлив певец, щастливейший всех человеков.

Если Хрон, от власов обнажающий темя, В сердце еще не убил священных восторгов.

Основная мысль элегии — награда творчества в самом творчестве — должна была быть особенно дорога и близка Пушкину, а также и всем другим правоверным поэтам Пушкинской плеяды. «Цель поэзии — сама поэзия» девиз поэтов этого поколения.

Раньше (Жуковский) и после (Лермонтов, особенно Некрасов), поэзия — средство, не важно к чему: к небесному или к земному.

Судьи лишили Евдора венца? Ну, так что-ж?

Иль без венцов их нет награды поэту?

Ах! в таинственный час, как гений незримый Движется в нем и двоит сердца биенья, Оком объемля вселенной красу и пространство, Ухом в себе внимая волшебное пенье, Жизнию полон, подобный жизни бессмертных, Щастлив певец, щастливейший всех человеков.

На это стихотворение Катенин смотрел, как на свое profession de foi, как на заве щание потомству.

16 окт. 1828 г. он писал Бахтину. «Судите ее, почтенный, и строго судите: скажите всю, правду, ибо ничто не вреднее поэту собственного ослепления;

я же теперь так ос леплен, так очарован своим произведением, что и сказать стыдно;

одно только скажу: в моих глазах оно лучше всего, что я когда-либо сделал, и еслибы одну вещь я принужден был выбрать для сохранения в потомстве, не колеблясь бы эту всем предпочел».

VIII.

В своей рецензии на «Сочинения и переводы Катенина» Пушкин помещает «Эле гию» в число тех оригинальных произведений разбираемаго автора, на которые счи тает нужным обратить внимание читателей, т. е. считает ее одним из лучших. «В кни ге, ныне изданной, просвещенные читатели заметят... меланхолическую Элегию». Так как ранее иронически говорилось о «читателях, воспитанных на Флориане», которые лучшую, по мнению Пушкина, из баллад Катенина «почли ниже всякой критики», то определение читателей, которые сумеют оценить Катенина, словом «просвещенные» не простая учтивость, а приобретает особую выразительность: читатели невежествен ные и теперь не оценят Катенина.

1835 г. Катенин «обновил сонетом», имеющим много общего с выше приведен ной «меланхолической Элегией»:

Кто принял в грудь свою язвительные стрелы Неблагодарности, измены, клеветы, Но не утратил сам врожденной чистоты, И образы богов сквозь пламя вынес целы;

Кто терновым путем идя в труде, как пчелы, Сбирает воск и мед, где встретятся цветы, Тому лишь шаг, и он достигнул высоты, Где добродетели положены пределы.

Как лебедь восстает белее из воды, Как чище золото выходит из горнила, Так честная душа из опыта беды:

Гоненьем и борьбой в ней только крепнет сила, Чем гуще мрак кругом, тем ярче блеск звезды, И чем прискорбней жизнь, тем радостней могила.

Этот сонет Катенин прислал Пушкину с просьбой напечатать в «Библиотеке для чтения». Но цензура не пропустила этого стихотворения.

Узнав про это, Катенин писал Пушкину:

«О бестолковой трусости цензуры имел я вести от Каратыгина, послал к нему для напечатания две басни;

одна из них: П р е д л о ж е н и е нравилось мне, но не при шлося по мерке прокрустовой кровати........ что же касается до сонета, то я почти не доумеваю, в чем провинился... mon vers subsiste, и я считаю его одним из лучших, именно по гумористической энергии».

Годом раньше Катенин напечатал отдельной книжкой самое свое крупное по раз мерам произведение: сказку «Княжна Милуша». Эту сказку Пушкин считал лучшим из всего, что писал Катенин, как видно из ответного письма последнего: письмо Пушкина с этим отзывом до нас не дошло. Сам автор ценил свое детище меньше:

«За Милушу благодарю, хотя не вполне согласен с твоим мнением, якобы она мое лучшее творение;

отцы не всегда так расположены к детям своим, как посто ронние».

Что нравилось Пушкину в этой сказке? Из других произведений того же автора к этой сказке всего ближе «Старая Быль», которую также хвалил великий поэт.

Он поместил этот рассказ в «Северных Цветах», снабдив его следующим обраще нием к издателю: «П. А. Катенин дал мне право располагать этим прекрасным стихо творением. Я уверен, что вам будет приятно украсить им ваши «Северные Цветы».

Зачем было сделано это примечание? Как действительное обращение к издате лю, при тех отношениях, какие существовали между Пушкиным и Дельвигом, изда телем альманаха, оно было совершенно излишне и фальшиво. Ясно, что это делалось только для читателей. В лестных словах «прекрасный», «украсить» ни в коем случае нельзя видеть здесь иронии. Некоторая доля преувеличения, неизбежная в учтиво официальном стиле, здесь, вероятно, есть: в почтовой прозе или с глазу на глаз Пуш кин хвалил бы иначе, но что вообще великий поэт одобрял эту вещь — несомненно.

Печатались в «Северных Цветах» некоторые вещи других поэтов, которые, вероятно, нравились Пушкину и Дельвигу еще больше, чем «Старая Быль» и однакоже таких лестных рекомендаций при них не делалось. Думается, что здесь сказалось обычное у Пушкина удивительное умение попадать в тон человеку, с которым он имел дело.

Свои письма к Вяземскому, любителю скабрезных шуток, Пушкин густо насыщает соответствующими выражениями, Языкову пишет послание в чисто языковском сти ле, так что позднейшая критика указывала, что так должен был написать сам Языков.

Катенин и спор были неотделимы, как отмечал рецензент «Московского Телеграфа».

Он был сплошной вызов общественному мнению. В самых симпатиях своих к старым богам в литературе он плыл против течения. Пушкин, как никто другой, подчеркнул это катенинское свойство в своей статье о нем. Но самые похвалы Катенину, нарочито подчеркиваемые Пушкиным и в статье и в примечании к «Старой Были», стремились быть, в духе самого Катенина, вызовом общественному мнению.

IX.

«Старую Быль» Пушкин хвалил потому, что в ней «столько простодушия и ис тинной поэзии». За это же мог хвалить он и сказку «Княжна Милуша». Но в этой сказке были еще места — лирические отступления — мимо которых Пушкин вряд ли мог пройти равнодушно. Сказка написана пятистопным ямбом с постоянной цезурой строфами по восьми стихов. Этим размером у Пушкина написано «19 октября 1825 г.», «Три ключа» и «19 октября 1836 г.». Везде грустные размышления, сдержанный, и тем более глубокий лиризм охлажденного чувства.

Эти стихотворения Пушкина по размеру и настроению почти не имеют себе па раллелей в современной ему лирике. Отступления в «Княжне Милуше» до некоторой степени восполняют этот пробел. Здесь Катенин более всего является поэтом Пуш кинской плеяды.

Потужив о том, что теперь не весна, а весной автор, — может быть, помолодел бы в песнях, поэт продолжает:

6.

Но, горе мне! теперь стрелец нещадный Охотится в туманных небесах, — И солнца лик чуть выглянет отрадный, Уже спешит закутаться впотьмах;

Пернатыя давно в пределах юга, В домах огни, за воротами вьюга, По телу дрожь, я помыслы ума Все холодны и мрачны как зима.

7.

Дождись весны, вы скажете: не к спеху Твой мелкий труд;

пой складно, иль молчи.

Чем голосом наделать хриплым смеху, Пей липов цвет и грейся на печи.

Чредой придут, чредой пройдут морозы;

Опять тепло, и соловьи, и розы, Все будет, чем роскошствует твой Лель:

Тогда вставай и ладь свою свирель. — 8.

Вы правы: все чредой с начала света Меняется, и блекнет и цветет;

Но срочные даны нам в жизни лета, И может быть, судьба мой сводит счет;

И нынче же, пушной на праздник ивы, Иль молодой для щей сбирать кропивы, Толпа ребят придет к ограде той, Где буду я лежать в земле сырой.

9.

Что-ж делать? петь, пока еще поется, Не умолкать, пока не онемел.

Пускай хвала щастливейшим дается;

Кто от души простой и чистой пел, Тот не искал сих плесков всенародных;

В немногих он, ему по духу сродных, В самом себе, получит мзду свою, Власть слушать, власть не слушать;

я пою.

Опять знакомый мотив. Архаическая поэтическая вольность в расположении слов: «голосом наделать хриплым» и особенно «пушной на праздник ивы» — отголос ки еще старых до пушкинских приемов.

Приведу еще 6 первых строф четвертой песни.

1.

Когда корабль свой вещий и крылатый, Свершивший путь за тридевять морей, Из дальных стран везущий груз богатый:

Книг письмена, булат богатырей, Наряд красы: монисты и алмазы, И в стклянках ум, и все ума проказы, Сам с лирой став на лаковый помост, Ко пристани направил Ариост, 2.

На берега, кипящие народом, С веселием он обращая свой взор;

Отличный всем: достоинством и родом, Там зрелся дам и рыцарей собор;

Оттоль к нему неслися звуки трубны, Рук громкий плеск, кимвал, и рог и бубны;

И странств его все радуясь концу, С венками шли во сретенье певцу.

3.

Былые дни поэзии щастливой!

О как по вас в душе моей скорблю.

Я не хочу, глупец самолюбивый, Равняться с ним: большому кораблю, Как ведомо, и плаванье большое;

Но челноку опасней буря вдвое, И озеро безвестное ему Трудней оплыть, чем Океан тому.

4.

Столь пышная не надобна мне встреча;

Но чтоб друзей хоть малое число На берегу следили издалеча Мое валы борющее весло...

5.

Но где они? большую половину Скосила смерть;

другие... берег пуст.

Едва двух-трех я глазом там окину, И те молчат;

а тот, из чьих бы уст Всех прежде я привет услышал друга, Склонен на одр мучительный недуга Лежит без сил, нас разделяет даль, И в первый раз мне от него печаль.

6.

Но до нее читателям нет нужды.

Они весьма надменная семья;

Им все труды, все скорби наши чужды, И всяк из них свое лишь знает я;

А из чего мы бьемся для забавы Чужой? Бог весть;

нет выгод, мало славы, А бьемся;

так: судьба;

взялся за гуж, Не жалуйся, что дюж или недюж.

Катенин не мог обойтись без того, чтобы не упрекнуть читателей в эгизме и не об ругать их «надменными». Эпитет, который так часто прилагался к нему самому.

Если верить Писемскому, Катенин, подобно Пушкину, гордился древностью свое го рода. И если Пушкин не раз выводил своих отдаленных предков, сказкой своей Кате нин хотел почтить древний род своего лучшего друга князя Ник. Серг. Голицына.

Этот Ник. Голицин писал стихи. Его стихотворения («Вакх» и «Торжество люб ви») напечатаны были в виде приложения вместе с «Сочинениями и переводами» на шего поэта: произведений князя, объяснял издатель Бахтин, «к сожалению слишком мало для издания особой книгою».

У Голицына та же любовь к переходам и разнообразию размеров внутри одного и того же стихотворения: в стих. «Вакх» на 6 страницах 7 раз меняется размер. Оче видно, в лице его мы находим последователя Катенину. Но ученик может превзойти учителя. Один из рецензентов, вероятно, в пику Катенина, — заявлял, что стихи Голи цына гораздо легче и лучше Катенннских.

Ник. Голицыну хотел посвятить автор «Милуши» свою сказку, где главным ге роем является один из отроков князя Владимира — Всеслав Голица, родоначальник князей Голицыных.

Княжна Милуша — дочь князя Владимира и невеста Всеслава. Тетка княжны вол шебница Проведа требует, чтобы Всеслав на опыте доказал, достоин ли он руки Ми луши. Свадьба отлагается. Рассказ о странствованиях Всеслава и о тех искушениях и соблазнах, которые встречались ему на пути, и составляет главное содержание сказки, не раз заставляющей вспомнить «Руслана и Людмилу»: упоминается даже волшебник Финн.

Кончается сказка свадьбой и похвалой Милуше и всем женщинам в ее потомстве.

Их добрые примеры, переходя из рода в род, да останутся навсегда у барынь и кня гинь по всей Руси. Заключительные слова сказки «...Честь барыням! Аминь».

X.

Перед сказкою помещено обращение «Читателю вместо предисловия», где встречаем обычное высокомерие Катенина. Если найдется хоть один читатель вполне по вкусу автора и этот единственный читатель одобрит сказку, автору наплевать на толки критиков.

Почтеннейший! Хотя б всего один Нашелся ты в России просвещенной, Каких ищу: во-первых, дворянин И столбовой, служивой и военной, Душой дитя, с начитанным умом, И русский всем, отцом и молодцом, Коли прочтя в досужный час, Милушу Полюбишь ты, я критики не струшу.

Произведение свое Катенин посвятил князю П. Б. Голицыну (Н. С. Голицын, для которого оно предназначалось, умер до окончания сказки) и является вопрос, считает ли Катенин то лицо, которому посвящает свое детище, единственным желательным для него читателем.

Про это приведенное нами стихотворное «вместо предисловия» рецензент из «Библ. для Чтения» сказал, что «это контракт между автором и его читателем, заклю ченный в восьми стихах: поэт договаривается о нижеследующем: 1) чтобы его чита тель был дворянин;

2) чтобы он был столбовой дворянин;

3) чтобы он был служивый и военный;

4) чтобы он был душою дитя;

5) чтобы он был с начитанным умом;

6) чтобы он был русской, отцом и молодцом;

7) чтобы он читал «Милушу» в досужный час...

Со стороны поэта не видно никаких условий в пользу читателя: все выгоды для него, — читатель, вполне удовлетворяющий собою обязательству, должен производить всю работу чтения на свой страх».

Таких любителей нашлось, повидимому, немного. Замалчивание, о котором го ворил Пушкин раньше, распространилось и на самое крупное по размерам и самое лучшее, по мнению Пушкина, из стихотворных произведений Катенина. Тем интерес нее один появившийся отзыв.

«Когда взял я в руки «Княжну Милушу» я получил странное впечатление, кото рого никак описать не могу. Оно происходило от имени автора. Я никогда не читал трех строк г. Катенина, потому что верю всему, что пишут в газетах и журналах, а в газетах и журналах писали обыкновенно, что стихи его не хороши... Читать ли «Ми лушу»? Не читать ли «Милуши»? И во время этого раздумья я как-то откинул первую страницу».

Прочитав половину поэмы, «потому что в один присест никак нельзя ее пре одолеть», рецензент счел нужным поделиться своим мнением с читателями. «Стихи Катенина, право, не так дурны, как меня уверяли. Я нашел в его сказке много хороших мест, много счастливых мыслей... и много несчастных стихов: он довольно тяжел, — вот весь недостаток! И этот недостаток стихи его разделяют с золотом» 1.

Главная причина неуспеха «Княжны Милуши», конечно, в том, что она запозда ла. Появись сказка в эпоху «Руслана и Людмилы», и прием мог быть другой.

Мало популярный, как поэт, среди современников, имея только нескольких усерд ных почитателей — все известные наперечет: Бахтин, Голицын, Каратыгин, Колосова, Кюхельбекер да двух великих писателей — Пушкина и Грибоедова — защитниками, а против себя всю остальную литературу и — главное — дух времени, Катенин, перестав выступать в печати, еще при жизни был забыт.

Когда он умер (в 1853 г.), Плетнев посвятил ему прочувствованный некролог, где отмечал его заслуги, как драматического писателя. О балладах и других стихотворе ниях Плетнев не счел нужным вспоминать.

Конечно, в истории русского театра Катенин занимает более заметное место, чем в истории русской поэзии. Новейшие исследователи (проф. Петухов, Бертенсон, В. К. Мюллер, Н. К. Пиксанов), также мало останавливались на стихотворной деятель ности Катенина;

если им и приходилось касаться стихов его, то обыкновенно тради ционно-пренебрежительно.

Только в 1919 г. Юрий Верховский в своей книге «Поэты пушкинской поры» на ходит место и для стихов Катенина.

Верховский причисляет его, наравне с Деларю и Василием Туманским, к типич нейшим поэтам-пластикам, главным представителем которых в пушкинскую эпоху был Дельвиг. Три стихотворения Катенина помещает Юр. Верховский в своей антоло гии, как лучшие. Среди них обращает на себя внимание «Рондо», то самое, над кото рым глумился и издевался Фаддей Булгарин.

Tempora mutantur!

1) «Библ. для Чтения» 1834, III, отд. VI, стр. 2—3.

КАТЕНИН В СТАРОСТИ.

«Каков в колыбельке, таков и в могилку».

I.

По прекращении литературной деятельности, Катенин жил еще около тридца ти лет, пребывая почти безвыездно в своем имении, в Костромской губернии.

Писемский в романе «Люди сороковых годов» в лице Коптина вывел Катенина, которого, как своего земляка-костромича, хорошо знах лично. В романе соблюдены малейшие биографические детали. Ошибок нет, встречаются только некоторые неточ ности, от которых несвободны бывают и самые добросовестные мемуары. Напр., про изведение Коптина одно из выведенных в романе лиц называет по памяти «Кубок», с оговоркой: «кажется». У Катенина это стихотворение называется «Старая быль», но речь идет, действительно, о кубке, и название, приводимое Писемским, более подхо дило бы по существу.

В виду этого главы романа, посвященные Коптину-Катенину, приобретают всю ценность мемуаров. Решительно нигде не видно, чтобы автор, ради типизации или из каких других соображений, в чем-нибудь отступал от действительности. Вот почему очень интересно познакомиться с этим ярким изображением Катенина у такого ху дожника-реалиста, каким был Писемский.

«Желая развлечь сына, полковник 1 сказал ему:

— А что, не хочешь ли, поедем к Александру Ивановичу Коптину?

Павел некоторое время думал.

— К Коптину? — повторил он.

Ему хотелось съездить к Коптину и в то же время немножко и страшно было.

Коптин был генерал-майор в отставке и, вместе с тем, сочинитель. Во всей губернии он слыл за большого вольнодумца, насмешника и даже богоотступника.

— А что, он не очень важничает своим генеральством и сочинительством? — спросил Павел отца.

— Нет, не очень! Когда трезв, тогда, напротив, весьма вежлив и приветлив;

ну, а как выпьет, так занесет немного»...

Дальше передаются подробности о ссылке Коптина и о дальнейшей его жизни, вполне совпадающие с теми, какие дают другие биографические источники. Любо пытно объяснение, почему и как кончилась его служба на Кавказе.

«— О, поди-ка с каким гонором... На Кавказе то начальник края прислал ему эту, знаешь, книгу дневную, чтобы записывать в нее, что делал и чем занимался. Он и пишет в ней: сегодня занимался размышлением о выгодах моего любезного отечест ва, — завтра там — отдыхал от сих мыслей, — таким шутовским манером всю книгу и исписал! Ему дали генерал-майора и в отставку прогнали...» Далее рассказывается, как Вихровы посетили этого генерала-вольнодумца.

«Самого генерала... нашли в высокой и пространной зале сидящим у открытого окна. Одет он был... в черкеске... верблюжьего цвета, отороченной настоящим серебря ным позументом и с патронташами на груди. Он был небольшого роста, очень строй ный, с какой-то ядовито-насмешливой улыбкой и с несколько лукавым взглядом».

Вихров. Его сын Павел, студент.

Гостей принял он очень любезно.

— Потрудитесь отдохнуть, как говорят, а?., хорошо? мило? — произносил он, как-то подчеркивая каждое слово и кидая, вместе с тем, на гостей несколько лукавые взгляды.

Павел догадался, что это была сказана острота, «потрудитесь отдохнуть».

— Часто употребляют такие несообразности! — пояснил он.

— Нет-с, не чаето!.. вовсе не часто!.. — возразил генерал, как бы обидевшись этим замечанием: вон у меня брат родной, действительно подписывался в письмах к ма тушке «примите мое глубочайшее высокопочитание!» — так что я, наконец, говорю ему: — «Мой милый, то, что глубоко, не может быть высоко!» II.

Отметил Писемский и вольнодумство Катенина...

Генерал обратился к своему гостю:

— Ах, да, полковник!... я опять к вам с жалобой, на обожаемое вами правительс тво! Смотрите, что оно пишет: «Признавая в видах благоденствия»... Да предоставило бы оно нам знать: благоденствие это или нет...

— Разумеется, благоденствие, — подтвертдил полковник.

— Ну, а я, признаюсь, н е м н о ж к о в этом сомневаюсь... Сомневаюсь н е м н о ж к о ! — повторил Александр Иванович, произнося насмешливо слово: «не множко»...

Он начал ходить по залу и курить. Всем своими словами и манерами он напом нил Павлу, с одной стороны, какого-то умного, ловкого, светского маркиза, а с дру гой — азиатского князька».

Потом генерал обратился к сидевшему тут же, «как-то то на вытяжке и с почти тельной физиономией», священнику из его прихода.

— Поведайте вы мне, святий отче, хорошо ли вы съездили с вашей иконой за озеро?

— Слава богу-с, — отвечал тот, сейчас же вставая на ноги.

— Это, изволите видеть, — обратился Коптин уже прямо к Павлу: — они со своей чудотворной иконой ездят каждый год зачем-то на озеро!

— Народ усердствует и желает того, — отвечал священник, потупляя свои глаза.

— И много вы исцелили слепых, хромых, прокаженных? — спросил его Коптин.

— Исцеления были-с, — отвечал священник, не поднимая глаз и явно недоволь ным голосом.

Коптин в это время на мгновение и лукаво взглянул на Павла.

— У меня написана басня-с, — продолжал он, исключительно уже обращаясь к нему: — что одного лацароне подкупили в Риме англичанина убить;

он раз встре чает его ночью в глухом переулке и говорит ему: — «Послушай, я взял деньги, чтобы тебя убить, но завтра день святого Амвросия, а патер наш мне на исповеди запретил резать, потому будь так добр, зарежься сам, а ножик у меня вострый, не намает уж никак!» Ну, как вы думаете — наш мужик побоялся ли бы патера, или нет?.. Полагаю, что нет!., полагаю... если нужно, так и под праздник бы зарезал!» Указанная здесь басня действительно имеется у Катенина и носит название «Пред ложение». Передавая ее напамять, Писемский ошибся только в мелочах, не имеющих значения. В басне дело происходит в Неаполе, городе лацарони, а не в Риме, и в вос кресенье, а не накануне дня святого Амвросия. Содержание же басни и смысл ее пе реданы совершенно верно. Это еще лишний раз дает возможность думать, что и все другое, рассказанное писателем о Катенине, отступает только в мелочах и несущест венных подробностях, смысл же и тон всегда верны.

Несмотря на свое вольнодумство, генерал собирается строить храм для своих крестьян, только сомневается, разрешат ли ему, и поясняет это так:

«Оттого, что я здесь слыву богоотступником... Когда я с Кавказа приехал к одной моей тетке, она вдруг мне говорит: «Перекрестись, при мне!» Я перекрестился. «Ах, говорит, слава богу, как я рада, а мне говорили, что ты и перекреститься совсем не можешь, потому что продал чорту душу!» Приходский священник, когда генерал на несколько минут вышел из комнаты, замечает о нем:

— Ужасно как трудно нам, духовенству, с ним разговаривать... во многих случаях доносить бы на него следовало! Теперь-то еще несколько поунялся, а прежде, бывало, сядет на маленькую лошаденку, а мужикам и бабам велит платки под ноги этой лоша денке кидать;

сначала и не понимали, что он такое чудачит;

после уж только раскусили, что это он патриарха, что ли, из себя представляет». Этот факт удостоверен и Макаро вым в его «Воспоминаниях». Макаров рассказывает, что среди мирных окрестных поме щиков и духовенства генерал в отставке Катенин считался якобинцем и безбожником.

Он любил вышучивать представителей православного духовенства, и вместе со своим братом Петром — нередко издевался над ними. Брат его Петр, напр., напаивал их до пьяна и потом припечатывал им бороды к столу сургучем. Один раз, в последние годы своей жизни, когда много пил, Павел Александрович разыграл даже кощунственную пародию на «вход господень в Иерусалим», приказав всех крестьян расставить по доро ге и, по проезде на лошади, устилать ему путь ветками верб»...

Здесь изменение в деталях рассказа Макарова меняет, конечно, и самый смысл выходки Катенина. Конечно, это делалось в пьяном виде, но другому и в пьяном виде это не пришло бы в голову. Писемский сохранил и отзыв Катенина о Владимире свя том «я не знаю — я ужасно люблю князя Владимира: он ничего особенно путного не сделал, п е р е м е н и л л и ш ь о д н о и д о л о п о к л о н с т в о н а д р у г о е, но крас ное солнышко, да я только».

III.

Еще две драгоценных черты Катенина сохранены Писемским: одна типична для пе редовых дворян александровской эпохи — отношение к военной службе;

другая — лич ная, Катенинская — его неподражаемый декламаторский и мимический талант....

«Сей остальной из стаи славных» того времени, когда наиболее образованной и интеллигентной частью русскаго общества было офицерство привилегированных полков, и все честное и талантливое тяготело к нему, Катенин, естественно, отдавал решительное предпочтение военной службе перед всякой другой.

Для передовых людей 40-ых годов — и не только для передовых — это предпо чтение должно было уже казаться анахронизмом.

На генерала никакого не произвело впечатления, что сын гостя — «студент Мос ковского университета», но из вежливости он спросил:

— Куда же вы думаете из университета поступить?

Юноша отвечал, что, вероятно, в штатскую службу.

«— Что нынче военная-то служба, — подтвердил и полковник: — пустой только блеск она один!

— А вот что такое военная служба! — воскликнул Александр Иванович, продол жая ходить и выпивая по четверть рюмки: — я-с был девятнадцати лет от роду, титу лярный советник, чиновник министерства иностранных дел 1, но когда в двенадцатом году моей матери объявили, что я поступил в полк, она встала и перекрестилась: «бла годарю тебя, боже, — сказала она: я узнаю в нем сына своего!» О декламаторском таланте Катенина мы находим у Писемскаго интересные дан ные.

Генерал стал читать перед студентом сцену Федры с Ипполитом, заявив, что на помнит слушателю «Васю Каратыгина».

«Александр Иванович зачитал;

в дикции его было много декламации, но такой умной, благородной, исполненной такого искреннего, неподдельного огня, что — дай бог, чтобы она оставалась на сцене!... Произносимые стихи показались Павлу верхом благозвучия: слова Федры дышали такой неудержимой страстью, а Ипполит — как он был в каждом слове своем, в каждом движении, благороден, целомудрен! Такой высокой сценической игры герой мой никогда еще не видывал».

— Что, похоже? — спросил Александр Иванович, останавливаясь читать и ути рая с лица пот, видимо выступивший у него от задушевнейшего волнения.

— Похоже, только гораздо лучше, — произнес задыхающимся от восторга голо сом Павел.

— Я думаю — немножко получше! — подхватил Александр Иванович без всяко го, впрочем, самохвальства: — Потому что я все-таки стою ближе к крови царей, чем мой милый Вася! Я — барин, а «он — балетмейстер».

IV.

Через несколько лет Павел опять посетил Коптина и столкнулся с ним по во просу о национализме. Коптин обрушился на поляков. Достоверность и этого факта, отмеченного Писемским, подтверждается заявлением Катенина в письме к Бахтину об антипатии к полякам.

У Писемского Коптин горячится: «Поляки, сударь, вторгались всегда в нашу ис торию: заводилась ли крамола в царском роде, — они тут;

шел ли неприятель страш ный, грозный, потрясавший все основы народного здравия нашего — они в передних рядах у него были».

— Ну, и от нас им, Александр Иванович, доставалось порядком, — заметил с улыбкой Павел.

— Да вы-то не смеете этого говорить, понимаете вы. Ваш университет поэтому, внушивший вам такие понятия, предатель! И вы предатель... предатель всего русского народа, вы изменник всем нашим инстинктам народным.

— Ну, нет... — воскликнул в свою очередь Вихров, — я гораздо более вашего рус ский, во мне гораздо больше инстинктов русских, чем в вас, уж по одному тому, что вы, по вашему воспитанию, совершенный француз.

— Я докажу вам, милостивый государь, и сегодня же докажу, какой я француз, — кричал Коптин.

И Коптин повез всю компанию «к мужикам на праздник», и для доказательства, что он русский, заходил в избы и чокался и выпивал с мужиками, потом на улице начал кидать в народ деньги, сначала медные, потом серебряные, наконец бумажки.

Совмещение политического вольнодумства с государственным национализ мом — очень характерная черта эпохи (Грибоедов, многие декабристы и т. д.), с тех пор уже не повторявшаяся.

Еще ожесточеннее были у Писемского с Катениным споры литературные. Здесь было столкновение отцов и детей. Писемский был горячим поклонником Гоголя. Ка тенин и слышать не хотел об этом кумире молодежи.

Опять несущественная неточность: Катенин был чиновник Министерства Народного Просвещения.

По свидетельству Бориса Алмазова, будучи студентом, Писемский читал Катени ну произведения Гоголя. После чтения у них были горячие споры, «Ваш Гоголь дрянь, гадость!» кричал в каком-то ожесточении Катенин 1.

В романе Писемского сохранились некоторые любопытные подробности этого спора.

В защиту Гоголя студент попробовал сослаться на юмор любимого писателя.

Коптин потребовал определения, что такое юмор.

— Юмор — слово английское, — отвечал Павел несовсем твердым голосом: — оно означает известное настроение духа, при котором человеку кажется все в более смешном виде, чем другим.

— Значит, он сумасшедший! — закричал Александр Иванович: его надобно ле чить, а не писать ему давать. В мире все имеет смешную и великую сторону, а он там, каналья, навараксил каких-то каррикатур.

Убежденный в вечности и незыблемости воспринятых им однажды основ искус ства — что и дало повод иным причислять его к ложноклассикам — Катенин был всег да в раздоре с духом времени. Вечно враждебно относившийся к своему поколению, тем более отрицательно должен был он отнестись к литературным поколениям, сме нившим пушкинское. К прежней борьбе упрямого книжника-индивидуалиста при соединилась борьба отцов и детей.

По уму, талантам и образованности Катенин, как замечает один из современ ников, среди окрестных помещиков казался «гигантом среди пигмеев», и не только среди помещиков. Но самое удаление его от литературной деятельности, и связанных с этим литературных дрязг, в деревню, в глушь, к своей великолепной библиотеке, свидетельствовали, по мнению некоторых, о росте души: суету современности он про менял на беседу с величайшими умами всех времен и народов. Но к этому необходи мо добавить, что, не имея впереди никакой определенной цели, он постепенно начал опускаться.

V.

Когда он умер (1853 г.), Плетнев написал лестный некролог, где говорил о Кате нине:

«От природы получил он много блестящих даров, которые в его молодости при влекли к нему внимание замечательнейших его современников. Он обладал самою счастливою памятью, живым воображением, тонким и острым умом, врожденным вкусом и твердым, благородным характером... Он был поэт не только в стихах, но и в разговоре и действиях... Он участвовал в сражениях при Бородине, Люцене, Бауцене.

Храбрость его была таким же врожденным его качеством, как и быстрота умст венная в делах литературных».

Редко бывает, чтобы в небольшом некрологе писателя так много внимания уде лялось его личным качествам и способностям: видно и впрямь они поражали.

При всех своих блестящих способностях, Катенин угас втуне, Не бросивши векам, ни мысли плодовитой, Ни гением начатого труда...

Единственно, чем он принес осязательную пользу, это своим искусством декла мации. Самую бесцветную вещь умел он прочесть так, что она начинала казаться Сочинения Алмазова. III, 403.

слушателям значительной. И если нам смешно слышать, что он создал Пушкина и Грибоедова, то в том, что ему обязаны развитием своих драматических талантов Ка ратыгин и Колосова, что он передал искусство мастерского чтения Писемскому, кото рый в этим отношении среди современников своих почти не знал соперников, — во всем этом — несомненная правда. Человек только похожий на значительную фигуру, похожий до того, что мог ввести в заблуждение даже юных Пушкина и Грибоедова, хорошо мог учить только сценическому искусству.

Творчество Катенина было головным;

живой души, сочувствия тому, о чем го ворится, почти не видим. Этой своей придуманностью, стараньем «казаться», а не «быть», Катенин подходит к поэтам 18-го века... и Пушкин был прав, когда однажды заметил о нем: «он опоздал родиться»... И читатели были правы, восторгаясь поэзией Жуковского и Пушкина и оставаясь равнодушными к творчеству Катенина, который недаром мог быть только хорошим актером и декламатором. Подделка, грим чувству ются во многих его произведениях. В своих балладах он подлаживался под наивное народное миросозерцание, в частности под крепкую мужицкую веру, будучи сам до мозга костей скептиком и вольнодумцем.

Если Пушкин, воспитанник Вольтера, мог дать нам поэтическое воспроизведе ние народных взглядов и поверий, так, ведь, он не осуждал их, не презирал;

в его все объемлющей душе нашлось место и для сочувствия наивному и непосредственному.

Ведь этот поэт, назвавший в молодости Вольтера «поэтом в поэтах первым», не был только вольтерьянцем: минутами он сам, как известно, доступен был суеверию, как его Моцарт. Катенин же любил искусство как Сальери, «упрямо и надменно».

Отсюда книжность Катенина и отсутствие живых истоков для творчества.

Всякое признание обогащает душу, всякое отрицание, — если только оно не име ет формы литературного отталкивания, необходимого для дальнейшего роста, — ве дет к душевной нищете. Пушкин радовался всякому мелкому дарованию. «Натура Пушкина», писал князь Вяземский, «была более открыта к сочувствиям, нежели к от вращениям». Для Катенина, как и для Сальери, существовали только гении;

и сами они мечтали стать непременно гениями, на меньшем они не мирились. Отсюда их вы сокомерие, столь чуждое настоящим большим поэтам от Державина до Блока: только маленькие и самолюбивые люди становятся на эти ципочки.

Но если забыть несоразмерность претензий и видеть в Катенине только второ степенного поэта Пушкинской эпохи, дело сразу меняется. Кроме стихотворений, ре комендованных Пушкиным, можно указать несколько с характерными названиями:

«Мадригал», «Эклога», «Строфа», «Сонет», «Рондо», «Октавы». Очевидно, поэт ставил себе чисто формальные задания, что должно привлечь к нему внимание наших совре менников.

Популярным Катенин никогда не будет, но, может быть, к нему можно приме нить слова другого поэта:

... Как нашел я друга в поколеньи, Читателя найду в потомстве я.

Обложка работы художника П. В. Сивкова воспроизводит рамку и виньетку на обложке книги Е. Баратынского «Эда» и «Пиры». М. 1826 г.

Кондовки в тексте, взяты из 1-го издания «Стихотворений Н. Языкова». 1833 г.

Ив. РОЗАНОВ.

Пушкинская плеяда.

1. С т а р ш е е п о к о л е н и е. Изд. «Задруга». М. 1923.

2. В я з е м с к и й. (Печатается в издательстве «Колос»).

3. Д е л ь в и г. (Приготовлено к печати).

4—6. Б о р а т ы н с к и й, Я з ы к о в и д р у г. (Приготовляется к печати).

Того же автора.

Р у с с к а я л и р и к а. От поэзии безличной к исповеди сердца. 413 стр. Изд. «За друга». М. 1914. (Разошлось. Готовится новое издание).

П у ш к и н и В я з е м с к и й. К вопросу о литературных влияниях. М. 1915.

П у ш к и н и Г р и б о е д о в. Статья в студенческом «Пушкинском Сборнике», под редакцией А. Кирпичникова. М. 1900.

О т з в у к и Л е р м о н т о в а. 2 статьи в сборнике «Венок Лермонтову». Издание В. Думнова. М. 1914.

П е в е ц м о л ч а н и я (о стихотворениях Тургенева). Статья в сборнике, под ред.

И. Н. Розанова и Ю. М. Соколова «Творчество Тургенева». Изд. «Задруга». М. 1920.

К н и г а о Н е к р а с о в е. (Приготовлена к печати).

П о э т ы с е р е б р я н о г о в е к а. (Готовится).

О ч е р к и и з и с т о р и и л и т е р а т у р н ы х р е п у т а ц и й. (Готовится).

О ч е р к и и з и с т о р и и ф о р м а л ь н ы х д о с т и ж е н и й в р у с с к о й п о э з и и. (Готовится).

Pages:     | 1 ||



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.