WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     || 2 | 3 | 4 |
-- [ Страница 1 ] --

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text 1 ЕВГЕНИЙ ОНЕГИН РОМАН В СТИХАХ Eugene Onegin by Alexander Pushkin A Novel in

Verse Petri de vanite il avait encore plus de cette espece Translated by JAMES E. FALEN d'orgueil qui fait avouer avec la meme indifference les bonnes comme les mauvaises actions, suite d'un sentiment de superiorite peut-etre imaginaire. EUGENE ONEGIN Tire d'une lettre particuliere.

Petri de vanite il avait encore plus de cette espece d'orgueil qui fait avouer avec la meme indifference les Не мысля гордый свет забавить, bonnes comme les mauvaises actions, suite d'un Вниманье дружбы возлюбя, sentiment de superiorite, peut-etre imaginaire.

Хотел бы я тебе представить Tire d'une lettre particuliere* Залог достойнее тебя, Dedication* Достойнее души прекрасной, Святой исполненной мечты, Not thinking of the proud world's pleasure, But Поэзии живой и ясной, cherishing your friendship's claim, I would have wished Высоких дум и простоты;

a finer treasure To pledge my token to your name- One Но так и быть - рукой пристрастной worthy of your soul's perfection, The sacred dreams Прими собранье пестрых глав, that fill your gaze, Your verse's limpid, live complexion, Полусмешных, полупечальных, Your noble thoughts and simple ways. But let it be.

Простонародных, идеальных, Take this collection Of sundry chapters as my suit: Half Небрежный плод моих забав, humorous, half pessimistic, Blending the plain and Бессонниц, легких вдохновений, Незрелых и увядших лет, idealistic- Amusement's yield, the careless fruit Of Ума холодных наблюдений sleepless nights, light inspirations, Born of my green И сердца горестных замет.

and withered years… The intellect's cold observations, The heart's reflections, writ in tears.

ГЛАВА ПЕРВАЯ Chapter И жить торопится и чувствовать спешит.

To live he hurries and to feel makes haste. Prince Vjazemsky Кн. Вяземский.

I 'My uncle, man of firm convictions*… "Мой дядя самых честных правил, By falling gravely ill, he's won Когда не в шутку занемог, A due respect for his afflictions- Он уважать себя заставил The only clever thing he's done.

И лучше выдумать не мог.

May his example profit others;

Его пример другим наука;

But God, what deadly boredom, brothers, Но, боже мой, какая скука С больным сидеть и день и ночь, To tend a sick man night and day, Не отходя ни шагу прочь!

Not daring once to steal away!

Какое низкое коварство And, oh, how base to pamper grossly Полуживого забавлять, And entertain the nearly dead, Ему подушки поправлять, To fluff the pillows for his head, Печально подносить лекарство, And pass him medicines morosely- Вздыхать и думать про себя:

While thinking under every sigh:

Когда же черт возьмет тебя!" The devil take you, Uncle. Die!' II Так думал молодой повеса, Летя в пыли на почтовых, Just so a youthful rake reflected, As through the dust Всевышней волею Зевеса by post he flew, By mighty Zeus's will elected Sole heir Наследник всех своих родных.

to all the kin he knew. Ludmila's and Ruslan's Друзья Людмилы и Руслана!

adherents!* Without a foreword's interference, May I С героем моего романа present, as we set sail, The hero of my current tale:

Без предисловий, сей же час Позвольте познакомить вас: Onegin, my good friend and brother, Was born beside Онегин, добрый мой приятель, the Neva's span, Where maybe, reader, you began, Or Родился на брегах Невы, sparkled in one way or other. I too there used to Где, может быть, родились вы saunter forth, But found it noxious in the north.* Или блистали, мой читатель;

Там некогда гулял и я:

Но вреден север для меня {1}.

An honest man who'd served sincerely, III His father ran up debts galore;

Служив отлично благородно, He gave a ball some three times yearly, Долгами жил его отец, Until he had no means for more.

Давал три бала ежегодно И промотался наконец.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Судьба Евгения хранила:

Fate watched Eugene in his dependence;

Сперва Madame за ним ходила, At first Madame was in attendance;

Потом Monsieur ее сменил.

And then Monsieur took on the child, Ребенок был резов, но мил.

A charming lad, though somewhat wild.

Monsieur l'Abbe, француз убогой, Monsieur l'Abbe, a needy fellow, Чтоб не измучилось дитя, To spare his charge excessive pain, Учил его всему шутя, Kept lessons light and rather plain;

Не докучал моралью строгой, Слегка за шалости бранил His views on morals ever mellow, И в Летний сад гулять водил.

He seldom punished any lark, And walked the boy in Letny Park.* IV Когда же юности мятежной Пришла Евгению пора, But when the age of restless turnings Became in time Пора надежд и грусти нежной, our young man's fate, The age of hopes and tender Monsieur прогнали со двора.

Вот мой Онегин на свободе;

yearnings, Monsieur l'Abbe was shown the gate. And Острижен по последней моде, here's Onegin-liberated, To fad and fashion newly Как dandy {2} лондонский одет - mated: A London dandy, hair all curled, At last he's И наконец увидел свет.

ready for the world! In French he could and did acutely Он по-французски совершенно Express himself and even write;

In dancing too his step Мог изъясняться и писал;

was light, And bows he'd mastered absolutely. Who'd Легко мазурку танцевал ask for more? The world could tell That he had wit and И кланялся непринужденно;

charm as well.

Чего ж вам больше? Свет решил, Что он умен и очень мил.

V We've all received an education In something Мы все учились понемногу somehow, have we not? So thank the Lord that in this Чему-нибудь и как-нибудь, nation A little learning means a lot. Onegin was, so Так воспитаньем, слава богу, some decided (Strict judges, not to be derided), A У нас немудрено блеснуть.

learned, if pedantic, sort. He did possess the happy Онегин был по мненью многих (Судей решительных и строгих) forte Of free and easy conversation, Or in a grave Ученый малый, но педант:

dispute he'd wear The solemn expert's learned air And Имел он счастливый талант keep to silent meditation;

And how the ladies' eyes he Без принужденья в разговоре lit With flashes of his sudden wit!

Коснуться до всего слегка, С ученым видом знатока Хранить молчанье в важном споре И возбуждать улыбку дам Огнем нежданных эпиграмм.

VI Латынь из моды вышла ныне:

The Latin vogue today is waning, And yet I'll say on his Так, если правду вам сказать, behalf, He had sufficient Latin training To gloss a Он знал довольно по-латыне, common epigraph, Cite Juvenal in conversation, Put Чтоб эпиграфы разбирать, vale in a salutation;

And he recalled, at least in part, A Потолковать об Ювенале, line or two of Virgil's art. He lacked, it's true, all В конце письма поставить vale, Да помнил, хоть не без греха, predilection For rooting in the ancient dust Of history's Из Энеиды два стиха.

annals full of must, But knew by heart a fine collection Он рыться не имел охоты Of anecdotes of ages past: From Romulus to Tuesday В хронологической пыли last.

Бытописания земли:

Но дней минувших анекдоты От Ромула до наших дней Хранил он в памяти своей.

VII Высокой страсти не имея Lacking the fervent dedication That sees in sounds Для звуков жизни не щадить, life's highest quest, He never knew, to our frustration, A Не мог он ямба от хорея, dactyl from an anapest. Theocritus and Homer bored Как мы ни бились, отличить.

him, But reading Adam Smith restored him, And Бранил Гомера, Феокрита;

economics he knew well;

Which is to say that he could Зато читал Адама Смита tell The ways in which a state progresses- The actual И был глубокой эконом, То есть умел судить о том, things that make it thrive, And why for gold it need not Как государство богатеет, strive, When basic products it possesses. His father И чем живет, и почему never understood And mortgaged all the land he could.

Не нужно золота ему, Когда простой продукт имеет.

Отец понять его не мог И земли отдавал в залог.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text VIII I have no leisure for retailing Всего, что знал еще Евгений, The sum of all our hero's parts, Пересказать мне недосуг;

But where his genius proved unfailing, Но в чем он истинный был гений, The thing he'd learned above all arts, Что знал он тверже всех наук, What from his prime had been his pleasure, Что было для него измлада И труд, и мука, и отрада, His only torment, toil, and treasure, Что занимало целый день What occupied, the livelong day, Его тоскующую лень, - His languid spirit's fretful play Была наука страсти нежной, Was love itself, the art of ardour, Которую воспел Назон, Which Ovid sang in ages past, За что страдальцем кончил он And for which song he paid at last Свой век блестящий и мятежный By ending his proud days a martyr- В Молдавии, в глуши степей, In dim Moldavia's vacant waste, Вдали Италии своей.

Far from the Rome his heart embraced.

IX..................

..................

..................

X (9)* Как рано мог он лицемерить, How early on he could dissemble, Conceal his hopes, Таить надежду, ревновать, play jealous swain, Compel belief, or make her Разуверять, заставить верить, tremble, Seem cast in gloom or mute with pain, Appear Казаться мрачным, изнывать, so proud or so forbearing, At times attentive, then Являться гордым и послушным, uncaring! What languor when his lips were sealed, What Внимательным иль равнодушным!

fiery art his speech revealed! What casual letters he Как томно был он молчалив, would send her! He lived, he breathed one single Как пламенно красноречив, dream, How self-oblivious he could seem! How keen his В сердечных письмах как небрежен!

Одним дыша, одно любя, glance, how bold and tender;

And when he wished, he'd Как он умел забыть себя!

make appear The quickly summoned, glistening tear!

Как взор его был быстр и нежен, Стыдлив и дерзок, а порой Блистал послушною слезой!

XI How shrewdly he could be inventive And playfully Как он умел казаться новым, Шутя невинность изумлять, astound the young, Use flattery as warm incentive, Or Пугать отчаяньем готовым, frighten with despairing tongue. And how he'd seize a Приятной лестью забавлять, moment's weakness To conquer youthful virtue's Ловить минуту умиленья, meekness Through force of passion and of sense, And Невинных лет предубежденья then await sweet recompense. At first he'd beg a Умом и страстью побеждать, declaration, And listen for the heart's first beat, Then Невольной ласки ожидать, stalk love faster-and entreat A lover's secret Молить и требовать признанья, assignation… And then in private he'd prepare In silence Подслушать сердца первый звук, Преследовать любовь, и вдруг to instruct the fair!

Добиться тайного свиданья...

И после ей наедине Давать уроки в тишине!

XII Как рано мог уж он тревожить How early he could stir or worry Сердца кокеток записных!

Когда ж хотелось уничтожить The hearts of even skilled coquettes!

Ему соперников своих, And when he found it necessary Как он язвительно злословил!

To crush a rival-oh, what nets, Какие сети им готовил!

What clever traps he'd set before him!

Но вы, блаженные мужья, And how his wicked tongue would gore him!

С ним оставались вы друзья:

But you, you men in wedded bliss, Его ласкал супруг лукавый, You stayed his friends despite all this:

Фобласа давний ученик, The crafty husband fawned and chuckled И недоверчивый старик, И рогоносец величавый, (Faublas'* disciple and his tool), Всегда довольный сам собой, As did the skeptical old fool, Своим обедом и женой.

And the majestic, antlered cuckold- So pleased with all he had in life:

XIII. XIV Himself, his dinner, and his wife.

(13-14)..................

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text..................

..................

XV Some mornings still abed he drowses, Until his valet brings his tray. What? Invitations? Yes, three houses Бывало, он еще в постеле:

Have asked him to a grand soiree. There'll be a ball, a К нему записочки несут.

children's party;

Where will he dash to, my good hearty?

Что? Приглашенья? В самом деле, Три дома на вечер зовут: Where will he make the night's first call? Oh, never Там будет бал, там детский праздник.

mind-he'll make them all. But meanwhile, dressed for Куда ж поскачет мой проказник?

morning pleasure, Bedecked in broad-brimmed Bolivar,* С кого начнет он? Все равно:

He drives to Nevsky Boulevard, To stroll about at total Везде поспеть немудрено.

leisure, Until Breguet's* unsleeping chime Reminds him Покамест в утреннем уборе, that it's dinner time.

Надев широкий боливар {3}, Онегин едет на бульвар И там гуляет на просторе, Пока недремлющий брегет Не прозвонит ему обед.

XVI He calls a sleigh as daylight's dimming;

The cry Уж темно: в санки он садится.

resounds: 'Make way! Let's go!' His collar with its beaver "Пади, пади!" - раздался крик;

trimming Is silver bright with frosted snow. He's off to Морозной пылью серебрится Talon's,* late, and racing, Quite sure he'll find Kaverin* Его бобровый воротник.

К Talon {4} помчался: он уверен, pacing;

He enters-cork and bottle spout! The comet Что там уж ждет его Каверин.

wine* comes gushing out, A bloody roastbeef's on the Вошел: и пробка в потолок, table, And truffles, youth's delight so keen, The very Вина кометы брызнул ток;

flower of French cuisine, And Strasbourg pie,* that Пред ним roast-beef окровавленный, deathless fable;

While next to Limburg's lively mould И трюфли, роскошь юных лет, Sits ananas in splendid gold.

Французской кухни лучший цвет, И Страсбурга пирог нетленный Меж сыром лимбургским живым И ананасом золотым.

XVII Еще бокалов жажда просит Another round would hardly hurt them, To wash those Залить горячий жир котлет, sizzling cutlets down;

But now the chime and watch Но звон брегета им доносит, alert them: The brand new ballet's on in town! He's Что новый начался балет.

off!-this critic most exacting Of all that touches art or Театра злой законодатель, Непостоянный обожатель acting, This fickel swain of every star, And honoured Очаровательных актрис, patron of the barre- To join the crowd, where each is Почетный гражданин кулис, ready To greet an entrechat with cheers, Or Cleopatra Онегин полетел к театру, with his jeers, To hiss at Phedre-so unsteady, Recall Где каждый, вольностью дыша, Moi'na*… and rejoice That everyone has heard his voice.

Готов охлопать entrechat, Обшикать Федру, Клеопатру, Моину вызвать (для того, Чтоб только слышали его).

XVIII Волшебный край! там в стары годы, Enchanted land! There for a season, That friend of Сатиры смелый властелин, freedom ruled the scene, The daring satirist Fonvizin, Блистал Фонвизин, друг свободы, As did derivative Knyazhnin;

There Ozerov received the И переимчивый Княжнин;

nation's Unbidden tears and its ovations, Which young Там Озеров невольны дани Semyonova did share;

And our Katenin gave us there Народных слез, рукоплесканий С младой Семеновой делил;

Corneille's full genius resurrected;

And there the caustic Там наш Катенин воскресил Shakhovskoy Refreshed the stage with comic joy, Корнеля гений величавый;

Didelot his crown of fame perfected.* There too, Там вывел колкий Шаховской beneath the theatre's tent, My fleeting, youthful days Своих комедий шумный рой, were spent.

Там и Дидло венчался славой, Там, там под сению кулис Младые дни мои неслись.

XIX My goddesses! You vanished faces!

Oh, hearken to my woeful call:

Мои богини! что вы? где вы?

Have other maidens gained your places, Внемлите мой печальный глас:

Yet not replaced you after all?

Все те же ль вы? другие ль девы, Shall once again I hear your chants?

Сменив, не заменили вас?

Услышу ль вновь я ваши хоры?

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Узрю ли русской Терпсихоры Or see the Russian muse of dance Душой исполненный полет?

Perform her soaring, soulful flight?

Иль взор унылый не найдет Or shall my mournful gaze alight Знакомых лиц на сцене скучной, On unknown faces on the stages?

И, устремив на чуждый свет And when across this world I pass Разочарованный лорнет, A disenchanted opera glass, Веселья зритель равнодушный, Shall I grow bored with mirth and rages, Безмолвно буду я зевать И о былом воспоминать? And shall I then in silence yawn And recollect a time that's gone?

XX Театр уж полон;

ложи блещут;

Партер и кресла - все кипит;

The theatre's full, the boxes glitter;

В райке нетерпеливо плещут, The restless gallery claps and roars;

И, взвившись, занавес шумит.

The stalls and pit are all ajitter;

Блистательна, полувоздушна, Смычку волшебному послушна, The curtain rustles as it soars.

Толпою нимф окружена, And there… ethereal… resplendent, Стоит Истомина;

она, Poised to the magic bow attendant, Одной ногой касаясь пола, A throng of nymphs her guardian band, Другою медленно кружит, Istomina* takes up her stand.

И вдруг прыжок, и вдруг летит, One foot upon the ground she places, Летит, как пух от уст Эола;

And then the other slowly twirls, То стан совьет, то разовьет And now she leaps! And now she whirls!

И быстрой ножкой ножку бьет.

Like down from Eol's lips she races;

XXI Then spins and twists and stops to beat Her rapid, dazzling, dancing feet.

Все хлопает. Онегин входит, Идет меж кресел по ногам, Двойной лорнет скосясь наводит На ложи незнакомых дам;

As all applaud, Onegin enters- And treads on toes to Все ярусы окинул взором, reach his seat;

His double glass he calmly centres On Все видел: лицами, убором Ужасно недоволен он;

ladies he has yet to meet. He takes a single glance to С мужчинами со всех сторон measure These clothes and faces with displeasure;

Then Раскланялся, потом на сцену trading bows on every side With men he knew or friends В большом рассеянье взглянул, he spied, He turned at last and vaguely fluttered His Отворотился - и зевнул, eyes toward the stage and play- Then yawned and И молвил: "Всех пора на смену;

turned his head away: 'It's time for something new,' he Балеты долго я терпел, muttered, 'I've suffered ballets long enough, But now Но и Дидло мне надоел" {5}.

Didelot is boring stuff.' XXII Еще амуры, черти, змеи На сцене скачут и шумят;

Еще усталые лакеи While all those cupids, devils, serpents Upon the stage На шубах у подъезда спят;

still romp and roar, And while the weary band of Еще не перестали топать, servants Still sleeps on furs at carriage door;

And while Сморкаться, кашлять, шикать, хлопать;

the people still are tapping, Still sniffling, coughing, Еще снаружи и внутри Везде блистают фонари;

hissing, clapping;

And while the lamps both in and out Еще, прозябнув, бьются кони, Still glitter grandly all about;

And while the horses, Наскуча упряжью своей, bored at tether, Still fidget, freezing, in the snow, And И кучера, вокруг огней, coachmen by the fire's glow Curse masters and beat Бранят господ и бьют в ладони - palms together;

Onegin now has left the scene And А уж Онегин вышел вон;

driven home to change and preen.

Домой одеться едет он.

XXIII Shall I abandon every scruple Изображу ль в картине верной And picture truly with my pen Уединенный кабинет, The room where fashion's model pupil Где мод воспитанник примерный Is dressed, undressed, and dressed again?

Одет, раздет и вновь одет?

Whatever clever London offers Все, чем для прихоти обильной To those with lavish whims and coffers, Торгует Лондон щепетильный And ships to us by Baltic seas И по Балтическим волнам In trade for tallow and for trees;

За лес и сало возит нам, Все, что в Париже вкус голодный, Whatever Paris, seeking treasure, Полезный промысел избрав, Devises to attract the sight, Изобретает для забав, Or manufactures for delight, Для роскоши, для неги модной, - For luxury, for modish pleasure- Все украшало кабинет All this adorned his dressing room, Философа в осьмнадцать лет.

Our sage of eighteen summers' bloom.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XXIV Янтарь на трубках Цареграда, Фарфор и бронза на столе, Imported pipes of Turkish amber, Fine china, bronzes И, чувств изнеженных отрада, all displayed;

And purely to delight and pamper, Духи в граненом хрустале;

Perfumes in crystal jars arrayed;

Steel files and combs Гребенки, пилочки стальные, in many guises, Straight scissors, curved ones, thirty Прямые ножницы, кривые И щетки тридцати родов sizes Of brushes for the modern male- For hair and И для ногтей и для зубов.

teeth and fingernail. Rousseau (permit me this Руссо (замечу мимоходом) digression) Could not conceive how solemn Grimm* Не мог понять, как важный Грим Dared clean his nails in front of him, The brilliant Смел чистить ногти перед ним, madcap of confession. In this case, though, one has to Красноречивым сумасбродом {6}.

say That Freedom's Champion went astray.

Защитник вольности и прав В сем случае совсем неправ.

XXV For one may be a man of reason Быть можно дельным человеком And mind the beauty of his nails.

И думать о красе ногтей:

Why argue vainly with the season?- К чему бесплодно спорить с веком?

For custom's rule o'er man prevails.

Обычай деспот меж людей.

Now my Eugene, Chadayev's* double, Второй Чадаев, мой Евгений, From jealous critics fearing trouble, Боясь ревнивых осуждений, Was quite the pedant in his dress В своей одежде был педант И то, что мы назвали франт. And what we called a fop, no less.

Он три часа по крайней мере At least three hours he peruses Пред зеркалами проводил His figure in the looking-glass;

И из уборной выходил Then through his dressing room he'll pass Подобный ветреной Венере, Like flighty Venus when she chooses Когда, надев мужской наряд, In man's attire to pay a call Богиня едет в маскарад.

At masquerade or midnight ball.

XXVI В последнем вкусе туалетом Заняв ваш любопытный взгляд, Your interest piqued and doubtless growing Я мог бы пред ученым светом In current fashions of toilette, Здесь описать его наряд;

I might describe in terms more knowing Конечно б это было смело, His clothing for the learned set.

Описывать мое же дело:

This might well seem an indiscretion, Но панталоны, фрак, жилет, Description, though, is my profession;

Всех этих слов на русском нет;

А вижу я, винюсь пред вами, But pantaloons, gilet, and frock- Что уж и так мой бедный слог These words are hardly Russian stock;

Пестреть гораздо б меньше мог And I confess (in public sorrow) Иноплеменными словами, That as it is my diction groans Хоть и заглядывал я встарь With far too many foreign loans;

В Академический словарь.

But if indeed I overborrow, I have of old relied upon XXVII Our Academic Lexicon.

У нас теперь не то в предмете:

Мы лучше поспешим на бал, Куда стремглав в ямской карете Уж мой Онегин поскакал.

But let's abandon idle chatter Перед померкшими домами And hasten rather to forestall Вдоль сонной улицы рядами Our hero's headlong, dashing clatter Двойные фонари карет In hired coach towards the ball.

Веселый изливают свет Before the fronts of darkened houses, И радуги на снег наводят;

Усеян плошками кругом, Along a street that gently drowses, Блестит великолепный дом;

The double carriage lamps in rows По цельным окнам тени ходят, Pour forth their warm and cheerful glows Мелькают профили голов And on the snow make rainbows glitter.

И дам и модных чудаков.

One splendid house is all alight, Its countless lampions burning bright;

While past its glassed-in windows flitter In quick succession silhouettes Of ladies and their modish pets.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XXVIII Вот наш герой подъехал к сеням;

But look, Onegin's at the gateway;

Швейцара мимо он стрелой He's past the porter, up the stair, Взлетел по мраморным ступеням, Through marble entry rushes straightway, Расправил волоса рукой, Then runs his fingers through his hair, Вошел. Полна народу зала;

And steps inside. The crush increases, Музыка уж греметь устала;

Толпа мазуркой занята;

The droning music never ceases;

Кругом и шум и теснота;

A bold mazurka grips the crowd, Бренчат кавалергарда шпоры;

The press intense, the hubbub loud;

Летают ножки милых дам;

The guardsman clinks his spurs and dances, По их пленительным следам The charming ladies twirl their feet- Летают пламенные взоры, Enchanting creatures that entreat И ревом скрыпок заглушен A hot pursuit of flaming glances;

Ревнивый шепот модных жен.

While muffled by the violin XXIX The wives their jealous gossip spin.

Во дни веселий и желаний In days of dreams and dissipations Я был от балов без ума:

On balls I madly used to dote:

Верней нет места для признаний No surer place for declarations, И для вручения письма.

Or for the passing of a note.

О вы, почтенные супруги!

And so I offer, worthy spouses, Вам предложу свои услуги;

My services to save your houses:

Прошу мою заметить речь:

Я вас хочу предостеречь. I pray you, heed my sound advice, Вы также, маменьки, построже A word of warning should suffice.

За дочерьми смотрите вслед:

You too, you mamas, I commend you Держите прямо свой лорнет!

To keep your daughters well in sight;

Не то... не то, избави боже!

Don't lower your lorgnettes at night!

Я это потому пишу, Or else… or else… may God defend you!

Что уж давно я не грешу.

All this I now can let you know, Since I dropped sinning long ago.

XXX Увы, на разные забавы So much of life have I neglected Я много жизни погубил!

In following where pleasure calls!

Но если б не страдали нравы, Yet were not morals ill affected Я балы б до сих пор любил.

I even now would worship balls.

Люблю я бешеную младость, I love youth's wanton, fevered madness, И тесноту, и блеск, и радость, The crush, the glitter, and the gladness, И дам обдуманный наряд;

The ladies' gowns so well designed;

Люблю их ножки;

только вряд Найдете вы в России целой I love their feet-although you'll find Три пары стройных женских ног.

That all of Russia scarcely numbers Ах! долго я забыть не мог Three pairs of shapely feet… And yet, Две ножки... Грустный, охладелый, How long it took me to forget Я все их помню, и во сне Two special feet. And in my slumbers Они тревожат сердце мне.

They still assail a soul grown cold And on my heart retain their hold.

XXXI Когда ж и где, в какой пустыне, Безумец, их забудешь ты?

Ах, ножки, ножки! где вы ныне?

In what grim desert, madman, banished, Где мнете вешние цветы?

Will you at last cut memory's thread?

Взлелеяны в восточной неге, Ah, dearest feet, where have you vanished?

На северном, печальном снеге What vernal flowers do you tread?

Вы не оставили следов:

Brought up in Oriental splendour, Любили мягких вы ковров You left no prints, no pressings tender, Роскошное прикосновенье.

Давно ль для вас я забывал Upon our mournful northern snow.

И жажду славы и похвал, You loved instead to come and go И край отцов, и заточенье?

On yielding rugs in rich profusion;

Исчезло счастье юных лет, While I-so long ago it seems!- Как на лугах ваш легкий след.

For your sake smothered all my dreams Of glory, country, proud seclusion.

All gone are youth's bright years of grace, As from the meadow your light trace.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XXXII Дианы грудь, ланиты Флоры Diana's breast is charming, brothers, And Flora's Прелестны, милые друзья!

cheek, I quite agree;

But I prefer above these others Однако ножка Терпсихоры The foot of sweet Terpsichore. It hints to probing, Прелестней чем-то для меня.

ardent glances Of rich rewards and peerless trances;

Its Она, пророчествуя взгляду token beauty stokes the fires, The wilful swarm of hot Неоцененную награду, Влечет условною красой desires. My dear Elvina, I adore it- Beneath the table Желаний своевольный рой.

barely seen, In springtime on the meadow's green, In Люблю ее, мой друг Эльвина, winter with the hearth before it, Upon the ballroom's Под длинной скатертью столов, mirrored floor, Or perched on granite by the shore.

Весной на мураве лугов, Зимой на чугуне камина, На зеркальном паркете зал, У моря на граните скал.

XXXIII I recollect the ocean rumbling:

Я помню море пред грозою:

O how I envied then the waves- Those rushing tides in Как я завидовал волнам, tumult tumbling To fall about her feet like slaves!

Бегущим бурной чередою I longed to join the waves in pressing Upon those feet С любовью лечь к ее ногам!

these lips… caressing. No, never midst the fiercest Как я желал тогда с волнами blaze Коснуться милых ног устами!

Of wildest youth's most fervent days Was I so racked Нет, никогда средь пылких дней Кипящей младости моей with yearning's anguish: No maiden's lips were equal Я не желал с таким мученьем bliss, No rosy cheek that I might kiss, Or sultry breast Лобзать уста младых Армид, on which to languish. No, never once did passion's flood Иль розы пламенных ланит, So rend my soul, so flame my blood.

Иль перси, полные томленьем;

Нет, никогда порыв страстей Так не терзал души моей!

XXXIV Мне памятно другое время!

Another memory finds me ready:

В заветных иногда мечтах In cherished dreams I sometimes stand Держу я счастливое стремя...

And hold the lucky stirrup steady, И ножку чувствую в руках;

Then feel her foot within my hand!

Опять кипит воображенье, Once more imagination surges, Опять ее прикосновенье Once more that touch ignites and urges Зажгло в увядшем сердце кровь, The blood within this withered heart:

Опять тоска, опять любовь!..

Но полно прославлять надменных Once more the love… once more the dart!

Болтливой лирою своей;

But stop… Enough! My babbling lyre Они не стоят ни страстей, Has overpraised these haughty things:

Ни песен, ими вдохновенных:

They're hardly worth the songs one sings Слова и взор волшебниц сих Or all the passions they inspire;

Обманчивы... как ножки их.

Their charming words and glances sweet Are quite as faithless as their feet.

XXXV Что ж мой Онегин? Полусонный В постелю с бала едет он:

А Петербург неугомонный But what of my Eugene? Half drowsing, He drives to Уж барабаном пробужден.

bed from last night's ball, While Petersburg, already Встает купец, идет разносчик, rousing, Answers the drumbeat's duty call. The На биржу тянется извозчик, merchant's up, the pedlar scurries, With jug in hand the С кувшином охтенка спешит, milkmaid hurries, Crackling the freshly fallen snow;

The Под ней снег утренний хрустит.

cabby plods to hackney row. In pleasant hubbub morn's Проснулся утра шум приятный.

Открыты ставни;

трубный дым awaking! The shutters open, smoke ascends In pale blue Столбом восходит голубым, shafts from chimney ends. The German baker's up and И хлебник, немец аккуратный, baking, And more than once, in cotton cap, Has opened В бумажном колпаке, не раз up his window-trap.

Уж отворял свой васисдас.

XXXVI But wearied by the ballroom's clamour, He sleeps in Но, шумом бала утомленный И утро в полночь обратя, blissful, sheer delight- This child of comfort and of Спокойно спит в тени блаженной glamour, Who turns each morning into night. By Забав и роскоши дитя.

afternoon he'll finally waken, The day ahead all planned Проснется за полдень, и снова and taken: The endless round, the varied game;

До утра жизнь его готова, Tomorrow too will be the same.

Однообразна и пестра.

И завтра то же, что вчера.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Но был ли счастлив мой Евгений, But was he happy in the flower- The very springtime of Свободный, в цвете лучших лет, his days, Amid his pleasures and their blaze, Amid his Среди блистательных побед, conquests of the hour? Or was he profligate and hale Среди вседневных наслаждений?

Amid his feasts to no avail?

Вотще ли был он средь пиров Неосторожен и здоров?

XXXVII Yes, soon he lost all warmth of feeling:

Нет: рано чувства в нем остыли;

The social buzz became a bore, Ему наскучил света шум;

And all those beauties, once appealing, Красавицы не долго были Were objects of his thought no more.

Предмет его привычных дум;

Inconstancy grew too fatiguing;

Измены утомить успели;

And friends and friendship less intriguing;

Друзья и дружба надоели, For after all he couldn't drain Затем, что не всегда же мог An endless bottle of champagne Beef-stеаks и страсбургский пирог Шампанской обливать бутылкой To help those pies and beefsteaks settle, И сыпать острые слова, Or go on dropping words of wit Когда болела голова;

With throbbing head about to split:

И хоть он был повеса пылкой, And so, for all his fiery mettle, Но разлюбил он наконец He did at last give up his love И брань, и саблю, и свинец.

Of pistol, sword, and ready glove.

XXXVIII Недуг, которого причину Давно бы отыскать пора, We still, alas, cannot forestall it- This dreadful Подобный английскому сплину, ailment's heavy toll;

The spleen is what the English call Короче: русская хандра it, We call it simply Russian soul. 'Twas this our hero Им овладела понемногу;

had contracted;

And though, thank God, he never acted Он застрелиться, слава богу, To put a bullet through his head, His former love of life Попробовать не захотел, was dead. Like Byron's Harold, lost in trances, Through Но к жизни вовсе охладел.

drawing rooms he'd pass and stare;

But neither whist, Как Child-Harold, угрюмый, томный В гостиных появлялся он;

nor gossip there, Nor wanton sighs, nor tender glances- Ни сплетни света, ни бостон, No, nothing touched his sombre heart, He noticed Ни милый взгляд, ни вздох нескромный, nothing, took no part.

Ничто не трогало его, Не замечал он ничего.

XXXIX. ХL. ХLI..................

..................

..................

ХLII (39-41) Причудницы большого света!

Capricious belles of lofty station! You were the first Всех прежде вас оставил он;

that he forswore;

For nowadays in our great nation, The И правда то, что в наши лета manner grand can only bore. I wouldn't say that ladies Довольно скучен высший тон;

Хоть, может быть, иная дама never Discuss a Say or Bentham*-ever;

But generally, Толкует Сея и Бентама, you'll have to grant, Their talk's absurd, if harmless, Но вообще их разговор cant. On top of which, they're so unerring, So dignified, Несносный, хоть невинный вздор;

so awfully smart, So pious and so chaste of heart, So К тому ж они так непорочны, circumspect, so strict in bearing, So inaccessibly Так величавы, так умны, serene, Mere sight of them brings on the spleen.* Так благочестия полны, Так осмотрительны, так точны, Так неприступны для мужчин, Что вид их уж рождает сплин {7}.

XLIII И вы, красотки молодые, You too, young mistresses of leisure, Who late at night Которых позднею порой are whisked away In racing droshkies bound for pleasure Уносят дрожки удалые Along the Petersburg chaussee- He dropped you too in По петербургской мостовой, sudden fashion.

И вас покинул мой Евгений.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Отступник бурных наслаждений, Apostate from the storms of passion, He locked himself Онегин дома заперся, within his den And, with a yawn, took up his pen And Зевая, за перо взялся, tried to write. But art's exaction Of steady labour made Хотел писать - но труд упорный him ill, And nothing issued from his quill;

So thus he Ему был тошен;

ничего failed to join the faction Of writers-whom I won't Не вышло из пера его, condemn Since, after all, I'm one of them.

И не попал он в цех задорный Людей, о коих не сужу, Затем, что к ним принадлежу.

ХLIV И снова, преданный безделью, Once more an idler, now he smothers Томясь душевной пустотой, The emptiness that plagues his soul Уселся он - с похвальной целью By making his the thoughts of others- Себе присвоить ум чужой;

A laudable and worthy goal.

Отрядом книг уставил полку, Читал, читал, а все без толку: He crammed his bookshelf overflowing, Там скука, там обман иль бред;

Then read and read-frustration growing:

В том совести, в том смысла нет;

Some raved or lied, and some were dense;

На всех различные вериги;

Some lacked all conscience;

some, all sense;

И устарела старина, Each with a different dogma girded;

И старым бредит новизна.

The old was dated through and through, Как женщин, он оставил книги, While nothing new was in the new;

И полку, с пыльной их семьей, So books, like women, he deserted, Задернул траурной тафтой.

And over all that dusty crowd ХLV He draped a linen mourning shroud.

Условий света свергнув бремя, Как он, отстав от суеты, С ним подружился я в то время.

I too had parted with convention, Мне нравились его черты, With vain pursuit of worldly ends;

Мечтам невольная преданность, And when Eugene drew my attention, Неподражательная странность И резкий, охлажденный ум. I liked his ways and we made friends.

Я был озлоблен, он угрюм;

I liked his natural bent for dreaming, Страстей игру мы знали оба;

His strangeness that was more than seeming, Томила жизнь обоих нас;

The cold sharp mind that he possessed;

В обоих сердца жар угас;

I was embittered, he depressed;

Обоих ожидала злоба With passion's game we both were sated;

Слепой Фортуны и людей The fire in both our hearts was pale;

На самом утре наших дней.

Our lives were weary, flat, and stale;

And for us both, ahead there waited- While life was still but in its morn- Blind fortune's malice and men's scorn.

XLVI Кто жил и мыслил, тот не может В душе не презирать людей;

He who has lived as thinking being Within his soul must Кто чувствовал, того тревожит hold men small;

He who can feel is always fleeing The Призрак невозвратимых дней:

Тому уж нет очарований, ghost of days beyond recall;

For him enchantment's Того змия воспоминаний, deep infection Is gone;

the snake of recollection And Того раскаянье грызет.

grim repentance gnaws his heart. All this, of course, Все это часто придает can help impart Great charm to private conversation;

Большую прелесть разговору.

And though the language of my friend At first disturbed Сперва Онегина язык me, in the end I liked his caustic disputation- His blend Меня смущал;

но я привык of banter and of bile, His sombre wit and biting style.

К его язвительному спору, И к шутке, с желчью пополам, И злости мрачных эпиграмм. XLVII Как часто летнею порою, How often in the summer quarter, When midnight sky Когда прозрачно и светло is limpid-light Above the Neva's placid water- The river Ночное небо над Невою {8} gay and sparkling bright, Yet in its mirror not reflecting И вод веселое стекло Diana's visage-recollecting The loves and intrigues of Не отражает лик Дианы, the past, Alive once more and free at last, We drank in Воспомня прежних лет романы, silent contemplation The balmy fragrance of the night!

Воспомня прежнюю любовь, Чувствительны, беспечны вновь, Like convicts sent in dreaming flight To forest green Дыханьем ночи благосклонной and liberation, So we in fancy then were borne Back to Безмолвно упивались мы!

our springtime's golden morn.

Как в лес зеленый из тюрьмы Перенесен колодник сонный, Так уносились мы мечтой К началу жизни молодой.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XLVIII Filled with his heart's regrets, and leaning С душою, полной сожалений, Against the rampart's granite shelf, И опершися на гранит, Eugene stood lost in pensive dreaming Стоял задумчиво Евгений, (As once some poet drew himselP).

Как описал себя пиит {9}.

The night grew still… with silence falling;

Все было тихо;

лишь ночные Перекликались часовые, Only the sound of sentries calling, Да дрожек отдаленный стук Or suddenly from Million Street С Мильонной раздавался вдруг;

Some distant droshky's rumbling beat;

Лишь лодка, веслами махая, Or floating on the drowsy river, Плыла по дремлющей реке:

A lonely boat would sail along, И нас пленяли вдалеке While far away some rousing song Рожок и песня удалая...

Or plaintive horn would make us shiver.

Но слаще, средь ночных забав, But sweeter still, amid such nights, Напев Торкватовых октав!

Are Tasso's octaves' soaring flights.

XLIX Адриатические волны, О Брента! нет, увижу вас ? Adriatic! Grand Creation!

И, вдохновенья снова полный, O Brenta!* I shall yet rejoice, Услышу ваш волшебный глас!

When, filled once more with inspiration, Он свят для внуков Аполлона;

I hear at last your magic voice! It's sacred to Apollo's По гордой лире Альбиона Он мне знаком, он мне родной. choir;

Ночей Италии златой Through Albion's great and haughty lyre* Я негой наслажусь на воле, It speaks to me in words I know.

С венецианкою младой, On soft Italian nights I'll go То говорливой, то немой, In search of pleasure's sweet profusion;

Плывя в таинственной гондоле;

A fair Venetian at my side, С ней обретут уста мои Now chatting, now a silent guide, Язык Петрарки и любви.

I'll float in gondola's seclusion;

L And she my willing lips will teach Both love's and Petrarch's ardent speech.

Придет ли час моей свободы?

Пора, пора! - взываю к ней;

Брожу над морем {10}, жду погоды, Маню ветрила кораблей.

Will freedom come-and cut my tether?

Под ризой бурь, с волнами споря, It's time, it's time! I bid her hail;

По вольному распутью моря I roam the shore,* await fair weather, Когда ж начну я вольный бег?

Пора покинуть скучный брег And beckon to each passing sail.

Мне неприязненной стихии ? when, my soul, with waves contesting, И средь полуденных зыбей, And caped in storms, shall I go questing Под небом Африки моей {11}, Upon the crossroads of the sea?

Вздыхать о сумрачной России, It's time to quit this dreary lee Где я страдал, где я любил, And land of harsh, forbidding places;

Где сердце я похоронил.

And there, where southern waves break high, Beneath my Africa's warm sky,* To sigh for sombre Russia's spaces, Where first I loved, where first I wept, And where my buried heart is kept.

LI Онегин был готов со мною Eugene and I had both decided Увидеть чуждые страны;

To make the foreign tour we'd planned;

Но скоро были мы судьбою На долгой срок разведены. But all too soon our paths divided, Отец его тогда скончался.

For fate took matters into hand.

Перед Онегиным собрался His father died-quite unexpected, Заимодавцев жадный полк.

And round Eugene there soon collected У каждого свой ум и толк:

The greedy horde demanding pay.

Евгений, тяжбы ненавидя, Each to his own, or so they say.

Довольный жребием своим, Eugene, detesting litigation Наследство предоставил им, And quite contented with his fate, Большой потери в том не видя Иль предузнав издалека Released to them the whole estate… Кончину дяди старика.

With no great sense of deprivation;

Perhaps he also dimly knew His aged uncle's time was due.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text LII Вдруг получил он в самом деле And sure enough a note came flying;

The bailiff wrote От управителя доклад, as if on cue: Onegin's uncle, sick and dying, Would like Что дядя при смерти в постеле to bid his heir adieu. He gave the message one quick И с ним проститься был бы рад.

reading, And then by post Eugene was speeding, Прочтя печальное посланье, Already bored, to uncle's bed, While thoughts of money Евгений тотчас на свиданье Стремглав по почте поскакал filled his head. He was prepared-like any craven- To И уж заранее зевал, sigh, deceive, and play his part (With which my novel Приготовляясь, денег ради, took its start);

But when he reached his uncle's haven, A На вздохи, скуку и обман laid-out corpse was what he found, Prepared as tribute (И тем я начал мой роман);

for the ground.

Но, прилетев в деревню дяди, Его нашел уж на столе, Как дань готовую земле.

LIII Нашел он полон двор услуги;

He found the manor fairly bustling К покойнику со всех сторон With those who'd known the now deceased;

Съезжались недруги и други, Both friends and foes had come ahustling, Охотники до похорон.

True lovers of a funeral feast.

Покойника похоронили.

They laid to rest the dear departed;

Попы и гости ели, пили Then, wined and dined and heavy-hearted, И после важно разошлись, Как будто делом занялись. But pleased to have their duty done, Вот наш Онегин - сельский житель, The priests and guests left one by one.

Заводов, вод, лесов, земель And here's Onegin-lord and master Хозяин полный, а досель Of woods and mills and streams and lands;

Порядка враг и расточитель, A country squire, there he stands, И очень рад, что прежний путь That former wastrel and disaster;

Переменил на что-нибудь.

And rather glad he was, it's true, That he'd found something else to do.

LIV For two full days he was enchanted Два дня ему казались новы By lonely fields and burbling brook, Уединенные поля, By sylvan shade that lay implanted Прохлада сумрачной дубровы, Within a cool and leafy nook.

Журчанье тихого ручья;

But by the third he couldn't stick it:

На третий роща, холм и поле Его не занимали боле;

The grove, the hill, the field, the thicket- Потом уж наводили сон;

Quite ceased to tempt him any more Потом увидел ясно он, And, presently, induced a snore;

Что и в деревне скука та же, And then he saw that country byways- Хоть нет ни улиц, ни дворцов, With no great palaces, no streets, Ни карт, ни балов, ни стихов.

No cards, no balls, no poets' feats- Хандра ждала его на страже, Were just as dull as city highways;

И бегала за ним она, And spleen, he saw, would dog his life, Как тень иль верная жена.

Like shadow or a faithful wife.

LV But I was born for peaceful roaming, Я был рожден для жизни мирной, For country calm and lack of strife;

Для деревенской тишины;

My lyre sings! And in the gloaming В глуши звучнее голос лирный, My fertile fancies spring to life.

Живее творческие сны.

Досугам посвятясь невинным, I give myself to harmless pleasures Брожу над озером пустынным, And far niente rules my leisures:

И far nientе мой закон.

Each morning early I'm awake Я каждым утром пробужден To wander by the lonely lake Для сладкой неги и свободы:

Or seek some other sweet employment:

Читаю мало, долго сплю, I read a little, often sleep, Летучей славы не ловлю.

For fleeting fame I do not weep.

Не так ли я в былые годы And was it not in past enjoyment Провел в бездействии, в тени Мои счастливейшие дни? Of shaded, idle times like this, I spent my days of deepest bliss?

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text LVI Цветы, любовь, деревня, праздность, The country, love, green fields and flowers, Поля! я предан вам душой.

Sweet idleness! You have my heart.

Всегда я рад заметить разность With what delight I praise those hours Между Онегиным и мной, That set Eugene and me apart.

Чтобы насмешливый читатель For otherwise some mocking reader Или какой-нибудь издатель Замысловатой клеветы, Or, God forbid, some wretched breeder Сличая здесь мои черты, Of twisted slanders might combine Не повторял потом безбожно, My hero's features here with mine Что намарал я свой портрет, And then maintain the shameless fiction Как Байрон, гордости поэт, That, like proud Byron, I have penned Как будто нам уж невозможно A mere self-portrait in the end;

Писать поэмы о другом, As if today, through some restriction, Как только о себе самом.

We're now no longer fit to write On any theme but our own plight.

LVII Замечу кстати: все поэты - All poets, I need hardly mention, Любви мечтательной друзья.

Have drawn from love abundant themes;

Бывало, милые предметы I too have gazed in rapt attention Мне снились, и душа моя When cherished beings filled my dreams.

Их образ тайный сохранила;

Их после муза оживила: My soul preserved their secret features;

Так я, беспечен, воспевал The Muse then made them living creatures:

И деву гор, мой идеал, Just so in carefree song I paid И пленниц берегов Салгира.

My tribute to the mountain maid, Теперь от вас, мои друзья, And sang the Salghir captives' praises.* Вопрос нередко слышу я:

And now, my friends, I hear once more "О ком твоя вздыхает лира?

That question you have put before:

Кому, в толпе ревнивых дев, 'For whom these sighs your lyre raises?

Ты посвятил ее напев?

To whom amid the jealous throng Do you today devote your song?

LVIII 'Whose gaze, evoking inspiration, Чей взор, волнуя вдохновенье, Rewards you with a soft caress?

Умильной лаской наградил Whose form, in pensive adoration, Твое задумчивое пенье?

Кого твой стих боготворил?" Do you now clothe in sacred dress?' И, други, никого, ей-богу!

Why no one, friends, as God's my witness, Любви безумную тревогу For I have known too well the witless Я безотрадно испытал.

And maddened pangs of love's refrain.

Блажен, кто с нею сочетал Oh, blest is he who joins his pain Горячку рифм: он тем удвоил To fevered rhyme: for thus he doubles Поэзии священный бред, The sacred ecstasy of art;

Петрарке шествуя вослед, Like Petrarch then, he calms the heart, А муки сердца успокоил, Поймал и славу между тем;

Subduing passion's host of troubles, Но я, любя, был глуп и нем.

And captures worldly fame to boot!- But I, in love, was dense and mute.

LIX Прошла любовь, явилась муза, И прояснился темный ум.

The Muse appeared as love was ending And cleared the Свободен, вновь ищу союза darkened mind she found. Once free, I seek again the Волшебных звуков, чувств и дум;

Пишу, и сердце не тоскует, blending Of feeling, thought, and magic sound. I write… Перо, забывшись, не рисует, and want no more embraces;

My straying pen no longer Близ неоконченных стихов, traces, Beneath a verse left incomplete, The shapes of Ни женских ножек, ни голов;

ladies' heads and feet. Extinguished ashes won't Погасший пепел уж не вспыхнет, rekindle, And though I grieve, I weep no more;

And Я все грущу;

но слез уж нет, soon, quite soon, the tempest's core Within my soul will И скоро, скоро бури след fade and dwindle: And then I'll write this world a song В душе моей совсем утихнет:

That's five and twenty cantos long!

Тогда-то я начну писать Поэму песен в двадцать пять.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text LX Я думал уж о форме плана I've drawn a plan and know what's needed, И как героя назову;

The hero's named, the plotting's done;

Покамест моего романа And meantime I've just now completed Я кончил первую главу;

My present novel's Chapter One.

Пересмотрел все это строго:

I've looked it over most severely;

Противоречий очень много, Но их исправить не хочу. It has its contradictions, clearly, Цензуре долг свой заплачу But I've no wish to change a line;

И журналистам на съеденье I'll grant the censor's right to shine Плоды трудов моих отдам:

And send these fruits of inspiration Иди же к невским берегам, To feed the critics' hungry pen.

Новорожденное творенье, Fly to the Neva's water then, И заслужи мне славы дань:

My spirit's own newborn creation!

Кривые толки, шум и брань!

And earn me tribute paid to fame:

ГЛАВА ВТОРАЯ Distorted readings, noise, and blame!

O rus!..

Chapter Ноr.

? rus!

Horace О Русь!

? Rus'!* I Деревня, где скучал Евгений, Была прелестный уголок;

The place Eugene found so confining Там друг невинных наслаждений Was quite a lovely country nest, Благословить бы небо мог.

Where one who favoured soft reclining Господский дом уединенный, Would thank his stars to be so blest.

Горой от ветров огражденный, The manor house, in proud seclusion, Стоял над речкою. Вдали Screened by a hill from wind's intrusion, Пред ним пестрели и цвели Луга и нивы золотые, Stood by a river. Far away Мелькали селы;

здесь и там Green meads and golden cornfields lay, Стада бродили по лугам, Lit by the sun as it paraded;

И сени расширял густые Small hamlets too the eye could see Огромный, запущенный сад, And cattle wand'ring o'er the lea;

Приют задумчивых дриад.

While near at hand, all dense and shaded, A vast neglected garden made A nook where pensive dryads played.

II The ancient manse had been erected Почтенный замок был построен, For placid comfort-and to last;

Как замки строиться должны:

And all its solid form reflected Отменно прочен и спокоен The sense and taste of ages past.

Во вкусе умной старины.

Throughout the house the ceilings towered, Везде высокие покои, В гостиной штофные обои, From walls ancestral portraits glowered;

Царей портреты на стенах, The drawing room had rich brocades И печи в пестрых изразцах.

And stoves of tile in many shades.

Все это ныне обветшало, All this today seems antiquated- Не знаю, право, почему;

I don't know why;

but in the end Да, впрочем, другу моему It hardly mattered to my friend, В том нужды было очень мало, For he'd become so fully jaded, Затем, что он равно зевал He yawned alike where'er he sat, Средь модных и старинных зал.

In ancient hall or modern flat.

III Он в том покое поселился, Где деревенский старожил Лет сорок с ключницей бранился, He settled where the former squire For forty years had В окно смотрел и мух давил.

heaved his sighs, Had cursed the cook in useless ire, Все было просто: пол дубовый, Stared out the window, and squashed flies. The Два шкафа, стол, диван пуховый, furnishings were plain but stable: A couch, two Нигде ни пятнышка чернил.

Онегин шкафы отворил;

cupboards, and a table, No spot of ink on oaken floors.

В одном нашел тетрадь расхода, Onegin opened cupboard doors And found in one a list В другом наливок целый строй, of wages, Some fruit liqueurs and applejack, And in the Кувшины с яблочной водой next an almanac From eighteen-eight with tattered И календарь осьмого года:

pages;

The busy master never took A glance in any Старик, имея много дел, other book.

В иные книги не глядел.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text IV Один среди своих владений, Alone amid his new possessions, And merely as an idle Чтоб только время проводить, scheme, Eugene devised a few concessions And Сперва задумал наш Евгений introduced a new regime. A backwoods genius, he Порядок новый учредить.

commuted The old corvee and substituted A quittent at В своей глуши мудрец пустынный, Ярем он барщины старинной a modest rate;

* His peasants thanked their lucky fate, Оброком легким заменил;

But thrifty neighbours waxed indignant And in their И раб судьбу благословил.

dens bewailed as one The dreadful harm of what he'd Зато в углу своем надулся, done. Still others sneered or turned malignant, And Увидя в этом страшный вред, everyone who chose to speak Called him a menace and Его расчетливый сосед;

a freak.

Другой лукаво улыбнулся, И в голос все решили так, Что он опаснейший чудак.

V Сначала все к нему езжали;

At first the neighbours' calls were steady;

But when Но так как с заднего крыльца they learned that in the rear Onegin kept his stallion Обыкновенно подавали ready So he could quickly disappear The moment one of Ему донского жеребца, them was sighted Or heard approaching uninvited, They Лишь только вдоль большой дороги took offence and, one and all, They dropped him cold Заслышат их домашни дроги, - Поступком оскорбясь таким, and ceased to call. 'The man's a boor, he's off his Все дружбу прекратили с ним.

rocker.' 'Must be a Mason;

* drinks, they say… Red wine, "Сосед наш неуч;

сумасбродит;

by tumbler, night and day!' 'Won't kiss a lady's hand, the Он фармазон;

он пьет одно mocker.' 'Won't call me "sir" the way he should.' The Стаканом красное вино;

general verdict wasn't good.

Он дамам к ручке не подходит;

Все да да нет;

не скажет да-с Иль нет-с". Таков был общий глас.

VI Another squire chose this season В свою деревню в ту же пору To reappear at his estate Помещик новый прискакал And gave the neighbours equal reason И столь же строгому разбору For scrutiny no less irate.

В соседстве повод подавал:

Vladimir Lensky, just returning По имени Владимир Ленской, From Gottingen with soulful yearning, С душою прямо геттингенской, Was in his prime-a handsome youth Красавец, в полном цвете лет, Поклонник Канта и поэт. And poet filled with Kantian truth.

Он из Германии туманной From misty Germany our squire Привез учености плоды:

Had carried back the fruits of art:

Вольнолюбивые мечты, A freedom-loving, noble heart, Дух пылкий и довольно странный, A spirit strange but full of fire, Всегда восторженную речь An always bold, impassioned speech, И кудри черные до плеч.

And raven locks of shoulder reach.

VII От хладного разврата света Еще увянуть не успев, As yet unmarked by disillusion Его душа была согрета Or chill corruption's deadly grasp, Приветом друга, лаской дев;

His soul still knew the warm effusion Он сердцем милый был невежда, Of maiden's touch and friendship's clasp.

Его лелеяла надежда, A charming fool at love's vocation, И мира новый блеск и шум He fed on hope's eternal ration;

Еще пленяли юный ум.

Он забавлял мечтою сладкой The world's fresh glitter and its call Сомненья сердца своего;

Still held his youthful mind in thrall;

Цель жизни нашей для него He entertained with fond illusions Была заманчивой загадкой, The doubts that plagued his heart and will;

Над ней он голову ломал The goal of life, he found, was still И чудеса подозревал.

A tempting riddle of confusions;

He racked his brains and rather thought VIII That miracles could still be wrought.

Он верил, что душа родная Соединиться с ним должна, Что, безотрадно изнывая, He knew a kindred soul was fated Его вседневно ждет она;

To join her life to his career, That even now she pined and waited, Expecting he would soon appear.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Он верил, что друзья готовы And he believed that men would tender За честь его приять оковы Their freedom for his honour's splendour;

И что не дрогнет их рука That friendly hands would surely rise Разбить сосуд клеветника;

To shatter slander's cup of lies;

Что есть избранные судьбами, That there exists a holy cluster Людей священные друзья;

Of chosen ones whom men should heed, Что их бессмертная семья A happy and immortal breed, Неотразимыми лучами Когда-нибудь нас озарит Whose potent light in all its lustre И мир блаженством одарит.

Would one day shine upon our race And grant the world redeeming grace.* IX Негодованье, сожаленье, Ко благу чистая любовь Compassion, noble indignation, И славы сладкое мученье A perfect love of righteous ways, В нем рано волновали кровь.

Он с лирой странствовал на свете;

And fame's delicious agitation Под небом Шиллера и Гете Had stirred his soul since early days.

Их поэтическим огнем He roamed the world with singing lyre Душа воспламенилась в нем;

And found the source of lyric fire И муз возвышенных искусства, Beneath the skies of distant lands, Счастливец, он не постыдил:

From Goethe's and from Schiller's hands.

Он в песнях гордо сохранил He never shamed, the happy creature, Всегда возвышенные чувства, The lofty Muses of his art;

Порывы девственной мечты И прелесть важной простоты. He proudly sang with open heart Sublime emotion's every feature, The charm of gravely simple things, And youthful hopes on youthful wings.

X Он пел любовь, любви послушный, И песнь его была ясна, He sang of love, by love commanded, Как мысли девы простодушной, Как сон младенца, как луна A simple and affecting tune, В пустынях неба безмятежных, As clear as maiden thoughts, as candid Богиня тайн и вздохов нежных.

As infant slumber, as the moon Он пел разлуку и печаль, In heaven's peaceful desert flying, И нечто, и туманну даль, That queen of secrets and of sighing.

И романтические розы;

He sang of parting and of pain, Он пел те дальные страны, Of something vague, of mists and rain;

Где долго в лоно тишины He sang the rose, romantic flower, Лились его живые слезы;

Он пел поблеклый жизни цвет And distant lands where once he'd shed Без малого в осьмнадцать лет.

His living tears upon the bed Of silence at a lonely hour;

He sang life's bloom gone pale and sere- He'd almost reached his eighteenth year.

XI В пустыне, где один Евгений Мог оценить его дары, Throughout that barren, dim dominion Господ соседственных селений Eugene alone could see his worth;

Ему не нравились пиры;

And Lensky formed a low opinion Бежал он их беседы шумной.

Of neighbours' feasts and rounds of mirth;

Их разговор благоразумный He fled their noisy congregations О сенокосе, о вине, And found their solemn conversations- О псарне, о своей родне, Of liquor, and of hay brought in, Конечно, не блистал ни чувством, Of kennels, and of distant kin, Ни поэтическим огнем, Ни остротою, ни умом, Devoid of any spark of feeling Ни общежития искусством;

Or hint of inner lyric grace;

Но разговор их милых жен Both wit and brains were out of place, Гораздо меньше был умен.

As were the arts of social dealing;

But then their charming wives he found At talk were even less profound.

XII Богат, хорош собою, Ленский Везде был принят как жених;

Well-off… and handsome in addition, Young Lensky Таков обычай деревенский;

seemed the perfect catch;

And so, by countryside Все дочек прочили своих tradition, They asked him round and sought to match За полурусского соседа;

Their daughters with this semi-Russian.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Взойдет ли он, тотчас беседа He'd call-and right away discussion Would touch Заводит слово стороной obliquely on the point That bachelors' lives were out of О скуке жизни холостой;

joint;

And then the guest would be invited To take Зовут соседа к самовару, some tea while Dunya poured;

They whisper: 'Dunya, А Дуня разливает чай;

don't look bored!'- Then bring in her guitar, excited… Ей шепчут: "Дуня, примечай!" And then, good God, she starts to bawl: 'Come to my Потом приносят и гитару:

golden chamberhall!' И запищит она (бог мой!):

Приди в чертог ко мне златой!.. {12} XIII Но Ленский, не имев, конечно, But Lensky, having no desire Охоты узы брака несть, For marriage bonds or wedding bell, С Онегиным желал сердечно Had cordial hopes that he'd acquire Знакомство покороче свесть.

The chance to know Onegin well.

Они сошлись. Волна и камень, Стихи и проза, лед и пламень And so they met-like wave with mountain, Не столь различны меж собой.

Like verse with prose, like flame with fountain:

Сперва взаимной разнотой Their natures distant and apart.

Они друг другу были скучны;

At first their differences of heart Потом понравились;

потом Made meetings dull at one another's;

Съезжались каждый день верхом But then their friendship grew, and soon И скоро стали неразлучны.

They'd meet on horse each afternoon, Так люди (первый каюсь я) And in the end were close as brothers.

От делать нечего друзья.

Thus people-so it seems to me- Become good friends from sheer ennui.

XIV Но дружбы нет и той меж нами.

Все предрассудки истребя, But even friendships like our heroes' Exist no more;

for Мы почитаем всех нулями, we've outgrown All sentiments and deem men zeros- А единицами - себя.

Except of course ourselves alone. We all take on Мы все глядим в Наполеоны;

Двуногих тварей миллионы Napoleon's features, And millions of our fellow Для нас орудие одно;

creatures Are nothing more to us than tools… Since Нам чувство дико и смешно.

feelings are for freaks and fools. Eugene, of course, had Сноснее многих был Евгений;

keen perceptions And on the whole despised mankind, Хоть он людей, конечно, знал Yet wasn't, like so many, blind;

And since each rule И вообще их презирал, - permits exceptions, He did respect a noble few, And, Но (правил нет без исключений) cold himself, gave warmth its due.

Иных он очень отличал И вчуже чувство уважал.

XV Он слушал Ленского с улыбкой.

Поэта пылкий разговор, He smiled at Lensky's conversation. Indeed the poet's И ум, еще в сужденьях зыбкой, fervent speech, His gaze of constant inspiration, His И вечно вдохновенный взор, - mind, still vacillant in reach- All these were new and Онегину все было ново;

unexpected, And so, for once, Eugene elected To keep Он охладительное слово В устах старался удержать his wicked tongue in check, And thought: What И думал: глупо мне мешать foolishness to wreck The young man's blissful, brief Его минутному блаженству;

infection;

Its time will pass without my knife, So let him И без меня пора придет;

meanwhile live his life Believing in the world's Пускай покамест он живет perfection;

Let's grant to fevered youthful days Their Да верит мира совершенству;

youthful ravings and their blaze.

Простим горячке юных лет И юный жар и юный бред.

XVI Меж ими все рождало споры The two found everything a basis For argument or food И к размышлению влекло:

for thought: The covenants of bygone races, The fruits Племен минувших договоры, that learned science brought, The prejudice that haunts Плоды наук, добро и зло, all history, The grave's eternal, fateful mystery, And И предрассудки вековые, Good and Evil, Life and Fate- On each in turn they'd И гроба тайны роковые, ruminate. The poet, lost in hot contention, Would oft Судьба и жизнь в свою чреду, Все подвергалось их суду. recite, his eyes ablaze, Brief passages from Nordic lays;

Поэт в жару своих суждений Eugene, with friendly condescension, Would listen with Читал, забывшись, между тем a look intense, Although he seldom saw their sense.

Отрывки северных поэм, И снисходительный Евгений, Хоть их не много понимал, Прилежно юноше внимал.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XVII More often, though, my two recluses Но чаще занимали страсти Would muse on passions* and their flights.

Умы пустынников моих.

Eugene, who'd fled their wild abuses, Ушед от их мятежной власти, Regretted still his past delights Онегин говорил об них And sighed, recalling their interment.

С невольным вздохом сожаленья:

Блажен, кто ведал их волненья Oh, happy he who's known the ferment И наконец от них отстал;

Of passions and escaped their lot;

Блаженней тот, кто их не знал, More happy he who knew them not, Кто охлаждал любовь - разлукой, Who cooled off love with separation Вражду - злословием;

порой And enmity with harsh contempt;

Зевал с друзьями и с женой, Who yawned with wife and friends, exempt Ревнивой не тревожась мукой, From pangs of jealous agitation;

И дедов верный капитал Who never risked his sound estate Коварной двойке не вверял.

Upon a deuce, that cunning bait.

XVIII Когда прибегнем мы под знамя Благоразумной тишины, When we at last turn into sages And flock to tranquil Когда страстей угаснет пламя, wisdom's crest;

When passion's flame no longer rages, И нам становятся смешны And all the yearnings in our breast, The wayward fits, Их своевольство иль порывы the final surges, Have all become mere comic urges, И запоздалые отзывы, - Смиренные не без труда, And pain has made us humble men- We sometimes like Мы любим слушать иногда to listen then As others tell of passions swelling;

They Страстей чужих язык мятежный, stir our hearts and fan the flame. Just so a soldier, old И нам он сердце шевелит.

and lame, Forgotten in his wretched dwelling, Will Так точно старый инвалид strain to hear with bated breath The youngbloods' yarns Охотно клонит слух прилежный of courting death.

Рассказам юных усачей, Забытый в хижине своей.

XIX But flaming youth in all its madness Зато и пламенная младость Keeps nothing of its heart concealed:

Не может ничего скрывать.

Its loves and hates, its joy and sadness, Вражду, любовь, печаль и радость Are babbled out and soon revealed.

Она готова разболтать.

Onegin, who was widely taken В любви считаясь инвалидом, As one whom love had left forsaken, Онегин слушал с важным видом, Would listen gravely to the end Как, сердца исповедь любя, Поэт высказывал себя;

When self-expression gripped his friend;

Свою доверчивую совесть The poet, feasting on confession, Он простодушно обнажал.

Naively poured his secrets out;

Евгений без труда узнал And so Eugene learned all about Его любви младую повесть, The course of youthful love's progression- Обильный чувствами рассказ, A story rich in feelings too, Давно не новыми для нас.

Although to us they're hardly new.

XX Ах, он любил, как в наши лета Уже не любят;

как одна Ah yes, he loved in such a fashion Безумная душа поэта As men today no longer do;

Еще любить осуждена:

As only poets, mad with passion, Всегда, везде одно мечтанье, Still love… because they're fated to.

Одно привычное желанье, He knew one constant source of dreaming, Одна привычная печаль.

One constant wish forever gleaming, Ни охлаждающая даль, Ни долгие лета разлуки, One ever-present cause for pain!

Ни музам данные часы, And neither distance, nor the chain Ни чужеземные красы, Of endless years of separation, Ни шум веселий, ни науки Nor pleasure's rounds, nor learning's well, Души не изменили в нем, Nor foreign beauties' magic spell, Согретой девственным огнем.

Nor yet the Muse, his true vocation, Could alter Lensky's deep desire, XXI His soul aflame with virgin fire.

Чуть отрок, Ольгою плененный, Сердечных мук еще не знав, Он был свидетель умиленный Ее младенческих забав;

When scarce a boy and not yet knowing The torment of a heart in flames, He'd been entranced by Olga growing And fondly watched her girlhood games;

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text В тени хранительной дубравы Beneath a shady park's protection He'd shared her Он разделял ее забавы, frolics with affection. Their fathers, who were friends, И детям прочили венцы had plans To read one day their marriage banns. And Друзья-соседы, их отцы.

deep within her rustic bower, Beneath her parents' В глуши, под сению смиренной, loving gaze, She blossomed in a maiden's ways- A valley Невинной прелести полна, lily come to flower Off where the grass grows dense and В глазах родителей, она high, Unseen by bee or butterfly.

Цвела, как ландыш потаенный, Незнаемый в траве глухой Ни мотыльками, ни пчелой.

XXII Она поэту подарила She gave the poet intimations Of youthful ecstasies Младых восторгов первый сон, unknown, And, filling all his meditations, Drew forth his И мысль об ней одушевила flute's first ardent moan. Farewell, ? golden games' Его цевницы первый стон.

Простите, игры золотые! illusion! He fell in love with dark seclusion, With Он рощи полюбил густые, stillness, stars, the lonely night, And with the moon's Уединенье, тишину, celestial light- That lamp to which we've consecrated A И ночь, и звезды, и луну, thousand walks in evening's calm And countless tears Луну, небесную лампаду, the gentle balm Of secret torments unabated… Today, Которой посвящали мы though, all we see in her Is just another lantern's blur.

Прогулки средь вечерней тьмы, И слезы, тайных мук отраду...

Но нынче видим только в ней Замену тусклых фонарей.

XXIII Forever modest, meek in bearing, As gay as morning's rosy dress, Всегда скромна, всегда послушна, Like any poet-open, caring, Всегда как утро весела, As sweet as love's own soft caress;

Как жизнь поэта простодушна, Как поцелуй любви мила;

Her sky-blue eyes, devoid of guile, Глаза, как небо, голубые, Her flaxen curls, her lovely smile, Улыбка, локоны льняные, Her voice, her form, her graceful stance, Движенья, голос, легкий стан, Oh, Olga's every trait… But glance Все в Ольге... но любой роман In any novel-you'll discover Возьмите и найдете верно Her portrait there;

it's charming, true;

Ее портрет: он очень мил, I liked it once no less than you, Я прежде сам его любил, But round it boredom seems to hover;

Но надоел он мне безмерно.

Позвольте мне, читатель мой, And so, dear reader, grant me pause Заняться старшею сестрой.

To plead her elder sister's cause.

XXIV Ее сестра звалась Татьяна... {13} Her sister bore the name Tatyana. And we now press Впервые именем таким our wilful claim To be the first who thus shall honour A Страницы нежные романа tender novel with that name.* Why not? I like its Мы своевольно освятим.

И что ж? оно приятно, звучно;

intonation;

It has, I know, association With olden days Но с ним, я знаю, неразлучно beyond recall, With humble roots and servants' hall;

But Воспоминанье старины we must grant, though it offend us: Our taste in names Иль девичьей! Мы все должны is less than weak (Of verses I won't even speak);

Признаться: вкусу очень мало Enlightenment has failed to mend us, And all we've У нас и в наших именах learned from its great store Is affectation-nothing (Не говорим уж о стихах);

more.

Нам просвещенье не пристало, И нам досталось от него Жеманство, - больше ничего.

XXV Итак, она звалась Татьяной.

Ни красотой сестры своей, Ни свежестью ее румяной So she was called Tatyana, reader. She lacked that Не привлекла б она очей.

fresh and rosy tone That made her sister's beauty Дика, печальна, молчалива, sweeter And drew all eyes to her alone. A wild Как лань лесная боязлива, creature, sad and pensive, Shy as a doe and Она в семье своей родной Казалась девочкой чужой. apprehensive, Tatyana seemed among her kin A Она ласкаться не умела stranger who had wandered in. She never learned to К отцу, ни к матери своей;

show affection, To hug her parents-either one;

A child Дитя сама, в толпе детей herself, for children's fun She lacked the slightest Играть и прыгать не хотела predilection, And oftentimes she'd sit all day In silence И часто целый день одна at the window bay.

Сидела молча у окна.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XXVI Задумчивость, ее подруга But pensiveness, her friend and treasure Through all От самых колыбельных дней, her years since cradle days, Adorned the course of rural Теченье сельского досуга leisure By bringing dreams before her gaze. She never Мечтами украшала ей.

touched a fragile finger To thread a needle, wouldn't Ее изнеженные пальцы Не знали игл;

склонясь на пяльцы, linger Above a tambour to enrich A linen cloth with Узором шелковым она silken stitch. Mark how the world compels submission:

Не оживляла полотна.

The little girl with docile doll Prepares in play for Охоты властвовать примета, protocol, For every social admonition;

And to her doll, С послушной куклою дитя without demur, Repeats what mama taught to her.

Приготовляется шутя К приличию - закону света, И важно повторяет ей Уроки маменьки своей.

XXVII Но куклы даже в эти годы But dolls were never Tanya's passion, Татьяна в руки не брала;

When she was small she didn't choose Про вести города, про моды To talk to them of clothes or fashion Беседы с нею не вела.

Or tell them all the city news.

И были детские проказы And she was not the sort who glories Ей чужды: страшные рассказы Зимою в темноте ночей In girlish pranks;

but grisly stories Пленяли больше сердце ей.

Quite charmed her heart when they were told Когда же няня собирала On winter nights all dark and cold.

Для Ольги на широкий луг Whenever nanny brought together Всех маленьких ее подруг, Young Olga's friends to spend the day, Она в горелки не играла, Tatyana never joined their play Ей скучен был и звонкий смех, Or games of tag upon the heather;

И шум их ветреных утех.

For she was bored by all their noise, Their laughing shouts and giddy joys.

XXVIII Она любила на балконе Upon her balcony appearing, Предупреждать зари восход, She loved to greet Aurora's show, Когда на бледном небосклоне When dancing stars are disappearing Звезд исчезает хоровод, Against the heavens' pallid glow, И тихо край земли светлеет, И, вестник утра, ветер веет, When earth's horizon softly blushes, И всходит постепенно день.

And wind, the morning's herald, rushes, Зимой, когда ночная тень And slowly day begins its flight.

Полмиром доле обладает, In winter, when the shade of night И доле в праздной тишине, Still longer half the globe encumbers, При отуманенной луне, And 'neath the misty moon on high Восток ленивый почивает, An idle stillness rules the sky, В привычный час пробуждена And late the lazy East still slumbers- Вставала при свечах она.

Awakened early none the less, XXIX By candlelight she'd rise and dress.

Ей рано нравились романы;

Они ей заменяли все;

Она влюблялася в обманы From early youth she read romances, And novels set И Ричардсона и Руссо.

her heart aglow;

She loved the fictions and the fancies Отец ее был добрый малый, Of Richardson and of Rousseau. Her father was a kindly В прошедшем веке запоздалый;

Но в книгах не видал вреда;

fellow- Lost in a past he found more mellow;

But still, Он, не читая никогда, in books he saw no harm, And, though immune to Их почитал пустой игрушкой reading's charm, Deemed it a minor peccadillo;

Nor did И не заботился о том, he care what secret tome His daughter read or kept at Какой у дочки тайный том home Asleep till morn beneath her pillow;

His wife Дремал до утра под подушкой.

herself, we ought to add, For Richardson was simply Жена ж его была сама mad.

От Ричардсона без ума.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XXX Она любила Ричардсона It wasn't that she'd read him, really, Nor was it that Не потому, чтобы прочла, she much preferred To Lovelace Grandison, but merely Не потому, чтоб Грандисона That long ago she'd often heard Her Moscow cousin, Она Ловласу предпочла;

{14} Princess Laura, Go on about their special aura. Her Но в старину княжна Алина, husband at the time was still Her fiance-against her Ее московская кузина, Твердила часто ей об них. will! For she, in spite of family feeling, Had someone В то время был еще жених else for whom she pined- A man whose heart and soul Ее супруг, но по неволе;

and mind She found a great deal more appealing;

This Она вздыхала по другом, Grandison was fashion's pet, A gambler and a guards Который сердцем и умом cadet.

Ей нравился гораздо боле:

Сей Грандисон был славный франт, Игрок и гвардии сержант.

XXXI Как он, она была одета About her clothes one couldn't fault her;

Like him, she Всегда по моде и к лицу;

dressed as taste decreed. But then they led her to the Но, не спросясь ее совета, altar And never asked if she agreed. The clever husband Девицу повезли к венцу.

chose correctly To take his grieving bride directly To his И, чтоб ее рассеять горе, estate, where first she cried (With God knows whom on Разумный муж уехал вскоре every side), Then tossed about and seemed demented;

В свою деревню, где она, Бог знает кем окружена, And almost even left her spouse;

But then she took to Рвалась и плакала сначала, keeping house And settled down and grew contented.

С супругом чуть не развелась;

Thus heaven's gift to us is this: That habit takes the Потом хозяйством занялась, place of bliss.

Привыкла и довольна стала.

Привычка свыше нам дана:

Замена счастию она {15}.

XXXII Привычка усладила горе, 'Twas only habit then that taught her Не отразимое ничем;

The way to master rampant grief;

Открытие большое вскоре And soon a great discovery brought her Ее утешило совсем:

A final and complete relief.

Она меж делом и досугом Betwixt her chores and idle hours Открыла тайну, как супругом She learned to use her woman's powers Самодержавно управлять, To rule the house as autocrat, И все тогда пошло на стать.

Она езжала по работам, And life went smoothly after that.

Солила на зиму грибы, She'd drive around to check the workers, Вела расходы, брила лбы, She pickled mushrooms for the fall, Ходила в баню по субботам, She made her weekly bathhouse call, Служанок била осердясь - She kept the books, she shaved the shirkers,* Все это мужа не спросясь.

She beat the maids when she was cross- And left her husband at a loss.

XXXIII Бывало, писывала кровью Она в альбомы нежных дев, Звала Полиною Прасковью She used to write, with blood, quotations In maidens' И говорила нараспев, albums, thought it keen To speak in singsong Корсет носила очень узкий, intonations, Would call Praskovya 'chere Pauline'. She И русский Н как N французский laced her corset very tightly, Pronounced a Russian n as Произносить умела в нос;

slightly As n in French… and through the nose;

But soon Но скоро все перевелось:

she dropped her city pose: The corset, albums, chic Корсет, альбом, княжну Алину, Стишков чувствительных тетрадь relations, The sentimental verses too, Were quite Она забыла: стала звать forgot;

she bid adieu To all her foreign affectations, Акулькой прежнюю Селину And took at last to coming down In just her cap and И обновила наконец quilted gown.

На вате шлафор и чепец.

XXXIV And yet her husband loved her dearly;

Но муж любил ее сердечно, В ее затеи не входил, In all her schemes he'd never probe;

Во всем ей веровал беспечно, He trusted all she did sincerely А сам в халате ел и пил;

And ate and drank in just his robe.

Покойно жизнь его катилась;

His life flowed on-quite calm and pleasant- Под вечер иногда сходилась With kindly neighbours sometimes present Соседей добрая семья, For hearty talk at evenfall, Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Нецеремонные друзья, Just casual friends who'd often call И потужить, и позлословить, To shake their heads, to prate and prattle, И посмеяться кой о чем.

To laugh a bit at something new;

Проходит время;

между тем And time would pass, till Olga'd brew Прикажут Ольге чай готовить, Some tea to whet their tittle-tattle;

Там ужин, там и спать пора, Then supper came, then time for bed, И гости едут со двора.

And off the guests would drive, well fed.

XXXV Они хранили в жизни мирной Привычки милой старины;

Amid this peaceful life they cherished, They held all У них на масленице жирной ancient customs dear;

At Shrovetide feasts their table Водились русские блины;

flourished With Russian pancakes, Russian cheer;

Twice Два раза в год они говели;

yearly too they did their fasting;

Were fond of songs for Любили круглые качели, fortune-casting, Of choral dances, garden swings. At Подблюдны песни, хоровод;

В день Троицын, когда народ, Trinity, when service brings The people, yawning, in for Зевая, слушает молебен, prayer, They'd shed a tender tear or two Upon their Умильно на пучок зари buttercups of rue. They needed kvas no less than air, Они роняли слезки три;

And at their table guests were served By rank in turn as Им квас как воздух был потребен, each deserved.* И за столом у них гостям Носили блюды по чинам.

XXXVI И так они старели оба.

And thus they aged, as do all mortals.

И отворились наконец Until at last the husband found Перед супругом двери гроба, That death had opened wide its portals, И новый он приял венец.

Through which he entered, newly crowned.

Он умер в час перед обедом, He died at midday's break from labour, Оплаканный своим соседом, Lamented much by friend and neighbour, Детьми и верною женой By children and by faithful wife- Чистосердечней, чем иной.

Он был простой и добрый барин, Far more than some who part this life.

И там, где прах его лежит, He was a kind and simple barin, Надгробный памятник гласит:

And there where now his ashes lie Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, A tombstone tells the passer-by:

Господний раб и бригадир, The humble sinner Dmitry Larin Под камнем сим вкушает мир.

A slave of God and Brigadier Beneath this stone now resteth here.

XXXVII Своим пенатам возвращенный, Владимир Ленский посетил Соседа памятник смиренный, Restored to home and its safekeeping, Young Lensky И вздох он пеплу посвятил;

came to cast an eye Upon his neighbour's place of И долго сердцу грустно было.

sleeping, And mourned his ashes with a sigh. And long "Рооr Yorick! {16} - молвил он уныло. - he stood in sorrow aching;

'Poor Yorick!' then he Он на руках меня держал.

murmured, shaking, 'How oft within his arms I lay, How Как часто в детстве я играл oft in childhood days I'd play With his Ochakov Его Очаковской медалью!

Он Ольгу прочил за меня, decoration!* He destined Olga for my wife And used to Он говорил: дождусь ли дня?.."

say: "Oh grant me, life, To see the day!" '… In И, полный искренней печалью, lamentation, Right then and there Vladimir penned A Владимир тут же начертал funeral verse for his old friend.

Ему надгробный мадригал.

XXXVIII And then with verse of quickened sadness И там же надписью печальной Отца и матери, в слезах, He honoured too, in tears and pain, Почтил он прах патриархальный...

His parents' dust… their memory's gladness… Увы! на жизненных браздах Alas! Upon life's furrowed plain- Мгновенной жатвой поколенья, A harvest brief, each generation, По тайной воле провиденья, By fate's mysterious dispensation, Восходят, зреют и падут;

Arises, ripens, and must fall;

Другие им вослед идут...

Then others too must heed the call.

Так наше ветреное племя For thus our giddy race gains power:

Растет, волнуется, кипит И к гробу прадедов теснит. It waxes, stirs, turns seething wave, Придет, придет и наше время, Then crowds its forebears toward the grave.

И наши внуки в добрый час And we as well shall face that hour Из мира вытеснят и нас!

When one fine day our grandsons true Straight out of life will crowd us too!

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XXXIX Покамест упивайтесь ею, So meanwhile, friends, enjoy your blessing:

Сей легкой жизнию, друзья!

This fragile life that hurries so!

Ее ничтожность разумею Its worthlessness needs no professing, И мало к ней привязан я;

And I'm not loathe to let it go;

Для призраков закрыл я вежды;

I've closed my eyes to phantoms gleaming, Но отдаленные надежды Тревожат сердце иногда: Yet distant hopes within me dreaming Без неприметного следа Still stir my heart at times to flight:

Мне было б грустно мир оставить.

I'd grieve to quit this world's dim light Живу, пишу не для похвал;

And leave no trace, however slender.

Но я бы, кажется, желал I live, I write-not seeking fame;

Печальный жребий свой прославить, And yet, I think, I'd wish to claim Чтоб обо мне, как верный друг, For my sad lot its share of splendour- Напомнил хоть единый звук.

At least one note to linger long, Recalling, like some friend, my song.

XL И чье-нибудь он сердце тронет;

And it may touch some heart with fire;

And thus И, сохраненная судьбой, preserved by fate's decree, The stanza fashioned by my Быть может, в Лете не потонет lyre May yet not drown in Lethe's sea;

Perhaps (a Строфа, слагаемая мной;

Быть может (лестная надежда!), flattering hope's illusion!) Some future dunce with warm Укажет будущий невежда effusion Will point my portrait out and plead: 'This was На мой прославленный портрет a poet, yes indeed!' Accept my thanks and admiration, И молвит: то-то был поэт!

You lover of the Muse's art, ? you whose mind shall Прими ж мои благодаренья, know by heart The fleeting works of my creation, Поклонник мирных аонид, Whose cordial hand shall then be led To pat the old О ты, чья память сохранит man's laurelled head!

Мои летучие творенья, Чья благосклонная рука Потреплет лавры старика!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Chapter Elle etait fille, elle etait amoureuse.

Malfilatre.

Elle etait fille, elle etait amoureuse.* Malfilatre I "Куда? Уж эти мне поэты!" - Прощай, Онегин, мне пора.

"Я не держу тебя;

но где ты 'Ah me, these poets… such a hurry!' 'Goodbye, Onegin… Свои проводишь вечера?" time I went.' 'Well, I won't keep you, have no worry, But - У Лариных. - "Вот это чудно.

where are all your evenings spent?' 'The Larin place.' Помилуй! и тебе не трудно 'What reckless daring! Good God, man, don't you find it Там каждый вечер убивать?" wearing Just killing time that way each night?' 'Why not - Нимало. - "Не могу понять.

at all.'-'Well, serves you right;

I've got the scene in mind Отселе вижу, что такое:

Во-первых (слушай, прав ли я?), so clearly: For starters (tell me if I'm wrong), A simple Простая, русская семья, Russian family throng;

The guests all treated so К гостям усердие большое, sincerely;

With lots of jam and talk to spare. On rain Варенье, вечный разговор and flax and cattle care…' Про дождь, про лен, про скотный двор..."

II - Я тут еще беды не вижу.

"Да скука, вот беда, мой друг". 'Well, where's the harm… the evening passes.' - Я модный свет ваш ненавижу;

'The boredom, brother, there's the harm.' Милее мне домашний круг, 'Well, I despise your upper classes Где я могу... - "Опять эклога!

And like the family circle's charm;

Да полно, милый, ради бога.

It's where I find…'-'More pastoral singing!

Ну что ж? ты едешь: очень жаль.

Enough, old boy, my ears are ringing!

Ах, слушай, Ленский;

да нельзя ль And so you're off… forgive me then.

Увидеть мне Филлиду эту, But tell me Lensky, how and when Предмет и мыслей, и пера, И слез, и рифм et cetera?.. I'll see this Phyllis so provoking- Представь меня". - Ты шутишь. - "Нету".

Who haunts your thoughts and writer's quill, - Я рад. - "Когда же?" - Хоть сейчас.

Your tears and rhymes and what-you-will?

Они с охотой примут нас.

Present me, do.'-'You must be joking!' 'I'm not.'-'Well then, why not tonight?

III They'll welcome us with great delight.' Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Поедем. - Поскакали други, Явились;

им расточены Порой тяжелые услуги 'Let's go.' Гостеприимной старины.

And so the friends departed- And on arrival duly meet Обряд известный угощенья:

That sometimes heavy, but good-hearted, Old-fashioned Несут на блюдечках варенья, Russian welcome treat. The social ritual never changes:

На столик ставят вощаной Кувшин с брусничною водой. The hostess artfully arranges On little dishes her..............

preserves, And on her covered table serves A drink of..............

lingonberry flavour. With folded arms, along the hall,..............

The maids have gathered, one and all, To glimpse the..............

Larins' brand new neighbour;

While in the yard their..............

men reproach Onegin's taste in horse and coach.*..............

IV Они дорогой самой краткой Now home's our heroes' destination, Домой летят во весь опор {17}.

As down the shortest road they fly;

Теперь подслушаем украдкой Let's listen to their conversation Героев наших разговор:

And use a furtive ear to spy.

- Ну что ж, Онегин? ты зеваешь. - 'Why all these yawns, Onegin? Really!' "Привычка, Ленский". - Но скучаешь 'Mere habit, Lensky.'-'But you're clearly Ты как-то больше. - "Нет, равно.

More bored than usual.'-'No, the same.

Однако в поле уж темно;

Скорей! пошел, пошел, Андрюшка! The fields are dark now, what a shame.

Какие глупые места!

Come on, Andryushka, faster, matey!

А кстати: Ларина проста, These stupid woods and fields and streams!

Но очень милая старушка;

Oh, by the way, Dame Larin seems Боюсь: брусничная вода A simple but a nice old lady;

Мне не наделала б вреда.

I fear that lingonberry brew May do me in before it's through.' V Скажи: которая Татьяна?" - Да та, которая, грустна И молчалива, как Светлана, 'But tell me, which one was Tatyana?' 'Why, she who Вошла и села у окна. - with a wistful air- All sad and silent like Svetlana*- "Неужто ты влюблен в меньшую?" Came in and took the window chair.' 'And really you - А что? - "Я выбрал бы другую, prefer the other?' 'Why not?'-'Were I the poet, brother, Когда б я был, как ты, поэт.

I'd choose the elder one instead- Your Olga's look is cold В чертах у Ольги жизни нет.

and dead, As in some dull, Van Dyck madonna;

So round Точь-в-точь в Вандиковой Мадоне:

Кругла, красна лицом она, and fair of face is she, She's like that stupid moon you Как эта глупая луна see, Up in that stupid sky you honour.' Vladimir gave a На этом глупом небосклоне".

curt reply And let the conversation die.

Владимир сухо отвечал И после во весь путь молчал.

VI Меж тем Онегина явленье У Лариных произвело На всех большое впечатленье Meanwhile… Onegin's presentation At Madame Larin's И всех соседей развлекло.

country seat Produced at large a great sensation And Пошла догадка за догадкой.

gave the neighbours quite a treat. They all began to Все стали толковать украдкой, gossip slyly, To joke and comment (rather wryly);

And Шутить, судить не без греха, soon the general verdict ran, That Tanya'd finally found Татьяне прочить жениха;

a man;

Some even knowingly conceded That wedding Иные даже утверждали, plans had long been set, And then postponed till they Что свадьба слажена совсем, Но остановлена затем, could get The stylish rings the couple needed. As far as Что модных колец не достали.

Lensky's wedding stood, They knew they'd settled that О свадьбе Ленского давно for good.

У них уж было решено.

VII Татьяна слушала с досадой Такие сплетни;

но тайком С неизъяснимою отрадой Tatyana listened with vexation Невольно думала о том;

To all this gossip;

but it's true That with a secret exultation, Despite herself she wondered too;

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text И в сердце дума заронилась;

Пора пришла, она влюбилась.

And in her heart the thought was planted… Так в землю падшее зерно Until at last her fate was granted:

Весны огнем оживлено.

She fell in love. For thus indeed Давно ее воображенье, Does spring awake the buried seed.

Сгорая негой и тоской, Long since her keen imagination, Алкало пищи роковой;

With tenderness and pain imbued, Давно сердечное томленье Теснило ей младую грудь;

Had hungered for the fatal food;

Душа ждала... кого-нибудь, Long since her heart's sweet agitation Had choked her maiden breast too much:

VIII Her soul awaited… someone's touch.

И дождалась... Открылись очи;

Она сказала: это он!

Увы! теперь и дни и ночи, And now at last the wait has ended;

Her eyes have И жаркий одинокий сон, Все полно им;

все деве милой opened… seen his face! And now, alas!… she lives Без умолку волшебной силой attended- All day, all night, in sleep's embrace- By Твердит о нем. Докучны ей dreams of him;

each passing hour The world itself with И звуки ласковых речей, magic power But speaks of him. She cannot bear The И взор заботливой прислуги.

way the watchful servants stare, Or stand the sound of В уныние погружена, friendly chatter. Immersed in gloom beyond recall, She Гостей не слушает она pays no heed to guests at all, And damns their idle ways И проклинает их досуги, and patter, Their tendency to just drop in- And talk all Их неожиданный приезд И продолжительный присест. day once they begin.

IX And now with what great concentration To tender novels she retreats, Теперь с каким она вниманьем With what a vivid fascination Читает сладостный роман, Takes in their ravishing deceits!

С каким живым очарованьем Those figures fancy has created Пьет обольстительный обман!

Her happy dreams have animated:

Счастливой силою мечтанья Одушевленные созданья, The lover of Julie Wolmar,* Любовник Юлии Вольмар, Malek-Adhel* and de Linar,* Малек-Адель и де Линар, And Werther, that rebellious martyr, И Вертер, мученик мятежный, And Grandison, the noble lord И бесподобный Грандисон {18}, (With whom today we're rather bored)- Который нам наводит сон, - All these our dreamy maiden's ardour Все для мечтательницы нежной Has pictured with a single grace, В единый образ облеклись, And seen in all… Onegin's face.

В одном Онегине слились.

X And then her warm imagination Perceives herself as heroine - Воображаясь героиной?

Some favourite author's fond creation:

Своих возлюбленных творцов, Clarissa,* Julia,* or Delphine.* Кларисой, Юлией, Дельфиной, She wanders with her borrowed lovers Татьяна в тишине лесов Through silent woods and so discovers Одна с опасной книгой бродит, Within a book her heart's extremes, Она в ней ищет и находит Свой тайный жар, свои мечты, Her secret passions, and her dreams.

Плоды сердечной полноты, She sighs… and in her soul possessing Вздыхает и, себе присвоя Another's joy, another's pain, Чужой восторг, чужую грусть, She whispers in a soft refrain В забвенье шепчет наизусть The letter she would send caressing Письмо для милого героя...

Her hero… who was none the less Но наш герой, кто б ни был он, No Grandison in Russian dress.

Уж верно был не Грандисон.

XI Time was, with grave and measured diction, A fervent author used to show Свой слог на важный лад настроя, The hero in his work of fiction Бывало, пламенный творец Endowed with bright perfection's glow.

Являл нам своего героя He'd furnish his beloved child- Как совершенства образец.

Forever hounded and reviled- Он одарял предмет любимый, With tender soul and manly grace, Всегда неправедно гонимый, Intelligence and handsome face.

Душой чувствительной, умом И привлекательным лицом. And nursing noble passion's rages, Питая жар чистейшей страсти, The ever dauntless hero stood Всегда восторженный герой Prepared to die for love of good;

Готов был жертвовать собой, And in the novel's final pages, И при конце последней части Deceitful vice was made to pay Всегда наказан был порок, And honest virtue won the day.

Добру достойный был венок.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XII А нынче все умы в тумане, But now our minds have grown inactive, Мораль на нас наводит сон, We're put to sleep by talk of 'sin';

Порок любезен - и в романе, Our novels too make vice attractive, И там уж торжествует он.

And even there it seems to win.

Британской музы небылицы Тревожат сон отроковицы, It's now the British Muse's fables И стал теперь ее кумир That lie on maidens' bedside tables Или задумчивый Вампир, And haunt their dreams. They worship now Или Мельмот, бродяга мрачный, The Vampire with his pensive brow, Иль Вечный жид, или Корсар, Or gloomy Melmoth, lost and pleading, Или таинственный Сбогар {19}.

The Corsair, or the Wandering Jew, Лорд Байрон прихотью удачной And enigmatic Sbogar* too.

Облек в унылый романтизм Lord Byron, his caprice succeeding, И безнадежный эгоизм.

Cloaked even hopeless egotism XIII In saturnine romanticism.

Друзья мои, что ж толку в этом?

Быть может, волею небес, Я перестану быть поэтом, But what's the point? I'd like to know it.

В меня вселится новый бес, Perhaps, my friends, by fate's decree, И, Фебовы презрев угрозы, I'll cease one day to be a poet- Унижусь до смиренной прозы;

Тогда роман на старый лад When some new demon seizes me;

Займет веселый мой закат.

And scorning then Apollo's ire Не муки тайные злодейства To humble prose I'll bend my lyre:

Я грозно в нем изображу, A novel in the older vein Но просто вам перескажу Will claim what happy days remain.

Преданья русского семейства, No secret crimes or passions gory Любви пленительные сны Shall I in grim detail portray, Да нравы нашей старины.

But simply tell as best I may A Russian family's age-old story, A tale of lovers and their lot, Of ancient customs unforgot.

XIV Перескажу простые речи Отца иль дяди-старика, I'll give a father's simple greetings, An aged uncle's-in Детей условленные встречи my book;

I'll show the children's secret meetings By У старых лип, у ручейка;

Несчастной ревности мученья, ancient lindens near the brook, Their jealous torments, Разлуку, слезы примиренья, separation, Their tears of reconciliation;

I'll make them Поссорю вновь, и наконец quarrel yet again, But lead them to the altar then. I'll Я поведу их под венец...

think up speeches tenderhearted, Recall the words of Я вспомню речи неги страстной, passion's heat, Those words with which-before the feet Слова тоскующей любви, Of some fair mistress long departed- My heart and Которые в минувши дни tongue once used to soar, But which today I use no У ног любовницы прекрасной more.

Мне приходили на язык, От коих я теперь отвык.

XV Tatyana, O my dear Tatyana!

Татьяна, милая Татьяна!

I shed with you sweet tears too late;

С тобой теперь я слезы лью;

Relying on a tyrant's honour, Ты в руки модного тирана You've now resigned to him your fate.

Уж отдала судьбу свою.

My dear one, you are doomed to perish;

Погибнешь, милая;

но прежде Ты в ослепительной надежде But first in dazzling hope you nourish Блаженство темное зовешь, And summon forth a sombre bliss, Ты негу жизни узнаешь, You learn life's sweetness… feel its kiss, Ты пьешь волшебный яд желаний, And drink the draught of love's temptations, Тебя преследуют мечты:

As phantom daydreams haunt your mind:

Везде воображаешь ты On every side you seem to find Приюты счастливых свиданий;

Retreats for happy assignations;

Везде, везде перед тобой While everywhere before your eyes Твой искуситель роковой.

Your fateful tempter's figure lies.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XVI Тоска любви Татьяну гонит, The ache of love pursues Tatyana;

. She takes a garden И в сад идет она грустить, path and sighs, A sudden faintness comes upon her, She И вдруг недвижны очи клонит, can't go on, she shuts her eyes;

Her bosom heaves, her И лень ей далее ступить.

cheeks are burning, Scarce-breathing lips grow still with Приподнялася грудь, ланиты yearning, Her ears resound with ringing cries, And Мгновенным пламенем покрыты, Дыханье замерло в устах, sparkles dance before her eyes. Night falls;

the moon И в слухе шум, и блеск в очах...

begins parading The distant vault of heaven's hood;

The Настанет ночь;

луна обходит nightingale in darkest wood Breaks out in mournful Дозором дальный свод небес, serenading. Tatyana tosses through the night And wakes И соловей во мгле древес her nurse to share her plight.

Напевы звучные заводит.

Татьяна в темноте не спит И тихо с няней говорит:

XVII "Не спится, няня: здесь так душно!

'I couldn't sleep… ? nurse, it's stifling!

Открой окно да сядь ко мне".

Put up the window… sit by me.' - Что, Таня, что с тобой? - "Мне скучно, 'What ails you, Tanya?'-'Life's so trifling, Поговорим о старине".

Come tell me how it used to be.' - О чем же, Таня? Я, бывало, 'Well, what about it? Lord, it's ages… Хранила в памяти не мало I must have known a thousand pages Старинных былей, небылиц Про злых духов и про девиц;

Of ancient facts and fables too А нынче все мне темно, Таня:

'Bout evil ghosts and girls like you;

Что знала, то забыла. Да, But nowadays I'm not so canny, Пришла худая череда!

I can't remember much of late.

Зашибло... - "Расскажи мне, няня, Oh, Tanya, it's a sorry state;

Про ваши старые года:

I get confused…' - 'But tell me, nanny, Была ты влюблена тогда?" About the olden days… you know, Were you in love then, long ago?' XVIII - И, полно, Таня! В эти лета Мы не слыхали про любовь;

А то бы согнала со света 'Oh, come! Our world was quite another! We'd never Меня покойница свекровь. - heard of love, you see. Why, my good husband's sainted "Да как же ты венчалась, няня?" mother Would just have been the death of me!' 'Then - Так, видно, бог велел. Мой Ваня how'd you come to marry, nanny?' 'The will of God, I Моложе был меня, мой свет, guess… My Danny Was younger still than me, my dear, А было мне тринадцать лет.

Недели две ходила сваха And I was just thirteen that year. The marriage maker К моей родне, и наконец kept on calling For two whole weeks to see my kin, Till Благословил меня отец.

father blessed me and gave in. I got so scared… my Я горько плакала со страха, tears kept falling;

And weeping, they undid my plait, Мне с плачем косу расплели Then sang me to the churchyard gate.

Да с пеньем в церковь повели.

XIX И вот ввели в семью чужую... 'And so they took me off to strangers… Да ты не слушаешь меня... - But you're not even listening, pet.' "Ах, няня, няня, я тоскую, 'Oh, nanny, life's so full of dangers, Мне тошно, милая моя:

I'm sick at heart and all upset, Я плакать, я рыдать готова!.."

I'm on the verge of tears and wailing!' - Дитя мое, ты нездорова;

'My goodness, girl, you must be ailing;

Господь помилуй и спаси!

Dear Lord have mercy. God, I plead!

Чего ты хочешь, попроси...

Just tell me, dearest, what you need.

Дай окроплю святой водою, Ты вся горишь... - "Я не больна: I'll sprinkle you with holy water, Я... знаешь, няня... влюблена".

You're burning up!'-'Oh, do be still, - Дитя мое, господь с тобою! - I'm… you know, nurse… in love, not ill.' И няня девушку с мольбой 'The Lord be with you now, my daughter!' Крестила дряхлою рукой.

And with her wrinkled hand the nurse Then crossed the girl and mumbled verse.

XX "Я влюблена", - шептала снова Старушке с горестью она.

- Сердечный друг, ты нездорова.

'Oh, I'm in love,' again she pleaded With her old friend.

"Оставь меня: я влюблена".

'My little dove, You're just not well, you're overheated.' 'Oh, let me be now… I'm in love.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text И между тем луна сияла ' And all the while the moon was shining And with its И томным светом озаряла murky light defining Tatyana's charms and pallid air, Татьяны бледные красы, Her long, unloosened braids of hair, And drops of tears… И распущенные власы, while on a hassock, Beside the tender maiden's bed, A И капли слез, и на скамейке kerchief on her grizzled head, Sat nanny in her quilted Пред героиней молодой, cassock;

And all the world in silence lay Beneath the С платком на голове седой, moon's seductive ray.

Старушку в длинной телогрейке;

И все дремало в тишине При вдохновительной луне.

XXI И сердцем далеко носилась Far off Tatyana ranged in dreaming, Татьяна, смотря на луну...

Bewitched by moonlight's magic curse… Вдруг мысль в уме ее родилась...

And then a sudden thought came gleaming:

"Поди, оставь меня одну.

Дай, няня, мне перо, бумагу, 'I'd be alone now… leave me, nurse.

Да стол подвинь;

я скоро лягу;

But give me first a pen and paper;

Прости". И вот она одна.

I won't be long… just leave the taper.

Все тихо. Светит ей луна.

Good night.' She's now alone. All's still.

Облокотясь, Татьяна пишет, The moonlight shines upon her sill.

И все Евгений на уме, And propped upon an elbow, writing, И в необдуманном письме Tatyana pictures her Eugene, Любовь невинной девы дышит.

And in a letter, rash and green, Письмо готово, сложено...

Татьяна! для кого ж оно? Pours forth a maiden's blameless plighting.

The letter's ready-all but sent… XXII For whom, Tatyana, is it meant?

Я знал красавиц недоступных, Холодных, чистых, как зима, Неумолимых, неподкупных, I've known great beauties proudly distant, Непостижимых для ума;

As cold and chaste as winter snow;

Дивился я их спеси модной, Их добродетели природной, Implacable, to all resistant, И, признаюсь, от них бежал, Impossible for mind to know;

И, мнится, с ужасом читал I've marvelled at their haughty manner, Над их бровями надпись ада:

Their natural virtue's flaunted banner;

Оставь надежду навсегда {20}.

And I confess, from them I fled, Внушать любовь для них беда, As if in terror I had read Пугать людей для них отрада.

Above their brows the sign of Hades:

Быть может, на брегах Невы Abandon Hope, Who Enter Here!

Подобных дам видали вы.

Their joy is striking men with fear, For love offends these charming ladies.

Perhaps along the Neva's shore You too have known such belles before.

XXIII Среди поклонников послушных Why I've seen ladies so complacent Других причудниц я видал, Самолюбиво равнодушных Before their loyal subjects' gaze, Для вздохов страстных и похвал.

That they would even grow impatient И что ж нашел я с изумленьем?

With sighs of passion and with praise.

Они, суровым повеленьем But what did I, amazed, discover?

Пугая робкую любовь, On scaring off some timid lover Ее привлечь умели вновь With stern behaviour's grim attack, По крайней мере сожаленьем, These creatures then would lure him back!- По крайней мере звук речей By joining him at least in grieving, Казался иногда нежней, И с легковерным ослепленьем By seeming in their words at least Опять любовник молодой More tender to the wounded beast;

Бежал за милой суетой.

And blind as ever, still believing, The youthful lover with his yen XXIV Would chase sweet vanity again.

За что ж виновнее Татьяна?

За то ль, что в милой простоте So why is Tanya, then, more tainted? Is it because her Она не ведает обмана И верит избранной мечте? simple heart Believes the chosen dream she's painted За то ль, что любит без искусства, And in deceit will take no part? Because she heeds the Послушная влеченью чувства, call of passion In such an honest, artless fashion?

Что так доверчива она, Because she's trusting more than proud, And by the Что от небес одарена Heavens was endowed With such a rashness in Воображением мятежным, surrender, With such a lively mind and will, Умом и волею живой, Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text И своенравной головой, И сердцем пламенным и нежным?

And with a spirit never still, And with a heart that's Ужели не простите ей warm and tender? But can't you, friends, forgive her, Вы легкомыслия страстей?

pray, The giddiness of passion's sway?

XXV Кокетка судит хладнокровно, Татьяна любит не шутя The flirt will always reason coldly;

И предается безусловно Tatyana's love is deep and true:

Любви, как милое дитя.

She yields without conditions, boldly- Не говорит она: отложим - As sweet and trusting children do.

Любви мы цену тем умножим, She does not say: 'Let's wait till later Вернее в сети заведем;

To make love's value all the greater Сперва тщеславие кольнем And bind him tighter with our rope;

Надеждой, там недоуменьем Let's prick vainglory first with hope, Измучим сердце, а потом Ревнивым оживим огнем;

And then with doubt in fullest measure А то, скучая наслажденьем, We'll whip his heart, and when it's tame… Невольник хитрый из оков Revive it with a jealous flame;

Всечасно вырваться готов.

For otherwise, grown bored with pleasure, The cunning captive any day Might break his chains and slip away.' XXVI Еще предвижу затрудненья:

Родной земли спасая честь, I face another complication:

Я должен буду, без сомненья, My country's honour will demand Письмо Татьяны перевесть.

Without a doubt a full translation Она по-русски плохо знала, Of Tanya's letter from my hand.

Журналов наших не читала She knew the Russian language badly, И выражалася с трудом Ignored our journals all too gladly, На языке своем родном, And in her native tongue, I fear, Итак, писала по-французски...

Что делать! повторяю вновь: Could barely make her meaning clear;

Доныне дамская любовь And so she turned for love's discussion Не изьяснялася по-русски, To French… There's nothing I can do!

Доныне гордый наш язык A lady's love, I say to you, К почтовой прозе не привык.

Has never been expressed in Russian;

Our mighty tongue, God only knows, Has still not mastered postal prose.

XXVII Я знаю: дам хотят заставить Some would that ladies be required To read in Читать по-русски. Право, страх!

Russian. Dread command! Why, I can picture them Могу ли их себе представить inspired, The Good Samaritan* in hand! I ask you now to С "Благонамеренным" {21} в руках!

tell me truly, You poets who have sinned unduly: Have Я шлюсь на вас, мои поэты;

not those creatures you adore, Those objects of your Не правда ль: милые предметы, verse… and more, Been weak at Russian conversation?

Которым, за свои грехи, Писали втайне вы стихи, And have they not, the charming fools, Distorted Которым сердце посвящали, sweetly all the rules Of usage and pronunciation;

While Не все ли, русским языком yet a foreign language slips With native glibness from Владея слабо и с трудом, their lips?

Его так мило искажали, И в их устах язык чужой Не обратился ли в родной?

XXVIII Не дай мне бог сойтись на бале Иль при разъезде на крыльце С семинаристом в желтой шале Иль с академиком в чепце!

God spare me from the apparition, On leaving some Как уст румяных без улыбки, delightful ball, Of bonneted Academician Or scholar in a Без грамматической ошибки yellow shawl! I find a faultless Russian style Like Я русской речи не люблю.

crimson lips without a smile, Mistakes in grammar Быть может, на беду мою, Красавиц новых поколенье, charm the mind. Perhaps (if fate should prove unkind!) Журналов вняв молящий глас, This generation's younger beauties, Responding to our К грамматике приучит нас;

journals' call, With grammar may delight us all, And Стихи введут в употребленье;

verses will be common duties. But what care I for all Но я... какое дело мне?

they do? To former ways I'll still be true.

Я верен буду старине.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text XXIX Неправильный, небрежный лепет, Неточный выговор речей 29 A careless drawl, a tiny stutter, Some imprecision По-прежнему сердечный трепет of the tongue- Can still produce a lovely flutter Within Произведут в груди моей;

this breast no longer young;

I lack the strength for true Раскаяться во мне нет силы, repentance, And Gallicisms in a sentence Seem sweet Мне галлицизмы будут милы, Как прошлой юности грехи, as youthful sins remote, Or verse that Bogdanovich* Как Богдановича стихи.

wrote. But that will do. My beauty's letter Must occupy Но полно. Мне пора заняться my pen for now;

I gave my word, but, Lord, I vow, Письмом красавицы моей;

Retracting it would suit me better. I know that gentle Я слово дал, и что ж? ей-ей Parny's* lays Are out of fashion nowadays.

Теперь готов уж отказаться.

Я знаю: нежного Парни Перо не в моде в наши дни.

XXX Bard of The Feasts* and languid sorrow, Певец Пиров и грусти томной {22}, If you were with me still, my friend, Когда б еще ты был со мной, Immodestly I'd seek to borrow Я стал бы просьбою нескромной Your genius for a worthy end:

Тебя тревожить, милый мой:

I'd have you with your art refashion Чтоб на волшебные напевы A maiden's foreign words of passion Переложил ты страстной девы And make them magic songs anew.

Иноплеменные слова.

Где ты? приди: свои права Where are you? Come! I bow to you Передаю тебе с поклоном...

And yield my rights to love's translation… Но посреди печальных скал, But there beneath the Finnish sky, Отвыкнув сердцем от похвал, Amid those mournful crags on high, Один, под финским небосклоном, His heart grown deaf to commendation- Он бродит, и душа его Alone upon his way he goes Не слышит горя моего.

And does not heed my present woes.

XXXI Письмо Татьяны предо мною;

Его я свято берегу, Tatyana's letter lies beside me, Читаю с тайною тоскою And reverently I guard it still;

И начитаться не могу.

I read it with an ache inside me Кто ей внушал и эту нежность, And cannot ever read my fill.

И слов любезную небрежность?

Who taught her then this soft surrender, Кто ей внушал умильный вздор, This careless gift for waxing tender, Безумный сердца разговор, И увлекательный и вредный? This touching whimsy free of art, Я не могу понять. Но вот This raving discourse of the heart- Неполный, слабый перевод, Enchanting, yet so fraught with trouble?

С живой картины список бледный I'll never know. But none the less, Или разыгранный Фрейшиц I give it here in feeble dress:

Перстами робких учениц:

A living picture's pallid double, Or Freischutz* played with timid skill By fingers that are learning still.

Письмо Татьяны к Онегину Tatyana's Letter to Onegin Я к вам пишу - чего же боле?

I'm writing you this declaration- What more can I in Что я могу еще сказать?

candour say? It may be now your inclination To scorn Теперь, я знаю, в вашей воле me and to turn away;

But if my hapless situation Evokes Меня презреньем наказать.

some pity for my woe, You won't abandon me, I know. I Но вы, к моей несчастной доле first tried silence and evasion;

Believe me, you 'd have Хоть каплю жалости храня, Вы не оставите меня. never learned My secret shame, had I discerned The Сначала я молчать хотела;

slightest hope that on occasion- But once a week-I'd see Поверьте: моего стыда your face, Behold you at our country place, Might hear Вы не узнали б никогда, you speak a friendly greeting, Could say a word to you;

Когда б надежду я имела and then, Could dream both day and night again Of but Хоть редко, хоть в неделю раз one thing, till our next meeting.

В деревне нашей видеть вас, Чтоб только слышать ваши речи, Вам слово молвить, и потом Все думать, думать об одном They say you like to be alone And find the country И день и ночь до новой встречи.

unappealing;

We lack, I know, a worldly tone, But still, we welcome you with feeling.

Но, говорят, вы нелюдим;

В глуши, в деревне все вам скучно, А мы... ничем мы не блестим, Хоть вам и рады простодушно.

Eugene Onegin by Alexander Pushkin Translated from Russian into English by JAMES E. FALEN Russian-English parallel text Why did you ever come to call?

Зачем вы посетили нас?

In this forgotten country dwelling В глуши забытого селенья I'd not have known you then at all, Я никогда не знала б вас, Nor known this bitter heartache's swelling.

Не знала б горького мученья.

Perhaps, when time had helped in quelling Души неопытной волненья The girlish hopes on which I fed, Смирив со временем (как знать?), I might have found (who knows?) another По сердцу я нашла бы друга, Была бы верная супруга And been a faithful wife and mother, И добродетельная мать.

Contented with the life I led.

Другой!.. Нет, никому на свете Another! No! In all creation There's no one else whom Не отдала бы сердца я!

I'd adore;

The heavens chose my destination And made То в вышнем суждено совете...

me thine for evermore! My life till now has been a То воля неба: я твоя;

token In pledge of meeting you, my friend;

And in your Вся жизнь моя была залогом coming, God has spoken, You'll be my guardian till the Свиданья верного с тобой;

Я знаю, ты мне послан богом, end… До гроба ты хранитель мой...

You filled my dreams and sweetest trances;

As yet Ты в сновиденьях мне являлся unseen, and yet so dear, Незримый, ты мне был уж мил, You stirred me with your wondrous glances, Твой чудный взгляд меня томил, Your voice within my soul rang clear… And then the В душе твой голос раздавался dream came true for me!

Давно... нет, это был не сон!

When you came in, I seemed to waken, I turned to Ты чуть вошел, я вмиг узнала, Вся обомлела, запылала flame, I felt all shaken, And in my heart I cried: It's he!

И в мыслях молвила: вот он!

And was it you I heard replying Не правда ль? я тебя слыхала:

Amid the stillness of the night, Ты говорил со мной в тиши, Or when I helped the poor and dying, Когда я бедным помогала Or turned to heaven, softly crying, Или молитвой услаждала And said a prayer to soothe my plight?

Тоску волнуемой души?

And even now, my dearest vision, И в это самое мгновенье Не ты ли, милое виденье, Did I not see your apparition В прозрачной темноте мелькнул, Flit softly through this lucent night?

Приникнул тихо к изголовью?

Was it not you who seemed to hover Не ты ль, с отрадой и любовью, Above my bed, a gentle lover, Слова надежды мне шепнул?

To whisper hope and sweet delight?

Кто ты, мой ангел ли хранитель, Are you my angel of salvation Или коварный искуситель:

Or hell's own demon of temptation?

Мои сомненья разреши. Be kind and send my doubts away;

Быть может, это все пустое, For this may all be mere illusion, Обман неопытной души!

The things a simple girl would say, И суждено совсем иное...

Pages:     || 2 | 3 | 4 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.