WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Александръ Сергевичъ Пушкинъ.

Русланъ и Людмила.

Текстъ печатается по изданію: А. С. Пушкинъ. Русланъ и Людмила. Съ вступительной статьей П. О. Морозова. С.-Петербургъ :

Просвщеніе, [190?] OCR: Дмитрій Савельевъ 2007 г.

 2 Посвященіе.

Для васъ, души моей царицы, Красавицы, для васъ однихъ Временъ минувшихъ небылицы, Въ часы досуговъ золотыхъ, Подъ шопотъ старины болтливой Рукою врной я писалъ;

Примите жь вы мой трудъ игривый!

Ничьихъ не требуя похвалъ, Счастливъ ужь я надеждой сладкой, Что два съ трепетомъ любви Посмотритъ, можетъ быть, украдкой На псни гршныя мои.

Прологъ.

У лукоморья дубъ зеленый, Златая цпь на дуб томъ:

И днемъ и ночью котъ ученый Все ходитъ по цпи кругомъ;

Идетъ направо — пснь заводитъ, Налво — сказку говоритъ.

Тамъ чудеса: тамъ лшій бродитъ, Русалка на втвяхъ сидитъ;

Тамъ на невдомыхъ дорожкахъ Слды невиданныхъ зврей;

Избушка тамъ на курьихъ ножкахъ Стоитъ безъ оконъ, безъ дверей;

Тамъ лсъ и долъ видній полны;

Тамъ о зар прихлынутъ волны На брегъ песчаный и пустой, И тридцать витязей прекрасныхъ Чредой изъ водъ выходятъ ясныхъ, И съ ними дядька ихъ морской;

Тамъ королевичъ мимоходомъ Плняетъ грознаго царя;

Тамъ въ облакахъ, передъ народомъ, Черезъ лса, черезъ моря Колдунъ несетъ богатыря;

Въ темниц тамъ царевна тужитъ, А бурый волкъ ей врно служитъ;

Тамъ ступа съ Бабою-Ягой Идетъ-бредетъ сама собой;

Тамъ царь Кощей надъ златомъ чахнетъ;

Тамъ русскій духъ... Тамъ Русью пахнетъ!

И тамъ я былъ, и медъ я пилъ,   У моря видлъ дубъ зеленый, Подъ нимъ сидлъ, и котъ ученый Свои мн сказки говорилъ.

Одну я помню — сказку эту Повдаю теперь я свту...

1828.

Пснь первая.

Дла давно минувшихъ дней, Преданья старины глубокой.

Въ толп могучихъ сыновей, Съ друзьями, въ гридниц высокой Владиміръ-солнце пировалъ;

Меньшую дочь онъ выдавалъ За князя храбраго Руслана, И медъ изъ тяжкаго стакана За ихъ здоровье выпивалъ.

Не скоро ли предки наши, Не скоро двигались кругомъ Ковши, серебряныя чаши Съ кипящимъ пивомъ и виномъ.

Они веселье въ сердце лили, Шипла пна по краямъ, Ихъ важно чашники носили И низко кланялись гостямъ.

Слилися рчи въ шумъ невнятный;

Жужжитъ гостей веселый кругъ;

Но вдругъ раздался гласъ пріятный И звонкихъ гуслей бглый звукъ.

Вс смолкли, слушаютъ баяна:

И славитъ сладостный пвецъ Людмилу-прелесть и Руслана И Лелемъ свитый имъ внецъ.

Но, страстью пылкой утомленный, Не стъ, не пьетъ Русланъ влюбленный, На друга милаго глядитъ, Вздыхаетъ, сердится, горитъ И, щипля усъ отъ нетерпнья, Считаетъ каждыя мгновенья.

Въ унынь, съ пасмурнымъ челомъ, За шумнымъ свадебнымъ столомъ Сидятъ три витязя младые;

Безмолвны, за ковшомъ пустымъ, Забыли кубки круговые, И брашна непріятны имъ;

  Не слышатъ вщаго баяна, Потупили смущенный взглядъ:

То три соперника Руслана;

Въ душ несчастные таятъ Любви и ненависти ядъ.

Одинъ — Рогдай, воитель смлый, Мечемъ раздвинувшій предлы Богатыхъ кіевскихъ полей;

Другой — Фарлафъ, крикунъ надменный, Въ пирахъ никмъ не побжденный, Но воинъ скромный средь мечей;

Послдній, полный страстной думы, Младой хазарскій ханъ Ратмиръ.

Вс трое блдны и угрюмы, И пиръ веселый имъ не въ пиръ.

Вотъ, конченъ онъ;

встаютъ рядами, Смшались шумными толпами, И вс глядятъ на молодыхъ:

Невста очи опустила, Какъ будто сердцемъ пріуныла, И свтелъ радостный женихъ.

Но тнь объемлетъ всю природу, Ужь близко къ полночи глухой;

Бояре, задремавъ отъ меду, Съ поклономъ убрались домой.

Женихъ въ восторг, въ упоень:

Ласкаетъ онъ въ воображень Стыдливой двы красоту;

Но съ тайнымъ, грустнымъ умиленьемъ Великій князь благословеньемъ Даруетъ юную чету.

И вотъ, невсту молодую Ведутъ на брачную постель;

Огни погасли... и ночную Лампаду зажигаетъ Лель.

Свершились милыя надежды;

Любви готовятся дары;

Падутъ ревнивыя одежды На цареградскіе ковры...

Вы слышите ль влюбленный шопотъ, И поцлуевъ сладкій звукъ, И прерывающійся ропотъ Послдней робости ?.. Супругъ Восторги чувствуетъ заран;

И вотъ, они настали... Вдругъ Громъ грянулъ, свтъ блеснулъ въ туман,   Лампада гаснетъ, дымъ бжитъ, Кругомъ все смерклось, все дрожитъ, И замерла душа въ Руслан...

Все смолкло. Въ грозной тишин Раздался дважды голосъ странный, И кто-то въ дымной глубин Взвился черне мглы туманной...

И снова теремъ пустъ и тихъ.

Встаетъ испуганный женихъ;

Съ лица катится потъ остылый;

Трепеща, хладною рукой Онъ вопрошаетъ мракъ нмой...

О горе, нтъ подруги милой!

Хватаетъ воздухъ онъ пустой;

Людмилы нтъ во тьм густой, Похищена безвстной силой!

Ахъ, если мученикъ любви Страдаетъ страстью безнадежно, Хоть грустно жить, друзья мои, Однако жить еще возможно.

Но посл долгихъ, долгихъ лтъ Обнять влюбленную подругу, Желаній, слезъ, тоски предметъ, И вдругъ минутную супругу Навкъ утратить... О, друзья, Конечно, лучше бъ умеръ я!

Однако живъ Русланъ несчастный.

Но что сказалъ великій князь?

Сраженный вдругъ молвой ужасной, На зятя гнвомъ распалясь, Его и дворъ онъ созываетъ:

„Гд, гд Людмила?“ вопрошаетъ Съ ужаснымъ, пламеннымъ челомъ.

Русланъ не слышитъ. — „Дти, други!

„Я помню прежнія заслуги:

„О, сжальтесь вы надъ старикомъ!

„Скажите, кто изъ васъ согласенъ „Скакать за дочерью моей?

„Чей подвигъ будетъ не напрасенъ, „Тому — терзайся, плачь, злодй!

„Не могъ сберечь жены своей! — „Тому я дамъ ее въ супруги „Съ полцарствомъ праддовъ моихъ.

„Кто жь вызовется, дти, други?..“ — Я! молвилъ горестный женихъ.

„Я! я!“ воскликнули съ Рогдаемъ   Фарлафъ и радостный Ратмиръ:

„Сейчасъ коней своихъ сдлаемъ, „Мы рады весь изъздить міръ;

„Отецъ нашъ, не продлимъ разлуки;

„Не бойся, демъ за княжной!“ И съ благодарностью нмой Въ слезахъ къ нимъ простираетъ руки Старикъ, измученный тоской.

Вс четверо выходятъ вмст:

Русланъ уныньемъ какъ убитъ;

Мысль о потерянной невст Его терзаетъ и мертвитъ.

Садятся на коней ретивыхъ;

Вдоль береговъ Днпра счастливыхъ Летятъ въ клубящейся пыли;

Уже скрываются вдали;

Ужь всадниковъ не видно бол...

Но долго все еще глядитъ Великій князь въ пустое поле, И думой имъ вослдъ летитъ.

Русланъ томился молчаливо, И мысль, и память потерявъ.

Черезъ плечо глядя спсиво И важно подбочась, Фарлафъ Надувшись, халъ за Русланомъ.

Онъ говоритъ: „Насилу я „На волю вырвался, друзья!

„Ну, скоро ль встрчусь съ великаномъ?

„Ужь то-то крови будетъ течь, „Ужь то-то жертвъ любви ревнивой!..

„Повеселись, мой врный мечъ, „Повеселись, мой конь ретивый!“ Хазарскій ханъ, въ ум своемъ Уже Людмилу обнимая, Едва не пляшетъ надъ сдломъ;

Въ немъ кровь играетъ молодая, Огня надежды полонъ взоръ;

То скачетъ онъ во весь опоръ, То дразнитъ бгуна лихого, Кружитъ, подъемлетъ на дыбы, Иль дерзко мчитъ на холмы снова.

Рогдай угрюмъ, молчитъ — ни слова...

Страшась невдомой судьбы И мучась ревностью напрасной,   Всхъ больше безпокоенъ онъ, И часто взоръ его ужасный На князя мрачно устремленъ.

Соперники одной дорогой Вс вмст дутъ цлый день.

Днпра сталъ теменъ брегъ отлогій;

Съ востока льется ночи тнь;

Туманы надъ Днпромъ глубокимъ;

Пора конямъ ихъ отдохнуть.

Вотъ, подъ горой путемъ широкимъ Широкій перескся путь.

„Разъдемся, пора!“ сказали, „Безвстной ввримся судьб“.

И каждый конь, не чуя стали, По вол путь избралъ себ.

Что длаешь, Русланъ несчастный, Одинъ въ пустынной тишин?

Людмилу, свадьбы день ужасный, Все, мнится, видлъ ты во сн!

На брови мдный шлемъ надвинувъ, Изъ мощныхъ рукъ узду покинувъ, Ты шагомъ дешь межь полей, И медленно въ душ твоей Надежда гибнетъ, гаснетъ вра...

Но вдругъ предъ витяземъ пещера;

Въ пещер свтъ. Онъ прямо къ ней Идетъ подъ дремлющіе своды, Ровесники самой природы.

Вошелъ съ уныньемъ;

что же зритъ?

Въ пещер старецъ: ясный видъ, Спокойный взоръ, брада сдая;

Лампада передъ нимъ горитъ;

За древней книгой онъ сидитъ, Ее внимательно читая.

— Добро пожаловать, мой сынъ!

Сказалъ съ улыбкой онъ Руслану:

— Ужь двадцать лтъ я здсь одинъ Во мрак старой жизни вяну;

Но наконецъ дождался дня, Давно предвидннаго мною.

Мы вмст сведены судьбою;

Садись и выслушай меня.

Русланъ, лишился ты Людмилы;

Твой твердый духъ теряетъ силы;

Но зла промчится быстрый мигъ:

  На время рокъ тебя постигъ.

Съ надеждой, врою веселой Иди на все, не унывай;

Впередъ! мечемъ и грудью смлой Свой путь на полночь пробивай.

— Узнай, Русланъ: твой оскорбитель — Волшебникъ страшный Черноморъ, Красавицъ давній похититель, Полнощныхъ обладатель горъ.

Еще ничей въ его обитель Не проникалъ донын взоръ;

Но ты, злыхъ козней истребитель, Въ нее ты вступишь, и злодй Погибнетъ отъ руки твоей!

Теб сказать не долженъ бол.

Судьба твоихъ грядущихъ дней, Мой сынъ, въ твоей отнын вол.

Нашъ витязь старцу палъ къ ногамъ, И въ радости лобзаетъ руку.

Свтлетъ міръ его очамъ, И сердце позабыло муку.

Вновь ожилъ онъ, — и вдругъ опять На вспыхнувшемъ лиц кручина...

— Ясна тоски твоей причина, Но грусть не трудно разогнать, — Сказалъ старикъ: теб ужасна Любовь сдого колдуна;

Спокойся, знай — она напрасна И юной дв не страшна.

Онъ звзды сводитъ съ небосклона, Онъ свистнетъ — задрожитъ луна;

Но противъ времени закона Его наука не сильна.

Ревнивый, трепетный хранитель Замковъ безжалостныхъ дверей, Онъ только немощный мучитель Прелестной плнницы своей:

Вокругъ нея онъ молча бродитъ, Клянетъ жестокій жребій свой...

Но, добрый витязь, день проходитъ, А нуженъ для тебя покой.

Русланъ на мягкій мохъ ложится Предъ умирающимъ огнемъ;

Онъ ищетъ позабыться сномъ, Вздыхаетъ, медленно вертится...

  Напрасно! Витязь, наконецъ:

„Не спится что-то, мой отецъ!

„Что длать! боленъ я душою, „И сонъ не въ сонъ какъ тошно жить!

„Позволь мн сердце освжить „Твоей бесдою святою.

„Прости мн дерзостный вопросъ, „Откройся: кто ты, благодатный, „Судьбы наперсникъ непонятный?

„Въ пустыню кто тебя занесъ?“ Вздохнувъ съ улыбкою печальной, Старикъ въ отвтъ: Любезный сынъ, Ужь я забылъ отчизны дальной Угрюмый край. Природный финнъ, Въ долинахъ, намъ однимъ извстныхъ, Гоняя стадо селъ окрестныхъ, Въ безпечной юности я зналъ Одн дремучія дубравы, Ручьи, пещеры нашихъ скалъ, Да дикой бдности забавы.

Но жить въ отрадной тишин Дано не долго было мн.

— Тогда близь нашего селенья, Какъ милый цвтъ уединенья, Жила Наина. Межь подругъ Она гремла красотою.

Однажды, утренней порою, Свои стада на темный лугъ Я гналъ, волынку надувая;

Передо мной шумлъ потокъ;

Одна, красавица младая На берегу плела внокъ.

Меня влекла моя судьбина...

Ахъ, витязь, то была Наина!

Я къ ней — и пламень роковой За дерзкій взоръ мн былъ наградой, И я любовь узналъ душой, Съ ея небесною отрадой, Съ ея мучительной тоской.

— Умчалась года половина;

Я съ трепетомъ открылся ей, Сказалъ: „Люблю тебя, Наина!“ Но робкой горести моей Наина съ гордостью внимала, Лишь прелести свои любя,   И равнодушно отвчала:

„Пастухъ, я не люблю тебя!“ — И все мн дико, мрачно стало:

Родная куща, тнь дубровъ, Веселы игры пастуховъ — Ничто тоски не утшало.

Въ унынь сердце сохло, вяло;

И, наконецъ, задумалъ я Оставить финскія поля, Морей неврныя пучины Съ дружиной братской переплыть, И бранной славой заслужить Вниманье гордое Наины.

Я вызвалъ смлыхъ рыбаковъ Искать опасностей и злата.

Впервые тихій край отцовъ Услышалъ бранный звукъ булата.

И шумъ немирныхъ челноковъ.

Я вдаль уплылъ, надежды полный, Съ толпой безстрашныхъ земляковъ;

Мы десять лтъ снга и волны Багрили кровію враговъ.

Молва неслась: цари чужбины Страшились дерзости моей, Ихъ горделивыя дружины Бжали сверныхъ мечей.

Мы весело, мы грозно бились, Длили дани и дары, И съ побжденными садились За дружелюбные пиры.

Но сердце, полное Наиной, Подъ шумомъ битвы и пировъ Томилось тайною кручиной, Искало финскихъ береговъ.

„Пора домой, сказалъ я, други!

„Повсимъ праздныя кольчуги „Подъ снью хижины родной“.

Сказалъ — и весла зашумли;

И, страхъ оставя за собой, Въ заливъ отчизны дорогой Мы съ гордой радостью влетли.

— Сбылись давнишнія мечты, Сбылися пылкія желанья!

Минута сладкаго свиданья, И для меня блеснула ты!

Къ ногамъ красавицы надменной   Принесъ я мечъ окровавленный, Кораллы, злато и жемчугъ;

Предъ нею, страстью упоенный, Безмолвнымъ роемъ окруженный Ея завистливыхъ подругъ, Стоялъ я плнникомъ послушнымъ;

Но два скрылась отъ меня, Примолвя съ видомъ равнодушнымъ:

„Герой, я не люблю тебя!“ *) — Къ чему разсказывать, мой сынъ, Чего пересказать нтъ силы?

Ахъ, и теперь одинъ, одинъ, Душой уснувъ, въ дверяхъ могилы, Я помню горесть, и порой, Какъ о минувшемъ мысль родится, По бород моей сдой Слеза тяжелая катится.

— Но слушай: въ родин моей, Между пустынныхъ рыбарей Наука дивная таится.

Подъ кровомъ вчной тишины, Среди лсовъ, въ глуши далекой Живутъ сдые колдуны;

Къ предметамъ мудрости высокой Вс мысли ихъ устремлены;

Все слышитъ голосъ ихъ ужасный, Что было и что будетъ вновь, И грозной вол ихъ подвластны И гробъ, и самая любовь.

— И я, любви искатель жадный, Ршился въ грусти безотрадной Наину чарами привлечь, И въ гордомъ сердц двы хладной Любовь волшебствами зажечь.

Спшилъ въ объятія свободы, Въ уединенный мракъ лсовъ;

И тамъ, въ учень колдуновъ, Провелъ невидимые годы.

*)  Посл этихъ стиховъ въ изданіи 1820 г. было еще:

— Русланъ, не знаешь ты мученья Любви, отверженной навкъ.

Увы! ты не сносилъ презрнья.

И что же, странный человкъ!

И ты жь тоскою сердце губишь.

Счастливецъ! ты любимъ, какъ любишь!

  Насталъ давно желанный мигъ, И тайну страшную природы Я свтлой мыслію постигъ:

Узналъ я силу заклинаньямъ;

Внецъ любви, внецъ желаньямъ!

„Теперь, Наина, ты моя!

„Побда наша!“ думалъ я.

Но въ самомъ дл побдитель Былъ рокъ, упорный мой гонитель.

— Въ мечтахъ надежды молодой, Въ восторг пылкаго желанья, Творю поспшно заклинанья, Зову духовъ — и въ тьм лсной *) Стрла промчалась громовая, Волшебный вихорь поднялъ вой, Земля вздрогнула подъ ногой...

И вдругъ сидитъ передо мной Старушка дряхлая, сдая, Глазами впалыми сверкая, Съ горбомъ, съ трясучей головой, Печальной ветхости картина.

Ахъ, витязь, то была Наина!..

Я ужаснулся и молчалъ, Глазами страшный призракъ мрилъ, Въ сомннь все еще не врилъ, И вдругъ заплакалъ, закричалъ:

„Возможно ль! ахъ, Наина, ты ли?

„Наина, гд твоя краса?

„Скажи, ужели небеса „Тебя такъ страшно измнили?

„Скажи, давно ль, оставя свтъ „Разстался я съ душой и съ милой?

„Давно ли?.. — „Ровно сорокъ лтъ!“ Былъ двы роковой отвтъ:

„Сегодня семьдесятъ мн било.

„Что длать?“ мн пищитъ она:

„Толпою годы пролетли, „Прошла моя, твоя весна — „Мы оба постарть успли.

*)  Вмсто этихъ четырехъ стиховъ въ изд. 1820 г. было:

Въ надежд сладостныхъ отрадъ, Въ восторг пылкаго желанья, Творю поспшно заклинанья, Зову духовъ — и, виноватъ!

Безумный, дерзостный губитель, Достойный Черномора братъ, Я сталъ Наины похититель:

Лишь загадалъ, во тьм лсной...

  „Но, другъ, послушай: не бда „Неврной младости утрата.

„Конечно, я теперь сда, „Немножко, можетъ быть, горбата, „Не то, что въ старину была, „Не такъ жива, не такъ мила;

„За то (прибавила болтунья) „Открою тайну: я колдунья!“ — И было въ самомъ дл такъ Нмой, недвижный передъ нею, Я совершенный былъ дуракъ Со всей премудростью моею.

— Но вотъ ужасно: колдовство Вполн свершилось, по несчастью:

Мое сдое божество Ко мн пылало новой страстью.

Скрививъ улыбкой страшный ротъ, Могильнымъ голосомъ уродъ Бормочетъ мн любви признанье.

Вообрази мое страданье!

Я трепеталъ, потупя взоръ;

Она сквозь кашель продолжала Тяжелый, страстный разговоръ:

„Такъ, сердце я теперь узнала;

„Я вижу, врный другъ, оно „Для нжной страсти рождено;

„Проснулись чувства, я сгораю, „Томлюсь желаньями любви...

„Приди въ объятія мои...

„О, милый, милый, умираю!..“ — И между тмъ она, Русланъ, Мигала томными глазами, И между тмъ за мой кафтанъ Держалась тощими руками;

И между тмъ — я обмиралъ, Отъ ужаса зажмуря очи;

И вдругъ терпть не стало мочи;

Я съ крикомъ вырвался, бжалъ.

Она во слдъ: „ О недостойный !

„Ты возмутилъ мой вкъ спокойный, „Невинной двы ясны дни!

„Добился ты любви Наины, „И презираешь — вотъ мужчины!

„Измной дышутъ вс они!

„Увы, сама себя вини;

  „Онъ обольстилъ меня, несчастный!

„Я отдалась любови страстной...

„Измнникъ! извергъ! о позоръ!

Но трепещи, двичій воръ!“ — Такъ мы разстались. Съ этихъ поръ Живу въ своемъ уединень Съ разочарованной душой, И въ мір старцу утшенье Природа, мудрость и покой.

Уже зоветъ меня могила;

Но чувства прежнія свои Еще старушка не забыла, И пламя позднее любви Съ досады въ злобу превратила.

Душою черной зло любя, Колдунья старая, конечно, Возненавидитъ и тебя;

Но горе на земл не вчно. — Нашъ витязь съ жадностью внималъ Разсказы старца;

ясны очи Дремотой легкой не смыкалъ, И тихаго полета ночи Въ глубокой дум не слыхалъ.

Но день блистаетъ лучезарный...

Со вздохомъ витязь благодарный Объемлетъ старца-колдуна;

Душа надеждою полна;

Выходитъ вонъ. Ногами стиснулъ Русланъ заржавшаго коня, Въ сдл оправился, присвистнулъ:

„Отецъ мой, не оставь меня!“ И скачетъ по пустому лугу.

Сдой мудрецъ младому другу Кричитъ вослдъ: „Счастливый путь!

„Прости, люби свою супругу, „Совтовъ старца не забудь!“ Пснь вторая.

Соперники въ искусств брани, Не знайте мира межь собой;

Несите мрачной слав дани И упивайтеся враждой!

Пусть міръ предъ вами цпенетъ, Дивяся грознымъ торжествамъ:

Никто о васъ не пожалетъ, Никто не помшаетъ вамъ.

  Соперники другого рода, Вы, рыцари парнасскихъ горъ, Старайтесь не смшить народа Нескромнымъ шумомъ вашихъ ссоръ;

Бранитесь, только осторожно.

Но вы, соперники въ любви, Живите дружно, если можно.

Поврьте мн, друзья мои:

Кому судьбою непремнной Двичье сердце суждено, Тотъ будетъ милъ на зло вселенной;

Сердиться глупо и гршно *) Когда Рогдай неукротимый, Глухимъ предчувствіемъ томимый, Оставя спутниковъ своихъ, Пустился въ край уединенный, И халъ межь пустынь лсныхъ, Въ глубоку думу погруженный, — Злой духъ тревожилъ и смущалъ Его тоскующую душу, И витязь пасмурный шепталъ:

„Убью!.. преграды вс разрушу...

„Русланъ!.. узнаешь ты меня...

„Теперь-то двица поплачетъ...“ И вдругъ, поворотивъ коня, Во весь опоръ назадъ онъ скачетъ.

Въ то время доблестный Фарлафъ, Все утро сладко продремавъ, Укрывшись отъ лучей полдневныхъ, У ручейка, наедин, Для подкрпленья силъ душевныхъ, Обдалъ въ мирной тишин.

Какъ вдругъ, онъ видитъ, кто-то въ пол, Какъ буря, мчится на кон;

И, времени не тратя бол, Фарлафъ, покинувъ свой обдъ, Копье, кольчугу, шлемъ, перчатки, Вскочилъ въ сдло, и безъ оглядки Летитъ — а тотъ за нимъ вослдъ.

„Остановись, бглецъ безчестный!“ Кричитъ Фарлафу неизвстный:

*)  Въ изд. 1820 г. было прибавлено:

Ужели Богъ намъ далъ одно Въ подлунномъ мір наслажденье?

Намъ остаются въ утшенье Война, и музы, и вино.

  „Презрнный, дай себя догнать!

„Дай голову съ тебя сорвать!“ Фарлафъ, узнавши гласъ Рогдая, Со страха скорчась, обмиралъ И, врной смерти ожидая, Коня еще быстре гналъ.

Такъ точно заяцъ торопливый, Прижавши уши боязливо, По кочкамъ, полемъ, сквозь лса Скачками мчится ото пса.

На мст славнаго побга Весной растопленнаго снга Потоки мутные текли И рыли влажну грудь земли.

Ко рву примчался конь ретивый, Взмахнулъ хвостомъ и блой гривой, Бразды стальныя закусилъ И черезъ ровъ перескочилъ;

Но робкій всадникъ вверхъ ногами Свалился тяжко въ грязный ровъ, Земли не взвидлъ съ небесами, И смерть принять ужь былъ готовъ.

Рогдай къ оврагу подлетаетъ;

Жестокій мечъ ужь занесенъ;

„Погибни, трусъ! умри!“ вщаетъ...

Вдругъ узнаетъ Фарлафа онъ;

Глядитъ, — и руки опустились;

Досада, изумленье, гнвъ Въ его чертахъ изобразились;

Скрипя зубами, онмвъ, Герой, съ поникшею главою Скорй отъхавъ ото рва, Бсился... но едва-едва Самъ не смялся надъ собою.

Тогда онъ встртилъ подъ горой Старушечку, чуть-чуть живую, Горбатую, совсмъ сдую.

Она дорожною клюкой Ему на сверъ указала:

„Ты тамъ найдешь его“, сказала.

Рогдай весельемъ закиплъ И къ врной смерти полетлъ.

А нашъ Фарлафъ? Во рву остался, Дохнуть не смя;

про себя Онъ, лежа, думалъ: „Живъ ли я?

„Куда соперникъ злой двался?“   Вдругъ слышитъ прямо надъ собой Старухи голосъ гробовой:

„Встань, молодецъ, все тихо въ пол;

„Ты никого не встртишь бол;

„Я привела теб коня;

„Вставай, послушайся меня“.

Смущенный витязь поневол Ползкомъ оставилъ грязный ровъ;

Окрестность робко озирая, Вздохнулъ и молвилъ, оживая:

„Ну, слава Богу, я здоровъ!“ „Поврь!“ старуха продолжала:

„Людмилу мудрено сыскать;

„Она далеко забжала;

„Не намъ съ тобой ее достать.

„Опасно разъзжать по свту;

„Ты, право, будешь самъ не радъ.

„Послдуй моему совту, „Ступай тихохонько назадъ.

„Подъ Кіевомъ, въ уединень, „Въ своемъ наслдственномъ селень, „Останься лучше безъ заботъ:

„Отъ насъ Людмила не уйдетъ“.

Сказавъ, исчезла. Въ нетерпнь Благоразумный нашъ герой Тотчасъ отправился домой, Сердечно позабывъ о слав И даже о княжн младой;

И шумъ малйшій по дубрав, Полетъ синицы, ропотъ водъ Его бросали въ жаръ и потъ.

Межь тмъ Русланъ далеко мчится;

Въ глуши лсовъ, въ глуши полей Привычной думою стремится Къ Людмил, радости своей, И говоритъ: „Найду-ли друга?

„Гд ты, души моей супруга?

„Увижу ль я твой свтлый взоръ?

„Услышу ль нжный разговоръ?

„Иль суждено, чтобъ чародя „Ты вчной плнницей была „И, скорбной двою старя, „Въ темниц мрачной отцвла?

„Или соперникъ дерзновенный   „Придетъ?.. Нтъ, нтъ, мой другъ безцнный, „Еще при мн мой врный мечъ, „Еще глава не пала съ плечъ“.

Однажды, темною порою, По камнямъ, берегомъ крутымъ Нашъ витязь халъ надъ ркою.

Все утихало. Вдругъ за нимъ Стрлы мгновенное жужжанье, Кольчуги звонъ, и крикъ, и ржанье, И топотъ по полю глухой...

„Стой!“ грянулъ голосъ громовой.

Онъ оглянулся: въ пол чистомъ, Поднявъ копье, летитъ со свистомъ Свирпый всадникъ — и грозой Помчался князь ему навстрчу.

„Ага! догналъ тебя! постой!“ Кричитъ наздникъ удалой:

„Готовься, другъ, на смертну счу;

„Теперь ложись средь здшнихъ мстъ.

„А тамъ ищи своихъ невстъ“.

Русланъ вспылалъ, вздрогнулъ отъ гнва;

Онъ узнаетъ сей буйный гласъ...

Друзья мои, а наша два?

Оставимъ витязей на часъ;

О нихъ опять я вспомню вскор;

А то давно пора бы мн Подумать о младой княжн И объ ужасномъ Черномор.

Моей причудливой мечты Наперсникъ иногда нескромный, Я разсказалъ, какъ ночью темной Людмилы нжной красоты Отъ воспаленнаго Руслана Сокрылись вдругъ среди тумана.

Несчастная! когда злодй, Рукою мощною своей Тебя сорвавъ съ постели брачной, Взвился какъ вихорь къ облакамъ Сквозь тяжкій дымъ и воздухъ мрачный, И вдругъ умчалъ къ своимъ горамъ, — Ты чувствъ и памяти лишилась, И въ страшномъ замк колдуна, Безмолвна, трепетна, блдна, Въ одно мгновенье очутилась.

  Съ порога хижины моей Такъ видлъ я, средь лтнихъ дней, Когда за курицей трусливой Султанъ курятника спсивый, Птухъ мой по двору бжалъ И сладострастными крылами Уже подругу обнималъ;

Надъ ними хитрыми кругами Цыплятъ селенья старый воръ, Пріявъ губительныя мры, Носился, плавалъ коршунъ срый, И палъ какъ молнія на дворъ.

Взвился, летитъ. Въ когтяхъ ужасныхъ Во тьму разслинъ безопасныхъ Уноситъ бдную злодй.

Напрасно, горестью своей И хладнымъ страхомъ пораженный, Зоветъ любовницу птухъ...

Онъ видитъ лишь летучій пухъ, Летучимъ втромъ занесенный.

До утра юная княжна Лежала, тягостнымъ забвеньемъ, Какъ будто страшнымъ сновидньемъ, Объята;

наконецъ она Очнулась, пламеннымъ волненьемъ И смутнымъ ужасомъ полна;

Душой летитъ за наслажденьемъ, Кого-то ищетъ съ упоеньемъ:

„Гд жь милый“, шепчетъ, „гд супругъ?“ Зоветъ — и помертвла вдругъ.

Глядитъ съ боязнію вокругъ...

Людмила, гд твоя свтлица? *) Лежитъ несчастная двица Среди подушекъ пуховыхъ, Подъ гордой снью балдахина;

Завсы, пышная перина Въ кистяхъ, въ узорахъ дорогихъ;

Повсюду ткани парчевыя;

Играютъ яхонты, какъ жаръ;

Кругомъ курильницы златыя Подъемлютъ ароматный паръ;

Довольно... благо, мн не надо *)  Въ изданіи 1820 г. прибавлено:

Гд ложе радости младой?

Одна, съ ужасной тишиной Лежитъ... и т. д.

  Описывать волшебный домъ:

Уже давно Шехеразада Меня предупредила въ томъ.

Но свтлый теремъ не отрада, Когда не видимъ друга въ немъ *).

Три двы красоты чудесной Въ одежд легкой и прелестной Княжн явились, подошли И поклонились до земли.

Тогда неслышными шагами Одна поближе подошла;

Княжн воздушными перстами Златую косу заплела Съ искусствомъ, въ наши дни не новымъ, И обвила внцомъ перловымъ Окружность блднаго чела.

За нею, скромно взоръ склоняя, Потомъ приблизилась другая:

Лазурный, пышный сарафанъ Одлъ Людмилы стройный станъ;

Покрылись кудри золотыя, И грудь, и плечи молодыя Фатой, прозрачной какъ туманъ.

Покровъ завистливый лобзаетъ Красы, достойныя небесъ, И обувь легкая сжимаетъ Дв ножки, чудо изъ чудесъ.

Княжн послдняя двица Жемчужный поясъ подаетъ.

Межь тмъ незримая пвица Веселы псни ей поетъ.

Увы! Ни камни ожерелья, Ни сарафанъ, ни перловъ рядъ, Ни псни лести и веселья Ея души не веселятъ;

Напрасно зеркало рисуетъ *)  Дале въ изданіи 1820 г. читалось:

Вы знаете, что наша два Была одта въ эту ночь, По обстоятельствамъ, точь-въ-точь Какъ наша прабабушка Ева.

Нарядъ невинный и простой.

Нарядъ Амура и природы!

Какъ жаль, что вышелъ онъ изъ моды!

Предъ изумленною княжной Три двы красоты чудесной Въ одежд легкой и прелестной Явились, молча подошли...

  Ея красы, ея нарядъ;

Потупя неподвижный взглядъ Она молчитъ, она тоскуетъ.

Т, кои, правду возлюбя, На темномъ сердца дн читали, Конечно, знаютъ про себя, Что если женщина въ печали, Сквозь слезъ, украдкой, какъ-нибудь, На зло привычк и разсудку, Забудетъ въ зеркало взглянуть — То грустно ей ужь не на шутку.

Но вотъ, Людмила вновь одна.

Не зная, что начать, она Къ окну ршетчату подходитъ, И взоръ ея печально бродитъ Въ пространств пасмурной дали.

Все мертво. Снжныя равнины Коврами яркими легли;

Стоятъ угрюмыхъ горъ вершины Въ однообразной близн, И дремлютъ въ вчной тишин;

Кругомъ не видно дымной кровли, Не видно путника въ снгахъ, И звонкій рогъ веселой ловли Въ пустынныхъ не трубитъ горахъ;

Лишь изрдка съ унылымъ свистомъ Бунтуетъ вихорь въ пол чистомъ, И на краю сдыхъ небесъ Качаетъ обнаженный лсъ.

Въ слезахъ отчаянья, Людмила Отъ ужаса лицо закрыла.

Увы, что ждетъ ее теперь?

Бжитъ въ серебряную дверь;

Она съ музыкой отворилась, И наша два очутилась Въ саду. Плнительный предлъ:

Прекрасне садовъ Армиды И тхъ, которыми владлъ Царь Соломонъ иль князь Тавриды.

Предъ нею зыблются, шумятъ Великолпныя дубровы;

Аллеи пальмъ и лсъ лавровый, И благовонныхъ миртовъ рядъ, И кедровъ гордыя вершины, И золотые апельсины   Зерцаломъ водъ отражены;

Пригорки, рощи и долины Весны огнемъ оживлены;

Съ прохладой вьется втеръ майскій Средь очарованныхъ полей, И свищетъ соловей китайскій Во мрак трепетныхъ втвей;

Летятъ алмазные фонтаны Съ веселымъ шумомъ къ облакамъ;

Подъ ними блещутъ истуканы И, мнится, живы;

Фидій самъ, Питомецъ Феба и Паллады, Любуясь ими, наконецъ Свой очарованный рзецъ Изъ рукъ бы выронилъ съ досады.

Дробясь о мраморны преграды, Жемчужной, огненной дугой Валятся, плещутъ водопады;

И ручейки въ тни лсной Чуть вьются сонною волной.

Пріютъ покоя и прохлады, Сквозь вчну зелень здсь и тамъ Мелькаютъ свтлыя бесдки;

Повсюду розъ живыя втки Цвтутъ и дышутъ по тропамъ.

Но безутшная Людмила Идетъ, идетъ, и не глядитъ;

Волшебства роскошь ей постыла, Ей грустенъ нги свтлый видъ*).

Куда — сама не зная, бродитъ, Волшебный садъ кругомъ обходитъ, Свободу горькимъ давъ слезамъ, И взоры мрачные возводитъ Къ неумолимымъ небесамъ.

Вдругъ освтился взоръ прекрасной;

Къ устамъ она прижала перстъ;

Казалось, умыселъ ужасный Рождался... Страшный путь отверстъ:

Высокій мостикъ надъ потокомъ Предъ ней виситъ на двухъ скалахъ;

*) Въ изданіи 1820 г. это мсто читалось такъ:

Цвтутъ и дышутъ по тропамъ Усяннымъ пескомъ алмазнымь;

Игривымъ и разнообразнымъ Волшебствомъ дивный садъ блеститъ, Но безутшная Людмила Идетъ, идетъ и не глядитъ;

Ей роскошь свтлая постыла, Ей грустенъ нги пышный видъ...

  Въ унынь тяжкомъ и глубокомъ Она подходитъ — и въ слезахъ На воды шумныя взглянула, Ударила, рыдая, въ грудь, Въ волнахъ ршила утонуть — Однако въ воды не прыгнула И дал продолжала путь *).

Моя прекрасная Людмила, По солнцу бгая съ утра, Устала, слезы осушила, Въ душ подумала: пора!

На травку сла, оглянулась — И вдругъ надъ нею снь шатра, Шумя, съ прохладой развернулась;

Обдъ роскошный передъ ней;

Приборъ изъ яркаго кристалла;

И въ тишин изъ-за втвей Незрима арфа заиграла.

Дивится плнная княжна;

Но втайн думаетъ она:

„Вдали отъ милаго, въ невол, „Зачмъ мн жить на свт бол?

„О ты, чья гибельная страсть „Меня терзаетъ и лелетъ!

„ Мн не страшна злодя власть:

„Людмила умереть уметъ!

„Не нужно мн твоихъ шатровъ, „Ни скучныхъ псенъ, ни пировъ — „Не стану сть, не буду слушать, „Умру среди твоихъ садовъ!“ Подумала—и стала кушать.

Княжна встаетъ, и вмигъ шатеръ, И пышной роскоши приборъ, И звуки арфы — все пропало;

По-прежнему все тихо стало;

Людмила вновь одна въ садахъ *)  Въ изд. 1820 г. посл этихъ стиховъ было еще:

О люди, странныя созданья!

Межь тмъ какъ тяжкія страданья Тревожатъ, убиваютъ васъ, Обда лишь наступитъ часъ — И вмигъ вамь жалобно доноситъ Пустой желудокъ о себ, И имъ заняться тайно проситъ.

Что скажемъ о такой судьб?

И ты прекрасная Людмила и т. д.

  Скитается изъ рощи въ рощи;

Межь тмъ въ лазурныхъ небесахъ Плыветъ луна, царица нощи;

Находитъ мгла со всхъ сторонъ И тихо на холмахъ почила;

Княжну невольно клонитъ сонъ;

И вдругъ невдомая сила Нжнй, чмъ вешній втерокъ, Ее на воздухъ поднимаетъ, Несетъ по воздуху въ чертогъ, И осторожно опускаетъ, Сквозь иміамъ вечернихъ розъ, На ложе грусти, ложе слезъ.

Три двы вмигъ опять явились И вкругъ нея засуетились, Чтобъ на ночь пышный снять уборъ;

Но ихъ унылый, смутный взоръ И принужденное молчанье Являли втайн состраданье И немощный судьбамъ укоръ.

Но поспшимъ: рукой ихъ нжной Раздта сонная княжна;

Прелестна прелестью небрежной, Въ одной сорочк блоснжной Ложится почивать она.

Со вздохомъ двы поклонились, Скорй какъ можно удалились И тихо притворили дверь.

Что жь наша плнница теперь?

Дрожитъ какъ листъ, дохнуть не сметъ;

Хладютъ перси, взоръ темнетъ;

Мгновенный сонъ отъ глазъ бжитъ;

Не спитъ, удвоила вниманье, Недвижно въ темноту глядитъ...

Все мрачно, мертвое молчанье!

Лишь сердца слышитъ трепетанье...

И мнится — шепчетъ тишина;

Идутъ... идутъ къ ея постел;

Въ подушки прячется княжна, И вдругъ... о страхъ!.. и въ самомъ дл Раздался шумъ;

озарена Мгновеннымъ блескомъ тьма ночная, Мгновенно дверь отворена;

Безмолвно, гордо выступая, Нагими саблями сверкая, Араповъ длинный рядъ идетъ Попарно, чинно сколь возможно, И на подушкахъ осторожно   Сдую бороду несетъ;

И входитъ съ важностью за нею, Подъявъ величественно шею, Горбатый карликъ изъ дверей:

Его-то голов обритой, Высокимъ колпакомъ покрытой, Принадлежала борода.

Ужь онъ приближался;

тогда Княжна съ постели соскочила, Сдого карлу за колпакъ Рукою быстрой ухватила, Дрожащій занесла кулакъ, И въ страх завизжала такъ, Что всхъ араповъ оглушила.

Трепеща, скорчился бднякъ, Княжны испуганной блдне;

Зажавши уши, поскоре Хотлъ бжать, но въ бород Запутался, упалъ и бьется;

Встаетъ, упалъ;

въ такой бд Араповъ черный рой мятется;

Шумятъ, толкаются, бгутъ, Хватаютъ колдуна въ охапку, И вонъ распутывать несутъ, Оставя у Людмилы шапку.

Но что-то добрый витязь нашъ?

Вы помните ль нежданну встрчу?

Бери свой быстрый карандашъ, Рисуй, Орловскій, ночь и счу!

При свт трепетномъ луны Сразились витязи жестоко;

Сердца ихъ гнвомъ стснены;

Ужь копья брошены далеко, Уже мечи раздроблены, Кольчуги кровію покрыты, Щиты трещатъ, въ куски разбиты...

Они схватились на коняхъ;

Взрывая къ небу черный прахъ, Подъ ними борзы кони бьются;

Борцы, недвижно сплетены, Другъ друга стиснувъ, остаются, Какъ бы къ сдлу пригвождены;

Ихъ члены, злобой сведены, Переплелись и костенютъ;

По жиламъ быстрый огнь бжитъ;

На вражьей груди грудь дрожитъ — И вотъ колеблются, слабютъ —   Кому-то пасть?.. Вдругъ витязь мой, Вскипвъ, желзною рукой Съ сдла наздника срываетъ, Подъемлетъ, держитъ надъ собой — И въ волны съ берега бросаетъ.

„Погибни!“ грозно восклицаетъ:

„Умри, завистникъ злобный мой!“ Ты догадался, мой читатель, Съ кмъ бился доблестный Русланъ:

То былъ кровавыхъ битвъ искатель, Рогдай, надежда кіевлянъ, Людмилы мрачный обожатель.

Онъ вдоль днпровскихъ береговъ Искалъ соперника слдовъ;

Нашелъ, настигъ, — но прежня сила Питомцу битвы измнила, И Руси древній удалецъ Въ пустын свой нашелъ конецъ.

И слышно было, что Рогдая Тхъ водъ русалка молодая На хладны перси приняла И, жадно витязя лобзая, На дно со смхомъ увлекла.

И долго посл, ночью темной, Бродя близь тихихъ береговъ, Богатыря призракъ огромный Пугалъ пустынныхъ рыбаковъ.

Пснь третья.

Напрасно вы въ тни таились Для мирныхъ, счастливыхъ друзей, Стихи мои! Вы не сокрылись Отъ гнвныхъ зависти очей.

Ужь бдный критикъ, ей въ услугу, Вопросъ мн сдлалъ роковой:

Зачмъ Русланову подругу, Какъ бы на смхъ ея супругу, Зову и двой, и княжной?

Ты видишь, добрый мой читатель, Тутъ злобы черную печать!

Скажи зоилъ, скажи, предатель, Ну, какъ и что мн отвчать?

Краснй, несчастный, Богъ съ тобою!

Краснй, я спорить не хочу;

Довольный тмъ, что правъ душою, Въ смиренной кротости молчу.

Но ты поймешь меня, Климена,   Потупишь томные глаза, Ты, жертва скучнаго Гимена...

Я вижу: тайная слеза Падетъ на стихъ мой, сердцу внятный;

Ты покраснла, взоръ погасъ;

Вздохнула молча... вздохъ понятный!

Ревнивецъ, бойся — близокъ часъ!

Амуръ съ Досадой своенравной Вступили въ смлый заговоръ, И для главы твоей безславной Готовъ ужь мстительный уборъ.

Ужь утро хладное сіяло На темени полнощныхъ горъ;

Но въ дивномъ замк все молчало Въ досад скрытой, Черноморъ, Безъ шапки, въ утреннемъ халат, Звалъ сердито на кровати;

Вокругъ брады его сдой Рабы толпились молчаливы, И нжно гребень костяной Расчесывалъ ея извивы.

Межь тмъ, для пользы и красы, На безконечные усы Лились восточны ароматы, И кудри хитрые вились;

Какъ вдругъ, откуда ни возьмись, Въ окно влетаетъ змій крылатый:

Гремя желзной чешуей, Онъ въ кольца быстрыя согнулся И вдругъ Наиной обернулся Предъ изумленною толпой.

„Привтствую тебя“, сказала, „Собратъ, издавна чтимый мной!

„Досель я Черномора знала „Одною громкою молвой;

„Но тайный рокъ соединяетъ „Теперь насъ общею враждой;

„Теб опасность угрожаетъ, „Нависла туча надъ тобой;

„И голосъ оскорбленной чести „Меня къ отмщенію зоветъ“.

Со взоромъ, полнымъ хитрой лести, Ей карла руку подаетъ, Вщая: „Дивная Наина!

„Мн драгоцненъ твой союзъ.

„Мы посрамимъ коварство Финна;

  „Но мрачныхъ козней не боюсь:

„Противникъ слабый мн не страшенъ;

„Узнай чудесный жребій мой:

„Сей благодатной бородой „Не даромъ Черноморъ украшенъ.

„Доколь власовъ ея сдыхъ „Враждебный мечъ не перерубитъ, „Никто изъ витязей лихихъ, „Никто изъ смертныхъ не погубитъ „Малйшихъ замысловъ моихъ;

„Моею будетъ вкъ Людмила, „Русланъ же гробу обреченъ!“ И мрачно вдьма повторила:

„Погибнетъ онъ! погибнетъ онъ!“ Потомъ три раза прошипла, Три раза топнула ногой, И чернымъ зміемъ улетла.

Блистая въ риз парчевой, Колдунъ, колдуньей ободренный, Развеселясь, ршился вновь Нести къ ногамъ двицы плнной Усы, покорность и любовь.

Разряженъ, карликъ бородатый, Опять идетъ въ ея палаты;

Проходитъ длинный комнатъ рядъ:

Княжны въ нихъ нтъ. Онъ дал, въ сад!

Въ лавровый лсъ, къ ршетк сада, Вдоль озера, вкругъ водопада, Подъ мостики, въ бесдки... нтъ!

Княжна ушла, пропалъ и слдъ!

Кто выразитъ его смущенье, И ревъ, и трепетъ изступленья?

Съ досады дня не взвидлъ онъ.

Раздался карлы дикій стонъ:

„Сюда, невольники, бгите!

„Сюда! Надюсь я на васъ!

„Сейчасъ Людмилу мн сыщите!

„Скоре, слышите ль? сейчасъ!

„Не то — шутите вы со мною — „Всхъ удавлю васъ бородою!“ Читатель, разскажу ль теб, Куда красавица двалась?

Всю ночь она своей судьб Въ слезахъ дивилась и — смялась.

Ее пугала борода;

Но Черноморъ ужь былъ извстенъ,   И былъ смшонъ, а никогда Со смхомъ ужасъ не совмстенъ.

Навстрчу утреннимъ лучамъ Постель оставила Людмила, И взоръ невольный обратила Къ высокимъ, чистымъ зеркаламъ;

Невольно кудри золотыя Съ лилейныхъ плечъ приподняла;

Невольно волосы густые Рукой небрежной заплела;

Свои вчерашніе наряды Нечаянно въ углу нашла;

Вздохнувъ, одлась, и съ досады Тихонько плакать начала;

Однако съ врнаго стекла, Вздыхая, не сводила взора, И двиц пришло на умъ, Въ волнень своенравныхъ думъ, Примрить шапку Черномора.

Все тихо, никого здсь нтъ, Никто на двушку не взглянетъ...

А двушк въ семнадцать лтъ Какая шапка не пристанетъ?

Рядиться никогда не лнь!

Людмила шапкой завертла;

На брови, прямо, на бекрень, И задомъ напередъ надла.

И что жь? О чудо старыхъ дней!

Людмила въ зеркал пропала;

Перевернула — передъ ней Людмила прежняя предстала;

Назадъ надла — снова нтъ;

Сняла — и въ зеркал! „Прекрасно!

„Добро, колдунъ! добро, мой свтъ!

„Теперь мн здсь ужь безопасно, „Теперь избавлюсь отъ хлопотъ!“ И шапку стараго злодя Княжна, отъ радости красня, Надла задомъ напередъ.

Но возвратимся же къ герою.

Не стыдно ль заниматься намъ Такъ долго шапкой, бородою, Руслана поруча судьбамъ?

Свершивъ съ Рогдаемъ бой жестокій, Прохалъ онъ дремучій лсъ;

Предъ нимъ открылся долъ широкій При блеск утреннихъ небесъ.

  Трепещетъ витязь поневол:

Онъ видитъ старой битвы поле.

Вдали все пусто;

здсь и тамъ Желтютъ кости;

по холмамъ Разбросаны колчаны, латы:

Гд сбруя, гд заржавый щитъ;

Въ костяхъ руки здсь мечъ лежитъ;

Травой обросъ тамъ шлемъ косматый, И старый черепъ тлетъ въ немъ;

Богатыря тамъ остовъ цлый Съ его поверженнымъ конемъ Лежитъ недвижный;

копья, стрлы Въ сырую землю вонзены, И мирный плющъ ихъ обвиваетъ...

Ничто безмолвной тишины Пустыни сей не возмущаетъ, И солнце съ ясной вышины Долину смерти озаряетъ.

Со вздохомъ витязь вкругъ себя Взираетъ грустными очами.

„О поле, поле, кто тебя „Усялъ мертвыми костями?

„Чей борзый конь тебя топталъ „Въ послдній часъ кровавой битвы?

„Кто на теб со славой палъ?

„Чьи небо слышало молитвы?

„Зачмъ же, поле, смолкло ты „И поросло травой забвенья?..

„Временъ отъ вчной темноты, „Быть можетъ, нтъ и мн спасенья!

„Быть можетъ, на холм нмомъ „Поставятъ тихій гробъ Руслановъ, „И струны громкія баяновъ „Не будутъ говорить о немъ!“ Но вскор вспомнилъ витязь мой, Что добрый мечъ герою нуженъ И даже панцырь;

а герой Съ послдней битвы безоруженъ.

Обходитъ поле онъ вокругъ, Въ кустахъ, среди костей забвенныхъ, Въ громад тлющихъ кольчугъ, Мечей и шлемовъ раздробленныхъ Себ доспховъ ищетъ онъ.

Проснулись гулъ и степь нмая, Поднялся въ пол трескъ и звонъ;

Онъ поднялъ щитъ, не выбирая,   Нашелъ и шлемъ, и звонкій рогъ, Но лишь меча сыскать не могъ.

Долину брани объзжая, Онъ видитъ множество мечей, Но вс легки, да слишкомъ малы, А князь красавецъ былъ не вялый, Не то, что витязь нашихъ дней.

Чтобъ чмъ-нибудь играть отъ скуки, Копье стальное взялъ онъ въ руки, Кольчугу онъ надлъ на грудь, И дале пустился въ путь.

Ужь поблднлъ закатъ румяный, Надъ усыпленною землей Дымятся синіе туманы И всходитъ мсяцъ золотой.

Померкла степь. Тропою темной, Задумчивъ, детъ нашъ Русланъ, И видитъ: сквозь ночной туманъ Вдали чернетъ холмъ огромный, И что-то страшное храпитъ.

Онъ ближе къ холму, ближе — слышитъ:

Чудесный холмъ какъ будто дышитъ.

Русланъ внимаетъ и глядитъ Безтрепетно, съ покойнымъ духомъ;

Но, шевеля пугливымъ ухомъ, Конь упирается, дрожитъ, Трясетъ упрямой головою, И грива дыбомъ поднялась.

Вдругъ холмъ, безоблачной луною Въ туман блдно озарясь, Яснетъ. Смотритъ храбрый князь — И чудо видитъ предъ собою.

Найду ли краски и слова?

Предъ нимъ — живая голова.

Огромны очи сномъ объяты;

Храпитъ, качая шлемъ пернатый;

И перья въ темной высот Какъ тни ходятъ, развваясь.

Въ своей ужасной красот Надъ мрачной степью возвышаясь, Безмолвіемъ окружена, Пустыни сторожъ безымянный, Руслану предстоитъ она Громадой грозной и туманной.

Въ недоумнь хочетъ онъ Таинственный разрушить сонъ.

Вблизи осматривая диво,   Объхалъ голову кругомъ, И сталъ предъ носомъ молчаливо, Щекотитъ ноздри копіёмъ. — И, сморщась, голова звнула, Глаза открыла и чихнула...

Поднялся вихорь, степь дрогнула, Взвилася пыль;

съ рсницъ, съ усовъ, Съ бровей слетла стая совъ;

Проснулись рощи молчаливы, Чихнуло эхо, — конь ретивый Заржалъ, запрыгалъ, отлетлъ, Едва самъ витязь усидлъ;

И вслдъ раздался голосъ шумный:

„Куда ты, витязь неразумный?

„Ступай назадъ;

я не шучу!

„Какъ разъ нахала проглочу!“ Русланъ съ презрньемъ оглянулся, Браздами удержалъ коня, И съ гордымъ видомъ усмхнулся.

„Чего ты хочешь отъ меня?“ Нахмурясь, голова вскричала:

„Вотъ, гостя мн судьба послала!

„Послушай, убирайся прочь!

„Я спать хочу, теперь ужь ночь, „Прощай!“ Но витязь знаменитый, Услыша грубыя слова, Воскликнулъ съ важностью сердитой:

„Молчи, пустая голова!

„Слыхалъ я истину, бывало:

„Хоть лобъ широкъ, да мозгу мало!

„Я ду, ду, не свищу, „А какъ наду, не спущу!“ Тогда, отъ ярости нмя, Стсненной злобой пламеня, Надулась голова;

какъ жаръ, Кровавы очи засверкали;

Напнясь, губы задрожали;

Изъ устъ, ушей поднялся паръ;

И вдругъ она что было мочи Навстрчу князю стала дуть;

Напрасно конь, зажмуря очи, Склонивъ главу, натужа грудь, Сквозь вихорь, дождь и сумракъ ночи Неврный продолжаетъ путь;

Объятый страхомъ, ослпленный, Онъ мчится вновь, изнеможенный, Далече въ пол отдохнуть.

  Вновь обратиться витязь хочетъ — Вновь отраженъ, надежды нтъ!

А голова ему вослдъ, Какъ сумасшедшая, хохочетъ, Гремитъ: „Ай, витязь! Ай, герой!

„Куда ты? Тише, тише, стой!

„Эй, витязь, шею сломишь даромъ;

„Не трусь, наздникъ, и меня „Порадуй хоть однимъ ударомъ, „Пока не заморилъ коня.“ И между тмъ она героя Дразнила страшнымъ языкомъ.

Русланъ, досаду въ сердц кроя, Грозитъ ей молча копіемъ, Трясетъ его рукой свободной, И, задрожавъ, булатъ холодный Вонзился въ дерзостный языкъ, И кровь изъ бшенаго зва Ркою побжала вмигъ.

Отъ удивленья, боли, гнва, Въ минуту дерзости лишась, На князя голова глядла, Желзо грызла и блднла...

Въ спокойномъ дух горячась, Такъ иногда средь нашей сцены Плохой питомецъ Мельпомены, Внезапнымъ свистомъ оглушенъ;

Ужь ничего не видитъ онъ, Блднетъ, ролю забываетъ, Дрожитъ, поникнувъ головой, И, заикаясь, умолкаетъ Передъ насмшливой толпой. — Счастливымъ пользуясь мгновеньемъ, Къ объятой голов смущеньемъ, Какъ ястребъ, богатырь летитъ Съ подъятой, грозною десницей, И въ щеку тяжкой рукавицей Съ размаха голову разитъ.

И степь ударомъ огласилась;

Кругомъ росистая трава Кровавой пной обагрилась, И, зашатавшись, голова Перевернулась, покатилась, И шлемъ чугунный застучалъ.

Тогда на мст опустломъ Мечъ богатырскій засверкалъ.

Нашъ витязь въ трепет веселомъ Его схватилъ, и къ голов   По окровавленной трав Бжитъ съ намреньемъ жестокимъ — Ей носъ и уши обрубить;

Уже Русланъ готовъ разить, Уже взмахнулъ мечемъ широкимъ — Вдругъ, изумленный, внемлетъ онъ Главы молящей жалкій стонъ...

И тихо мечъ онъ опускаетъ;

Въ немъ гнвъ свирпый умираетъ, И мщенье бурное падетъ Въ душ, моленьемъ умиренной;

Такъ на долин таетъ ледъ, Лучемъ полудня пораженный.

— Ты вразумилъ меня, герой!

Со вздохомъ голова сказала:

— Твоя десница доказала, Что я виновенъ предъ тобой.

Отнын я теб послушенъ;

Но, витязь, будь великодушенъ!

Достоинъ плача жребій мой.

И я былъ витязь удалой!

Въ кровавыхъ битвахъ супостата Себ я равнаго не зрлъ;

Счастливъ, когда бы не имлъ Соперникомъ меньшого брата!

Коварный, злобный Черноморъ, Ты, ты всхъ бдъ моихъ виною!

Семейства нашего позоръ, Рожденный карлой, съ бородою, Мой дивный ростъ отъ юныхъ дней Не могъ онъ безъ досады видть, И сталъ за то въ душ своей Меня, жестокій, ненавидть.

Я былъ всегда немного простъ, Хотя высокъ;

а сей несчастный, Имя самый глупый ростъ, Уменъ какъ бсъ—и золъ ужасно.

Притомъ же, знай: къ моей бд Въ его чудесной бород Таится сила роковая, И, все на свт презирая, — Докол борода цла, — Измнникъ не страшится зла.

Вотъ онъ, однажды, съ видомъ дружбы, „Послушай“, хитро мн сказалъ, „Не откажись отъ важной службы:

„Я въ черныхъ книгахъ отыскалъ,   „Что за восточными горами, „На тихихъ моря берегахъ, „Въ глухомъ подвал, подъ замками, „Хранится мечъ — и что же? страхъ!

„Я разобралъ во тьм волшебной, „Что волею судьбы враждебной „Сей мечъ извстенъ будетъ намъ;

„Что насъ обоихъ онъ погубитъ:

„Мн бороду мою отрубитъ, „Теб — главу;

суди же самъ, „Сколь важно намъ пріобртенье „Сего созданья злыхъ духовъ!“ — Ну, что же? гд тутъ затрудненье?

Сказалъ я карл: я готовъ;

Иду, хоть за предлы свта. — И сосну на плечо взвалилъ, А на другое, для совта, Злодя-брата посадилъ;

Пустился въ дальнюю дорогу, Шагалъ, шагалъ и, слава Богу, Какъ бы пророчеству на зло, Все счастливо сначала шло.

За отдаленными горами Нашли мы роковой подвалъ;

Я разметалъ его руками И потаенный мечъ досталъ.

Но нтъ! судьба того хотла:

Межь нами ссора закипла — И было, признаюсь, о чемъ!

Вопросъ: кому владть мечемъ?

Я спорилъ, карла горячился;

Бранились долго;

наконецъ Уловку выдумалъ хитрецъ, Притихъ и будто бы смягчился.

„Оставимъ безполезный споръ“, Сказалъ мн важно Черноморъ:

„Мы тмъ союзъ нашъ обезславимъ;

„Разсудокъ въ мир жить велитъ;

„Судьб ршить мы предоставимъ, „Кому сей мечъ принадлежитъ.

„Къ земл приникнемъ ухомъ оба“ (Чего не выдумаетъ злоба!), „И кто услышитъ первый звонъ, „Тотъ и владй мечемъ до гроба.“ Сказалъ и легъ на землю онъ.

Я сдуру также растянулся;

Лежу, не слышу ничего, Смекая: обману его!

  Но самъ жестоко обманулся.

Злодй въ глубокой тишин, Привставъ, на цыпочкахъ ко мн Подкрался сзади, размахнулся, Какъ вихорь свистнулъ острый мечъ, И прежде, чмъ я оглянулся, Ужь голова слетла съ плечъ — И сверхъестественная сила Въ ней жизни духъ остановила.

Мой остовъ терніемъ обросъ;

Вдали, въ стран, людьми забвенной, Истллъ мой прахъ непогребенный;

Но злобный карла перенесъ Меня въ сей край уединенный, Гд вчно долженъ былъ стеречь Тобой сегодня взятый мечъ.

О витязь, ты хранимъ судьбою!

Возьми его, — и Богъ съ тобою!

Быть можетъ, на своемъ пути Ты карлу-чародя встртишь — Ахъ, если ты его замтишь, Коварству, злоб отомсти!

И наконецъ я счастливъ буду, Спокойно міръ оставлю сей, И въ благодарности моей Твою пощечину забуду!

Пснь четвертая.

Я каждый день, возставъ отъ сна, Благодарю сердечно Бога За то, что въ наши времена Волшебниковъ не такъ ужь много.

Къ тому же — честь и слава имъ! — Женитьбы наши безопасны...

Ихъ замыслы не такъ ужасны Мужьямъ, двицамъ молодымъ. *) Но есть волшебники другіе, Которыхъ ненавижу я:

Улыбка, очи голубыя И голосъ милый — о друзья!

Не врьте имъ, они лукавы!

*)  Въ изд. 1820 г. было прибавлено:

Не правъ Фернеяскій злой крикунъ Все къ лучшему: теперь колдунъ Иль магнетизмомъ лчитъ бдныхъ И двушекъ худыхъ и блдныхъ, Пророчитъ, издаетъ журналъ, — Дла, достойныя похвалъ   Страшитесь, подражая мн, Ихъ упоительной отравы, И почивайте въ тишин.

Поэзіи чудесный геній, Пвецъ таинственныхъ видній, Любви, мечтаній и чертей, Могилъ и рая врный житель, И музы втреной моей Наперсникъ, пстунъ и хранитель!

Прости мн, сверный Орфей, Что въ повсти моей забавной Теперь вослдъ теб лечу И лиру музы своенравной Во лжи прелестной обличу.

Друзья мои, вы вс слыхали, Какъ бсу въ древни дни злодй Предалъ сперва себя съ печали, А тамъ и души дочерей;

Какъ посл щедрымъ подаяньемъ, Молитвой, врой и постомъ И непритворнымъ покаяньемъ Снискалъ заступника въ святомъ;

Какъ умеръ онъ, и какъ заснули Его двнадцать дочерей;

— И насъ плнили, ужаснули Картины тайныхъ сихъ ночей, Сіи чудесныя виднья, Сей мрачный бсъ, сей Божій гнвъ, Живыя гршника мученья И прелесть непорочныхъ двъ.

Мы съ ними плакали, бродили Вокругъ зубчатыхъ замка стнъ, И сердцемъ тронутымъ любили Ихъ тихій сонъ, ихъ тихій плнъ;

Душой Вадима призывали, И пробужденье зрли ихъ, И часто инокинь святыхъ На гробъ отцовскій провожали...

И что жь, возможно ль?.. намъ солгали!

Но правду возвщу ли я?.. *) *)  Вмсто этого стиха, въ изд. 1820 г. было:

Дерзну ли истину вщать?

Дерзну ли ясно описать Не монастырь уединенный, Не робкихъ инокинь соборъ Но... трепещу! въ душ смущенной Дивлюсь — и потупляю взоръ.

  Младой Ратмиръ, направя къ югу Нетерпливый бгъ коня, Ужь думалъ предъ закатомъ дня Нагнать Русланову супругу.

Но день багряный вечерлъ;

Напрасно витязь предъ собою Въ туманы дальніе смотрлъ:

Все было пусто надъ ркою.

Зари послдній лучъ горлъ Надъ ярко-позлащеннымъ боромъ.

Нашъ витязь мимо черныхъ скалъ Тихонько прозжалъ, и взоромъ Ночлега межь деревъ искалъ.

Онъ на долину вызжаетъ И видитъ: замокъ на скалахъ Зубчаты стны возвышаетъ;

Чернютъ башни на углахъ;

И два по стн высокой, Какъ въ мор лебедь одинокій, Идетъ, зарей освщена;

И двы пснь едва слышна Долины въ тишин глубокой.

„Ложится въ пол мракъ ночной;

„Отъ волнъ поднялся втеръ хладный.

„Ужь поздно, путникъ молодой!

„Укройся въ теремъ нашъ отрадный!

„Здсь ночью нга и покой, „А днемъ и шумъ, и пированье.

„Приди на дружное призванье, „Приди, о путникъ молодой!

„У насъ найдешь красавицъ рой;

„Ихъ нжны рчи и лобзанье.

„Приди на тайное призванье, „Приди, о путникъ молодой!

„Теб мы съ утренней зарей „Наполнимъ кубокъ на прощанье.

„Приди на мирное призванье, „Приди, о путникъ молодой!

„Ложится въ пол мракъ ночной;

„Отъ волнъ поднялся втеръ хладный.

  „Ужь поздно, путникъ молодой!

„Укройся въ теремъ нашъ отрадный!“ Она манитъ, она поетъ, — И юный ханъ ужь подъ стною;

Его встрчаютъ у воротъ Двицы красныя толпою;

При шум ласковыхъ рчей Онъ окруженъ;

съ него не сводятъ Он плнительныхъ очей;

Дв двицы коня уводятъ;

Въ чертоги входитъ ханъ младой, За нимъ отшельницъ милыхъ рой;

Одна снимаетъ шлемъ крылатый, Другая — кованыя латы, Та мечъ беретъ, та пыльный щитъ;

Одежда нги замнитъ Желзные доспхи брани.

Но прежде юношу ведутъ Къ великолпной русской бан.

Ужь волны дымныя текутъ Въ ея серебряные чаны, И брызжутъ хладные фонтаны;

Разостланъ роскошью коверъ — На немъ усталый ханъ ложится;

Прозрачный паръ надъ нимъ клубится.

Потупя нги полный взоръ, Прелестныя, полунагія, Въ забот нжной и нмой, Вкругъ хана двы молодыя Тснятся рзвою толпой.

Надъ рыцаремъ иная машетъ Втвями молодыхъ березъ, И жаръ отъ нихъ душистый пашетъ;

Другая сокомъ вешнихъ розъ Усталы члены прохлаждаетъ, И въ ароматахъ потопляетъ Темнокудрявые власы.

Восторгомъ витязь упоенный Уже забылъ Людмилы плнной Недавно милыя красы;

Томится сладостнымъ желаньемъ;

Бродящій взоръ его блеститъ И, полный страстнымъ ожиданьемъ, Онъ таетъ сердцемъ, онъ горитъ.

Но вотъ, выходитъ онъ изъ бани.

Одтый въ бархатныя ткани,   Въ кругу прелестныхъ двъ, Ратмиръ Садится за богатый пиръ.

Я не Омеръ: въ стихахъ высокихъ Онъ можетъ воспвать одинъ Обды греческихъ дружинъ, И звонъ, и пну чашъ глубокихъ.

Миле по слдамъ Парни Мн славить лирою небрежной И наготу въ ночной тни, И поцлуй любови нжной!

Луною замокъ озаренъ;

Я вижу теремъ отдаленный, Гд витязь томный, воспаленный Вкушаетъ одинокій сонъ;

Его чело, его ланиты Мгновеннымъ пламенемъ горятъ;

Его уста полуоткрыты Лобзанье тайное манятъ;

Онъ страстно, медленно вздыхаетъ, Онъ видитъ ихъ — и въ пылкомъ сн Покровы къ сердцу прижимаетъ.

Но вотъ, въ глубокой тишин Дверь отворилась;

полъ ревнивый Скрипитъ подъ ножкой торопливой, И при серебряной лун Мелькнула два. Сны крылаты, Сокройтесь, отлетите прочь!

Проснись — твоя настала ночь!

Проснися — дорогъ мигъ утраты!..

Она подходитъ;

онъ лежитъ И въ сладострастной нг дремлетъ;

Покровъ его съ одра скользитъ И жаркій пухъ чело объемлетъ.

Въ молчань два передъ нимъ Стоитъ недвижна, бездыханна, Какъ лицемрная Діана Предъ милымъ пастыремъ своимъ;

И вотъ, она на ложе хана Колномъ опершись однимъ, Вздохнувъ, лицо къ нему склоняетъ Съ томленьемъ, съ трепетомъ живымъ, И сонъ счастливца прерываетъ Лобзаньемъ страстнымъ и нмымъ...

Но, други, двственная лира Умолкла подъ моей рукой, Слабетъ робкій голосъ мой, — Оставимъ юнаго Ратмира;

  Не смю псней продолжать:

Русланъ насъ долженъ занимать, Русланъ, сей витязь безпримрный, Въ душ герой, любовникъ врный.

Упорнымъ боемъ утомленъ, Подъ богатырской головою Онъ сладостный вкушаетъ сонъ.

Но вотъ, ужь раннею зарею Сіяетъ тихій небосклонъ;

Все ясно;

утра лучъ игривый Главы косматой лобъ златитъ.

Русланъ встаетъ, — и конь ретивый Ужь витязя стрлою мчитъ.

И дни бгутъ;

желтютъ нивы:

Съ деревъ спадаетъ дряхлый листъ;

Въ лсахъ осенній втра свистъ Пвицъ пернатыхъ заглушаетъ;

Тяжелый, пасмурный туманъ Нагіе холмы обвиваетъ;

Зима приближилась, — Русланъ Свой путь отважно продолжаетъ На дальный сверъ;

съ каждымъ днемъ Преграды новыя встрчаетъ:

То бьется онъ съ богатыремъ, То съ вдьмою, то съ великаномъ, То лунной ночью видитъ онъ, Какъ будто сквозь волшебный сонъ, Окружены сдымъ туманомъ, Русалки, тихо на втвяхъ Качаясь, витязя младого Съ улыбкой хитрой на устахъ Манятъ, не говоря ни слова...

Но тайнымъ промысломъ хранимъ, Безстрашный витязь невредимъ;

Въ его душ желанье дремлетъ;

Онъ ихъ не видитъ, имъ не внемлетъ, — Одна Людмила всюду съ нимъ.

Но между тмъ, никмъ не зрима, Отъ нападеній колдуна Волшебной шапкою хранима, Что длаетъ моя княжна, Моя прекрасная Людмила?

Она, безмолвна и уныла, Одна гуляетъ по садамъ, О друг мыслитъ и вздыхаетъ,   Иль, волю давъ своимъ мечтамъ, Къ родимымъ кіевскимъ полямъ Въ забвень сердца улетаетъ;

Отца и братьевъ обнимаетъ, Подружекъ видитъ молодыхъ И старыхъ мамушекъ своихъ — Забыты плнъ и разлученье!

Но вскор бдная княжна Свое теряетъ заблужденье, И вновь уныла и одна.

Рабы влюбленнаго злодя, И день и ночь, сидть не смя, Межь тмъ по замку, по садамъ Прелестной плнницы искали, Метались, громко призывали, Однако все по пустякамъ.

Людмила ими забавлялась:

Въ волшебныхъ рощахъ иногда Безъ шапки вдругъ она являлась И кликала: „Сюда, сюда!“ И вс бросались къ ней толпою, Но въ сторону — незрима вдругъ - Она неслышною стопою Отъ хищныхъ убгала рукъ.

Везд всечасно замчали Ея минутные слды:

То позлащенные плоды На шумныхъ втвяхъ исчезали, То капли ключевой воды На лугъ измятый упадали:

Тогда наврно въ замк знали, Что пьетъ иль кушаетъ княжна.

На втвяхъ кедра иль березы Скрываясь по ночамъ, она Минутнаго искала сна — Но только проливала слезы, Звала супруга и покой, Томилась грустью и звотой, И рдко-рдко, предъ зарей, Склонясь ко древу головой, Дремала тонкою дремотой.

Едва рдла ночи мгла, — Людмила къ водопаду шла Умыться хладною струею:

Самъ карла утренней порою Однажды видлъ изъ палатъ, Какъ подъ невидимой рукою Плескалъ и брызгалъ водопадъ.

  Съ своей обычною тоскою До новой ночи, здсь и тамъ, Она бродила по садамъ;

Нердко подъ вечеръ слыхали Ея пріятный голосокъ;

Нердко въ рощахъ поднимали Иль ею брошенный внокъ, Или клочки персидской шали, Или заплаканный платокъ.

Жестокой страстью уязвленный, Досадой, злобой омраченный, Колдунъ ршился, наконецъ, Поймать Людмилу непремнно.

Такъ Лемноса хромой кузнецъ, Пріявъ супружескій внецъ Изъ рукъ прелестной Цитереи, Раскинувъ сть ея красамъ, Открылъ насмшливымъ богамъ Киприды нжныя зати...

Скучая, бдная княжна Въ прохлад мраморной бесдки Сидла тихо близь окна И сквозь колеблемыя втки Смотрла на цвтущій лугъ.

Вдругъ слышитъ — кличутъ: „Милый другъ!“ И видитъ врнаго Руслана:

Его черты, походка, станъ;

Но блденъ онъ, въ очахъ туманъ, И на бедр живая рана...

Въ ней сердце дрогнуло. „Русланъ!

„Русланъ!.. Онъ, точно!“ И стрлою Къ супругу плнница летитъ, Въ слезахъ, трепеща, говоритъ:

„Ты здсь... ты раненъ... что съ тобою?“ Уже достигла, обняла...

О ужасъ... призракъ исчезаетъ!

Княжна въ стяхъ;

съ ея чела На землю шапка упадаетъ.

Хладя, слышитъ грозный крикъ:

„Она моя!“ — и въ тотъ же мигъ Зритъ колдуна передъ очами.

Раздался двы жалкій стонъ, Падетъ безъ чувствъ — и дивный сонъ Объялъ несчастную крылами.

Что будетъ съ бдною княжной!

  О, страшный видъ: волшебникъ хилый Ласкаетъ дерзостной рукой Младыя прелести Людмилы!

Ужели счастливъ будетъ онъ? *) Чу... вдругъ раздался рога звонъ, И кто-то карлу вызываетъ.

Въ смятень, блдный чародй На дву шапку надваетъ;

Трубятъ опять;

звучнй, звучнй!

И онъ летитъ къ безвстной встрч, Закинувъ бороду за плечи.

Пснь пятая.

Ахъ, какъ мила моя княжна!

Мн нравъ ея всего дороже:

Она чувствительна, скромна, Любви супружеской врна, Немножко втрена... такъ что же?

Еще миле тмъ она.

Всечасно прелестію новой Уметъ насъ она плнить;

Скажите, можно ли сравнить Ее съ Дельфирою суровой?

Одной — судьба послала даръ Обворожать сердца и взоры;

Ея улыбка, разговоры Во мн любви рождаютъ жаръ.

А та — подъ юпкою гусаръ, Лишь дайте ей усы да шпоры!

Блаженъ, кого подъ вечерокъ Въ уединенный уголокъ Моя Людмила поджидаетъ И другомъ сердца назоветъ!

*)  Въ изд. 1820 г. это мсто читалось такъ:

О, страшный видъ: волшебникъ хилый Ласкаетъ сморщенной рукой Младыя прелести Людмилы.

Къ ея плнительнымъ устамъ Прильнувъ увядшнми устами, Онъ, вопреки своимъ годамъ, Ужь мыслитъ хладными трудами Сорвать сей нжный, тайный цвтъ, Хранимый Лелемъ для другого;

Уже... но бремя позднихъ лтъ Тягчитъ безстыдника сдого — Стоная, дряхлый чародй, Въ безсильной дерзости своей, Предъ сонной двой упадаетъ;

Въ немъ сердце ноетъ, плачетъ онъ, Но вдругъ раздался рога звонъ...

  Но, врьте мн, блаженъ и тотъ, Кто отъ Дельфиры убгаетъ И даже съ нею незнакомъ.

Да впрочемъ, дло не о томъ!

Но кто трубилъ? Кто чародя На счу грозну вызывалъ?

Кто колдуна перепугалъ?

Русланъ. Онъ, местью пламеня, Достигъ обители злодя.

Ужь витязь подъ горой стоитъ, Призывный рогъ какъ буря воетъ, Нетерпливый конь кипитъ И снгъ копытомъ мощнымъ роетъ.

Князь карлу ждетъ. Внезапно онъ По шлему крпкому, стальному Рукой незримой пораженъ;

Ударъ упалъ подобно грому;

Русланъ подъемлетъ смутный взоръ И видитъ — прямо надъ главою — Съ подъятой, страшной булавою Летаетъ карла Черноморъ.

Щитомъ покрывшись, онъ нагнулся, Мечемъ потрясъ и замахнулся;

Но тотъ взвился подъ облака, На мигъ исчезъ — и свысока, Шумя летитъ на князя снова.

Проворный витязь отлетлъ, И въ снгъ съ размаха рокового Колдунъ упалъ — да тамъ и слъ Русланъ, не говоря ни слова, Съ коня долой, къ нему спшитъ, Поймалъ, за бороду хватаетъ;

Волшебникъ силится, кряхтитъ, И вдругъ съ Русланомъ улетаетъ...

Ретивый конь вослдъ глядитъ;

Уже колдунъ подъ облаками;

На бород герой виситъ;

Летятъ надъ мрачными лсами, Летятъ надъ дикими горами, Летятъ надъ бездною морской;

Отъ напряженья костеня, Русланъ за бороду злодя Упорной держится рукой.

Межь тмъ, на воздух слабя И сил русской изумясь, Волшебникъ гордому Руслану Коварно молвитъ: „Слушай, князь!

„Теб вредить я перестану;

  „Младое мужество любя, „Забуду все, прощу тебя, „ Спущусь — но только съ уговоромъ...“ — Молчи, коварный чародй!

Прервалъ нашъ витязь: съ Черноморомъ, Съ мучителемъ жены своей, Русланъ не знаетъ договора!

Сей грозный мечъ накажетъ вора, Лети хоть до ночной звзды, А быть теб безъ бороды! — Боязнь объемлетъ Черномора;

Въ досад, въ горести нмой, Напрасно длинной бородой Усталый карла потрясаетъ:

Русланъ ея не выпускаетъ И щиплетъ волосы порой.

Два дня колдунъ героя носитъ, На третій онъ пощады проситъ:

„О рыцарь, сжалься надо мной;

„Едва дышу;

нтъ мочи бол;

„Оставь мн жизнь, въ твоей я вол;

„Скажи — спущусь, куда велишь...“ — Теперь ты нашъ;

ага, дрожишь!

Смирись, покорствуй русской сил!

Неси меня къ моей Людмил.

Смиренно внемлетъ Черноморъ;

Домой онъ съ витяземъ пустился;

Летитъ — и мигомъ очутился Среди своихъ ужасныхъ горъ.

Тогда Русланъ одной рукою Взялъ мечъ сраженной головы, И, бороду схвативъ другою, Отскъ ее, какъ горсть травы, „Знай нашихъ!“ молвилъ онъ жестоко;

„Что, хищникъ, гд твоя краса?

„Гд сила?“ и на шлемъ высокій Сдые вяжетъ волоса;

Свистя, зоветъ коня лихого;

Веселый конь летитъ и ржетъ;

Нашъ витязь карлу чуть живого Въ котомку за сдло кладетъ, А самъ, боясь мгновенья траты, Спшитъ на верхъ горы крутой.

Достигъ, и съ радостной душой Летитъ въ волшебныя палаты.

Вдали завидя шлемъ брадатый, Залогъ побды роковой,   Предъ нимъ араповъ чудный рой, Толпы невольницъ боязливыхъ, Какъ призраки, со всхъ сторонъ Бгутъ — и скрылись. Ходитъ онъ Одинъ средь храминъ горделивыхъ, Супругу милую зоветъ — Лишь эхо сводовъ молчаливыхъ Руслану голосъ подаетъ;

Въ волнень чувствъ нетерпливыхъ Онъ отворяетъ двери въ садъ — Идетъ, идетъ — и не находитъ;

Кругомъ смущенный взоръ обводитъ — Все мертво: рощицы молчатъ, Бесдки пусты;

на стремнинахъ, Вдоль береговъ ручья, въ долинахъ, Нигд Людмилы слду нтъ, И ухо ничего не внемлетъ.

Внезапный князя хладъ объемлетъ, Въ очахъ его темнетъ свтъ, Въ ум возникли мрачны думы...

„Быть можетъ, горесть... плнъ угрюмый...

„Минута... волны...“ Въ сихъ мечтахъ Онъ погруженъ. Съ нмой тоскою Поникнулъ витязь головою;

Его томитъ невольный страхъ;

Недвижимъ онъ, какъ мертвый камень;

Мрачится разумъ;

дикій пламень И ядъ отчаянной любви Уже текутъ въ его крови.

Казалось, тнь княжны прекрасной Коснулась трепетнымъ устамъ...

И вдругъ, неистовый, ужасный, Стремится витязь по садамъ;

Людмилу съ воплемъ призываетъ, Съ холмовъ утесы отрываетъ, Все рушитъ, все крушитъ мечемъ — Бесдки, рощи упадаютъ, Древа, мосты въ волнахъ ныряютъ, Степь обнажается кругомъ!

Далеко гулы повторяютъ И ревъ, и трескъ, и шумъ, и громъ;

Повсюду мечъ звенитъ и свищетъ, Прелестный край опустошенъ — Безумный витязь жертвы ищетъ, Съ размаха вправо, влво онъ Пустынный воздухъ разскаетъ...

И вдругъ — нечаянный ударъ Съ княжны невидимой сбиваетъ   Прощальный Черномора даръ...

Волшебства вмигъ исчезла сила:

Въ стяхъ открылася Людмила:

Не вря самъ своимъ очамъ, Нежданнымъ счастьемъ упоенный, Нашъ витязь падаетъ къ ногамъ Подруги врной, незабвенной, Цлуетъ руки, сти рветъ, Любви, восторга слезы льетъ, Зоветъ ее — но два дремлетъ, Сомкнуты очи и уста, И сладострастная мечта Младую грудь ея подъемлетъ.

Русланъ съ нея не сводитъ глазъ, Его терзаетъ вновь кручина...

Но вдругъ знакомый слышитъ гласъ, Гласъ добродтельнаго Финна:

„Мужайся, князь! Въ обратный путь „Ступай со спящею Людмилой;

„Наполни сердце новой силой, „Любви и чести вренъ будь;

„Небесный громъ на злобу грянетъ, „И воцарится тишина — „И въ свтломъ Кіев княжна „Передъ Владиміромъ возстанетъ „Отъ очарованнаго сна.“ Русланъ, симъ гласомъ оживленный, Беретъ въ объятія жену, И тихо съ ношей драгоцнной Онъ оставляетъ вышину И сходитъ въ долъ уединенный.

Въ молчань, съ карлой за сдломъ, Похалъ онъ своимъ путемъ;

Въ его рукахъ лежитъ Людмила, Свжа какъ вешняя заря, И на плечо богатыря Лицо спокойное склонила.

Власами, свитыми въ кольцо, Пустынный втерокъ играетъ;

Какъ часто грудь ея вздыхаетъ!

Какъ часто тихое лицо Мгновенной розою пылаетъ!

Любовь и тайная мечта Руслановъ образъ ей приносятъ, И съ томнымъ шопотомъ уста   Супруга имя произносятъ...

Въ забвень сладкомъ ловитъ онъ Ея волшебное дыханье, Улыбку, слезы, нжный стонъ И сонныхъ персей волнованье...

Межь тмъ по доламъ, по горамъ, И въ блый день, и по ночамъ, Нашъ витязь детъ непрестанно.

Еще далекъ предлъ желанный, А два спитъ. Но юный князь, Безплоднымъ пламенемъ томясь, Ужель, страдалецъ постоянный, Супругу только сторожилъ, И въ цломудренномъ мечтань, Смиривъ нескромное желанье, Свое блаженство находилъ?

Монахъ, который сохранилъ Потомству врное преданье О славномъ витяз моемъ, Насъ увряетъ смло въ томъ. — И врю я! Безъ раздленья Унылы, грубы наслажденья:

Мы прямо счастливы вдвоемъ.

Пастушки! Сонъ княжны прелестной Не походилъ на ваши сны, Порой томительной весны, На мурав, въ тни древесной.

Я помню маленькій лужокъ Среди березовой дубравы, Я помню темный вечерокъ, Я помню Лиды сонъ лукавый...

Ахъ! первый поцлуй любви Дрожащій, легкій, торопливый Не разогналъ, друзья мои, Ея дремоты терпливой...

Но полно, я болтаю вздоръ!

Къ чему любви воспоминанье?

Ея утха и страданье Забыты мною съ давнихъ поръ, Теперь влекутъ мое вниманье Княжна, Русланъ и Черноморъ.

Предъ ними стелется равнина, Гд ели изрдка взошли;

И грознаго холма вдали Чернетъ круглая вершина Небесъ на яркой синев.

  Русланъ глядитъ — и догадался, Что подъзжаетъ къ голов.

Быстре борзый конь помчался;

Ужь видно чудо изъ чудесъ:

Она глядитъ недвижнымъ окомъ;

Власы ея какъ черный лсъ, Поросшій на чел высокомъ;

Ланиты жизни лишены, Свинцовой блдностью покрыты;

Уста огромныя открыты, Огромны зубы стснены...

Надъ полумертвой головою Послдній день ужь тяготлъ.

Къ ней храбрый рыцарь прилетлъ Съ Людмилой, съ карлой за спиною.

Онъ крикнулъ: „Здравствуй, голова!

„Я здсь! наказанъ твой измнникъ!

„Гляди: вотъ онъ, злодй нашъ — плнникъ!“ И князя гордыя слова Ее внезапно оживили, На мигъ въ ней чувство разбудили, Очнулась, будто ото сна, Взглянула, страшно застонала...

Узнала витязя она, И брата съ ужасомъ узнала.

Надулись ноздри;

на щекахъ Багровый огнь еще родился, И въ умирающихъ глазахъ Послдній гнвъ изобразился.

Въ смятень, въ бшенств нмомъ Она зубами скрежетала, И брату хладнымъ языкомъ Укоръ невнятный лепетала...

Уже ея въ тотъ самый часъ Кончалось долгое страданье *) :

Чела мгновенный пламень гасъ, Слабло тяжкое дыханье, Огромный закатился взоръ, И вскор князь и Черноморъ Узрли смерти содроганье...

Она почила вчнымъ сномъ.

*)  Въ изд. 1820 г. было:

Въ рукахъ Руслана чародй Томился въ мукахъ ожиданья;

И князь не могъ отвесть очей Отъ непонятнаго созданья...

Но головы въ тотъ самый часъ Кончалось долгое страданье.

  Въ молчань витязь удалился;

Дрожащій карликъ за сдломъ Не смлъ дышать, не шевелился, И чернокнижнымъ языкомъ Усердно демонамъ молился.

На склон темныхъ береговъ Какой-то рчки безымянной, Въ прохладномъ сумрак лсовъ, Стоялъ поникшей хаты кровъ, Густыми соснами внчанный.

Въ течень медленномъ рка Вблизи плетень изъ тростника Волною сонной омывала, И вкругъ него едва журчала При легкомъ шум втерка.

Долина въ сихъ мстахъ таилась, Уединенна и темна;

И тамъ, казалось, тишина Съ начала міра воцарилась.

Русланъ остановилъ коня.

Все было тихо, безмятежно;

Отъ разсвтающаго дня Долина съ рощею прибрежной Сквозь утренній сіяла дымъ.

Русланъ на лугъ жену слагаетъ, Садится близь нея, вздыхаетъ Съ уныньемъ сладкимъ и нмымъ;

И вдругъ онъ видитъ предъ собою Смиренный парусъ челнока И слышитъ псню рыбака Надъ тихоструйною ркою.

Раскинувъ неводъ по волнамъ, Рыбакъ, на весла наклоненный, Плыветъ къ лсистымъ берегамъ, Къ порогу хижины смиренной.

И видитъ добрый князь Русланъ:

Челнокъ ко брегу приплываетъ;

Изъ темной хаты выбгаетъ Младая два;

стройный станъ, Власы небрежно распущенны, Улыбка, тихій взоръ очей, И грудь, и плечи обнаженны, Все мило, все плняетъ въ ней.

И вотъ, они, обнявъ другъ друга, Садятся у прохладныхъ водъ, И часъ безпечнаго досуга Для нихъ съ любовью настаетъ.

  Но въ изумлень молчаливомъ Кого же въ рыбак счастливомъ Нашъ юный витязь узнаетъ?

Хазарскій ханъ, избранный славой, Ратмиръ, въ любви, въ войн кровавой Его соперникъ молодой, Ратмиръ въ пустын безмятежной Людмилу, славу позабылъ, И имъ навки измнилъ Въ объятіяхъ подруги нжной.

Герой приближился, и вмигъ Отшельникъ узнаетъ Руслана, Встаетъ, летитъ. Раздался крикъ — И обнялъ князь младого хана.

„Что вижу я?“ спросилъ герой:

„Зачмъ ты здсь? зачмъ оставилъ „Тревоги жизни боевой, „И мечъ, который ты прославилъ?“ — Мой другъ, отвтствовалъ рыбакъ:

Душ наскучилъ бранной славы Пустой и гибельный призракъ.

Поврь, невинныя забавы, Любовь и мирныя дубравы Миле сердцу во сто кратъ.

Теперь, утративъ жажду брани, Престалъ платить безумству дани, И, врнымъ счастіемъ богатъ, Я все забылъ, товарищъ милый, Все, даже прелести Людмилы. — „Любезный ханъ, я очень радъ!“ Сказалъ Русланъ: „она со мною“.

— Возможно ли, какой судьбою?

Что слышу? Русская княжна...

Она съ тобою, гд жь она?

Позволь... но нтъ, боюсь измны;

Моя подруга мн мила;

Моей счастливой перемны Она виновницей была;

Она мн жизнь, она мн радость!

Она мн возвратила вновь Мою утраченную младость, И миръ, и чистую любовь.

Напрасно счастье мн сулили Уста волшебницъ молодыхъ;

Двнадцать двъ меня любили:

Я для нея покинулъ ихъ, Оставилъ теремъ ихъ веселый,   Въ тни хранительныхъ дубровъ, Сложилъ и мечъ, и шлемъ тяжелый, Забылъ и славу, и враговъ;

Отшельникъ мирный и безвстный, Остался въ счастливой глуши, Съ тобой, другъ милый, другъ прелестный, Съ тобою, свтъ моей души! — Пастушка милая внимала Друзей открытый разговоръ И, устремивъ на хана взоръ, И улыбалась, и вздыхала.

Рыбакъ и витязь на брегахъ До темной ночи просидли Съ душой и сердцемъ на устахъ.

Часы невидимо летли.

Чернетъ лсъ, темна гора;

Встаетъ луна — все тихо стало;

Герою въ путь давно пора.

Накинувъ тихо покрывало На дву спящую, Русланъ Идетъ и на коня садится;

Задумчиво безмолвный ханъ Душой вослдъ ему стремится, Руслану счастія, побдъ, И славы, и любви желаетъ, И думы гордыхъ, юныхъ лтъ Невольной грустью оживляетъ.

Зачмъ судьбой не суждено Моей непостоянной лир Геройство воспвать одно, И съ нимъ (незнаемыя въ мір) Любовь и дружбу старыхъ лтъ?

Печальной истины поэтъ, Зачмъ я долженъ для потомства Порокъ и злобу обнажать, И тайны козни вроломства Въ правдивыхъ псняхъ обличать?

Княжны искатель недостойный, Охоту къ слав потерявъ, Никмъ незнаемый, Фарлафъ Въ пустын дальней и спокойной Скрывался и Наины ждалъ.

И часъ торжественный насталъ:

Къ нему волшебница явилась, Вщая: „Знаешь ли меня?

  „Ступай за мной, сдлай коня!“ И вдьма кошкой обратилась.

Осдланъ конь;

она пустилась Тропами мрачными дубравъ;

За нею слдуетъ Фарлафъ.

Долина тихая дремала, Въ ночной одтая туманъ;

Луна во мгл перебгала Изъ тучи въ тучу, и курганъ Мгновеннымъ блескомъ озаряла.

Подъ нимъ въ безмолвіи Русланъ Сидлъ съ обычною тоскою Предъ усыпленною княжною;

Глубоку думу думалъ онъ, Мечты летли за мечтами, И непримтно вялъ сонъ Надъ нимъ холодными крылами.

На дву смутными очами Въ дремот томной онъ взглянулъ И, утомленною главою Склонясь къ ногамъ ея, заснулъ.

И снится вщій сонъ герою:

Онъ видитъ, будто бы княжна Надъ страшной бездны глубиною Стоитъ, недвижна и блдна...

И вдругъ Людмила исчезаетъ, Стоитъ одинъ надъ бездной онъ...

Знакомый гласъ, призывный стонъ Изъ тихой бездны вылетаетъ...

Русланъ стремится за женой;

Стремглавъ летитъ во тьм глубокой...

И видитъ вдругъ передъ собой:

Владиміръ въ гридниц высокой, Въ кругу сдыхъ богатырей, Между двнадцатью сынами, Съ толпою названныхъ гостей, Сидитъ за браными столами.

И такъ же гнвенъ старый князь, Какъ въ день ужасный разставанья;

И вс сидятъ, не шевелясь, Не смя перервать молчанья.

Утихъ веселый шумъ гостей, Не ходитъ чаша круговая...

И видитъ онъ среди гостей Въ бою сраженнаго Рогдая;

Убитый, какъ живой, сидитъ;

  Изъ опненнаго стакана Онъ веселъ, пьетъ и не глядитъ На изумленнаго Руслана.

Князь видитъ и младого хана, Друзей и недруговъ... и вдругъ Раздался гуслей бглый звукъ И голосъ вщаго баяна, Пвца героевъ и забавъ.

Вступаетъ въ гридницу Фарлафъ, Ведетъ онъ за руку Людмилу;

Но старецъ, съ мста не привставъ, Молчитъ, склонивъ главу унылу;

Князья, бояре — вс молчатъ, Душевныя движенья кроя, И все исчезло — смертный хладъ Объемлетъ спящаго героя.

Въ дремоту тяжко погруженъ, Онъ льетъ мучительныя слезы, Въ волнень мыслитъ: „Это сонъ!“ Томится, но зловщей грезы, Увы, прервать не въ силахъ онъ.

Луна чуть свтитъ надъ горою;

Объяты рощи. темнотою;

Долина въ мертвой тишин...

Измнникъ детъ на кон.

Предъ нимъ открылася поляна;

Онъ видитъ сумрачный курганъ;

У ногъ Людмилы спитъ Русланъ, И ходитъ конь кругомъ кургана.

Фарлафъ съ боязнію глядитъ;

Въ туман вдьма исчезаетъ;

Въ немъ сердце замерло, дрожитъ;

Изъ хладныхъ рукъ узду роняетъ, Тихонько обнажаетъ мечъ, Готовясь витязя безъ боя Съ размаха на-двое разсчь...

Къ нему подъхалъ. Конь героя, Врага почуя, закиплъ, Заржалъ и топнулъ. Знакъ напрасный!

Русланъ не внемлетъ — сонъ ужасный, Какъ грузъ, надъ нимъ отяготлъ!..

Измнникъ, вдьмой ободренный, Герою въ грудь рукой презрнной Вонзаетъ трижды хладну сталь...

И мчится боязливо вдаль Съ своей добычей драгоцнной.

  Всю ночь безчувственный Русланъ Лежалъ во мрак подъ горою.

Часы летли. Кровь ркою Текла изъ воспаленныхъ ранъ.

Поутру, взоръ открывъ туманный, Пуская тяжкій, слабый стонъ, Съ усильемъ приподнялся онъ, Взглянулъ, поникъ главою бранной — И палъ недвижный, бездыханный.

Пснь шестая.

Ты мн велишь, о другъ мой нжный, На лир легкой и небрежной Старинны были напвать, И муз врной посвящать Часы безцннаго досуга...

Ты знаешь, милая подруга:

Поссорясь съ втреной молвой, Твой другъ, блаженствомъ упоенный, Забылъ и трудъ уединенный, И звуки лиры дорогой.

Отъ гармонической забавы Я, нгой упоенъ, отвыкъ...

Дышу тобой — и гордой славы Невнятенъ мн призывный кликъ!

Меня покинулъ тайный геній И вымысловъ, и сладкихъ думъ;

Любовь и жажда наслажденій Одн преслдуютъ мой умъ.

Но ты велишь, но ты любила Разсказы прежніе мои, Преданья славы и любви;

Мой богатырь, моя Людмила, Владиміръ, вдьма, Черноморъ И Финна врныя печали Твое мечтанье занимали;

Ты, слушая мой легкій вздоръ, Съ улыбкой иногда дремала, Но иногда свой нжный взоръ Нжне на пвца бросала...

Ршусь;

влюбленный говорунъ, Касаюсь вновь лнивыхъ струнъ;

Сажусь у ногъ твоихъ, и снова Бренчу про витязя младого.

Но что сказалъ я? Гд Русланъ?

Лежитъ онъ мертвый въ чистомъ пол;

  Ужь кровь его не льется бол;

Надъ нимъ летаетъ жадный вранъ;

Безгласенъ рогъ, недвижны латы, Не шевелится шлемъ косматый.

Вокругъ Руслана ходитъ конь, Поникнувъ гордой головою;

Въ его глазахъ исчезъ огонь;

Не машетъ гривой золотою, Не тшится, не скачетъ онъ И ждетъ, когда Русланъ воспрянетъ...

Но князя крпокъ хладный сонъ, И долго щитъ его не грянетъ.

А Черноморъ? Онъ за сдломъ, Въ котомк, вдьмою забытый, Еще не знаетъ ни о чемъ.

Усталый, сонный и сердитый, Княжну, героя моего Бранилъ отъ скуки молчаливо.

Не слыша долго ничего, Волшебникъ выглянулъ — о диво!

Онъ видитъ: богатырь убитъ, Въ крови потопленный лежитъ;

Людмилы нтъ, все пусто въ пол;

Злодй отъ радости дрожитъ И мнитъ: „Свершилось, я на вол!“ Но старый карла былъ не правъ.

Межь тмъ, Наиной осненный Съ Людмилой, тихо усыпленной, Стремится къ Кіеву Фарлафъ;

Летитъ, надежды, страха полный;

Предъ нимъ уже днпровски волны Въ знакомыхъ пажитяхъ шумятъ;

Ужъ видитъ златоверхій градъ;

Уже Фарлафъ по граду мчится, И шумъ на стогнахъ возстаетъ;

Въ волнень радостномъ народъ Валитъ за всадникомъ, тснится;

Бгутъ обрадовать отца — И вотъ, измнникъ у крыльца.

Влача въ душ печали бремя, Владиміръ-солнышко въ то время Въ высокомъ терем своемъ Сидлъ, томясь привычной думой.

Бояре, витязи кругомъ   Сидли съ важностью угрюмой.

Вдругъ внемлетъ онъ передъ крыльцомъ Волненье, крики, шумъ чудесный;

Дверь отворилась;

передъ нимъ Явился воинъ неизвстный;

Вс встали съ шопотомъ глухимъ, И вдругъ смутились, зашумли:

„Людмила здсь! Фарлафъ... ужели?“ Въ лиц печальномъ измнясь, Встаетъ со стула старый князь, Спшитъ тяжелыми шагами Къ несчастной дочери своей, Подходитъ, отчими руками Онъ хочетъ прикоснуться къ ней;

Но два милая не внемлетъ И, очарованная, дремлетъ Въ рукахъ убійцы. Вс глядятъ На князя въ смутномъ ожидань, И старецъ безпокойный взглядъ Вперилъ на витязя въ молчань.

Но хитро перстъ къ устамъ прижавъ, „Людмила спитъ!“ сказалъ Фарлафъ:

„Я такъ нашелъ ее недавно „Въ пустынныхъ муромскихъ лсахъ „У злого лшаго въ рукахъ;

„Тамъ совершилось дло славно:

„Три дня мы билися;

луна „Надъ боемъ трижды подымалась;

„Онъ палъ, а юная княжна „Мн въ руки сонною досталась, „И кто прерветъ сей дивный сонъ?

„Когда настанетъ пробужденье?

„Не знаю — скрытъ судьбы законъ!

„А намъ надежда и терпнье „Одн остались въ утшенье.“ И вскор съ встью роковой Молва по граду полетла;

Народа пестрою толпой Градская площадь закипла;

Печальный теремъ всмъ открытъ;

Толпа волнуется, валитъ Туда, гд на одр высокомъ, На одял парчевомъ Княжна лежитъ во сн глубокомъ;

Князья и витязи кругомъ Стоятъ унылы;

гласы трубны, Рога, тимпаны, гусли, бубны   Гремятъ надъ нею. Старый князь, Тоской тяжелой изнурясь, Къ ногамъ Людмилы сдинами Приникъ съ безмолвными слезами;

И блдный близь него Фарлафъ Въ нмомъ раскаянь, въ досад, Трепещетъ, дерзость потерявъ.

Настала ночь. Никто во град Очей безсонныхъ не смыкалъ;

Шумя, тснились вс другъ къ другу;

О чуд всякій толковалъ;

Младой супругъ свою супругу Въ свтлиц скромной забывалъ.

Но только свтъ луны двурогой Исчезъ предъ утренней зарей, Весь Кіевъ новою тревогой Смутился. Клики, шумъ и вой Возникли всюду. Кіевляне Толпятся на стн градской И видятъ: въ утреннемъ туман Шатры блютъ за ркой, Щиты какъ зарево блистаютъ, Въ поляхъ наздники мелькаютъ, Вдали, подъемля черный прахъ, Идутъ походныя телги, Костры пылаютъ на холмахъ...

Бда, возстали печенги!

Но въ это время вщій Финнъ, Духовъ могучій властелинъ, Въ своей пустын безмятежной, Съ спокойнымъ сердцемъ ожидалъ, Чтобъ день судьбины неизбжной, Давно предвиднный, возсталъ.

Въ нмой глуши степей горючихъ, За дальней цпью дикихъ горъ, Жилища втровъ, бурь гремучихъ, Куда и вдьмы смлый взоръ Проникнуть въ поздній часъ боится, Долина чудная таится, И въ той долин два ключа:

Одинъ течетъ волной живою, По камнямъ весело журча;

Тотъ льется мертвою водою.

Кругомъ все тихо, втры спятъ, Прохлада вешняя не ветъ,   Столтни сосны не шумятъ, Не вьются птицы, лань не сметъ Въ жаръ лтній пить изъ тайныхъ водъ;

Чета духовъ съ начала міра, Безмолвная на лон мира, Дремучій берегъ стережетъ...

Съ двумя кувшинами пустыми Предсталъ отшельникъ передъ ними;

Прервали духи дивный сонъ И удалились, страха полны.

Склонившись, погружаетъ онъ Сосуды въ двственныя волны;

Наполнилъ, въ воздух пропалъ, И очутился въ два мгновенья Въ долин, гд Русланъ лежалъ Въ крови, безгласный, безъ движенья;

И сталъ надъ рыцаремъ старикъ, И вспрыснулъ мертвою водою — И раны засіяли вмигъ, И трупъ чудесной красотою Процвлъ;

тогда водой живою Героя старецъ окропилъ, И бодрый, полный новыхъ силъ, Трепеща жизнью молодою Встаетъ Русланъ, на ясный день Очами жадными взираетъ;

Какъ безобразный сонъ, какъ тнь Предъ нимъ минувшее мелькаетъ.

Но гд Людмила? Онъ одинъ!

Въ немъ сердце, вспыхнувъ, замираетъ.

Вдругъ витязь вспрянулъ. Вщій Финнъ Его зоветъ и обнимаетъ:

„Судьба свершилась, о мой сынъ!

„Тебя блаженство ожидаетъ;

„Тебя зоветъ кровавый пиръ;

„Твой грозный мечъ бдою грянетъ;

„На Кіевъ снидетъ кроткій миръ, „И тамъ она теб предстанетъ.

„Возьми завтное кольцо, „Коснися имъ чела Людмилы, — „И тайныхъ чаръ исчезнутъ силы;

„Враговъ смутитъ твое лицо;

„Настанетъ миръ, погибнетъ злоба.

„Достойны счастья будьте оба.

„Прости надолго, витязь мой!

„Дай руку... тамъ, за дверью гроба — „Не прежде — свидимся съ тобой!“   Сказалъ, исчезнулъ. Упоенный Восторгомъ пылкимъ и нмымъ, Русланъ, для жизни пробужденный, Подъемлетъ руки вслдъ за нимъ...

Но ничего не слышно бол!

Русланъ одинъ въ пустынномъ пол;

Запрыгавъ, съ карлой за сдломъ, Руслановъ конь нетерпливый Бжитъ и ржетъ, махая гривой;

Ужь князь готовъ, ужь онъ верхомъ, Ужь онъ летитъ, живой и здравый, Черезъ поля, черезъ дубравы.

Но между тмъ — какой позоръ Являетъ Кіевъ осажденный!

Тамъ, устремивъ на нивы взоръ, Народъ, уныньемъ пораженный, Стоитъ на башняхъ и стнахъ И въ страх ждетъ небесной казни;

Стенанья робкія въ домахъ, На стогнахъ тишина боязни.

Одинъ, близь дочери своей, Владиміръ въ горестной молитв;

И храбрый сонмъ богатырей Съ дружиной врною князей Готовится къ кровавой битв.

И день насталъ. Толпы враговъ Съ зарею двинулись съ холмовъ;

Неукротимыя дружины, Волнуясь, хлынули съ равнины И потекли къ стн градской;

Во град трубы загремли, Бойцы сомкнулись, полетли Навстрчу рати удалой, Сошлись — и заварился бой.

Почуя смерть, взыграли кони, Пошли стучать мечи о брони, Со свистомъ туча стрлъ взвилась;

Равнина кровью залилась;

Стремглавъ наздники помчались;

Дружины конныя смшались;

Сомкнутой, дружною стной Тамъ рубится со строемъ строй;

Со всадникомъ тамъ пшій бьется;

Тамъ конь испуганный несется;

Тамъ русскій палъ, тамъ печенгъ, Тамъ клики битвы, тамъ побгъ;

  Тотъ опрокинутъ булавою, Тотъ легкой пораженъ стрлою;

Другой, придавленный щитомъ, Растоптанъ бшенымъ конемъ...

И длился бой до темной ночи;

Ни врагъ, ни нашъ не одоллъ.

За грудами кровавыхъ тлъ Бойцы сомкнули томны очи, И крпокъ былъ ихъ бранный сонъ;

Лишь изрдка на пол битвы Былъ слышенъ падшихъ скорбный стонъ И русскихъ витязей молитвы.

Блднла утренняя тнь, Волна сребрилася въ поток, Сомнительный рождался день На отуманенномъ восток.

Яснли холмы и лса, И просыпались небеса.

Еще въ бездйственномъ поко Дремало поле боевое;

Вдругъ сонъ прервался;

вражій станъ Съ тревогой шумною воспрянулъ, Внезапный крикъ сраженій грянулъ;

Смутилось сердце кіевлянъ;

Бгутъ нестройными толпами И видятъ: въ пол, межь врагами, Блистая въ латахъ какъ въ огн, Чудесный воинъ на кон Грозой несется, колетъ, рубитъ, Въ ревущій рогъ, летая, трубитъ...

То былъ Русланъ. Какъ божій громъ Нашъ витязь палъ на басурмана;

Онъ рыщетъ, съ карлой за сдломъ, Среди испуганнаго стана.

Гд ни просвищетъ грозный мечъ, Гд конь сердитый ни промчится, Везд главы слетаютъ съ плечъ, И съ воплемъ строй на строй валится;

Въ одно мгновенье бранный лугъ Покрытъ холмами тлъ кровавыхъ, Живыхъ, раздавленныхъ, безглавыхъ, Громадой копій, стрлъ, кольчугъ...

На трубный звукъ, на голосъ боя Дружины конныя славянъ Помчались по слдамъ героя, Сразились... гибни, басурманъ!

Объемлетъ ужасъ печенговъ;

  Питомцы бурные набговъ Зовутъ разсянныхъ коней;

Противиться не смютъ бол, И съ дикимъ воплемъ въ пыльномъ пол Бгутъ отъ кіевскихъ мечей, Обречены на жертву аду;

Ихъ сонмы русскій мечъ казнитъ;

Ликуетъ Кіевъ... Но по граду Могучій богатырь летитъ;

Въ десниц держитъ мечъ побдный;

Копье сіяетъ какъ звзда;

Струится кровь съ кольчуги мдной;

На шлем вьется борода;

Летитъ, надеждой окрыленный, По стогнамъ шумнымъ въ княжій домъ.

Народъ, восторгомъ упоенный, Толпится съ кликами кругомъ, — И князя радость оживила;

Въ безмолвный теремъ входитъ онъ, Гд дремлетъ чуднымъ сномъ Людмила;

Владиміръ, въ думу погруженъ, У ногъ ея стоялъ унылый.

Онъ былъ одинъ. Его друзей Война влекла въ поля кровавы.

Но съ нимъ Фарлафъ, чуждаясь славы, Вдали отъ вражескихъ мечей, Въ душ презрвъ тревоги стана, Стоялъ на страж у дверей.

Едва злодй узналъ Руслана, Въ немъ кровь остыла, взоръ погасъ, Въ устахъ открытыхъ замеръ гласъ, И палъ безъ чувствъ онъ на колна...

Достойной казни ждетъ измна!

Но, помня тайный даръ кольца, Русланъ летитъ къ Людмил спящей, Ея спокойнаго лица Касается рукой дрожащей...

И чудо — юная княжна, Вздохнувъ, открыла свтлы очи!

Казалось, будто бы она Дивилася столь долгой ночи;

Казалось, что какой-то сонъ Ее томилъ мечтой неясной;

И вдругъ узнала — это онъ!

И князь въ объятіяхъ прекрасной.

Воскреснувъ пламенной душой, Русланъ не видитъ, не внимаетъ, И старецъ въ радости нмой,   Рыдая, милыхъ обнимаетъ.

Чмъ кончу длинный мой разсказъ?

Ты угадаешь, другъ мой милый!

Неправый старца гнвъ погасъ;

Фарлафъ предъ нимъ и предъ Людмилой У ногъ Руслана объявилъ Свой стыдъ и мрачное злодйство;

Счастливый князь ему простилъ;

Лишенный силы чародйства, Былъ принятъ карла во дворецъ;

И, бдствій празднуя конецъ, Владиміръ въ гридниц высокой Запировалъ въ семь своей.

Дла давно минувшихъ дней, Преданья старины глубокой.

Э п и л о г ъ.

Такъ, міра житель равнодушный, На лон праздной тишины, Я славилъ лирою послушной Преданья темной старины.

Я плъ — и забывалъ обиды Слпого счастья и враговъ, Измны втреной Дориды И сплетни шумныя глупцовъ.

На крыльяхъ вымысла носимый, Ужь улеталъ за край земной;

И между тмъ грозы незримой Сбиралась туча надо мной!..

Я погибалъ... Святой хранитель Первоначальныхъ, бурныхъ дней, О дружба, нжный утшитель Болзненной души моей!

Ты умолила непогоду, Ты сердцу возвратила миръ, Ты сохранила мн свободу, Кипящей младости кумиръ!

Забытый свтомъ и молвою, Далече отъ бреговъ Невы, Теперь я вижу предъ собою Кавказа гордыя главы.

Надъ ихъ вершинами крутыми, На скат каменныхъ стремнинъ, Питаюсь чувствами нмыми И чудной прелестью картинъ Природы дикой и угрюмой;

  Душа, какъ прежде, каждый часъ Полна томительною думой — Но огнь поэзіи погасъ.

Ищу напрасно впечатлній!

Она прошла, пора стиховъ, Пора любви, веселыхъ сновъ, Пора сердечныхъ вдохновеній!

Восторговъ краткій день протекъ — И скрылась отъ меня навкъ Богиня тихихъ пснопній...

26 іюня 1820. Кавказъ.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.