WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |

«От издателя! ...»

-- [ Страница 4 ] --

в рассуждении количества сих первых начал, входящего в состав тел, сии должны двигать ся различно, и движения их должны быть некоторым обра зом сложены из начал, составляющих их. Первое начало огня, приведенное самим творцом природы в движение, есть, так ска зать, достаточная кислота, приводящая в брожение состав тела, или массу, и дающая оному некоторый род жизни. Земля по сво ей особливой непроницаемости, или по крепкому соединению час тей своих, есть, кажется, начало твердости тел. Вода особливей шим образом способствует теснейшему сопряжению частей тела, будучи сама одною из сих частей. Наконец, воздух есть жидкость, приготовляющая для прочих начал пространство, нужное им для произведения движений, и сверх того способная к соединению с оными. Сии первые начала, которых одних (чистых, без приме си) чувства наши никогда нам не показывают, будучи одни через других приведены в беспрерывное действие, беспрестанно дейс твуя и противудействуя, беспрестанно соединяяся и разделялся, друг друга привлекая и отражая, достаточны для изъяснения со ставления всех видимых нами бытии;

движения их рождаются беспрерывно одни от других;

они составляют пространный круг рождений и разрушений, соединений и разделений на части, ко торый не будет иметь конца, как разве в то время, когда угодно бу дет тому, которому одному одолжен он своим началом. Словом, природа есть неизмеримая цепь причин и действий, кои беспре станно происходят одни от других. Частные движения зависят от всеобщего первоначально произведенного первою причиною.

Оные бывают сильны или слабы, скоры или медлительны, просты или многосложны, рождаются или уничтожаются от различных соединений или обстоятельств, переменяющих каждую минуту направления, стремления, образы существования и действия раз личных тел, приведенных в движение. Вот куда должно устремить свои мысли для сыскания начала действия и происхождения сме сей. Итак, признавать вещество естественно вечное и естественно в движении от самой вечности есть тщеславиться невежеством и безбожием.

НЕВОЗДЕРЖАНИЕ Анахарзис говорил, что виноградное дерево произращает три плода: первый удовольствия, второй пьянства, третий раская ния. — Ежедневный опыт доказывает, что человеку ничто так не вредит, как невоздержание;

ибо оное, ослабляя тело, непосредст венно повергает в старость, изнеможение и, наконец, смерть приключает. — Невоздержание, говорит Демокрит, производит небольшие наслаждения, а огорчения и скорби продолжитель ные. — Излишество вина, тревожа беспрестанно мозг, делает человека, предавшегося вину, дикообразным, неспособным к трудам, препятствует размышлению, отвлекает от исполнения должности и сопровождает нередко к преступлениям, казнь за служивающим.

И вообще жизнь сластолюбивая и нежная учиняет нас сперва не радивыми, потом бесполезными и, наконец, презрительными. Но существо рассудительное должно крайне стараться о собственной сохранности своей;

существо, в обществе живущее, должно тща тельно соблюдать характер свой и не возмущать ничем своих спо собностей, в опасении вовлечену быть в рассеянность и поневоле к действиям, его унижающим и стыд впоследствии производя щим. Человек общественный должен, как для собственной поль зы своея, так и для пользы других, обуздывать страсти свои и со противляться беспорядочным внушениям своея природы. Ничто столь не естественно человеку, как желать удовольствий;

но су щество, рассудком водимое, убегает тех из них, кои впоследствии своем болезни навлекают: боится, да не учинит себе вреда;

воз держивается, да не потеряет уважения в самом себе и от своих сограждан.

ГЛАС НЕБА О вы! которые по внушению моему ежеминутно в жизни ва шей стремитесь к благополучию, не сопротивляйтесь верховному моему закону. Трудитесь для вашего блаженства, наслаждайтесь спокойно, будьте счастливы;

вы найдете к сему средства, в собст венном вашем сердце начертанные. — Возвратись, о непостоян ный! Возвратись к божеству, тебя призывающему;

оно утешит тебя, отгонит от сердца твоего сии страхи, тебя смущающие, сии терзающие тебя беспокойства, сии колеблющие тебя страсти, сии вражды, которые отделяют тебя от человека, коего ты лю бить должен. Предавшись природе, человечеству, самому себе, украшай цветами путь жизни твоей;

перестань углубляться в будущее, живи для себя, живи для тебе подобных;

входи чаще во внутренность твоего сердца и рассматривай потом существа, тебя окружающие;

наслаждайся и споспешествуй наслаждаться ниспосланными мною благами всем детям, равно из недр моих происшедшим;

помогай им в их несчастиях, которым они, как и ты, судьбою подвержены. Я похвалю твои удовольствия, когда не вредны они самому тебе и не пагубны твоим ближним, кои для благоденствия твоего сотворены мною необходимыми. Сии удо вольствия тебе позволены, если ты только с умеренностью, мною определенною, ими пользоваться станешь. Итак, будь счастлив, о человек! Само небо к сему тебя побуждает;

но помни, что ты один благополучен быть не можешь: всех смертных, равно как тебя, призываю я к счастью, которым не иначе ты наслаждаться можешь, как соделывая их счастливыми. Таков есть закон судь бы;

если ты покусишься преступить оный, то помысли, что нена висть, мщение и угрызение совести всегда преследовать готовы за нарушение неизменных ее предопределений.

Итак, следуй, о человек! в каком бы ты звании ни был, сделан ному тебе начертанию к достижению счастия, тобою искомого.

Да чувствительное человечество побудит тебя к восприятию учас тия в жребии тебе подобного, да сердце твое тронется бедствиями других, да великодушная рука твоя подаст помощь несчастному, судьбою обремененному: помысли, что она тебя так же, как и его некогда, поразить может;

познай из сего, что всякий несчастный имеет право на твои благодеяния. Отирай паче всего слезы угне тенной невинности, собирай в сердце твое погибающею добро детелию проливаемые;

да приятный жар искреннего дружества воспламенит сердце твое, честности исполненное;

да почтение милой подруги заставит позабыть тебя горести сея жизни: будь верен нежности ее, чтоб была верна она твоей;

да в глазах доб родетельных и соединенных согласием родителей дети твои по учаются добродетели, чтоб в старости твоей имели они о тебе те же попечения, кои озабочивали зрелые твои лета во время лег комысленной их младости.

Будь справедлив, потому что правосудие есть подпора челове ческому роду. Будь добр, потому что благость покоряет всех серд ца. Будь снисходителен, потому что, имея сам слабости, живешь ты с существами, таким же слабостям, как и ты, подверженными.

Будь кроток, потому что смиренномудрие привлекает любовь.

Будь признателен, потому что благодарность питает и сохраняет благость. Будь смирен, потому что гордость навлекает презрение на существа, единственно собою занимающиеся. Прощай обиды, потому что мщение возрождает ненависти. Твори добро тебя ос корбляющему, дабы через то превзойти его и соделать себе из него друга. Будь воздержан, умерен, целомудр, потому что рос кошь, неумеренность и распутства истребят бытие твое и учинят тебя презрительным.

Будь гражданин, потому что отечество твое нужно для твоей безопасности, твоих удовольствий, твоего благосостояния. Будь верен и послушен законной власти, потому что она необходимо потребна для сохранения общества, в котором ты сам имеешь нужду. Повинуйся законам. Защищай отечество твое, потому что оно устрояет твое счастие, заключает в себе твое имущество и все любезнейшие сердцу твоему существа.

Одним словом, будь человек, будь чувствительное и разум ное существо;

будь верный супруг, нежный отец, справедли вый начальник, ревностный гражданин;

старайся служить оте честву твоему всеми своими силами, дарованиями, прилежа нием, добродетелями. Разделяй дары, природою тебе данные, с живущими с тобою в обществе;

изливай благосостояние, довольство и радость на всех тебя окружающих: да круг дел твоих, благотворениями твоими в движение приведенный, воз действует на самого тебя;

будь уверен, что человек, счастие других соделывающий, сам несчастлив быть не может. Поступая таким образом, какая бы ни была несправедливость и ослепление существ, с которыми рок твой определил тебе жить, никогда не будешь ты совсем лишен награждений, тебе должных. Никакая сила, на земли по крайней мере, не может похитить у тебя внут реннего удовольствия, сего чистейшего источника блаженства. Во всякое время будешь ты с удовольствием входить в самого себя;

ты не обретешь во глубине сердца твоего ни стыда, ни ужаса, ни угрызения совести;

ты возлюбишь самого себя, ты будешь велик в глазах твоих;

будешь любим, почитаем всеми честными душами, коих похвала несравненно действительнее, нежели толпы развра щенных. Между тем, как устремишь ты взор свой вокруг себя, ве селые лица изъявят тебе любовь, участие, чувствование. Жизнь, коей каждая минута протекать будет в спокойствии души твоея и в любви существ, тебя окружающих, доведет тебя мало-по-малу до предела дней твоих, ибо ты умереть должен;

но ты переживешь уже себя мыслию;

ты пребудешь навсегда в сердцах друзей твоих и существ, тобою облагодетельствованных;

добродетели твои за благовременно соорудили в оных твердые памятники.

Итак, перестань жаловаться на участь свою. Будь справед лив, милосерд, добродетелен, то никогда не можешь ты быть лишен удовольствия. Блюдись завидовать обманчивому и ско ропреходящему блаженству мощного злодеяния, торжеству ющего тиранства, корыстолюбивого лицемерия, мздоимного правосудия, ожесточенного могущества. Не покушайся никогда стыдом, обидою и угрызением совести приобретать гибельную власть угнетать тебе подобных;

не будь наемным участником гонителей твоего отечества;

стыдом покроются их лица, коль скоро встретят они взор твой.

Не сомневайся в том;

ибо только я истинно и неупуститель но наказую преступления, землю обременяющие. Злодей мо жет избегнуть законов человеческих, но никогда не избегнет он моих. Мною образованы сердца и тела смертных, мною установлены законы, ими управляющие. Если ты предашься постыдному сладострастию, соучастники распутств твоих вос хвалят тебя в оном, а я накажу тебя мучительными немоща ми, кои прекратят поносную и презрительную жизнь. Если ты предашься невоздержанности, законы человеческие тебя не накажут, но я сокращу дни твои. Если ты порочен, несчаст ные навыки твои будут причиною твоей погибели. Сии над менные, напыщенные вельможи, коих могущество становит превыше законов человеческих, трепещут под законами моими.

Я наказую их, исполняю их страха, подозрения, беспокойств;

единым названием святые истины привожу их в содрогание.

Посреде толпы льстецов, их окружающих, даю им чувствовать язвительное жало печали и стыда. В ожесточенные души их вли ваю я скуку, дабы наказать их за употребление во зло благ, им мною дарованных. Во мне лишь только найдете неизменное, веч ное правосудие: без лицеприятия умею соразмерять наказание преступлению, несчастие развращению. Законы человеческие тогда лишь только справедливы бывают, когда они сообразны с моими: их суждения основательны, когда мною они вдохновенны.

Единые токмо мои законы суть непременны, общи везде и навсегда для управления участию человеческого рода положенные.

Если ты сомневаешься в моей власти и необоримом моем над смертными могуществе, то обрати внимание на мщение, произ водимое мною над всеми теми, которые противятся моим опре делениям. Проникни во глубину сердца сих различных злодеев, коих веселый вид растерзанную скрывает душу. Не видишь ли ты честолюбца, день и ночь мучающегося в пламени, коего нич то погасить не может? Не видишь ли ты победоносца, в угры зении совести торжествующего и над дымящимися развалина ми, над дикими и опустошенными местами, над несчастными, проклинающими его, горестно царствующего? Неужели дума ешь ты, что сей тиран, окруженный ласкателями, похвалами его осыпающими, не имел бы познания о ненависти, злодеяниями возбуждаемой, и о презрении, навлекаемом на него пороками его, бесполезностью его и распутствами. Неужели мнишь ты, что сей горделивый царедворец во глубине души своей не усты дился бы обид, им причиняемых, и низкостей, помощию коих входит он в милость.

Воззри на сих нечувствительных богачей, терзающихся ску кою и пресыщением, всегда за истощенными удовольствиями следующими. Воззри на сребролюбца, который, не внемля воп лям бедных, трясется над бесполезным сокровищем, на счет самого себя тщательно собранным. Воззри на радостное лицо сластолюбца, на веселый вид невоздержанного, тайно о поте рянном здравии воздыхающих. Воззри на несогласие и нена висть, между прелюбодействующими супругами царствующие.

Воззри на лжеца и обманщика, всякой доверенности лишенных;

воззри на лицемера и клеветника, со страхом от проницатель ных твоих взоров убегающих и при едином названии ужасные истины трепещущих. Рассмотри изнуренное сердце завистни ка, от благосостояния других иссыхающего;

оледенелое серд це неблагодарного, которое никакое благодеяние не согревает, на свирепую душу сего чудовища, которого стоны несчастных смягчить не могут. Взгляни на злопамятного, желчию и зло бою питающегося и в бешенстве своем самого себя пожира ющего. Воззри не обинуяся на почиющего смертоубийцу, кри водушного судию, гонителя и насильствующего, коего ложе заражено пламенниками фурий. — Ты, конечно, содрогнешься, увидя смущение, волнующее попечителя, обогатившегося на счет сироты, вдовицы и бедного;

ты вострепещешь, узря мучения, тер зающие сих уважаемых злодеев, которых простолюдим почита ет счастливыми тогда, когда презрение, коим к самим себе они исполнены, отмщевает им беспрестанно за притеснение народов.

Словом, ты увидишь довольство и покой, изгнанные невозвратно из сердца несчастных, взорам коих представляю я презрение, по ругание, наказания, ими заслуженные. Но нет, ты смущаешься при плачевном позорище моих мщений. Человечество побужда ет тебя разделять мучения, ими заслуженные;

ты смягчаешься над сими несчастными, коих заблуждения, пагубные навыки соделы вают порок необходимым;

ты убегаешь оных, не ненавидя их, ты готов подать им руку помощи. Если сравнишь ты себя с ними, то возрадуешься, обретя спокойствие во внутренности собственного своего сердца. Наконец, ты увидишь совершившееся над ними и тобою предопределение судьбы, которое хощет, чтобы преступ ление наказывалось само собою и добродетель никогда не была лишена награждений, ею заслуживаемых.

О ПРАЗДНОСТИ „Никогда, — говорил Ксенофонт, — разум, покоренный праздности, доброго произвести не может“. — Фоцилид стро жае сего сделал примечание: „Рука всякого празднолюбца гото ва к хищению“. — Жить значит творить благо себе подобным и быть полезным, уподобляясь жизни благодетельного римского императора Тита, который говаривал, когда не имел случая ока зать в продолжение дня кому благодеяния: „Друзья, сей день я по­ терял“. — „Я научился, — сказал один из древних, — быть себе другом, и потому никогда один не бываю“. — „Ничто, — говорил де-Ламберт, — столько не полезно, как чтение нравоучения: по мере, как читаешь Плиния, Цицерона и прочих, получаешь вкус к добродетели“. — Если человек столько счастлив, что возлюбит сии умственные удовольствия, то они займут приятно его время, разум отвратят от тщетностей и всех тех разорительных, нередко преступных удовольствий, следующих обыкновенно за людьми праздными и несносною скукою уязвленными. Праздности следст вие есть невежество, которое погружает человека в безумие, в детство, в постыдную бездейственность, в глупость, учиняющую его бесполезным самому себе, а прочим и того более. Человек, которого разум развлечен, ничем иным занят быть не может, как пышностию, суетными нарядами, роскошью и разными дурачест вами. Он, не зная, как употребить время свое, носит повсюду ску ку и свое несносное присутствие: всегда будучи в тягость самому себе, таковым же и для прочих учиняется. Его скучные разговоры ни на что иное не обращаются, как на безделицы, недостойные занимать существо рассудительное. — Катон говаривал, что ту неядцы суть непримиримые враги людей занимающихся. — Они суть истинные тираны обществ, ибо, будучи сами себе несносны, и прочих беспрестанно возмущают. Невежество есть порок тех людей, которые должны бы изучить принадлежащее к их зва нию, но пренебрегли оное исполнить.

Стихотворец Прадон в сочинениях своих изъявил крайнее не вежество, перенеся города из Европы в Авию;

но что больше слу жит к его укоризне, что присоединил он таковой же ответ, сде ланный им некоторому принцу: „Извините меня, высочество, — отвечал он, — это от того произошло, что я не знаю хроноло гии“, — вместо того, чтоб отвечать: „географии“. Ответ глупый, свидетельствующий, что он не знал ни одной из сих наук, ни даже того, чему оные научают. — Вот еще мысли одного дворянина, кои послужить могут в девиз невежествующему дворянству: „Что до меня, я в книгу никогда не заглядывал и, будучи рожден дворянином, когда умею на лету стрелять птиц, пить, подписывать имя свое, я почитаю себя столько же, как и покойный Цицерон, знающим“.

О НРАВОУЧЕНИИ, ДОЛЖНОСТЯХ И ОБЯЗАННОСТЯХ НРАВСТВЕННЫХ Нравоученне есть наука отношений, между людьми нахо дящихся, и должностей, из отношений сих проистекающих. Или:

нравоучение есть познание того, чего существа благоразумные и рассудительные должны непосредственно избегать, если желают сохранить себя и жить благополучно в обществе.

Чтоб быть нравоучению общему, оно должно быть соглашено с природою человека вообще, то есть основанному постоянно на сущности, свойстве и качествах, обретающихся во всех одинако го с ним роду существ, кои отличают его от прочих животных.

Отсюда проистекает, что нравоучение предполагает науку о при роде человека.

Всякая наука есть ничто иное, как плод опыта. Знать вещь значит испытывать производимые ею действия, образ, под которым она оные производит, различные виды, под коими можно ее рассмат ривать. Наука нравов, чтоб быть верною, должна быть последстви ем постоянных, повторяемых и неизменяющихся опытов;

ибо они только могут доставить нам истинное познание об отношениях, между существами рода человеческого обретающихся.

Отношения между людей суть ничто иное, как разные образы, которыми они взаимно друг на друга действуют и кои суть при чиною влияния на взаимное их благосостояние.

Должности нравоучения суть те средства, которые существо рассудительное и способное к испытаниям должно употреб лять к достижению благополучия, к которому природа его бес престанно понуждает. Итти есть должность, влекущая перейти от одного места к другому;

быть полезну есть должность, по ко торой желаешь приобрести внимание и уважение от подобных себе;

воздержаться от соделания зла есть должность, которая за ставляет мыслить, да не обратить сим на себя ненависть и негодо вание от тех, кои способствовать могут собственному его благопо лучию. Словом, должность нравственная есть соглашение средств с концом, себе предполагаемым;

от мудрости или благоразумия зависит соразмерять средства сии с тем концом, то есть с пользою употреблять их к достижению благополучия, желание которого свойственно человеку.

Обязанности нравоучения суть тот закон, который заставляет воздерживаться или убегать от некоторых действий, могущих препятствовать искомому нами в жизни общественному благо состоянию. Кто предполагает какое-нибудь намерение, тот дол жен находить и средства, к оному сопровождающие;

существо, ищущее счастия своего, обязано изыскивать самоудобнейший путь, к блаженству привести его могущий, обязано, под опасе нием учиниться злополучным, устраняться того, который его от оного удаляет. Познание сих средств есть плод опыта, яко единственного средства, научающего нас познавать как предмет, нами предполагаемый, так и верные пути, к оному сопровож дающие.

Узы людей, одних с другими соединяющие, ничто иное суть, как обязательства и должности, которым они подчинились по последствиям отношений, между ими существующих. Сии обя занности, сии должности суть договоры, без которых не мож но взаимного приобрести счастия. Таковы суть узы, связующие отца с детьми, государя с подданными, общество с сочленами и проч.

Сих приведенных начал довольно, дабы увериться нам, что человек при рождении своем не приносит знания о должно стях нравоучения и что мнение тех крайне лживо, кои при писывают человеку чувства нравственные врожденные. Поня тия, которые человек имеет о добре и зле, о удовольствии и печали, о порядке и беспорядке, о предметах, к которым он стремится или коих убегать должен, желать их присутс твия или опасаться их, ничто иное суть, как следствия опы тов, на которые тогда только положиться можно, когда оные справедливы, сопровождены рассуждением, утверждены рас судком. Человек, вступая в свет, ничего более не приносит, как только способности к чувствованию;

и от сей его чувствительно сти проистекают опять те способности, кои называются ду­ шевными. Утверждать же, что мы имеем понятия предшедшие о добре и зле и потолику испытанные, поколику предметы про изводят в нас впечатления, значит утверждать то, что мы имеем познание о причинах, не чувствуя их действий.

О ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ Человечество есть наклонность, коею мы должны к существам нашего рода, как к членам повсеместного общества, для которых сама справедливость требует, чтоб мы изъявляли доброхотство и показывали им вспоможения, какие нужны для нас самих, когда бы наши обстоятельства того востребовали. Китаец, турок, аме риканец имеют одинаковое право в нашем к ним вспоможении и в человечестве, поелику как человек и я от них взаимно сего потребую, когда буду приведен в их землю. — „Почитай, — го ворит Фоцилид, — как иностранного, так и гражданина;

ибо мы здесь все странники, по лицу земли рассеянные“. — Когда у Сократа спросили, из коея он земли, он ответствовал: „Я житель мира“. — Император Антонин говаривал, что „я, будучи по естеству своему существо, склонное общежитию и рассудительное, в каком бы я городе или земле ни был, где бы ни находился, скажу как Анто нин, что я из Рима, и как человек: я житель мира“.

„После сражения, — говорил герцог де-Шартр, — нет уже на рат ном иоле неприятелей“.

Славный химист Мартын Поли изобрел посредством химии та кой состав, который превосходил вдесятеро силу пороха;

предста вил его Людовику XIV, любящему всякие химические открытия.

Сей государь приказал сделать оному составу опыт. Поли упот ребил всю возможность, чтоб показать то превосходство, которое получить можно сим составом во время войны. — „Ваше изобре­ тение искусно, — сказал король, — опыт удивителен и ужасен;

но средства, принятые в войне, и без тою довольно уже насильственны;

почему я вам запрещаю в государстве моем ею обнаруживать и прошу истребить ею из памяти: сие будет услугою человечеству.“ — Поли сдержал слово, за что получил от Людовика XIV“ знатное награж дение.

БЛАГОДЕЯНИЕ Благодеяние есть одна из тех любезных добродетелей, кото рой имя одно, производя приятность слуху нашему, представ ляет разуму бесчисленность воображений, самых наиприятней ших. Благодеяние вспомоществует несчастным, утешает сущих в огорчении, успокаивает слабых, способствует сему священ ному союзу, людей связующему, который творец желал вос становить между тварями. Благодеянием бы одним был сча стлив род человеческий, когда бы согласилися все постановить оное общим. — „Если б, — говорил Дюклос, — делал всякий доб ра столько, сколько может, тогда не было бы совсем несчастных“.

Но надобно, чтоб благодеяние устремлялось ко благу общему и к награждению истинные токмо добродетели;

ибо творить бла го не понимающему и недостойному оного значит — зло сущес твенное, значит поддерживать его и поощрять других к тунеядс тву. Не мудрено подать нищему, приходящему всякий день без зазрения совести просить милостыни, которого на счет тщесла вия своего несколькими копейками удовлетворить возможно;

но чтоб прямо благодетельствовать, должно узнать людей, дейс твительно невинно несчастливых, честных и чувствительных, не смеющих иначе показаться с просьбою, как с крайним смуще нием и прискорбностию. Благодеяние человека слабого творит только неблагодарных, заслуживает от людей честных больше соболезнование, нежели уважение, и учиняет его, наконец, жер твою обманщиков. „Не рассыпай, — сказал Фоцилид, — благо деяний твоих на злобных и нечестивых, в противном случае, сие будет сеять на ветер“. Словом, благодеяние есть та добродетель, посредством которой учиниться можно приятным для подобных себе и довольным самим собою. Полибий советовал Сципиону, чтоб он всякой раз не прежде входил в дом свой, доколе не учинит кого-нибудь благодеяниями своими себе другом. „Везде, — гово рил Сенека, — где только можно встретить человека, можно уже благодетельствовать“. Душа благодетельная чувствует величай шее удовольствие во утешении несчастных, ее благородное често любие споспешествует ко вспоможению всем страждущим от преследуемого их злополучия и по справедливости уподобляется божеству, возводящему на высоту солнце для того, чтоб оно осве щало всех людей. Эвилион, наместник Анжерский, был столько расположен к благотворению бедным, что даже лишал себя, для пользы их, многого к спокойствию жизни своей служащего. Его некогда упрекали за то, что он не имел в доме своем обоев. „Когда я вхожу в дом мой, — отвечал он, — то стены оного никогда не гово­ рят, что они озябли;

бедные же, стоящие у дверей моих и дрожащие от холода, мне сказывают, что они имеют нужду в одежде“.

О ЧЕЛОВЕКЕ И ЕГО ПРИРОДЕ Человек есть существо чувствующее, одаренное понятия ми, рассудительное, склонное к общежитию, которое во вся кую минуту бытия своего старается сохранить себя и соста вить приятное себе существование. И как бы различность в роде человеческом, рассуждая каждого в особливости, велика ни была, все, однако, имеют они природу общую и никогда не изменяющуюся. Нет человека, не предполагающего себе во все время жизни своей какого-нибудь добра;

нет также ни одного, ко торый бы не полагал всех возможнейших средств к достижению счастия и избежания печали. И хотя мы часто обманываемся как в средствах, так и в предметах, нами избираемых, но сие потому, что или не имели опытов, или не в состоянии делать порядочное извлечение из тех, кои мы приобрести можем. Невежество и за блуждение суть истинные причины развращения людей и несчас тия, на себя навлекаемого.

Не имея истинных понятий о природе человека, многие нраво учители обманывались в системах своих о нравоучении и, вмес то истинного описания о человеке, оставили сказки и романы.

Слово природа было им неизвестно, которому не могли дать смысла, порядочно определенного. Но как нравоучение должно быть познание о человеке, то должно не иначе научиться оному, как составя сперва истинные об оном понятия, без чего всякую минуту будешь подлежать погрешностям. Для получения истин ного о нем познания не нужно (как то некоторые делали) прибе гать к нерешимой и обманчивой метафизике и разыскивать по правилам ее скрытые пружины, его движущие, но довольно рас смотреть человека таковым, как он взору нашему представляется, таковым, как он действительно производит свои действия, и тут разобрать качества и свойства его, которые глазам нашим непре менно в нем представляются.

Сие предположив, мы назовем природу в человеке собранием качеств и свойств, его составляющих, ему врожденных и отличаю щих его от прочих животных, с ним нечто общее имеющих. Итак, оставим трудные умствования, дабы дойти до самых невидимых и невозможных начал, из коих мысль и чувство проистекают, и в нравоучении удовольствуемся только тем познанием, что всякий человек чувствует, мыслит, действует и повсевременно в жизни своей ищет себе благосостояния. Вот качества и свойства, состав ляющие природу человеческую, кои обретаются неизменяемо в каждом в особливости нашего рода, и потому нет нужды знать более для открытия того направления, какое человек должен взять к достижению конца, им предполагаемого.

О УДОВОЛЬСТВИИ И ПЕЧАЛИ;

О БЛАГОПОЛУЧИИ Невзирая на бесчисленность степеней, людей разделяю щих, не сыщется из них двух человек, которые бы совершен но один на другого походили: но все, однако, вообще любят удовольствия и убегают печали. Подобно как и в однородных растениях нет ни единого, которое бы с другим было совер шенно одинаково. Нет двух листов на дереве, кои бы взору наблюдателя различности не представили. Между тем сии ра стения, сии дерева, сии листья суть одного рода, и все равно пи тающий их сок из вод и земли получают. Бывши расположены в почве, надлежащим образом приуготовленной, лучами благо детельствующего светила согреваемые, довольно одожденные, растения сии оживляются, возрастают, возвышаются и пред ставляют глазам нашим вид удовольствия;

в противном же слу чае, когда находятся они в земле неплодной, то, какие бы труды прилагаемы к восстановлению их ни были, они слабеют, кажутся страдающими, сохнут, исчезают.

Между впечатлениями или ощущениями, которые человек от поражающих его предметов получает, одни по сходствен ности с природным его расположением ему нравятся, другие же по их беспорядочному и возмутительному свойству не нра вятся. Следственно, он одним желает продолжения их к себе возобновления, в то время как другие отвергает, желая их от даления. И, смотря, приятным ли или оскорбительным образом чувства наши приведены в движение, мы любим или ненавидим предметы, желаем или убегаем, ищем или стараемся устраниться их влияния.

Любить предмет какой значит желать его присутствия;

хотеть, чтоб продолжал он производить впечатления сходственно бытию нашему;

сие есть такое желание власти, чрез которое бы мы в со стоянии были ощутить приятные его действия. Ненавидеть пред мет значит желать его отсутствия, видеть производимые им на чувства наши несносное впечатление истребленным. Мы любим друга, потому что его присутствие, его обхождение, его достоинст ва нам удовольствие составляют;

мы не желаем повстречаться с неприятелем, поелику присутствие его нас отягощает.

Всякое впечатление или всякое приятное движение, в нас воз буждающееся и коему продолжения желаем, называется добро, удовольствие;

предмет, сие впечатление в нас произведший, на зывается хороший, полезный, приятный. Всякое ощущение, кото рому желаем окончания, поколику оно возмущает нас и расстра ивает порядок состава нашего, называется зло, печаль;

предмет, оные возбуждающий, называется худой, вредный, неприятный.

Удовольствие продолжительное и непрерывающееся называ ется счастие, благосостояние, блаженство;

беспрерывная печаль называется несчастие, неблагополучие. Следственно, счастие есть непрерывное наше хотение, дабы нам таким образом и чувство вать и иметь существование, чтоб оное согласно было нашему желанию.

Человек по природе своей необходимо любить должен удо вольствие и убегать печали, поелику первое сходствует с его бытием, то есть с его членосоставлением, с его темперамен том, с непременным порядком его сохранности;

напротив то го, печаль расстраивает порядок машины человеческой, пре пятствует органам исполнять свои должности, вредит его со хранению.

Порядок вообще есть образ бытия, через который все части це лого беспрепятственно споспешествуют достигнуть конца, при родою предполагаемого. Порядок в машине человека есть образ бытия, которым все части его тела направляются к его сохран ности и благосостоянию всего вместе. Порядок нравственный, или гражданский, есть то счастливое слияние действий и хотений человеческих, откуда проистекают сохранность и счастие целого общества. Беспорядок есть расстройство порядка или есть такое действие, которое вредит благосостоянию человека или целого общества.

Удовольствие тогда только есть добро, когда оно согласно с порядком;

как скоро же, хотя непосредственно, хотя по последст вию, производит беспорядок, сие удовольствие есть тогда зло су щественное, а особливо видя, что сохранность человека и его не прерывающееся счастие суть блага наиболее желаемые, нежели как скоропреходящие и горестями последуемые удовольствия. В то время, когда человек, омоченный потом, утоляет с поспешнос тью студеною водою жажду свою, без сомнения, ощущает самое приятное удовольствие, но удовольствие сие вовлекает его в по следствия, смертью кончаемые.

Удовольствие перестает быть благом и претворяется во зло, хотя оно настоящее, хотя последственное, и производит действия вредоносные относительно нашей сохранности: оно противно не пременному нашему благосостоянию.

С другой стороны, печаль может учиниться для нас благом пре имущественным, когда она простирается к нашему сохранению и к доставлению выгод постоянных. Всякий выздоравливающий терпеливо переносит побуждения голода и противится попере менно прельщающим его явствам, имея в виду возвращение здо ровья, яко единственного и наиболее желательного счастия, про тиву могущего временно только усладить вкус его.

Опыт может только научить разбирать удовольствия, кото рым без страха предаваться можно, или которые предпо читать должны тем, кои могут вовлещи нас в опаснейшие последствия. Хотя любовь к удовольствию совершенно нераз дельна от человека, но он должен подчинен быть желанию собственные своея сохранности и желанию непременного себе благосостояния, на всякую минуту им предполагаемого. Если человек хочет соделать свое счастие, то все убеждает его, что для достижения к сему концу он должен делать выбор в сво их удовольствиях, воздержно оными наслаждаться, отметать те, кои могут причинить впоследствии болезни и раскаяние, предпочитать иногда наибольшие огорчения, когда они доста вить могут счастие твердое и постоянное. Удовольствия должны быть направляемы сходственно со влиянием их на счастие чело веческое. Истинные удовольствия суть те, кои по испытании пред ставляются нам согласными с сохранностью человека и кои не приключают ему печали. Удовольствия обманчивые суть те, кои, льстя ему на несколько минут, причиняют во окончании продол жительные несчастия. Удовольствия рассудительные суть те, кои более приличествуют существу, удобному различать полезное от вредного, существенное от ложного. Удовольствия честные суть те, кои не сопровождаются раскаянием, стыдом, угрызениями.

Удовольствия нечестные суть те, от которых мы принуждены бы ваем стыдиться, поелику они учиняют нас презрительными как самим себе, так и прочим. Все удовольствия, когда они не соот ветственны должностям нашим, кончаются обыкновенно для нас беспокойством. Удовольствия законные суть те, кои одобрены су ществами, с нами живущими. Удовольствия непозволенные суть те, кои воспрещены законами, и пр.

Удовольствия, или ощущения приятные, непосредственно в органах наших чувствуемые, называются удовольствия телесные.

Сии удовольствия хотя производят чувствование, с бытием их со гласное, но не могут продолжиться, не причиня ослабления сих самых органов;

ибо сила их как-то естественно ограничена таким образом, что сии самые удовольствия окончаться должны для нас отягощением, если не положим между ими известного времени, которое бы, успокаивая чувства наши, восстановить могло наши силы. Вид блестящего предмета нас удивляет, но повреждает наше зрение, когда долго на нем остановимся. Вообще, все пыл кие удовольствия бывают не продолжительны, поелику произ водят они сильные сотрясения в составе человеческом. И из сего следует, что разумный человек должен себя воздерживать и по мышлять о собственном своем сохранении. Следовательно, воз держание, умеренность, отвращение от некоторых удовольствий суть добродетели, на природе человека основанные.

Человек, многими чувствами обладающий, должен стараться, чтобы чувства сии попеременно были занимаемы, без чего он в скорости впал бы в изнеможение и скуку. Из сего происходит, что природа человеческая требует, чтоб он изменял свои удовольст вия. Скука есть бремя чувств наших, приведенных в движение ощущениями единообразными.

Удовольствия, именующиеся душевными (intellectuelles), суть те, которые мы ощущаем внутри самих себя, или которые от мыслей или от соображения понятий, в чувствах наших рождающихся, или посредством понятий, суждения, разу ма, воображения происходят. Таковы суть различные услаж дения, кои мы от учения, созерцания, наук получаем;

сии удовольствия предпочитательнее удовольствий телесных, потому что мы имеем сами в себе способы, чтоб возбудить или возоб новить оные по нашей воле. Когда чтение истории начертало в памяти нашей происшествия любопытные, приятные, привлека тельные, то ученый человек, пробегая сии деяния, рассматривая их внутрь самого себя, чувствует удовольствие хотя сходное, но превышающее удовольствие любопытствующего внимательно собрание картин, в пространной галлерее находящихся. Когда философия дала нам познание о человеке, о его отношениях, о его разновидностях, страстях, желаниях, то философ, рассуждая об оном, услаждается тогда предметами, разум его усовершив шими. Так точно человек добродетельный в самом себе утешает ся тем благом, которое на других изливает, и мыслями, что он любим, приятно упитывается.

Впрочем, удовольствия душевные, доставляющие нам услаж дения, преимущественнее суть тех, кои нам внешние выгоды при носят, как-то: богатство, великие обладания, почести, доверие, милости, которые фортуна раздает и отнимает по своему хоте нию. Мы можем всегда услаждаться удовольствиями, источник которых в нас самих обретается;

ибо никто из человек похитить их не в состоянии, выключая разве болезней, могущих нанести ослабление машине нашей и тем воспрепятствовать обладать добродетелями и удовольствиями душевными. Через сии толь ко неразделимые от нас качества можем заслужить чистосердеч ную привязанность, дружбу, истинно беспристрастную. Любить кого значит не власть или богатство его в виду иметь, но взирая на его приятные достоинства, на достохвальные расположения, посредством коих он в кругу своего общества обращается, кои навсегда ему присущи, на которые можно положиться, поелику не могут быть похищены никакими в жизни случающимися при ключениями.

О СОВЕСТИ Чинимые нами опыты, истинные или ложные мнения, даемые нам или нами составляемые, разум наш, с большим или меньшим рачением изощренный, приобретаемые навыки, получаемое нами воспитание — открывают в нас внутреннее чувствование удоволь ствия или прискорбия, которые именуют совестию. Можно ее оп ределить знанием следствий, производимых действиями наши ми на подобных нам, и отражением оных на нас самих.

Если хотя мало о том рассудят, то усмотрят, что совесть так, как побуждение или нравственное чувствование, есть рас положение приобретенное, и что с весьма малою основа тельностию многие нравоучители почитали ее за врожденное чувствование, то есть за качество, с природою нашею нераз делимое. „Законы совести, — говорит Монтань, — которые мы по читаем, что происходят от природы, рождаются от обычая. Всяк, внутренно уважающий мнения и обычаи, одобренные и другими принятые, не может оставить их без угрызения, ни прилепиться к оным без похвалы“. Плутарх также говорил, „что нравы люд ские суть качества, медленно вкореняющиеся;

и кто скажет, что нравственные добродетели приобретаются навыком, тот, по мое му мнению, не ошибется“.

И в самом деле, как мог бы человек, не имевший чистых по нятий о правосудии, иметь признательность, что учинил неспра ведливое дело? Надобно познать или собственным своим испы танием, или испытанием, от других нам сообщенным, следствия, каковые причины могут произвести над нами, чтобы судить о сих причинах, то есть дабы знать, полезны ли они нам или вредны.

Потребны гораздо еще множайшие опыты и рассуждения, чтоб открыть и предвидеть влияние нашего поведения на других, или чтобы предузнавать часто весьма удаленные его следствия.

Просвещенная совесть есть путеводительница человека нравст венного;

она может быть токмо плодом великой опытности, совершенного знания истины, изощренного рассудка, воспита ния, приличным образом темперамент образовавшего. Таковая совесть, не будучи в человеке действием нравственного чувство­ вания, с природою его неразделимого, не будучи обща всем су ществам нашего народа, бывает весьма редка и находится токмо в малом числе избранных, благородных, пылким воображением или весьма чувствительным и прилично образованным сердцем одарованных.

В большей части людей находят совесть блуждающею, то есть которая судит весьма несоответственным существу вещей или ис тине образом;

сие происходит от ложных мнений, составленных или полученных от других, которые заставляют понятие о бла ге соединять с действиями, которые нашли бы весьма вредными, если бы гораздо основательнее об оных рассудили. Многие люди делают зло и чинят даже преступления, не страшась совести, по елику она у них испорчена предрассудками.

Нет порока, который бы не терял гнусности своих черт, когда он похвален обществом, в коем мы живем;

само пре ступление соделывается непримечательным от множества ви новников. У народа развращенного не устыждаются неблаго пристойных поступков или порчи нравов;

тамо не устыжда ются быть подлым;

тамо воин не только без стыда предается грабительству и злодеяниям, но еще прославляется сим пред своими товарищами, зная, что они расположены делать то же. Если хотя мало откроют глаза, то найдут людей весьма несправедливыми, злыми, бесчеловечными, и кои притом не укоряют себя ни в частых своих несправедливостях, которые не редко почитают они действиями позволенными или правыми, ниже в жестокостях их, на которые взирают они, как на действия похвального мужества, как на долг. Есть столь порочные народы, что совесть нимало не укоряет тех людей, которые позволяют себе хищение, человекоубийство, поединки, обольщение и проч., поелику сии пороки бывают похваляемы или терпимы общим мнением или законами не возбраняемы;

тогда-то всяк предается оным без стыда и угрызения совести. Сих наглостей избегают ток мо некоторые гораздо кротчайшие, боязливейшие, благоразум нейшие других люди.

Стыд есть болезненное чувствование, возбуждаемое в нас поня тием о презрении, которое, знаем мы, что на себя навлекли.

Угрызение совести есть страх, каковый производит в нас поня тие о том, что действия наши могут навлечь нам стыд или него дование других.

Раскаяние есть внутренняя скорбь о том, что мы сделали нечто такое, чего усматриваем мы неприятные или вредные для нас следствия.

Люди не имеют ни стыда, ни совести, ни раскаяния о делах, кои видят они усиливаемые примером, терпимые или позволя емые законами, большим числом граждан производимые: сии чувствования возбуждаются только в них тогда, когда видят они действия сии вообще осуждаемыми или могущими навлечь на них наказания.

Одни только основательные рассуждения о непременных от ношениях и должностях нравственности могут просветить со весть и показать нам то, чего мы убегать и что делать должны, независимо от ложных правил, кои находим утвержденными.

Совесть есть не действительна или, по крайней мере, весьма сла бо и мгновенно оказывается в весьма многочисленных обществах, в которых преступившие не так заметны и потому самые злей шие люди во множестве укрываются. Вот почему обыкновенно большие города учиняются вообще стечением различного плу товства, различных обманов. Угрызения тотчас истребляются, и стыд исчезает в буйстве страстей, в стремлении веселостей, в беспрестанном рассеянии. Вертопрашество, легкомыслие, ветре ность соделывают людей столь же опасными, как и величайшая злость. Совесть человека легкомысленного ни в чем его не укоря ет или, по крайней мере, тотчас заглушается в таком, который беспрестанно ветреничает, ни о чем не размышляет и никогда не обрашает нужного внимания на то, чтобы предвидеть следст вия своих дел. Всякий человек, который не рассуждает, не имеет времени судить себя. Таким образом в закоснелых злодеях повто ряемые поражения совести производят, наконец, ожесточение которого нравственность истребить не в состоянии.

Совесть совещает токмо с теми, которые входят в самих себя и рассматривают свое поведение и в которых пристойное воспита ние возродило желание, пользу нравиться и страх навлечь на себя подозрение или ненависть.

Образованное таким образом существо соделывается способным судить себя;

оно осуждает себя, когда учинило оно какое действие, которое, знает, что может переменить чувствования, которые хо тело бы оно всегда возбуждать в тех, коих почтение и нежность необходимо нужны для его благосостояния. Оно чувствует стыд, угрызения совести, раскаяние всегда, когда что худое учинило;

оно рассматривает себя и исправляется, страшась испытать еще когда либо болезненные сии ощущения, которые принуждают его часто проклинать самого себя, поелику оно взирает на себя тогда теми ж глазами, какими взирают на него другие.

Из сего явствует, что совесть предполагает воображение, ко торое представляет нам живым и ясным образом чувствования, каковые возбуждаем мы в других;

человек без воображения пред ставляет себе мало или и совсем не представляет сих впечатле ний или чувствований;

он не поставляет себя на их месте. Весьма трудно сделать честного человека из глупого, коему воображение ничего не представляет, — так, как и из безрассудного, которого сие воображение погружает в беспрестанную беспечность.

Итак, все доказывает нам, что совесть, не будучи врожденным или неразделимым с природою человеческою качеством, может быть токмо плодом опытности, воображения, руководствуемого рассудком, навыка входить в самого себя, внимания на свои дейст вия, предвидения их влияния на других и воздействования на са мих нас.

Добрая совесть есть награда добродетели;

она состоит в уве рении, что дела наши долженствуют нам приобресть похвалу, почтение, привязанность существ, с коими мы живем. Мы имеем право быть довольными сами собою, когда мы уверены, что дру гие довольны или должны быть таковыми. Вот что составляет ис тинное блаженство, спокойствие добрые совести, души, прочное и постоянное благополучие, коего человек непрестанно желает и к которому нравственность должна его руководствовать. В доб рой совести состоит верховное благо, — единая добродетель удобна только оное нам доставить.

ПРИЛОЖЕНИЕ II СТИХОТВОРЕНИЯ НА СМЕРТЬ ПНИНА НА СМЕРТЬ И. П. ПНИНА Que vois-je, c‘en est fait, je t‘embrasse, et tu meurs.

Voltaire.

Где друг наш? Где певец? Где юности красы?

Увы, исчезло все под острием косы!

Любимца нежных муз осиротела лира, Замолк певец: он был, как мы, лишь странник мира!

Нет друга нашего, его навеки нет!

Не долго мир им украшался:

Завял, увы, как майский цвет, И жизни на заре с друзьями он расстался!

Пнин чувствам дружества с восторгом предавался;

Несчастным не одно он золото дарил...

Что в золоте одном? Он слезы с ними лил.

Пнин был согражданам полезен, Пером от злой судьбы невинность защищал, В беседах дружеских любезен, Друзей в родных он обращал.

И мы теперь, друзья, вокруг его могилы Объемлем только хладный прах, Твердим с тоской и во слезах:

Покойся в мире, друг наш милый, Питомец граций, муз, ты жив у нас в сердцах!

Когда в последний раз его мы обнимали, Казалось, с нами мир грустил, И сам Амур в печали Светильник погасил:

Не кипарисну ветвь унылу, Но розу на его он положил могилу.

К. Батюшков.

НА КОНЧИНУ ИВАНА ПЕТРОВИЧА ПНИНА 17 сентября 1805 г.

Дивиться ль, смерть, твоей нам злобе?

Ты не жалеешь никого;

Ты вздумала — и Пнин во гробе, И мы не зрим уже его!

Но тщетно ты его сразила:

Он будет жить в сердцах друзей!

Ничто твоя над теми сила, Любим кто в жизни был своей.

В сем мире все превратно, тленно, И все к ничтожеству идет;

Лишь имя добрых незабвенно:

Оно из века в век пройдет!

Друзья! Мы друга не забудем В отмщение тиранке злой, Мы помнить вечно, вечно будем Как Пнин пленял своей душой, Как он приятной остротою Любезен в обществе бывал И как с сердечной простотою Свои нам мысли открывал.

Мы будем помнить, что старался Он просвещенье ускорить И что нимало не боялся В твореньях правду говорить.

Его сочинения. „Вопль невинности, отвергаемой законом“, „Опыт о просве щении, относительно до России“ и неоконченное „О возбуждении патриотизма“, „С.-Петербургский Вестник“ [sic], изданный им в 1898 году, и многие стихотворе ния, заслуживают уважения как любителей словесности, так и любителей фило софии. — См. изданный в 1805 году г. Брусиловым „Журнал российской словес ности“. № 10. Прим[ечание] соч[инителя].

Мы будем помнить — и слезами Его могилу окропим И истинными похвалами В потомство память предадим...

Блажен, кто в жизни сей умеет Привлечь к себе любовь сердец!

Блажен! — Надежду он имеет Обресть бессмертия венец!

Н. Остолопов.

НА СМЕРТЬ И. П. ПНИНА Кого там с песнию унылой Земле навеки предают?

Над чьею мрачною могилой Венки стенящи музы вьют?

Что вижу! Пнин, мой друг любезной!

Во цвете лет ты смерть вкусил, Пролейся ток горчайший, слезной;

Во гробе тот, кто сердцу мил.

Вчера еще ты, Пнин, с друзьями Спокойно, кротко рассуждал, Вчера своими ты словами Их грусть жестоку услаждал.

Ударил час, и смерть, косою Взмахнув, пресекла жизни нить;

Ты пал и хладною рукою Еще претил нам слезы лить.

Стремися в вечность довременну, Там радость чистую вкушай И горесть, с миром сотворенну, В селеньях горних забывай.

Ты с жизнию вкусил печали, Но твердо их умел сносить, Тебя любили, почитали, Несчастных ты умел любить.

Невинность смело защищая, Ты предрассудки попирал;

Но, сам под игом их страдая, Неробкой голос возвышал К отраде тех существ невинных, Не знающих родства, друзей, Отцами, ближними гонимых В несчастной участи своей.

На что ж труды твои служили?

Ты сам стал жертвой смерти злой.

Нет, нет, они соорудили Тебе тот памятник святой, Которой время не свергает, Что крепче мрамора стоит;

Пнина всяк добрым называет И всякой — прах его почтит.

Покойся в мире, прах любезной, Покойся, добрый человек;

Друзья! поток пролейте слезной, Что столь его был краток век.

И я окончу песнь унылу, Не возмущу я твой покой, Слезами окропя могилу Повергну лиру пред тобой.

Н. Радищев.

НА СМЕРТЬ ИВАНА ПЕТРОВИЧА ПНИНА Il sentit l‘infortune en ouvrant la paupire.

Питомец нежных муз, испытанный судьбою!

Во цвете лет сражен ты смертною косою!

Скорбеть ли дружеству об участи твоей?

Умел ты чувствовать, умел в душе своей Великих гениев твореньям удивляться:

Желал стезею их бессмертьем увенчаться.

Но, ах! что славы луч в пределах суеты?

Одно подобие ничтожества, мечты.

И сколь мы дорого за дым пустой сей платим!

В заботах для него вотще мы жизнь всю тратим.

Скажи, сколь часто ты сам осуждал себя, Что, славу более спокойствия любя, Ей благом жертвовал для нас неоцененным?

Безвестной жизнию и жребием забвенным!

Скажи... но ты молчишь! Безмолвен мертвый прах.

Твой глас вещает лишь друзей твоих в сердцах.

Ко гробу твоему стремяся со слезами, Смиряемся в душе пред вечными судьбами.

Уму ли смертного предел их постигать?

Оставив бытие, ты перестал страдать.

Пусть зависть, клевета, пускай людей гоненья, Пускай лютейших мук и бед соединенья (Которых на земле нельзя исчислить нам!), Пускай сей злобной сонм к тем притечет местам, Где в недрах тишины твой будет прах храниться:

Ничем, ничем теперь твой дух не возмутится...

Ты после бурь мирских той пристани достиг, Столетья наши где единый только миг!

Покойся! для души чувствительной и нежной Терпеть и бедствовать есть жребий неизбежной.

Покойся! в мире сем нигде покоя нет.

Шаг к скорби был тебе — шаг первый в этот свет!

И так страдальцам смерть подав свою десницу, К отрадной тишине низводит их в гробницу.

С. Глинка.

20 сентября 1805 года. СПБ.

НА КОНЧИНУ ИВАНА ПЕТРОВИЧА ПНИНА Что слышу? —Пнин уже во гробе!

Уста его навек умолкли, Которы мудростью пленяли!

Навеки сердце охладело, Которое добром дышало!

Навек рука оцепенела, Котора истину писала!

Навеки мы его лишились!

О смерть! исчадье ада злое!

Зачем, зачем его сразила?

Он был еще в цветущих летах!

А часто изверги ужасны, Которы землю оскверняют, Которы кровь пьют беззащитных, Живут до старости глубокой!

Зачем не их, его сразила?

Как древо юное весною В саду при солнце зеленеет И, будучи покрыто цветом, Плоды обильны обещает, Плоды, которые бывают На нем всегда год года лучше;

Все им любуются и перстом Его друг другу указуют...

Но мраз спускается на землю — Валится цвет и лист зеленый.

Вотще садовник истощает Свое искусство, попеченья, Прекрасно древо сохнет, сохнет, И глядь... совсем уже засохло. — Так точно Пнин погиб несчастный!

Сего ль, друзья! мы ожидали?..

Почтим же прах его слезами, Цветами гроб его украсим И памятник ему воздвигнем Над хладною его могилой, Хотя он памятник поставил Еще давно себе и вечный В сердцах у нас, в своих твореньях.

О Пнин! друг милый и почтенный!

Мир праху твоему навеки!

Твое век имя будет славно И память вечно драгоценна Для нас и для потомков наших!

Когда писать что должен буду Для пользы я моих сограждан, Тогда, о Пнин, мой друг любезный!

Приду я на твою могилу И, тень твою воображая, Твоим исполнясь вдохновеньем, Писать тут лучше, лучше стану.

Когда же мне судьба судила Еще прожить на свете долго И небо мне сынов дарует, То им доставлю воспитанье По правилам, изображенным В твоем полезнейшем журнале.

Друзья его хотят воздвигнуть ему памятник с надписью: Пнину друзья [При­ мечание сочинителя].

Самая продолжительная и прекраснчя пиэса в С.-Петербургском Журнале 1798 года, который издавал Пнин, есть о воспитании. Мысли, находящиеся в ней, большею частью почерпнуты из творений славного Филанджиери. Над сим сочи нением трудился один почтенный друг Пнина, но, кажется, и сам Пнин тут участ вовал. С.-Петербургский Журнал был первым опытом его упражнений в словес ности, но к чести издателя должно присовокупить то, что сей Журнал есть один из лучших наших ежемесячных изданий и что нет в нем нн одной почти пиэсы, которая бы не служила к пользе или к наставлению читателей. Ах! для чего он не успел окончить свою славу Народным Вестником, который незадолго пред своею кончиною принял намерение издавать. Прим[ечание] соч[инителя].

Тебя в пример им ставить буду И приведу на то их место, Где прах теперь твой почивает.

Слезами мы его окропим И с благодарностию будем Произносить твое мы имя, Пока с тобой не съединимся.

А. Измайлов.

НА СМЕРТЬ ИВАНА ПЕТРОВИЧА ПНИНА Сентября 17 дня Какая весть? — и Пнин во гробе, Друг истины, друг нежных душ!

О, алчна смерть! колико страшны Пределы власти твоея;

Ты стону добрых душ не внемлешь, Караешь — власть твоя сильна.

Давно ль, друзья, его вы зрели?

Вчера он был — сегодня нет!

Одна минута разлучила Его и нас навеки с ним.

Всегда, о Пнин! мы помнить будем Твою горячность и любовь;

Твою мы дружбу не забудем И прах слезами твой почтим!

Ты заслужил хвалу и славу Своими нравами, умом.

Тебе мы памятник воздвигнем, Как другу истины святой.

Предел судьбы и власть над смертным В руках всевышнего творца.

Жизнь есть ничто, как миг — мечта;

Но добродетель, слава — вечна, Их дружба с правдой чтит сердечно, Им памятник в сердцах у ней — Несокрушимый мавзолей!

Покойся в мире, прах любезной!

Покойся, Пнин, наш милый друг!

Настанет время — мы увидим Тебя опять в своем кругу.

Тогда не будет уж разлуки, Не будет горестей и слез, И мы останемся с тобою, Откроем тайностей завес.

С тобой навеки мы пребудем В селеньях райских — в небесах;

Все бедства, суетность забудем И станем чтить в своих душах Творца всех благ земных — вселенной, Зерцало истины священной.

[А. Варенцов].

IMPROMPTU НА СМЕРТЬ И. П. ПНИНА (Написанное в самое то время, когда секретарь Общества люб[ителей] н[аук], с[ловесности] и х[удожеств] читал донесение о смерти сего достойного президента) Он был и нет его!., прискорбие сердечно!..

В сих кратких двух словах вся краткость наших дней;

Но тот, кто съединял ум с кроткою душей, В чувствительных сердцах живет тот вечно!

А. Писарев.

И. П. Пнин ценил истину превыше всего на свете. Вся жизнь его была как бы отливном сего качества. Вот знак доброго человека — любезного для памяти почи тающих справедливость. Изд[атель] В[аренцов].

ПРИЛОЖЕНИЕ III О ПНИНЕ И ЕГО СОЧИНЕНИЯХ Неумолимая смерть махнула страшною косою — и в мире не стало одного доброго человека!... Поэт любезный, друг искрен ный, защитник угнетенных, утешитель несчастных, Пнин скон чался прошедшего сентября 17 числа, между 10 и 11 часов попо лудни. Друзья и любители изящного провожали со слезами гроб поэта-философа...

Ежели смерть есть неизбежный удел людей, то мы должны роптать на нее только за то, что она вырвала из объятий жизни человека доброго, который, будучи одарен от природы всеми блестящими качествами, украшающими человека, впоследствии мог бы взойти на ту степень, на которой человек имеет все спо собы украшать путь жизни своей благодеяниями. В цветущих летах, едва достигши тридцатилетнего возраста, уважаем всеми, осыпанный благодеяниями монарха, покровителя наук, заслужив талантами своими уважение публики и добрым сердцем любовь друзей, — Пнин имел в виду блестящую проспективу и в масти той старости вкусил бы плод своих трудов;

но смерть, с завистию взиравшая на столь славную жертву, единым взмахом ужасного железа пресекла нечаянно жизнь и все лестные надежды его и все ожидания, которые мы в праве могли иметь от его дарований.

Публика лишилась в нем хорошего писателя, друзья потеряли в нем человека, которого любили искренно.

Иван Петрович Пнин обучался первоначально в благород ном пансионе Московского университета, а потом в Кадетском корпусе. В последнюю Шведскую войну был он офицером ар тиллерии и служил во флотилии. В 1801 году вступил в кан целярию Государственного совета, а в 1802 году, при учреж дении министерств, поступил экспедитором в департамент министра народного просвещения. Два месяца тому назад был он здоров и весел;

но вдруг злая чахотка, следствие силь ной простуды, лишила его совершенно сил. Слабость здоровья принудила его взять отставку — чин коллежского советника и пенсия были наградою его службы.

Сочинения Пнина останутся незабвенными в летописях нашей словесности. Давно уже сказано, что хорошие писатели еще в ребя честве оказывают тот быстрый полет гения, который впоследствии возводит их на верх славы, — Пнин в младенчестве еще сочинял стихи, которые могли бы сделать честь и в совершенном возрасте человеку. Творения его исполнены того духа поэзии и того чувства добродетели и истины, которые составляют совершенство образо ванного человека. Хотя он умер молод, но труды его в словесности были многочисленны. В 1798 году издавал он „Санктпетербургский Журнал“, который был занимателен для публики по прекрасным стихотворениям, излившимся из его пера. С качеством хорошего поэта соединял он и качество хорошего прозаиста и собственным примером доказал, что хороший поэт может быть и хорошим писателем в прозе и что для человека, одаренного талантами, все роды писаний свойственны. Он написал „Вопль о невинности;

от вергаемой законом“, „Опыт о просвещении“ и трудился над со чинением „О возбуждении патриотизма“. С будущего года хотел он издавать журнал под названием „Народный Вестник“, которой, если судить по программе и талантам издателя, конечно, был бы лучшим произведением нашей словесности и далеко бы оставил за собою все журналы, доселе у нас бывшие. В последние минуты жизни своей трудился он над сочинением драмы „Велизарий“ — написал уже первое действие;

но нечаянная смерть не позволила ему оной кончить.

Пнин был рожден поэтом истины. Лира его не гремела похвал лести;

он хвалил иногда, но самая похвала его имела на себе пе чать истины. Осыпая похвалами, он умел давать уроки строгой добродетели. Просвещенные иностранцы, хотя в слабом перево де, умели чувствовать цену и восхищаться красотами его творе ний. В 1804 году хотел он издать свои сочинения под названием „Моя лира“, но оставил впоследствии свое намерение. Склонясь на просьбы журналистов, отдал он им свои стихи. Публика с удо вольствием читала в журналах нынешнего года прекрасные стихи его: „Славу‘ и „Надежду“. Любя меня, брал он участие в сем из дании: ода „Человек“, „Уединение“, „Стихи на сон“, „К роще“— суть произведения его пера. Но славнейший памятник, оставлен ный им, есть „Ода на правосудие“, сочиненная им в нынешнем году. Последним произведением его пера, если не ошибаюсь, был „Гимн“, петый при заложении биржи на случай посеще ния, коим удостоил государь император российское купечество.

Вольное общество любителей наук, словесности и художеств, ува жая отличные дарования его, 15 июля сего года избрало его своим президентом. Пнин не успел произвести в действо того, что он хотел предпринять для чести общества и, смею сказать, для поль зы словесности. Оплакав невозвратную потерю, друзья любезно го поэта согласились вовдвигнуть на гробе его памятник общим иждивением. Дабы дать сильнее почувствовать читателям ту потерю, которую мы сделали, да позволено мне будет, в память несчастного поэта, поместить оду его на правосудие, хотя она и была уже напечатана. Сие произведение его пера будет лучшим памятником, который только можно воздвигнуть в честь его.

Пнин умер с спокойствием непорочной совести, он сохра нил до последней минуты память и присутствие духа. Он не страшился смерти, ибо она ужасна только злодеям—добрый не ужасается сего последнего жребия и спокойно заносит ногу в веч ность. Тот, кто в прекрасных стихах сказал, Что смерть — последняя беда! — мог ли ужасаться ее? Мог ли оставлять с горестию жизнь тот, кто написал сии прекрасные.

Чт жизнь? — Ужасный сон, который кончим в гробе.

Чт жить? — Быть жертвою страстям, обманам, злобе!

Я оплакиваю в нем не поэта славного, но человека доброго, друга истинного, которого я почитал и любил нелицемерно! Ах!

титло доброго есть первейшее и достойнейшее человека!

Всякий, кто знал Пнина, согласится, что при великом уме, быстром понятии, чрезмерной памяти, глубоком познании он имел сердце нежное, чувствительное, открытое для дружбы. С такими преимуществами, не всем данными природою, он поль зовался всеобщим уважением и любовию. Нашед приятелей, он не терял их никогда;

знал тайну привлекать к себе сердца людей и умел в самом дружеском обращении соединять любовь с ува жением.

Я говорил о Пнине как о писателе, теперь должен пока зать ту черту его характера и сердца, которая всегда заста вит жалеть о потере сего достойного человека. Будучи весьма не богат, он любил помогать несчастным. С жаром друга че ловечества всякую скорбь угнетенного людьми или судьбою 23 сентября в заседании Вольного общества любителей наук, словесности и художеств, где я читал сию статью, члены в тот же вечер собрали подписку на сооружение памятника Ив. Петр. Пнину. Члены-художники вызвались сделать для оного рисунки, а г. Востоков предложил изобразить на камне сии слова: Дру­ зья —Пнину. Сей будет единственный памятник, воздвигнутый целым обществом одному человеку. — С каким рвением члены друг перед другом старались почтить память несчастного Пнина! Г-да Языков, Измайлов. Попугаев, Радищев, Остоло пов, Писарев читали сочинения в честь покойного сочлена своего, в которых тщи лись изобразить нелестную скорбь о потере невозвратной.

человека брал он близко к сердцу своему и не щадил ни трудов, ни покоя, ни иждивения для облегчения судьбы несчастных. Он чувствовал, что благодеяние тогда только дорого, когда оно, со гласуясь с учением христианским, творится втайне и покрывает завесою неизвестности руку, ниспосылающую благодеяние. Да не увестъ шуйца твоя, что творит десница твоя — есть первейший долг истинного христианина.

Прости мне, тень поэта, если я слабым пером моим дерзнул изобразить твои добродетели! Не лесть заставила меня писать сии строки — тебя уж нет в сем печальном мире! Благодарность, дружба предводили пером моим. Ах! счастлив бы я был, если бы возмог чем-либо изъяснить ту благодарность и любовь, которы ми пылало к тебе мое сердце;

если бы возмог когда заглушить то чувство скорби, которое с смертию твоею врезалось в мое сердце и которое никогда уже из оного не изгладится...

[Н. Брусилов].

КОММЕНТАРИИ ОТ РЕДАКТОРА В состав настоящего издания входят все сочинения Пнина в стихах и прозе, а также произведения, принадлежность которых Пнину не установлена окончательно (отдел „Dubia“). Несмотря на незначительный объем литературного наследства Пнина, проблема издания его сочинений в достаточной степени слож на по причинам: 1) почти полного отсутствия рукописного фонда (личный архив Пнина не сохранился;

известно, что незадолго до смерти он роздал свои рукописи приятелям), 2) крайней скудости биографических данных о Пнине, на основании которых можно было бы установить его авторство в спорных случаях, и 3) недосто верности многих печатных текстов (особенно это относится к сти хотворениям, напечатанным после смерти автора). Кроме того, сочинения Пнина до настоящего времени не только не были ни разу собраны воедино, но и не учтены в полном составе.

Архивные разыскания и просмотр журнальной литерату ры 1790—1800-х гг. позволили нам ввести в научный оборот не сколько неизвестных доселе текстов Пнина, а также, в иных случа ях, восполнить цензурные купюры и установить новые редакции.

Кроме того, архивные разыскания доставили также некоторые новые материалы для биографии Пнина.

Первый отдел настоящего издания содержит полное собра ние стихотворений Пнина, из которых два („Бренность почестей и величий человеческих“ и „Карикатура“) появляются в печати впервые. Заглавие отдела — „Моя лира“ — принадлежит самому Пнину: так он предполагал назвать невышедший в свет сборник своих стихотворений. Внутри отдела стихи разбиты по жанрам на четыре группы: 1) оды (занимающие в поэтическом наследии Пнина центральное место), 2) разные стихотворения (элегичес кие, сатирические и пр.), 3) басни и сказки и 4) стихотворные мелочи (апологи, мадригалы, эпиграммы, надписи, эпитафии).

Внутри отдельных групп стихотворения расположены в прибли зительном хронологическом порядке (более или менее точную хронологию стихотворений Пнина в большинстве случаев уста новить не удается).

Для стихотворений, напечатанных в 1804—1806 гг., авторство Пнина устанавливается окончательно. Более сложен вопрос о принадлежности Пнину неподписанных стихотворений из его „Санктпетербургского Журнала“ 1798 г. Включив большинство из них в состав сочинений Пнина, мы руководствовались следу ющими соображениями. В журналистике XVIII в. самое поня тие „издатель“ соответствовало понятию „автор“, и писатель, печатавший свои произведения в собственном журнале, обычно их не подписывал (заметим, что Пнин вообще предпочитал не подписывать свои стихотворения и в журналах 1800-х гг. поме чал их знаком: ;

только посмертно опубликованные стихи подписаны его полным именем). Стихотворения, напечатанные в „Санктпетербургском Журнале“, делятся на две группы: 1) подписанные именем автора, либо его инициалами, либо снаб женные пометами: „сообщено“, „от неизвестной особы“ и т. д., и 2) анонимные, явно принадлежащие перу одного и того же ав тора: об этом свидетельствуют как отличительные особенности их стиля и языка, так и, в некоторых случаях, общность темати ки (в разных книжках журнала напечатаны два стихотворения, обращенные к одному и тому же лицу — девице Ч...). Из первой группы стихотворений ни одно не подписано именем Пнина или его инициалами. Между тем, по авторитетному свидетель ству Н. П. Брусилова (см. стр. 234 наст, издания), журнал Пнина „был занимателен для публики по прекрасным стихотворени ям, излившимся из его пера“. Уже одно это служит, как нам ка жется, достаточно веским основанием для того, чтобы припи сать Пнину анонимные стихотворения из „Санктпетербургского Журнала“ (заметим, кстати, что соиздатель Пнина А. Ф. Бестужев стихов не писал). Но есть еще одно, более веское, доказатель ство в пользу авторства Пнина: два неподписанных стихотво рения Пнина из,.Санктпетербургского Журнала“ („Сравнение старых и мслодых“ и „Счастие“) в 1805 и 1806 гг. были напеча таны его друзьями вторично — одно с инициалами, а другое с полным именем Пнина. Это обстоятельство имеет, конечно, решающее значение. Включая, исходя из всего вышесказанно го, в состав настоящего издания анонимные стихотворения из „Санктпетербургского Журнала“, мы допустили, однако, три ис ключения — для пьес: „Вечер“ (ч. I, стр. 42—45) „К луне“, (ibid., стр. 82—83) и басни „Воробей и чиж“ (ч. IV, стр. 200—202), реши тельно ничем не напоминающих поэтической манеры Пнина (две первых пьесы очень похожи на стихи Евгения Колычева, напечатанные в том же журнале). Не включено в настоящее из дание также четверостишие „К Груше“, напечатанное за подпи сью: Пнин в „Опыте русской анфологии“, сост. М. Л. Яковлевым, 1928, стр. 143. Четверостишие это принадлежит, вероятно гр. Д. И. Хвостову, так как впервые было напечатано в журна ле „Друг просвещения“ 1804 г., ч. IV, стр. 242, за подписью:..., какою подписывал в названном журнале свои стихи Хвостов. В виду неавторитетности текстов „Опыта русской анфологии“, а также в виду того, что никаких данных об участии Пнина „в Друге просвещения“ не имеется, — приписывать ему четверости шие „К Груше“ нет достаточных оснований (равно как и сказку „Овдовевший мужик“, напечатанную за подписью: П... ъ в „Друге просвещения“ 1804 г., ч. 111, стр. 105).

Основные прозаические сочинения Пнина—„Вопль невиннос ти, отвергаемой законами“ и „Опыт о просвещении относительно к России“ — печатаются в настоящем издании в новых редакци ях;

второе из них — „Опыт о просвещении“ — с обширными до полнениями, сделанными Пниным для второго издания, не пропу щенного цензурой (см. подробнее в примечаниях).

В отделе „Dubia“ собраны некоторые из анонимных статей „Санктпетербургского журнала“, которые по тем или иным осно ваниям мы сочли возможным приписать Пнину (подробные моти вировки см. в примечаниях).

В приложениях к сочинениям Пнина даны переводы трех глав „Системы природы“ и восьми глав „Всеобщей морали“ Гольбаха, напечатанные в „Санктпетербургском журнале“, а также стихот ворения на смерть Пнина. Включение переводов из Гольбаха в состав настоящего издания имеет очевидный смысл, поскольку Пнин был несомненным „русским гольбахианцем конца XVIII века“ и поскольку переводы эти — единственное отражение идей Гольбаха в легальной русской литературе павловской поры — су щественным образом дополняют наши представления о фило софских и социально-политических мнениях Пнина. Что же ка сается стихотворений на смерть Пнина, выразительно рисующих его образ „поэта-гражданина“, то они имеют далеко не только узко-биографическое значение. Смерть Пнина в кругу его лите ратурных друзей и соратников была воспринята как чрезвычайно тяжелая утрата и послужила предлогом для широкой идейной манифестации: в стихотворениях и речах, читанных на траур ных заседаниях Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, молодые писатели-радикалы („радищевцы“) про возгласили Пнина „поэтом истины“, „не боявшимся правду гово рить“, образцом гражданина добродетельного и просвещенного, павшего жертвой социальной несправедливости. Таким образом, смерть Пнина была не только биографическим, но и литератур но-политическим фактом. По тем же основаниям включена в кни гу и некрологическая статья Н. П. Брусилова „О Пнине и его со чинениях“.

Текст сочинений Пнина и приложений печатается без строгого соблюдения орфографии и пунктуации подлинников, так как орфография самого Пнина (судя по немногим сохранившимся автографам) отличается крайней неустойчивостью (он писал, на пример, и „щастье“ и „счастье“), а орфография печатных текстов (подчас не соответствующая даже орфографическим правилам XVIII в. и явно ошибочная) принадлежит не Пнину, а его издате лям. Нами сохранены только некоторые особенности оригинала, имеющие определенное стилистическое или историко-лингвис тическое значение. В некоторых случаях нами выправлены явные опечатки.

Редакционная аппаратура настоящего издания, по условиям места, не могла быть развернута достаточно широко. Не загружая комментарий мелочами, уместными в изданиях академического типа, мы ограничились только самыми необходимыми и по возможности краткими пояснениями. Данные о жизни и лите ратурной деятельности Пнина сосредоточены в биографическом очерке;

примечания же к отдельным произведениям имеют узко служебное, преимущественно библиографическое и текстологи ческое назначение;

персональные биографические справки об упоминаемых в тексте лицах выделены в указатель имен. Общая характеристика Пнина, его философских и социально-политичес ких взглядов дана во вступительной статье;

место и роль Пнина в истории русской поэзии выясняются в специальном очерке „Пнин-поэт“.

Приношу благодарность В. М. Базилевичу, В. В. Гиппиусу и И. В. Сергиевскому за их любезное содействие в деле осуществления настоящего издания, а также директору библиотеки Ленинград ского государственного университета И. П. Вейсс, предоставившей мне для ознакомления материалы архива Вольного общества лю бителей словесности, наук и художеств.

Вл. Орлов.

1933, апрель.

И В А Н П Н И Н (Биографический очерк)...с детства самого до юности моей Наиподлейших был я жертвою людей.

Пнин.

I Иван Петрович Пнин родился в 1773 г. Он был „незаконным“ сыном знаменитого екатерининского и павловского вельможи, фельдмаршала князя Николая Васильевича Репнина, оставив шего ему в наследство единственно только частицу своей фами лии (Ре-пнин). XVIII век был богат такими усеченными фамили ями, неизменно выдающими „незаконное“ происхождение их обладателей. Таковы: Ранцовы (Во-ронцовы), Мянцовы (Ру-мян цовы), Бецкие (Тру-бецкие) и др. Приятель и литературный со ратник Пнина А. X. Востоков заменил этим русифицированным псевдонимом свою подлинную немецкую фамилию Остенек, бывшую в свою очередь уменьшительной от фамилии его отца X. И. Остен-Сакена. Камердинер А. С. Грибоедова, его „молочный брат“ Сашка, носил фамилию Грибов, позволяющую догадывать ся об их более близком родстве.

До последнего времени вопрос о происхождении Пнина не был решен в окончательном смысле: многие биографы назы вали его отцом другого Репнина, двоюродного брата фельдмар шала— князя Петра Ивановича (умер в 1778 г.), обер-шталмей стера и ревностнейшего масона;

наиболее веским соображением в пользу такого предположения было отчество Пнина: Петрович.

И только теперь вопрос этот выясняется окончательно: сохрани лось письмо кн. Н. В. Репнина (мы приводим его ниже), не ос тавляющее никаких сомнений в том, что именно он был отцом Пнина. Отчество же свое Пнин получил, повидимому, от „крест ного’’ отца (возможно, что им был кн. П. И. Репнин), — это также было в обычаях русских аристократов XVIII века в отношении их „незаконных“ отпрысков.

Кн. Н. В. Репнин, несомненно, сыграл очень крупную роль в жизни своего „воспитанника“ (так официально именовался Пнин в его молодые годы);

предание связывало с именем Репнина пе чальную судьбу нашего писателя и даже самую его преждевре менную смерть. Хорошо осведомленный Н. И. Греч, лично знако мый с Пниным, дважды упоминает об этом в своих записках: „Он вырос и был воспитан, как сын вельможи. Потом обстоятельства переменились, и он должен был довольствоваться уделом нич тожным. Это оскорбило, изнурило, убило его... Он надеялся, что князь Репнин признает его своим сыном, но, узнав по кончине его (в 1801 г.), что он забыл о нем в своем завещании, впал в уныние и зачах. Движимый чувством оказанной ему несправедливости, он написал сочинение „Вопль невинности, отвергаемой законом“ (Н. И. Греч, „Записки о моей жизни“, 1930, стр. 263 и 550). Мы не думаем, что Репнин забыл о своем сыне в завещании. Вернее будет предположить, что он сознательно не пожелал обеспечить его существования, так как, судя по некоторым косвенным дан ным, в конце 1790-х гг. отношения Пнина с отцом резко измени лись вследствие какого-то неизвестного нам конфликта. Во вся ком случае, до 1796 или 1797 г. Пнин был тесно связан с отцом, и поэтому имеет смысл остановиться несколько более подробно на личности кн. Н. В. Репнина, вызвавшей со стороны собственного его сына столь страстное и суровое обличение, как „Вопль невин ности, отвергаемой законами“.

Князь Николай Васильевич Репнин (1734—1801), несомнен но, принадлежал к числу наиболее выразительных и типических представителей русской аристократии XVIII века. В нем, как в фо кусе, были собраны все „противоречия“, столь характерные для социально-культурного и морального облика „просвещенных“ крепостников. Это был поистине вельможа самого первого ран га, стяжавший громкую славу отважного полководца, искусного дипломата и деятельного администратора. Он был щедро взыс кан милостями трех царей (хотя неоднократно бывал и в опале) и преувеличенными хвалами выдающихся современников. Его „под виги“ и „добродетели“ воспевали первые поэты века, Державин почтил его великолепной одой:

Строй, Муза, памятник герою, Кто мужествен и щедр душою...

Благословись, Репнин, потомством!..

Кроткий Нелединский-Мелецкий в то же время восклицал в звучных строфах:

Но кто, кто муж сей знаменитый?

Отваги огнь в его очах.

Репнин, вождь храбрый, знаменитый, России славный во сынах!

Умный и просвещенный M. H. Муравьев посвятил Репнину фор менный панегирик в стиле „похвальных слов“ великим мужам древности: „Искусный полководец, важный и остроумный негоциа тор, прозорливый градоправитель, человек, равно сияющий при дворе вежливостью и толиким знанием общества, как в советах мудростью и беспристрастием, наипаче отличался он разборчи вым чувствованием чести и любовью к отечеству;

гражданин и вельможа, иногда несчастлив на войне, иногда увлечен пылкостью нрава, но всегда тверд, всегда готов всем жертвовать долгу служ бы, даже до собственной гордости, которую извиняло толикое множество заслуг. Он был живой образец благородства, доброде тели, бескорыстия, великодушия и безусловной ревности. Таков был бы Аристид, ежели бы он родился в России“ (Сочинения M.

H. Муравьева, т. II, 1847, стр. 306).

Можно было бы привести немало подобных отзывов о Реп нине. Но вместе с тем современники оставили и другие, вовсе протовоположные отзывы, и, если верить им, выясняется, что „благородный, добродетельный, великодушный Аристид“ обла дал исключительно жестоким нравом, беспредельной гордос тью в отношении подчиненных ему людей и отвратительным пре смыкательством перед „сильными мира сего“, был завистлив, скуп и сластолобив.

В Польше, где он „царствовал“ в конце 1760-х гг. (при Понятовском), Репнин оставил после себя самые скверные вос поминания. Он беспрерывно оскорблял национальные чувства поляков. По словам английского посла при петербургском дворе Джемса Гарриса, „ничего не могло быть поразительнее высокоме рия его с самыми важными лицами... Он обращался бесцеремон но со всеми, даже с королем“. Он заставил два часа дожидаться в своей передней папского нунция, явившегося к нему с поздрав лением;

в Варшавском театре актеры не начинали представле ния до приезда Репнина, хотя король уже сидел в ложе целый час, и т. д. (см. „Русский Архив“ 1865 г., стбц. 953—958). И в то же время известно, что Репнин угождал Потемкину, как моло денький адъютант, и поведение его в ставке всмогущего фаворита вызывало гримасу отвращения даже у самых заядлых угодников.

С. А. Тучков пишет, что Репнин „был чрезвычайно горд и вмес те пронырлив. В его характере проявлялись по обстоятельствам многие противоположности... Любил он рассуждать о человеко любии, братолюбии и равенстве, — при этом с людьми, от него зависящими, поступал он, как деспот. А между тем знают, как унижался он перед князем Потемкиным и Зубовым“ („Записки“, 1908, стр. 100). Державин в своих записках признается даже, что при встречах с Репниным он чувствовал „в душе своей во всей силе омерзение к человеку, который носит на себе личину благоче стия и любви к ближнему, а в сердце адскую гордость и лице мерие“ (Сочинения, т. VI, 1871, стр. 706;

впрочем, Державин имел особые причины быть недовольным Репниным и даже раскаивал ся, что в свое время посвятил ему оду).

Репнину нельзя было отказать ни в уме, ни в образованности, ни даже во внешней обаятельности: „С видом величавым, гордою осанкою, возвышенным челом, глазами и в маститой старости огненными, коим проведенные дугою брови придавали еще боль шую выразительность“, сочетал он репутацию широко просве щенного человека и остроумного собеседника;

получив „дельное немецкое воспитание“ под руководством одного из самых обра зованных русских людей XVIII века — гр. Н. И. Панина, он „удив лял всех своею начитанностью, редкою памятью, свободно изъяс нялся и писал на российском, французском, итальянском и поль ском языках“ (см. биографию Репнина Д. Бантыш-Каменского в „Биографиях российских генералиссимусов и генерал-фельдмар шалов“, ч. II, 1840, или же в его „Словаре достопамятных людей русской земли“, ч. IV, 1836).

Репнин был видным масоном, он был лично знаком с Сен Мартеном и вел с ним переписку. Пользуясь высоким своим по ложением, он был „великим покровителем мартинистов“;

извест но, что связи с масонскими организациями невыгодно отразились на служебной карьере Репнина: при разгроме мартинистов он ли шился расположения Екатерины II и был назначен (в 1792 г.) лиф ляндским и эстляндским генерал-губернатором, что при его чи нах и заслугах было не чем иным, как почетной ссылкой. Именно благодаря стараниям масонов была создана легенда о Репнине Аристиде. Один из столпов русского масонства И. В. Лопухин напечатал в 1813 г. рассуждение „Примеры истинного геройства, или князь Репнин и Фенелон в своих собственных чертах“, где подробно распространялся о „подвигах христианского милосер дия и благотворительности“ Репнина (см. „Друг Юношества“, изд. М. И. Невзоровым, 1813 г., март, стр. 1—102, ср. Записки И. В. Лопухина, 1884, стр. 55).

Сохранилось множество свидетельств о „чувствительнос ти“ Репнина. Нелединский-Мелецкий в своей оде так и назы вает его: „Герой чувствительный!“ Англичанин Гаррис име нует его „чувствительным и человеколюбивым“ (хотя и „не показывающим кротости в обращении“). В 1801 г. молодой Андрей Кайсаров, один из птенцов тургеневско-лопухинско го масонского гнезда, читает в Дружеском литературном об ществе речь „О славе“, где говорится: „Известно, что великий Репнин плакал над трупами убитых неприятелей по одер жании им победы“ (см. „Журнал министерства народного просвещения“ 1910 г., № 8, стр. 287). Мы не знаем, плакал ли действительно Репнин над трупами орловских крестьян графа Апраксина, расстрелянных им картечью при подавлении кре стьянских бунтов 1797 г. Известно только, что он лишил их об рядового погребения, а над братской могилой поставил столб с надписью: „Тут лежат преступники противу бога, государя и по мещика, справедливо наказанные огнем и мечом по закону бо жию и государеву“.

В свете вышеприведенных данных нравственная физионо мия Репнина принимает более ясные и „земные“ очертания.

К сказанному нужно еще добавить, что Репнин был большим женолюбцем. Недаром даже англичанин Гаррис отмечал его „преувеличенную до-нельзя любезность с женщинами“. А офи циальный биограф фельдмаршала (Д. Бантыш-Каменский) пи шет, что он „имел сердце пламенное и был счастлив любовию прекрасного пола“. Репнин оставил много внебрачных детей;

в семейном архиве Репниных имеются сведения о нескольких „пи томцах“ князя, влачивших, повидимому, жалкое, полукрепост ное существование. Кроме Пнина, мы знаем еще одного „питом ца“, выбившегося „в люди“, — это Степан Иванович Лесовский (умер в 1839 г.), участник войны 1812 г., курский губернатор (1827—1830), позднее московский жандармский генерал и сена тор. Однако, в отличие от Пнина, Репнин не забыл его в своем завещании и оставил ему 400 душ крестьян (см. „Воспоминания“ А. М. Фадеева, Одесса 1897, стр. 13). И, наконец, у Репнина был еще один „незаконный“ сын, судьба которого была вовсе не похожа на „ничтожный удел“ автора „Вопля невинности“:

Репнин был отцом известного князя Адама Чарторижского (см.

А. А. Васильчиков, „Семейство Разумовских“, т. IV, 1887, стр.

515;

мать Чарторижского — прославленная красавица своего времени — княгиня Изабелла пользовалась не слишком стро гой репутацией;

см., например, анекдот о ней в „Сочинениях“ П. А. Вяземского, т. VIII, 1883, стр. 60—61;

Чарторижскую же, вероятно, имеет в виду А. Т. Болотов, сообщающий об „интри ге“ Репнина „с одною знатною польскою госпожою“, — см. его „Памятник протекших времян“, 1875, стр. 47—48). Любопытная переписка Репнина с Изабеллой и Адамом Чарторижскими, опубликованная в XIV томе „Сборника русского историческо го общества“ (1875), свидетельствует о чрезвычайно близких, интимных отношениях корреспондентов. В 1795 г., отправляя своих сыновей в Петербург, княгиня Изабелла вверила их попече ниям Репнина, и тот с исключительной заботливостью следил за каждым их шагом. „Я принимаю нежное, самое нежное участие в счастии ваших детей;

я даже осмеливаюсь сказать:

можете ли вы в этом сомневаться, зная мои чувства к вам“, — писал он Чарторижской. Таким образом, Пнин был единокров ным братом виднейшего русского сановника первой полови ны 1800-х г. (Чарторижский был на три года старше Пнина, он родился в 1770 г.). Это обстоятельство до сих пор не было отме чено биографами Пнина, между тем полезно было бы выяснить:

знал ли Пнин о своем родстве с Чарторижским и не поддерживал ли с ним личных отношений? Может быть, по инициативе именно Чарторижского кружок „молодых друзей“ Александра I принимал живое участие в деле издания „Санкт-петербургского Журнала“ 1798 г., предпринятого Пниным и А. Ф. Бестужевым на средства великого князя;

может быть, именно Чарторижский способствовал тому вниманию, с каким принимались Александром I сочинения Пнина („Вопль невинности“, „Опыт о просвещении“). Но пока никаких данных о личном знакомстве Пнина с Чарторижским не имеется.

Н. И. Греч сообщил, что Пнин „вырос и был воспитан, как сын вельможи“. Его не постигла участь остальных „питомцев“ Репнина;

он вырос, повидимому, точно в таких же условиях, как десятки „законных“ отпрысков благородных, княжеских и графских, фамилий. Репнин приложил, несомненно, старания к тому, чтобы создать для этого своего „питомца“ более или менее прочное общественное положение;

он выхлопотал ему дворянс кое звание, „записал“ в сержанты артиллерии, позже определил его в специальное военно-учебное заведение, где перед ним от крывалась дорога военно-служебной карьеры, — словом сделал для него все, что делалось обычно для воспитания дворянского „недоросля“. Все это позволяет, как нам кажется, догадываться о „благородном“ происхождении Пнина. Мы не знаем, кто была его мать, но вряд ли она была крепостной. Самый факт „барско го“ воспитания Пнина, его дворянство и даже то обстоятельство, что он, единственный из всех репнинских „питомцев“, носил фа милию, хотя и усеченную, но все же почти отцовскую, — все это говорит за то, что мать Пнина следует искать в привилегирован ной среде, тем более, что молва приписывала кн. Н. В. Репнину великое множество романов с высокопоставленными дамами.

И, наконец, последнее соображение: Пнин родился не в России, а за границей (либо в Германии, либо в Голландии). В сентябре 1771 г. кн. Н. В. Репнин „из-за неудовольствий с фельдмаршалом Румянцевым“ подал в отставку и, получив увольнение на год „к водам“, выехал в Германию, — известно, что летом 1772 г. он ле чился в Спа, а в конце года ездил в Гаагу хлопотать у тамошних банкиров о займе в 120 000 руб. сроком на 20 лет (Репнин всегда был в „долгах“ и неоднократно получал крупные субсидии на „поправление домашних дел“, в 1772 г. он был накануне полного разорения). В Россию Репнин вернулся только в начале 1774 г.

Очень может быть, что мать Пнина была иностранкой.

О первых девяти годах жизни Пнина мы решительно ничего не знаем. В апреле 1782 г., на десятом году жизни, он поступил в Вольный благородный пансион при Московском уни верситете — одно из привилегированных дворянских учебных за ведений, славившееся как „рассадник отечественного просвеще ния“. В пансионе искони преобладали литературные интересы, с его историей тесно связаны имена многих видных литературных деятелей конца XVIII и начала XIX вв., почти все воспитанники со чиняли и переводили в стихах и в прозе и издавали свои „опыты“ специальными сборниками. Среди товарищей Пнина по панси ону было много таких „писателей“: А. Шаховской, Д. Вельяшев Волынцев, Д. Баранов, М. Магницкий, братья Кайсаровы, П. Кикин, И. Инзов, П. Сумароков, С. Озеров, А. Воейков и др.

Некоторые из них позже проявили себя и на более широком ли тературном поприще. Первый биограф Пнина Н. П. Брусилов сообщает, что „Пнин в младенчестве еще сочинял стихи, кото рые могли бы сделать честь и в совершенном возрасте челове ку“ („Журнал Российской Словесности“ 1805 г., ч. III, стр. 60;

ср.

указание Н. Прыткова, без ссылки на источник:,,15-ти лет Пнин сочинил оду, но она не сохранилась ни в печати, ни в рукописи“ — „Древняя и новая Россия“ 1878 г., № 9, стр. 22). Возможно, что именно в университетском пансионе, в атмосфере, насыщенной литературными интересами, Пнин действительно выступил с первыми своими поэтическими опытами, но никаких его произ ведений той поры не сохранилось;

нет их и в сборниках, состав лявшихся из „трудов“ пансионских литераторов.

В университетском пансионе Пнин обучался пять лет, до апре ля 1787 г., когда, по собственному прошению, был уволен для оп ределения в Артиллерийско-инженерный шляхетный кадетский корпус, расположенный в Петербурге. При увольнении из пан сиона Пнину был выдан следующий аттестат:

„По указу его императорского величества из императорско го Московского Университета дан сей аттестат обучавшемуся в учрежденном при оном Университете вольном благородном Пансионе ученику Ивану Пнину в том, что он в показанный Пансион будучи записан 1782 года апреля 29 дня, обучался в оном: 1 богословию, 2 геометрии, 3 российскому слогу, 4 немец кому и французскому синтаксису, 5 геодезии, 6 рисовать, 7 тан цовать и 8 чистому письму — прилежно, оказывая похвальные успехи и поступая добропорядочно;

ныне же по прошению его от Университета с сим уволен;

для чего сей и дан ему в Москве, за подписанием действительного статского советника и оного Университета директора. Апреля 23 дня 1787 г. Павел Фон­Визин“ (ЛОЦИА, Военный отдел, фонд 315, Архив 2-го кадетского корпу са, св. 384, № 7, л. 65).

Определению Пнина в Артиллерийско-инженерный кадет ский корпус предшествовала переписка кн. Н. В. Репнина с ди ректором корпуса генералом П. И. Мелиссино. Из переписки этой сохранилось только одно (и, повидимому, последнее) письмо Репнина, отправленное из Москвы 24 апреля 1787 г., т. е. на сле дующий же день после получения Пниным аттестата из Универ ситетского пансиона. Приведем это письмо полностью:

„Милостивый государь мой Петр Иванович! Писал я уже к вашему превосходительству о здешнем моем питомце Иване Петровиче Пнине, который действительно был записан сержан том в артиллерию, но данный ему паспорт тем чином от гос подина генерал-порутчика Мартынова утратился, чтобы вы по жаловали его, приняли в артиллерийский кадетский корпус, хотя сверх комплекта до будущей вакансии, а поколь он не будет по мещен в комплект, стану я платить его содержание, в чем поруче но от меня учредит[ь]ся, по повелению вашего превосходительст ва, подателю сего письма господину майору Ефиму Васильевичу Вепренскому. И как вы ко мне писать изволили, чтобы я помяну того моего питомца к вам только немедленно прислал, то я при сем его и отправляю, поручая его в ваше милостивое покрови тельство и попечение;

чем же дешевлее будет стоить мне его со держание, тем я вам благодарнее буду. Имею честь с совершен ным почтением и дружескою привязанностию навсегда пребыть вашего превосходительства покорнейший слуга Князь Николай Репнин. Москва Апреля 24 дня 1787-го года.“ (ЛОЦИА, Военный отдел, фонд 315, св. 384, № 7, л. 64).

В этом письме все достойно внимания, особенно же просто душное признание: „чем же дешевлее будет стоить мне его со держание, тем я вам благодарнее буду“. Если учесть при этом ко лоссальные суммы, тратившиеся Репниным на одни балы и обеды (он любил „жить широко“) и ничтожность расходов, связанных с содержанием мальчика в кадетском корпусе, — прибавится еще одна выразительная черта к известному уже нам портрету «вели кодушного Аристида“.

Нужно думать, что перевод Пнина из такого привилегирован ного учебного заведения, каким был Университетский пансион, в Артиллерийско-инженерный корпус, совершен был по жела нию кн. Н. В. Репнина, еще в младенчестве записавшего своего питомца в „сержанты артиллерии“. Артиллерийско-инженерный шляхетный кадетский корпус в учебно-педагогическом отноше ний стоял много ниже Университетского пансиона: преподава ние здесь носило узко-специальный и сугубо военный характер, преимущественное же внимание обращалось на „нравственное воспитание“ кадетов, причем наиболее популярным воспитатель ным методом были телесные наказания. Сравнительно с дру гими учебными заведениями, Артиллерийско-инженерный корпус выделялся своим демократическим составом: здесь обучались преимущественно „обер-офицерские“ и „солдатские“ дети (по следние были выделены в особую роту). Корпусные учителя и воспитатели не отличались ни образованностью, ни педагоги ческими способностями, — в большинстве это были выходцы из тех же „обер-офицерских“ и „солдатских“ детей. Единствен ным исключением являлся только сам директор корпуса П. И. Мелиссино, воспитанник германских университетов, „ве ликий любитель словесности, а особливо театра“ (С. А. Тучков).

Очевидно, Артиллерийско-инженерный корпус имел в виду Пнин, когда много лет спустя писал (в „Опыте о просвещении“):

„В некоторых корпусах главное старание прилагают, чтобы дети умели проворно делать ружьем, хорошо маршировали, и сим с безмерною строгостию учением занимают их более, нежели учением существеннейших наук, долженствующих образовать и приуготовить их к занятию с достоинством и честию тех мест, на которые они по выпуске их из корпуса поступить обязаны. В сей механической экзерциции состоит вся тактика, в корпусах пре подаваемая“.

Итак, в двадцатых числах апреля 1787 г. тринадцатилетний Пнин, отданный на попечение какого-то неизвестного нам майора Вепренского, отправился в Петербург. В бумагах Артиллерийско инженерного корпуса мы нашли следующую челобитную Пнина (написанную „по титуле“ писарем и только подписанную Пниным):

„Всепресветлейшая, державнейшая великая государыня им ператрица Екатерина Алексеевна, самодержица всероссийская, государыня всемилостивейшая.

Просит недоросль из дворян Иван Петров сын Пнин, а о чем мое прошение, тому следуют пункты:

1-е: Я, именованный, находился в императорском Московском университете волонтером, где будучи, обучался богословии, гео метрии, российскому, немецкому и французскому языкам, гео дезии, рисовать, танцовать и чистому письму и, имея от роду тринадцать лет, ныне желание имею определиться как для про должения службы, так и для подлежащих до артиллерии форти фикации и протчих наук в артиллерийском и инженерном шляхет ном кадетском корпусе, чего для осмеливаюсь всеподданнейше просить, дабы высочайшим вашего императорского величества указом повелено было сие мое прошение принять и меня, именованного, как для продолжения службы, так и обучения вышеписанных наук в помянутом кадетском корпусе в кадеты определить, а что я под линно из дворян, в том представляю при сем свидетельство.

Всемилостивейшая государыня, прошу вашего император ского величества о сем моем прошении решение учинить.

Майя „ “ дня 1787-го года. К поданию подлежит его высо копревосходительству артиллерии господину генерал-поручику, Число в подлиннике не проставлено.

артиллерийского и инженерного шляхетного кадетского корпуса директору и кавалеру Петру Ивановичу Мелисино. Прошение писал реченного корпуса сержант Андрей Осипов.

К сему прошению недоросль Иван Пнин руку приложил“.

(ЛОЦИА, Военный отдел, фонд 315, св. 384, № 7, лл. 62— об.). На челобитной помета: „Помещен 787 году октября 12 дня.

К челобитной приложено подписанное П. И. Мелиссино свиде тельство в том, что „недоросль Иван Петров сын Пнин подлинно состоит из благородных детей и в службу никуда не записан“.

В корпусе Пнин пробыл недолго, менее двух лет. 29 января 1789 г. он был выпущен из корпуса подпрапорщиком и сразу же принял участие в шведской кампании (1788—1790 гг.). Через год (15 февраля 1790 г.) он получил первый наградной чин штык-юн кера полевой артиллерии. В прошении об отставке 1805 г., пере числяя немногочисленные этапы своей военной службы, Пнин указывает, что в 1790 г. находился в походе „на финских водах против шведов“, а из других источников известно, что он даже ко мандовал отдельной пловучей батареей.

После 1790 г. следы Пнина окончательно теряются. Известно только, что следующие шесть лет (1791—1796) он „находился в ар мии, расположенной на западных границах империи, в Польше и на берегах Двины“, крайне медленно продвигаясь в чинах (только 28 ноября 1794 г. он был произведен в подпоручики артиллерии).

Это самый глухой период в биографии Пнина.

Сохранился только один документ, позволяющий догадываться о некоторых обстоятельствах жизни Пнина в эти годы — коллек тивное письмо к Пнину трех его приятелей, написанное в октябре 1794 г. из г. Несвижа, Минской губернии. По иронии судьбы, не оставившей нам ни одного клочка из переписки Пнина, письмо это уцелело только потому, что было перехвачено поляками у русского курьера, затем, в свою очередь, было отбито русскими у поляков и сохранилось в архиве министерства иностранных дел.

Пнин этого письма, разумеется, не читал.

Из другого источника (прошение Пнина об отставке 1805 г., в бумагах мини стерства народного просвещения) мы узнаем, что он „вступил из дворян в корпус кадетом 1787-го г. мая 24-го“, — следовательно пять месяцев — с мая по октябрь — он числился „сверх комплекта“.

Письмо опубликовано в „Чтениях в обществе истории и древностей россий ских“ 1906 г., кн. IV, отд. 4, стр. 19, а также отдельно: И. Рябинин, „Из переписки Инзова“, 1907. Датируем мы его октябрем 1794 г. по следующим основаниям: на писано оно на бумаге 1794 г. и адресовано „Пнину, артиллерии господину штык­ юнкеруи. В ноябре же 1794 г. Пнин получил чин подпоручика. С другой стороны, в Несвиже, откуда послано письмо, Репнин со своими адъютантами и канцелярией был именно в октябре 1794 г. Попутно из письма мы узнаем, что Инзов получил от Пнина „милое и дружеское письмо“ (искать его бесполезно: местонахождение бу маг Инзова неизвестно), а также и адрес Пнина: м. Бауск, Митавского уезда, Кур ляндской губернии (на основании приписки Я. Д. Мерлина „Кланяйтесь от меня Тейльсу“, — Филипп Игнатьевич Тейльс служил в 1794 г. в Бауске).

Письмо совершенно незначительно по содержанию, пересы пано интимными намеками на сердечные похождения коррес пондентов и их общих знакомых. Значительно больше говорят нам самые имена корреспондентов Пнина. Это — известный впос ледствии по своим связям с Пушкиным Иван Никитич Инзов, Яков Данилович Мерлин и Федор Иванович Энгель. Из них Инзов при надлежал, повидимому, к числу старинных приятелей Пнина: он был его товарищем по Университетскому пансиону. В молодости Инзов занимался литературой (его стихи и переводы встречаются в сборниках, издававшихся воспитанниками пансиона), был чело веком образованным и начитанным, слыл убежденным противни ком крепостного права. Любопытно, что Инзов, подобно Пнину, был „незаконным“ сыном вельможи — кн. Н. Н. Трубецкого, а может быть, гр. Я. А. Брюса,..давшего ему наречение Иной зов, или Инзов“ (Ф. Ф. Вигель, „Записки“, т. II, 1928, стр. 233;

ср. „Записки“ А. М. Фадеева, Одесса, 1897, стр. 61—62).

Для нас важно подчеркнуть в данном случае, что все три кор респондента Пнина были теснейшим образом связаны с его от цом — кн. Н. В. Репниным. По словам Ф. Ф. Вигеля, „братья кня зья Трубецкие, Юрий и Николай Никитичи, люди ума весьма слабого, увлечены были учением Николая Новикова, покрови тельствуемого фельдмаршалом князем Репниным. С малых лет воспитанника своего [Инзова. — В. О.] посвятили они в марти низм, и оттого при Екатерине был он долго старшим адъютан том Репнина“ (op. cit.). В 1794 г. Инзов находился в г. Несвиже при Репнине, „восстанавливавшем порядок в Литве“. Бригадир Я. Д. Мерлин был одним из ближайших к Репнину лиц (см.

письма Репнина к нему в „Сборнике русского исторического об щества“, т. XVI, 1875). Майор Ф. И. Энгель был правителем канце лярии Репнина (см. ibid. и „Воспоминания“ Ф. П. Лубяновского, 1872, стр. 86).

Письмо Инзова, Мерлина и Энгеля свидетельствует о том, что Пнин поддерживал тесные отношения с лицами, окружав шими кн. Н. В. Репнина. Легко предположить, что подобные отношения поддерживал он и с самим Репниным. Такое пред положение будет тем более вероятным, что, судя по беглому замечанию в письме Инзова, Пнин до 1794 г. служил в Риге, где именно в то время (1792—1793 гг.) имел свое пребывание и Репнин в качестве наместника рижского и ревельского. В то же время Пнин пользовался материальной поддержкой Реп нина: Полтавский исторический архив, где хранятся остат ки Яготинского архива князей Репниных, сообщил в ответ на наш запрос, что в письмах кн. Н. В. Репнина к сенатору И. А.

Алексееву встречаются „упоминания о необходимости выде ления сумм на различные потребности И. П. Пнина и иных „питомцев‘‘ князя“. Все это позволяет думать, что и в начале 1790-х гг. Пнин оставался с отцом в прежних, достаточно близких, отношениях и что та „перемена обстоятельств“, о которой сооб щает Греч, имела место позже.

II В начале 1797 г. Пнин решил оставить военную службу, подал прошение об „определении к статским делам“ и был причислен к департаменту герольдии, „с отданием следовавшего старшинст ва“. Пнин провел в отставке все четыре года павловского царс твования (1797—1800) и вновь вступил в государственную службу сразу же по воцарении Александра: факт сам по себе симптома тичный;

может быть, подобно своему приятелю А. Ф. Бестужеву, он бросил военную службу, „не примирившись с начинавшим торжествовать аракчеевским режимом“.

Мы почти ничего не знаем о жизни Пнина в эти годы. Между тем они имеют в его биографии особое значение: на них пада ет начало широкой литературной и публицистической деятель ности Пнина, выразившееся в издании „Санктпетербургского Журнала“.

Сбросив военный мундир, Пнин обосновался в Петербурге. Здесь он поселился на одной квартире с Александром Федосеевичем Бестужевым (1761—1810), отцом четырех братьев-декабристов — Николая, Александра, Михаила и Петра Бестужевых. Когда имен но Пнин подружился с А. Ф. Бестужевым — неизвестно, но, пови димому, знакомство их восходит еще к 1787—1789 гг.: Бестужев, по окончании учрежденной при Артиллерийско-инженерном кадетском корпусе Греческой гимназии, был оставлен корпус ным офицером, и Пнин, конечно, не мог не искать знакомства с этим широко просвещенным и вольнодумно настроенным чело веком, резко выделявшимся из заурядной толпы корпусных учи телей. В 1789 г., так же как и Пнин, Бестужев принял участие в Шведской кампании и именно в рядах морской артиллерии. В 1797 г. он оставил военную службу и занял место начальника кан целярии президента Академии художеств гр. А. С. Строганова, также заведывая академической бронзово-литейной мастерской и Екатеринбургской гранильной фабрикой.

Дом Бестужева был одним из немногочисленных куль турных центров Петербурга конца 1790-х гг. А. А. Бестужев За содействие в доставлении этих сведений приношу благодарность В. М. Ба­ зилевичу. Писем Пнина к отцу в бумагах Яготинского архива не обнаружено. В письмах И. А. Алексеева к Репнину, опубликованных в XVI т. „Сборника русского исторического общества“ (1875), упоминаний о Пнине не встречается, хотя Алек сеев и отчитывается перед князем в выдаче денег другим его „пансионерам“ и „пансионеркам“.

Марлинский вспоминал впоследствии в письме к Н. А. Поле вому (1831): „Отец мой был редкой нравственности, доброты безграничной и веселого нрава. Все лучшие художники и со чинители тогдашнего времени были его приятелями: я ребен ком с благоговением терся между ними“. Именно здесь, в доме Бестужева, зародилась идея организации „Санктпетер-бургско го Журнала“. В том же письме А. А. Бестужев сообщает цен ные, хотя и не совсем точные, данные об этом предприятии:

„Говоря о журнале: „С.-Петербургский Меркурий“ знаете ли, кем издавался в сущности? Отцом моим и на счет покойного императора [т. е. Александра I. — В. О.]. Вот что подало к тому повод. Отец мой составил Опыт военного воспитания и поднес его (тогда великому князю) Александру: Александр не знал, как примет государь отец, и просил его, чтобы сочинение это раз дробить в повременное издание. Так и сделали. Отец мой был дружен и даже жил вместе с Пановым, и они объявили издание под именем Панова, ибо в те времена пишущий офицер (отец мой был майор главной артиллерии) показался бы едва ль не чудовищем... Я очень помню, что у нас весь чердак был завален бракованными рукописями, между коими особенно отличался плодовитостью Александр Ефимович [Измайлов. — В. О.]. Я не один картон склеил из его сказок. За Исповедь Фон-Визина отца моего вызывали на дуэль;

переписка о том была бы очень зани мательна теперь, но я, как вандал, все переклеил, хотя и все пе речитал: ребячество не хуже Омара“ („Русский Вестник“ 1861 г., т. XXXII, март, стр. 302—303).

Память несколько изменила А.А. Бестужеву: прежде всего, он перепутал фамилию Пнина („Панов“) и название журнала („Санктпетербургский Меркурий“), а также ошибся, полагая, что Пнин был только подставным, официальным редактором журнала. А. Ф. Бестужев, как мы знаем, в 1797—1798 гг. уже не был „майором главной артиллерии“, а состоял в статской службе и имел одинаковые с Пниным права на издание жур нала. Между тем имя Бестужева не обозначено ни на титуль ном листе „Санктпетербургского Журнала“, ни в програм ме его, опубликованной в тогдашних газетах. Только в семье Бестужевых прочно держалась традиция умалять значение Пнина в деле издания „Санктпетербургского Журнала“. Так, например, М. А. Бестужев пишет в своих „Записках“: „Отец пригласил Пнина для редакции известного вам журнала“ и в другом месте: „Отец исполнил его [Александра I. — В. О.] волю и с помощью Пнина издавал „Санктпетербургский Жур нал“;

также и Е. А. Бестужева сообщает о своем отце: „Он стал издавать Петербургский Журнал. В[еликий] к[нязь] Але ксандр Павлович, любя его и зная, что у него дети, передал, лучше бы он не под своим именем печатал. Нашли Пнина, но в сущности редактором был Бестужев“ („Воспоминания Бесту жевых“, 1931, стр. 285, 327 и 421).

Такую точку зрения никак нельзя признать достаточно объек тивной. Пнин был в значительно большей степени литератором, нежели Бестужев: черты профессионализма проступают в его де ятельности, сравнительно с Бестужевым, более резко, и вообще с ним решительно не вяжутся представления о роли подставного редактора. „Санктпетербургский Журнал“ почти наполовину за полнялся стихотворениями и статьями Пнина: это был его жур нал не только официально, но и фактически.

Не следует, однако, умалять при этом значение А. Ф. Бе стужева. Он, несомненно, был созидателем и соредактором Пнина, и хотя центральную роль в редакции играл Пнин, Бестужеву принадлежит, повидимому, инициатива органи зации этого журнального предприятия, и он же поддержи вал связи, существовавшие между редакцией и ее высокопос тавленным протектором — цесаревичем Александром: среди бестужевских бумаг сохранился документ, в котором указа ны 2 000 руб., полученные А. Ф. Бестужевым от Александра на издание „Санктпетербургского Журнала“, — впоследствии субсидия эта была обращена в пенсион А. Ф. Бестужеву (см.

„Воспоминания Бестужевых“, 1931, стр. 19, и „Русский Вестник“ 1861 г., т. XXXII, стр. 303). И, наконец, сотрудники „Санктпетер бургского Журнала“ (А. Бухарский, А. Измайлов, И. Мартынов, Е. Колычев, Н. Скрипицын, Н. Анненский, П. Яновский) вербо вались, вероятно, из домашнего бестужевского кружка.

Дети А. Ф. Бестужева настойчиво подчеркивают то обстоя тельство, что „Санктпетербургский Журнал“ был основан для того, чтобы „раздробить в повременное издание“ сочи нение Бестужева „Опыт военного воспитания“. С этим труд но согласиться: ни характер журнала, ни его разносторонняя программа, ни богатство остального представленного на его страницах философского, политико-экономического и литера турного материала — не дают права сводить задачи изда ния к такой узко утилитарной цели, как публикация одного произведения. Вопрос об организации „Санктпетербургского Журнала“ нужно ставить шире. По вероятному предположе нию И. М. Троцкого, идея создания журнала была тесно связа на с просветительскими проектами Александра и только что До последнего времени исследователи „Санктпетербургского Журнала“ обычно рассматривали его в связи с деятельностью одного только Пнина. Пра вильно вопрос поставлен И. М. Троцким (см. „Воспоминания Бестужевых“, 1931, стр. 11), однако мы не согласны с ним относительно принадлежности Бестужеву некоторых анонимных статей и заметок, помещенных в журнале.

образовавшегося кружка „молодых друзей“ (Строганов, Ново сильцов, Чарторижский — еще без Кочубея).

Н. И. Греч, повествуя о кружке „молодых друзей“, пишет:

„Особенно они занимались с ним [Александром. — В. О.] изучением политической экономии и плоды трудов своих печатали в Санктпетербургском Журнале, которого редак торами были А. Ф. Бестужев и И. П. Пнин“ („Записки о моей жизни“, 1930, стр. 205;

ср. ibid., стр. 321: „Плодами трудов его [Александра. — В. О.] товарищей было издание Санкт петербургского Журнала, выходившего под редакцией И. П. Пнина, при помощи А. Ф. Бестужева“) Показание Греча уточняется И. И. Мартыновым: „Александр I, быв тогда наслед никои, тайный советник Павел Александрович Строганов и дейс твительный камергер Новосильцев положили было издать на русском языке несколько политических иностранных писателей.

По препоручению их, впрочем заочному, за известну плату, я перевел три части Стюарта,,Recherches sur l’Economie politque“, коего разбор, написанный мною по их же поручению, напеча тан в Санктпетербургском Вестнике [sic. — В. О.], шесть частей „Biblioteque de l’homme publique“, par Condorcet и „Economie politique“, par C. Verri, который, также почти весь, по частям на печатан в упомянутом журнале. Стюарт и Кондорсе остаются ненапечатанными“ („Записки“ И. И. Мартынова. „Заря“ 1871 г., № 6, приложение, стр. 98).

Программные объявления о предстоящем издании „Санкт петербургского Журнала“ появились в двух наиболее распро страненных газетах того времени: в „Санктпетербургских Ведомостях“ (1797 г., № 102, 22 декабря, стр. 2337—2338) и в „Московских Ведомостях“ (1798 г., № 4, 13 января, стр. 61).

Приводим текст петербургского объявления:

„Благотворные лучи просвещения проникли, наконец, в об ширные и мрачные доселе пределы Севера, и Россия, в свою очередь, по всему пространному своему владычеству в счаст ливое и достопримечательное сие столетие обильно озарилась оным. Ощутительным соделалось полезное преобразование умов и сердец, со всеобщим и неутомимым рвением стремя щихся к достижению истины и добродетели, обращающее на себя внимание всея Европы и налагающее священный долг на каждого гражданина споспешествовать по мере сил сво их общественному благу и пользе. Побуждаемы будучи сим неотменяемым долгом и ревнуя похвальному других примеру, сим извещаем: что будущего 798 года будет издаваться „Санкт См. письмо Александра I Лагарпу от 27 сентября 1797 г. (т. е. за три месяца до появления в газетах программы „Санктпегербургского Журнала“) у Н. Шиль дера — „Император Александр первый“, т. I, 1897, стр. 164;

ср.,,Воспоминания Бестужевых“, стр. 18—19.

петербургский Журнал“, который имеет состоять из различных нравственных, романических, критических, физических, филосо фических, исторических и политических сочинений, из полезных с иностранных языков переводов, на творения лучших писателей анализов, сочинений в стихах и прозе и проч. Коль скоро первая часть месяца отпечатается, то о сем будет сделано объявление. — Все желающие удостоить оный своими трудами могут присылать их в дом под № 521 в Сергиевской улице к Таврическому саду, надворной советнице госпоже Баженовой принадлежащий, — ко торые с крайним удовольствием принимаемы и печатаемы будут.

За всякую вышедшую в печать пиесу приславший оную имеет право требовать по одному для себя экземпляру. Особы же, бла говолящие подписаться на целый год, платят здесь по 6-ти, а в других городах с пересылкой по 8 рублей, адресуя оные деньги к издателю журнала, с прописанием своего имени и куда достав лять экземпляры. — Каждый месяц особо стоит на белой бумаге 70 копеек. Иван Пнин“.

„Санктпетербургский Журнал“ выходил ежемесячно, полное издание составляют четыре части по три книжки („месяца“) в каждом. На титульном листе обозначено: „С.-Петербургский Журнал, издаваемый И. Пниным. Часть первая [вторая, третия, четвертая]. 1798. В Санктпетербурге, в типографии И. К. Шнора“.

Эпиграф был выписан из де-ла-Брюйера: „Qu’il est difficile d’tre content de quelqu’un!“ („Как трудно быть кем-нибудь доволь ным!“). Каждая часть снабжена следующей цензурной визой, под писанной цензором коллежским советником Михаилом Туман ским: „Сочинение под заглавием: „Санктпетербургский Журнал на 1798 год, издаваемый г. Пниным“, в Санктпетербургской цен суре рассматривано, и поелику в оном не находится ничего дан ному ценсором о рассматривании книг наставлению противно го, для того оное сим к напечатанию и одобряется“. Цензурное разрешение первой части помечено 7 декабря 1797 г., второй час ти — 10 апреля 1798 г., цензурные разрешения к третьей и четвер той частям не датированы.

Большинство статей и стихотворений, помещенных в „Санкт петербургском Журнале“, анонимны, и установить, кто был их автором, в иных случаях невозможно (см. подробнее стр. наст. издания). Таким образом, состав журнальных сотрудни ков Пнина и Бестужева в целом остается нам неизвестным;

Объявление, помещенное в „Московских Ведомостях“, представляет собою сокращенную редакцию приведенного текста. В Москве подписка на журнал при нималась „по комиссии“ в конторе Университетской типографии. В Петербурге подписка принималась также в книжной лавке В. С. Сопикова (см. объявления, приложенные к каждой части „Санктпетербургского Журнала“).

назовем тех из них, участие которых либо оговорено в самом журнале, либо засвидетельствовано в других источниках. Это:

Иван Иванович Мартынов, в то время уже известный литератор (в 1796 г. издавал журнал „Муза“);

стихотворец Евгений Колычев (см. о нем в указателе имен);

поэт и драматург Андрей Иванович Бухарский;

переводчики Петр Алексеевич Яновский (см. о нем стр. 20) и Николай Ильич Анненский (из духовного звания, впо следствии юрисконсульт министерства юстиции, семинарский тoвapищ И. И. Мартынова и сотрудник его журналов);

Александр Ефимович Измайлов, только что (в 1797 г.) вышедший из Горного кадетского корпуса (в „Санктпетербургском Журнале“ появилось первое печатное произведение Измайлова — перевод стихотво рения Малерба „Смерть“;

возможно, ему же принадлежат поме щенные здесь стихотворения за подписью: — въ);

молодой поэт Николай Скрипицын;

поэтесса „девица М“. Одно стихотворение в журнале напечатал известный поэт H. M. Шатров, но лично к кружку Пнина—Бестужева близок он, повидимому, не был.

Из упомянутых лиц Пнин и впоследствии поддерживал лич ные отношения с Мартыновым (с 1802 г. Пнин — сослуживец Мартынова по департаменту министерства народного просве щения и сотрудник его журнала „Северный Вестник“ 1804 г.), с Измайловым (с 1802 г. они встречались в Вольном обществе лю бителей словесности, наук и художеств) и с Колычевым (см. сочи ненное Пниным „Надгробие Евгению Алексеевичу Колычеву“ на стр. 100 настоящего издания). Возможно, что давнее знакомство связывало Пнина и с Андреем Ивановичем Бухарским: они могли встретиться в Литве, где Бухарский служил почт-директором.

Об участии в „Санктпетербургском Журнале“ самого Пнина точных данных не имеется, но нужно думать, что ему принад лежит большинство помещенных там стихотворений и многие переводы в прозе (укажем кстати, что появившийся в VI части „Санктпетербургского Журнала“ анонимный перевод идиллии Гесснера,,Осеннее утро“ был перепечатан за подписью Пнина в хрестоматии Н. И. Греча „Избранные места из русских сочине ний и переводов в прозе“, 1812, гл. I).

„Санктпетербургский Журнал“ просуществовал один год.

В семье Бестужевых держалась традиция, что его постигло цензурное запрещение;

об этом пишет в своих „Записках“ Михаил Бестужев: „Его [журнала] существование была только маска, под которою скрывалась другая цель, и эта цель начала „Есть известие, что в журнале Пнина участвовал А. Я. Галинковский, но это требует подтверждения, тем более что под статьями журнала не встречается ни где даже начальной буквы его имени“ (Н. В. Губерти. Материалы для русской биб лиографии, вып. II, 1881, стр. 612).

явно выходить наружу и едва ли не была главною причиною, по чему журнал был запрещен“ („Воспоминания Бестужевых“. 1931, стр. 285).

Однако никаких данных о цензурных репрессиях в отношении „Санктпетербургского Журнала“, несмотря на крайнюю его оп позиционность, — не имеется. Прекращение журнала следует скорее связать с временным распадом кружка „молодых друзей“ Александра I. Кружок распался, как из боязни возбудить подо зрения Павла, так и в силу внешних обстоятельств. Лишенный поддержки влиятельных протекторов, журнал должен был пре кратить свое существование.

В следующие за изданием „Санктпетербургского Журнала“ два года (1799—1800) следы Пнина снова теряются;

что он делал и где находился в эти тяжелые годы павловского режима — неизвест но: на этот счет не сохранилось решительно никаких данных.

В ночь с 11 на 12 марта 1801 г. гвардейская фронда удушила Павла I:

Умолк рев Норда сиповатый, Закрылся грозный, страшный взгляд, и, по словам официального историка, „миллионы людей воз родились к новой жизни“. „Возродился“ вместе с другими и Пнин. Меньше чем через месяц после переворота он возвращается в лоно государственной службы. В апреле 1801 г. „числящийся по герольдии в чине коллежского ассесора Иван Пнин“ был назначен на скромную должность письмоводителя Государственного сове та. Официальная дата его вступления на службу — 7 мая 1801 г., но фактически он приступил к исполнению своих обязанностей раньше: среди „копий с протоколов Государственного совета за 1801—1803 гг.“ встречаются его автографы („Списывал письмо водитель Пнин“), помеченные апрелем 1801 г. (ЛОЦИА, архив Государственного совета, дело № 302, лл. 7 и 10).

К 1801 г. относится событие, имевшее для Пнина, несомненно, очень большое значение. Мы имеем в виду его знакомство с Радищевым. В литературе, посвященной Пнину и выясняющей корни его философского и политического радикализма, устой чиво держится традиционное мнение, что он был „учеником“ Радищева, выходцем из „радищевского кружка“. Подобная точка зрения решительно ни на чем не основана. Пнин, ко нечно, читал „Путешествие из Петербурга в Москву“;

легко предположить, что идеи Радищева сыграли крупную роль в Ода Державина на воцарение Александра.

История царствования императора Александра I, М. Богдановича, т. 1, 1869, стр. 46.

формировании его собственных социально-политических мнений (так, например, не подлежит сомнению, что мысли Радищева о крепостничестве, о цензуре и пр. оказали на Пнина существенное и непосредственное влияние), но следует в то же время подчерк нуть, что материализм Пнина сложился, в основном, независимо от Радищева и, во всяком случае, независимо от влияния ради щевского трактата „О человеке, его смертности и бессмертии“, поскольку уже в 1798 г. Пнин заявил себя убежденным гольбахи анцем на страницах..Санкт-петербургского Журнала“ (трактат же „О человеке“ был написан Радищевым в ссылке и не мог быть известен Пнину). Все это подтверждается фактами биографий обоих писателей.

Прежде всего Пнин не вышел и не мог выйти из „кружка Радищева‘-, так как никакого кружка у Радищева никогда не было.

Затем Пнин мог познакомиться с Радищевым не раньше самого конца 1801 г. В. П. Семенников в своей книге „Радищев“ (стр. 454) полагает, что знакомство их могло состояться еще до появления „Путешествия из Петербурга в Москву“. Но трудно предполо жить, чтобы Пнин, в ту пору еще шестнадцатилетний юноша, вос питанник закрытого учебного заведения, имел случай завязать с Радищевым сколько-нибудь близкие отношения (в 1790 г., когда появилась книга Радищева, Пнин, правда, уже был выпущен из корпуса, но находился вне Петербурга, в армии). К тому же пред положение Семенникова не имеет под собой никакой факти ческой почвы. Пнин поселился в Петербурге не раньше 1797 г., Радищев в это время находился еще в Илимском остроге. В июле 1797 г. амнистированный Радищев прямо из ссылки проехал в Калужскую губернию, в начале 1798 г. отправился оттуда к отцу, в Саратовскую губернию, а затем, с начала 1799 вплоть до конца 1801 г., жил в своей деревеньке Немцово. Только в последних чис лах декабря 1801 г. Радищев воспользовался данным ему разреше нием вернуться в Петербург, где и прожил до смерти (12 сентября 1802 г.). Таким образом, знакомство Пнина с Радищевым могло состояться не раньше конца декабря 1801 г. и продолжалось все го-навсего восемь месяцев.

О том же, что знакомство это состоялось, мы знаем из вос поминаний сына Радищева — Павла Александровича. Вспо миная последние месяцы жизни отца, П. А. Радищев пишет:

„Лица, посещавшие его во время последнего пребывания в Петербурге, были... Бородовицын, Брежинский, Пнин — моло Существует даже версия, что якобы Пнин, по просьбе Радищева, написал для его книги оду „Вольность“ (см. Архив князя Воронцова, кн. V, 1872, стр. 421).

дые люди, слушавшие его с большим любопытством и внима нием“ („Русский Вестник“ 1858 г., т. XVIII, стр. 426—427). Второй из упомянутых П. А. Радищевым „молодых людей“ — повидимому, поручик Андрей Петрович Брежинский — малозаметный стихот ворец, сотрудник „Друга Просвещения“ 1805 г. и „Духа Журналов“ 1817 г. Что же касается Бородовицына, то, несомненно, имеется в виду Иван Сергеевич Бородавицын, сын богатого смоленского и орловского помещика, сослуживец А. Н. Радищева по Комиссии о составлении законов. Об отношениях Пнина с Брежинским и Бородавицыным никаких данных не сохранилось.

Памятником своего знакомства с Радищевым Пнин оставил за мечательное стихотворение:

Итак, Радищева не стало!

Мой друг, уже во гробе он!

(см. примечание на стр. 279 наст, издания). У сына Радищева, Павла Александровича, жившего в Таганроге, еще в начале 1850-х гг. хранился портрет отца с написанными под ним сти хами Пнина (см. „Русский Вестник“ 1858 г., т. XVIII, стр. 395;

где ныне этот портрет — неизвестно). Укажем, что в 1859 г. из датель журнала „Иллюстрация“ В. Р. Зотов представил в цен зуру биографию Радищева и несколько к ней иллюстраций, в том числе и „портрет. H. Радищева с припискою стихов Ивана Пнина“. С.-Петербургский цензурный комитет, затруд няясь решить вопрос об издании радищевских материалов са мостоятельно, передал дело на заключение Главного управле ния цензуры, где было определено и биографию и портрет „к печатанию не дозволять“ и возвратить их Зотову („Журнал заседаний С.-Петербургского цензурного комитета“, 1859 г., от 14 мая, лл. 162—162 об.). Пнин был дружен также и со См. о нем в „Сборнике статей, читанных в отделении русского языка и словес ности Академии Наук“, т. V, вып. 1, 1868, стр. 274.

Бородавицын был почти ровесник Пнину (он родился в 1772 г.). До 1801 г.

он прошел уже довольно длинный служебный путь: вступив в 1788 г. сержан том в л.-гв. Преображенский полк, с 1797 г. продолжал службу прапорщиком в Смоленском мушкатерском полку, в 1800 г. был „определен к статским делам с переименованием в городовые секретари“ и тогда же зачислен в штат канцеля рии генерал-прокурора с награждением чином титулярного советника, а 1 мая 1801 г. был перемещен в Комиссию о составлении законов, где и служил вплоть до 14 января 1804 г., когда был „уволен от дел и из списка исключен“. Дальнейшая его судьба нам неизвестна. В литературе о Радищеве нмя Бородавицына (как и Брежинского) считается „неизвестным“ (см., например: В. П. Семенников, Ради щев, 1923, стр. 239). Сведения о происхождении и службе Бородавицына извлече ны нами из его послужного списка, найденного в делах Комиссии о составлении законов (ч. I, отд. III, № 18, лл. 11, 78—79).

За доставление этого сведения приношу благодарность И. Г. Ямпольскому.

вторым сыном Радищева — Николаем Александровичем (см. о нем в указателе имен).

К тому же 1801 г. относится и другое крупное событие в жизни Пнина — смерть его отца кн. Н. В. Репнина. В конце 1799 г. Репнин очутился „в немилости“ и „принужден был оставить службу со всеми своими адъютантами“. В начале марта 1801 г. он уехал в нижегородское поместье, но манифест о воцарении Александра вернул его в Москву. Здесь он получил лестный рескрипт от но вого императора, но скоропостижно скончался 12 мая 1801 г.

Мужского потомства Репнин не оставил;

его единственный („за конный“) сын умер еще в 1774 г., т. е. через год после рождения И. П. Пнина. Все имущество покойного фельдмаршала перешло к его внуку по женской линии кн. Николаю Волконскому. К нему же впоследствии перешло и самое имя Репнина: „дабы знамени тый род князей Репниных, столь славно отечеству послуживших, навечно остался в незабвенной памяти российского дворянства, князю Волконскому высочайше повелено было потомственно именоваться князем Репниным“. Пнин, как известно, в завеща нии фельдмаршала упомянут не был, и современники связывали с этим обстоятельством преждевременную его кончину от ско ротечной чахотки. Насколько справедливы эти догадки, судить трудно, но несомненно, что Пнин упорно „надеялся, что Репнин признает его своим сыном“ и что крушение этих надежд было воспринято им крайне болезненно. Об этом свидетельствует его „Вопль невинности, отвергаемой законами“. В сочинении этом, поднесенном Александру I и „удостоенном высочайшего внима ния и награды“ 24-го ноября 1802 года, Пнин писал: „Я один из числа тех несчастных, которых называют незаконнорожденными.

Брошенный на сей свет с печатию своего происхождения, в си ротстве, не находя вокруг себя ничего, кроме ужасной пустыни;

лишенный выгод, с общественною жизнию сопряженных, встре чая повсюду преграды, поставляемые предрассудками, на коих самые законы основаны;

и в том обществе, которого я часть со ставляю, в котором равное с прочими имея право на мой покой и на мое счастие, не находить ничего, кроме горести и отчаяния, и быть в беспрерывной борьбе с общим мнением, — есть, государь!

самое тяжелое наказание, достойное одного только злейшего преступника“.

За „Вопль невинности“ Пнин получил в награду перстень при следующем письме камергера H. H. Новосильцова:

„Милостивый государь мой Иван Петрович!

Поднесенное вами сочинение „Вопль невинности, отвергае мой законами“ имел я счастие представить государю импе ратору. Удостоив высочайшего внимания оное, его импера торское величество изволил всемилостивейше пожаловать вам перстень. Прилагая при сем сей знак монаршего к вам бла говоления, пребываю с моим почтением милостивого государя моего покорным слугою.

Н и к о л а й Н о в о с и л ь ц о в.

№ С.-П.бург. Ноября 24-го дня 1802 года.

(Письмо это известно в копии, снятой Пниным и сохранив шейся в составе белового автографа „Вопля невинности“ — см.

примечание на стр. 284 наст. издания).

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.