WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«От издателя! ...»

-- [ Страница 3 ] --

Она заключаться должна в скоте, птицах, изделиях, в ремесленных произве дениях, орудиях для различных работ, ими употребляемых, и других хозяйст вен ных вещах;

также принадлежать сюда должны хоромные, гуменные и прочие строения, имения, то средства к приобретению оного означены в высочайшем манифесте от марта 5-го 1803 года.

в них свою деятельность, уверенность в самих себе даст им новые силы, и радость, исполнивши сердца их, в веселой улыбке изобразится на их мрачных лицах.

Следовательно, не находя никакой возможности к дарованию крестьянам прав в рассуждении их собственности и безопасности, мною выше означенных, равномерно и к изданию законов по сему предмету для них необходимых, предположим, что сии законы уже существуют, что спасительное оных влияние на всех равно уже распростирается, а предположив сие, приступим к просвещению и рассмотрим, в чем оное относительно к земледельческому состоянию и других заключаться должно?> Дабы самым вернейшим образом достигнуть желаемой цели, дабы несомнительный успех увенчал сие толь человеколюбивое предприятие, то для сего необходимо нужно положить наперед твердое основание. Для чего не нахожу я лучших способов, как чтобы каждому из сих четырех государственных состояний определить прежде главнейшие его добродетели, долженствующие служить средоточием его просвещения, и из круга коих не должно оно выходить, ибо если ревность и усердие не перестанут сопровож дать исполнение сих добродетелей, тогда общество в изобилии соберет сладкие плоды оного, и пользы, от такого учреждения произойти могущие, явятся в полном своем блеске.

И потому трудолюбие и трезвость нахожу я самыми при личнейшими добродетелями для земледельческого состояния;

исправность и честность — для мещанского;

правосудие и и всегда готовое пожертвование собою пользам отечества — для дворянского и, наконец, благочестие и примерное поведение — для состояния духовного.

Сии добродетели почитаю я для сих сословий исключитель­ ными. Что ж принадлежит для других нравственных качеств, то оные для всех состояний должны быть общи: ибо чем владычест во добронравия сильнее распространяется на всех граждан, тем благоденствие государства тверже и знаменует совершенство своего правления.

Каким же образом приступить к составлению сих законов и какие нужно для сего принять меры: все это не мое дело, но дело правительства. Я с моей стороны старался только показатъ необходимость безопасности и собственности крестьян, с коим сопряжены бесчисленные государственные пользы;

определить, в чем со стоять должна сия собственность, и до чего простираться должны права крестьян.

Вся невозможность к изданию должных для сего учреждений и предписаний ис чезнет, когда только взглянем на состояние старинных русских крестьян, которые в рассуждении сего имели все нужные постановления и законы, и когда прочита ем прекраснейшие распоряжения, сделанные недавно для крестьян лифляндских, в обеспечение их собственности, их прав и их благосостояния.

Под сим разумею я вообще средних род людей в России.

Итак, из системы предлагаемого мною образования видеть можно, что оная единственно клонится к тому, дабы граждан сделать наперед добродетельными, а потом уже просвещенными.

Дабы приуготовить для России россиян, а не иностранцев;

дабы приуготовить полезных сынов отечеству, а не таких людей, которые бы гнушались тем, что есть отечественное, и презирали бы свой собственный язык. Нет, такие люди недостойны называться россиянами, недостойны украшаться славою, с сим именем сопряженною. Сердце россиянина должно исполнено быть благородной гордости. Россиянин должен чувствовать превосходство свое пред всеми гражданами чуждых стран;

ибо он есть член такого государства, которое обладает полсветом и которое монархом своим имеет Александра. Я уверен, что если Россия получит свойственное ей образование, то есть когда физическим ее силам будут соответствовать силы нравственные, тогда держава сия утвердит благоденствие целого мира.

Теперь следует рассмотреть: какую пользу внушение пред лагаемых мною добродетелей принести может? Исследование сие начну я тем самым порядком, каковым оные мною выше означены.

Россия по местному положению своему, без всякого проти воречия, требует преимущественнейшего внимания и поощре ния относительно к земледелию, от усовершенствования и успе хов коего зависит цветущее состояние сея державы. Но как земле делие чрез трудолюбие только процветать может, чрез трудолю бие, которое дает жизнь, крепость и силу государственному телу, то для сего и надобно, сколько возможно, стараться добродетель сию поселять в земледельцев, внушать им, что трудолюбие мо жет доставить им обилие, довольство и благосостояние. Впрочем, ежедневный опыт слишком научает нас, что трудолюбие без трез­ вости есть то же, что тело без души;

что добродетели сии взаимно себя поддерживают и сохраняют;

что одна без другой никак су ществовать не могут. Равным образом известно и то, что для чело века ничто столь не вредно, как невоздержание. Ибо оное, ослаб ляя тело, в преждевременную повергает старость, изнеможение и сокращает жизнь. Невоздержание хотя и производит некоторые скоропреходящие наслаждения, но зато впоследствии навлекает продолжительные несчастия. Излишество вина делает челове ка, предавшегося оному, дикообразным, к трудам неспособным, препятствует размышлению, отвлекает от исполнения должно стей, делает нерадивым, бесполезным, презрительным и не В сем случае я совершенно одинакового мнения с г. Виреи, который изданием своего сочинения: De l’ducation publique et prive des Franais открыл много по лезнейших истин относительно к воспитанию, могущих пролить свет на занима ющихся сим предметом.

редко сопровождает к преступлениям самым ужаснейшим.

Следовательно, сколь нужно поселять в земледельцев охоту к трудолюбию и поощрять их к оному, столь не менее того нужно внушать им пользы трезвой жизни и отвращение к пьянству, которое, причиняя собственно? их несчастие, распространяет зло на целое государство. Сих причин, кажется мне, довольно, чтоб увериться, сколь трудолюбие и трезвость, сии толь необходимые для сего сословия граждан добродетели, крепко между собою соединены быть должны.

Какой россиянин, отечество свое любящий, может равнодушно смотреть на печальные картины, взору его представляющиеся!

Как возможет он утаить горестные чувствования, исполняющие сердце его! Нет, излить оные пред благостию своего монарха есть священная его обязанность. Никакая мысль, никакое наблюдение, касающиеся до польз государственных, не должны быть им сокрыты;

ибо все минуты жизни россиянина должны быть беспрерывными пожертвованиями для благ России, для счастия его отечества.

Взгляните на поселянина, который, окруженный семейством своим, спешит во храм для принесения сердечной жертвы все щедрому богу, ниспославшему ему обильную жатву. Посмо трите, какая радость сияет на лице его, как отражается оная на малолетных его детей, его опереживающих. Видите, как ускоряет он шаги свои, приближаясь ко храму. Но!.. Какая вдруг перемена!..

Глаза его покидают храм и устремляются на другой предмет, близ оного находящийся! Он видит многих товарищей своих, из коих некоторые с восклицаниями простирают к нему свои руки, другие идут поспешно к нему навстречу. Мысли его развлекаются, благоговейные чувствования в сердце его умолкают, владычество примера торжествует над оными;

он следует за товарищами своими, и двери не в храм истинного бога, творца зримых нами миров, но двери в шумное и бедственное жилище Бахуса отворяются, где пред кумиром корыстолюбия в бесчувственном упоении платят они дань на счет своих трудов, своего здоровья и, что всего драгоценнее, на счет самой нравственности!

Такое зрелище, без сомнения, заслуживает внимания со стороны правительства. Ибо оное, заключая в себе физиче ское и нравственное зло, противореча великой цели истинного просвещения, требует, дабы приняты были в рассуждении сего полезнейшие меры. Один знаменитый писатель прошедшего века говорит, что „правительство учреждено для того, чтобы подкреплять нравственность;

коль скоро оно ей противоречит, тогда становится бесполезным и теряет власть свою над серд цами“.

Исправность и честность должны быть особенными добро детелями для состояния купеческого. Опыт подтверждает необ ходимость оных. Англичане и голландцы, служащие для всех торговых народов примером, почитают исправность душою коммерции. Там, где оная наблюдается, успехи несомнительны.

Посредством ее получает торговля верный и твердый ход;

исправность образует ее характер. Россия, коея торговля на чинает выходить из своего младенчества, коея первейшие коммерческие державы ищут союза и дружества, сим самым доказывает как богатство своих произведений, так и влияние, которое имеет она на иностранные государства. Следовательно, весьма нужно, чтобы российское купечество возымело истин ный торговый дух, питающийся и поддерживающийся только сею коммерческою исправностию и который в тот же час начинает исчезать, коль скоро теряет она свою деятельность. Но исправность без честности, равно как и честность без исправности, надлежащим образом существовать не могут. Купец, если не честен, находится всегда на краю пропасти. Честность только раждает доверие, толико необходимое для коммерции. Слово честного купца принимается за наличный капитал. Но всего желательнее честность потому, что она самым сильнейшим образом противится тем подлым поползновениям, к которым только гнусное корыстолюбие и бесчестие стремиться могут.

Вот причины, требующие, дабы добродетели сии внушаемы были состоянию мещанскому, долженствующему почитать их для себя священными и украшаться ими.

Главнейший порок нашего купечества состоит в том, что купцы не имеют совсем сей, так сказать, взаимной вспомога­ тельности и никогда не стараются поддерживать друг друга в несчастных случаях. Напротив того, богатый, видя неудачу и готовящуюся гибель бедного, не только не подаст ему руку помощи, но еще спешит притеснить его, дабы воспользоваться его несчастием.

Купцы, довольно разбогатевшие, гнушаются быть купцами.

Состояние сие кажется уже для них низким. Они хотят быть дворянами. Странное желание! Со всем тем они желают сего и желают потому, что не почитают сего для себя невозможным.

И подлинно, достигают цели своей, получают чины и делаются дворянами. Но что сказать о сих новых дворянах? что скажут они сами о себе? Вместо ответа покажут они патент, покажут дворянскую грамоту и сто или двести тысяч рублей, вынесенных ими вместе с перерождением своим из массы общих купече ских капиталов. Сколько заслуг! Но какое последствие бывает от таковых оказанных им благодеяний? Обыкновенное. Гос пода купцы-дворяне, перейдя из деятельной и трудолюбивой жизни в состояние, по мнению их, гораздо блистательнейшее, делаются тунеядцами, праздными и бесполезными людьми.

Живут без всяких общественных должностей и не зная обя занностей, с сим новым званием их сопряженных, всячески от них уклоняются, довершая тем самым свою, в сословии сем, ничтожность.

Чины и дворянское достоинство не могут почесться на градою, приличною для состояния купеческого. Сии знаки почести должны принадлежать только тем, которые находятся в службе гражданской или военной. Каждый разряд людей должен иметь свойственные ему преимущества. И потому, когда отличий, существующих в купеческом звании, не довольно, в таком случае законодатель может учредить еще другие, оному соответствующие. Права граждан, без сомнения, должны быть все равны, но преимущества их не могут быть одинаковы. Один из главнейших предметов законодательства есть тот, чтобы заставить каждого общественного члена любить то состояние, в котором он находится;

чтобы купец, ремесленник, земледелец и проч., в ревностном исполнении должностей своих поставляя всю свою славу, были уверены, что хорошее поведение, честное имя и добродетели не имеют степеней различия, но требуют от всех равного уважения.

Рассмотрим теперь пользы добродетелей, назначаемых для состояния дворянского, кои суть: правосудие и всегда гото­ вое пожертвование собою пользам отечества. Прекраснейшие обязанности! сколь священны должны вы быть для сердца истинно благородного! Каждый шаг ваш есть шаг к добро детели, каждая черта ваша врезывается в сердце и остается в нем навеки. Дворяне! сколь блистательна степень ваша! Сколь отличными преимуществами пользуетесь вы в обществе пред прочими гражданами! Монархи вверили вам залог самый драгоценнейший, — они вверили вам подобных вам человеков, подобных вам членов общества! Сия милость есть свыше чело вечества. Явите себя достойными оной! Величие души должно быть вашим украшением. Облекитесь в оное, гордитесь им, — вот гордость, которая может только быть вам позволена, ибо она истекает из благороднейшего источника, из возвышенно сти душевной. Дворяне! возлюбите правосудие, наблюдайте его;

да будет оно любезнейшим чувством вашим в рассужде нии подвластных вам. Знайте, что расстояние, между вас и ими находящееся, разделяет только два сердца, что природа никогда не теряет своего владычества и что ваше завсегда уступить ему должно <Знайте, что их покой есть ваше счастие, их счастие ваша слава, их к вам любовь ваше бессмертие!

Правосудие, говорит Пифагор, есть соль жизни. И подлин но, оно все сохраняет, сберегает все от повреждения;

делает ненарушимым и священным для нас как особу, так и имуще ство других. Один лишь человек есть господин над самим со бою: для безопасности своей живет он в обществе. Следова тельно, общество должно каждого из членов своих обеспе чить наслаждением самим собою, обеспечить свободное упо требление законных его прав и владение вещей, чрез трудолю бие и промышленность им приобретаемых. Из чего следует, что никакая власть на земли не имеет права лишить человека свободы <выключая преступников>, которая не иное что есть как способность трудиться для счастия своего согласно с правосудием:

ни собственности, под коею разумеется все, что только человек имеет или доставляет себе чрез свои попечения, дарования, проворство. — Человек приобретает справедливые права на все те вещи, которые, дабы сделаться таковыми, каковыми они суть, требовали употребления личных его способностей. Его работа сливает его, так сказать, с вещию, которую брал он на себя труд образовать, усовершенствовать, сделать полезною, хотя бы то было для себя, хотя бы то было для других. Без безопасности, без свободы, без собственности общество делается для нас совершенно бесполезным, и жизнь гражданственная потому только для нас выгодна, что она защищает права сии от несправедливости и насилий. Правосудие есть основание общественного и частного благоденствия: люди потому только порочны и несчастны, что они несправедливы;

все нравственные добродетели основаны на правосудии.

Равным образом от кого государь, от кого отечество должно требовать более услуг, более пожертвований, как не от дворянина, как не от того, который отличнейшими преимуществами пользуется в обществе и на которого неисчетные милости лиются с престола? Быть ежеминутно в готовности приносить жизнь свою для пользы отечества, поставлять главною целию своею любовь к общему добру;

отдалять, истреблять все противящееся оному и питать в груди своей сей благородный жар, сей жар, который служит источником всех великих деяний, который торжествует над самим временем, не хладеет от веков и который, пребывая в великодушных подвигах, мир украшающих, мгновенно сообщает силу свою, мгновенно воспламеняется в чувствительных и патриотических сердцах, — вот чувствования, вот священные должности, исполнением коих обязан дворянин и званию своему, и монарху, и отечеству.

Но такой дворянин, который породою своею, а не числом оказанных им отечеству услуг доказывает свое превосход ство;

такой дворянин, который в достоинстве предков своих, а не в своих собственных поставляет всю свою знаменитость;

такой дворянин, который, заключась в самого себя, ненавидя истины, насмехаясь над добродетелью и имея подлую душу, думает посредством богатства своего иметь право на почтение к себе других, — такой дворянин совершенно противоречит сему названию, доказывает презрительное свое невежество, свою тщету и наглую надменность. Такой дворянин недостоин называться дворянином, недостоин украшаться сим отличием, недостоин пользоваться правами, с дворянским званием сопря женными. Но, к несчастию <у нас, как и везде>, такого рода дво рян, то есть дворян по имени, едва ли не больше, нежели дворян по сердцу или по достоинствам душевным. Сие самое объясня ет уже необходимость добродетелей, назначаемых мною для со стояния дворянского, тем более, что оно по влиянию, имеемому им на уделы, ему принадлежащие, то есть на большую часть на рода, может, если только обращено будет к правосудию и гото­ вому пожертвованию собою пользам отечества, надежнее и вернее споспешествовать благодетельным намерениям монарха.

Наконец, остается рассмотреть: почему благочестие и примерное поведение должны быть преимущественными добродетелями для состояния духовного?

Сие неоспоримо, что тот, на которого возложена священная должность проповедывать слово божие, который обязан быть на ставником в вере, научить евангельским добродетелям, без коих никак невозможно надлежащим образом исполнять должностей гражданских;

тот, коего устами объясняемы быть должны пре мудрость, величие, благость и прочие божественные свойства все могущего творца, образующие душу и сердце христианина;

тот, который паству, ему вверенную, должен вести по пути доброде тели, смотреть за ее благонравием, подкреплять ее в вере, вразум лять ее в ее недоумениях, объяснять ей, что религия доставляет истинное блаженство человеку;

словом, тот, коего сан и обязан ности требуют толикого знания и добродетелей для внушения их другим, тот непременно должен сам исполнен быть благочестия, должен быть сам хорошего поведения, дабы еще более действо вать на людей примером своим, нежели поучениями.

Определив таким образом добродетели каждого из четырех главнейших государственных сословий, доказав необходимую пользу внушения каждой из сих добродетелей и тем самым при уготовив твердое основание, на котором должно воздвигнуто быть величественное здание просвещения гражданственного, вся кий из сего ясно видеть может, что когда все сии состояния столь ко различны между собою по существу своему, столько различны по своим добродетелям, то, без сомнения, должны они уже раз личествовать между собою как в степенях, так и в образе своего просвещения.

„Вымарано ценсором“ (примечание переписчика. — Ред.).

РУКОВОДСТВО К ПРОСВЕЩЕНИЮ ГЛАВНЕЙШИХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ СОСЛОВИЙ В РОССИИ, КОИ СУТЬ:

ЗЕМЛЕДЕЛЬЧЕСКОЕ, МЕЩАНСКОЕ, ДВОРЯНСКОЕ И ДУХОВНОЕ Гражданское просвещение должно иметь главнейшей целью до ставление каждому нужных познаний, дабы приличным образом исполнять должности, для которых он призван в общество. Но как сии должности не могут быть одинаковы, потому что обще ство заключает в себе различные классы граждан, то из сего следу ет, что каждый общественный член должен иметь просвещение, соответственное состоянию, в котором он находится, ремеслу, ко торым он занимается, и роду жизни, который он ведет.

Если мы бросим взор наш на состав многочисленного народа, коего все члены соединены между собою общим условием, то увидим, что все граждане в оном занимают места общественной пользы и что правительство, наилучшим образом устроенное, что народ наисчастливейший есть тот, в котором каждый гражда нин находится на своем месте, в котором никто из них не забыт, где должности во всех их степенях уважены и где правительство, обо всем пекущееся, сохраняет порядок во всех частях и защища ет права каждого разряда граждан.

Приняв сие за основание и уверясь, что просвещение не должно быть для всех граждан одинаковое, остается теперь определить, в чем именно оное, в рассуждении вышеупоминаемых мною со стояний, заключаться должно? Я начну по порядку из оных и, не входя во все подробности, означу только главнейшие правила, могущие послужить основанием для составления тех книг, кото рые необходимо нужно будет приготовить для единообразного в училищах учения и нравственного граждан образования.

Добродетели, определяемые мною для каждого из сих сосло вий, должны быть поставлены девизами на всех нравственных ус­ тавах, которые для них издать нужно будет.

И потому:

1) Трудолюбие и трезвость да будет девизом на уставе, назначен ном для училищ земледельческих.

2) Но как таковый устав не на иной какой конец издан быть должен, как чтобы самым удобнейшим средством служить к ис тинному просвещению земледельца, то из сего следует, что пер вейшее познание земледельца должно состоять в познании свое го звания и своих должностей. Ибо что может быть к нему ближе самого себя? Почему и нужно прежде всего определить:

3) Что такое есть земледелец?

4) Сколько есть родов земледельцев?

5) Что значат они в государстве?

6) Что такое есть государство?

7) Как оно именуется?

8) Какой имеет оно род правления?

9) Показав, что оно монархическое, или самодержавное долж но определить:

10) Что такое есть монарх, или государь?

11) В чем состоит верховная власть?

12) Какие суть еще учрежденные власти или начальства в России?

13) Посредством чего оные действуют?

14) Познание сих начальствующих властей необходимо для земледельцев нужно, потому что они в беспрерывных находятся с ними отношениях. Одни предписывают, другие исполняют.

15) Отсюда проистекают взаимные обязанности: обязанности власти и обязанности подчинения.

16) В чем состоят и те и другие?

17) Кто несет общественные обязанности, тот должен также иметь и права свои.

18) Следовательно, земледелец не должен быть лишен прав, ему принадлежащих.

19) Нужно определить, что такое есть право и в чем оно состо ять должно.

20) Но как из всех гражданских прав самое первейшее и самое священнейшее есть право собственности, то из сего следует, что земледелец должен иметь собственность, что собственность его должна быть неприкосновенна и охраняемая законом.

21) Тут следует сказать: что такое есть закон и кому принадле жит власть предписывать оные?

22) Что такое есть собственность и как оная приобретается?

23) Определив таким образом обязанности, права, собствен ность земледельцев, нужно наипаче внушать им пользы и сча стие, сопряженные с трудолюбивою и трезвою жизнию.

24) Наконец, как никакая нравственность без религии суще ствовать не может, то для сего надлежит дать земледельцам чис тое понятие о боге, о вере и должностях христианина.

Вот главнейшие правила, которые почитаю я довольно до статочными к составлению устава для нравственного образования граждан сего сословия.

По сему уставу должно обучать чтению (возложив долж ность сию на приходских священников), что принесет двоякую пользу, ибо учащийся по оному не только научится читать, но непременным образом познает и те должности, которые некогда обязан он нести в обществе, познает, что такое он есть и к чему предназначается. Следовательно, нечувствительно образуется со стороны нравственности.

Приходские училища должны быть для всех открыты, не смотря ни на лета, ни на возрасты.

РАССМОТРИМ ТЕПЕРЬ, В ЧЕМ СОСТОЯТЬ ДОЛЖНО УЧЕНИЕ ЗЕМЛЕДЕЛЬЦЕВ Как жребий земледельцев есть трудиться и обрабатывать землю, из которой произрастающие плоды питают всякого со стояния людей, то из сего следует, что единственною целию их должно быть земледелие, которое дотоле не придет в цветущее состояние, дотоле не достигнет своего совершенства, доколе пра вительство с своей стороны не употребит на то всего своего вни мания, своих пособий и поощрения.

Итак, когда земледелие есть единственная цель земледельца, то весьма естественно, чтоб и учение его не на иной какой пред мет обращено было, как на предмет, сему предназначению его соответственнейший. Словом, земледельца должно обучать зем леделию.

Земледелие, как и все науки, имеет свои правила, может обо гащаться опытом всех народов, и тщетно было бы ожидать того от времени, что познания нам доставить могут. Ибо привычка в полевых работах, употребляемые способы, из рода в род передан ные, удаляют даже самую мысль усовершенствования.

Для чего должно, чтобы сведущие люди исследовали без пред рассудков, испытывали без страсти и предлагали без исступле ния все, что земледелие представить может со стороны открытий и усовершенствования. Дабы убедить недоверчивого и предубеж денного земледельца, должно показать ему следствия, от опытов происшедшие, должно, чтобы он ясно видел и уверился, что то, что ему предлагаешь, пред тем, чему уже он привык последовать, несравненно лучше, удобнее и выгоднее. Сим только образом можно распространять полезные средства, коих успехи будут не сомнительны.

Образование сих земледельческих или приходских училищ должно быть столько же просто, как и предмет их.

И поэтому два класса почитаю я достаточными для составления оных. Первый класс иметь будет предметом сельскую механику, то есть сельские строения и все механические орудия, могущие слу жить в пользу и облегчение земледелия.

Второй класс будет иметь предметом свойства и обрабатывание земель;

также свойства и сохранение семян, сбережение плодов;

работу естественных и искусственных лугов, болот, вычищение земли для соделания ее удобною к хлебопашеству;

наконец, вос питание, приведение в лучшее состояние скота и искусство лече ния оного.

Если учение сим предметам присовокупится к учению чте ния, письма и первых действий арифметики, как то во II главе в 32 параграфе предварительных правил народного просвеще ния предписано, и когда оное, наподобие выше предложенных мною для составления нравственного устава правил, приведено будет в систематический к удобнейшему преподаванию порядок, тогда граждане сего сословия получат все нужные к просвеще нию своему способы. Государство в сих всеобщих питателях най дет со временем истинных своих сынов, которые, имея сердце, об разованное нравственностью, а ум учением, будут надлежащим образом исполнять свои должности, с пользою служить своему отечеству, питая в душе своей благодарность к монарху, об них пекущемуся.

ПРАВИЛА, РУКОВОДСТВУЮЩИЕ К ПРОСВЕЩЕНИЮ МЕЩАНСКОГО СОСТОЯНИЯ Мещане, составляя средний род людей в России, пользу ясь вольностию, не причисляются ни к земледельцам, ни к дво рянству. Государство от граждан сего состояния много может ожидать добра, если только получит оно приличное направле ние, то есть когда правительство обратит на него свое внимание и поставит его на ту степень общественной пользы, от которой оно теперь столь далеко еще отстоит.

Мещане столько же имеют нужды в нравственном образова нии, сколько и в обучении наукам, к званию их принадлежащим.

Следовательно, надобно для них также заготовить нравственный устав, поставя на нем девизом добродетели, для них назначенные, и который по многим отношениям заключал бы в себе правила, предложенные мною выше для устава земледельческого, с тою только разностию, что правила, коими будут руководствоваться в составлении сего устава, должны как можно ближе применены быть к их состоянию. Например, они могут быть следующего со держания:

1) Мещане прежде всего знать должны, что такое есть ме щанин.

2) Какое место занимает он в государстве?

3) Какие суть его в рассуждении государства обязанности?

4) Какие предоставлены ему в оном права и привилегии?

5) Что нужно наблюдать ему, дабы сохранить оные, и чего из бегать, дабы их не лишиться.

6) Мещанин обязан также знать все отечественные поста новления, потому что сие составляет важнейшую часть его долж ностей.

7) Равномерно любовь к отечеству и к общественному доб ру должна составлять драгоценнейшее чувство души его.

Бессмертный Минин может в сем случае руководствовать мещан по пути, ведущему к сим благороднейшим предметам.

История свидетельствует, что Минин, одушевленный любовию к отечеству, для спасения оного пожертвовал всем своим имением и своею жизнию.

8) Надобно стараться возбуждать в мещанах любовь к их состо янию, сколько возможно привязывать их к оному, и дабы приоб ретение богатства не раждало в них отвращение к их званию, как то из опытов видно, что почти все разбогатевшие купцы гнуша ются быть купцами и всячески изыскивают случаи, если не себя, то детей своих поделать дворянами.

9) Нужно внушать им, что не в титлах состоят истинные досто инства, но в честности и бескорыстии, без коих никакие титла не защитят от бесславия и презрения.

10) Определив права, привилегии и обязанности мещанина в рассуждении государства, надлежит показать ему, чем обя зан он в рассуждении своего ближнего, как подобного ему члена общества.

11) Для чего наставление в религии должно составлять часть нравственного устава.

12) Наконец, сколько возможно стараться надобно поселять в мещан, купеческому званию себя посвящающих, назначаемые для них добродетели, то-есть исправность и честность, исполнение коих может только утвердить славу их и их благосостояние.

Сии правила, по мнению моему, необходимы к составлению нравственного для купцов устава, который может также служить и для мещан, различного рода ремеслам, искусствам и художест вам себя посвятивших. Ибо сие неоспоримо, что самый послед ний ремесленник должен непременно знать как права свои и обязанности в рассуждении государства, так и обязанности свои в рассуждении ближнего, и что добронравие и трудолюбие суть та кие добродетели, без которых он ни благосостояния, ни счастия приобрести не может. Впрочем, издание сего устава всеобщую принесет пользу, ибо родители, обучающие у себя в доме чтению детей своих, конечно, предпочтут оный всем прочим книгам, по необходимости теперь ими для обучения чтению употребляе мым, и, следовательно, до определения еще детей своих в учили ща, приуготовят уже чрез сие половину желаемого дела.

УЧЕБНЫЕ ПРЕДМЕТЫ ДЛЯ МЕЩАН, ПОСВЯТИВШИХ СЕБЯ КУПЕЧЕСКОМУ ЗВАНИЮ Напрасно было бы исчислять пользы, получаемые государ ством от торговли. Для всякого, кто хотя сколько-нибудь за нимался сего рода предметом, оные ощутительны. Торговля почесться может общею всех народов стихиею, ибо нет на ции, которая бы более или менее не отправляла оной. Рос сия, как по пространному своему владычеству, так и по бо гатству природных своих произведений занимая первейшее между всеми державами в свете место, по сему самому тре бует, дабы правительство с своей стороны возможнейшее упот ребило внимание на усовершенствование сей толико важной государственной отрасли. Но как успехи торговли зависят от степени просвещения граждан, оную производящих, и что никакое полезнейшее учреждение, никакое намерение законодателя без сего просвещения не могут иметь надлежащего исполнения, то сие самое объясняет уже необходимую нужду в заведении таких училищ, которые бы служили особенно к нравственному обучению купцов наукам, званию их приличествующим. Словом, заведение коммерческих училищ столько же для России нужно, сколько и самая торговля.

В 6 пункте 1 главы предварительных правил народного просвеще­ ния назначается в каждом уездном городе быть по крайней мере одному уездному училищу;

следовательно, сим училищам опреде ленного числа нет, и что их может быть и более одного. Я с моей стороны за весьма полезное почитаю, когда в некоторых городах, смотря по местному их положению и по состоянию их жителей, учреждено будет по два училища, из которых в одном обучали бы мещан, различного рода ремеслам, искусствам и художествам себя посвятивших, а в другом обучали бы только тех, которые оп ределили себя званию купеческому. И сие последнее по самому существу своему составит уже купеческое, или коммерческое учи­ лище.

Распоряжение учения в сих училищах может быть следую щее:

В первом из оных, то есть в училище мещанском, должен ствующем состоять из двух, нижнего и верхнего, классов, в ниж нем классе преподавать надлежит:

1) Российское чтение, чистописание.

2) Также чтение и чистописание языка местного, как-то: поль ского, немецкого, татарского и проч.

3) Грамматику всех сих языков.

4) Первую часть арифметики.

5) Частное познание Российской империи.

6) Сокращение и главные эпохи российской истории.

7) Введение во всеобщую историю и географию.

В верхнем классе:

1) Вторую часть арифметики.

2) Геометрию и тригонометрию.

3) Математическое и физическое познание земного шара.

4) Физику.

5) Естественную историю и технологию.

6) Практические знания, полезные для местной промыш ленности и потребности края.

Во втором училище, то есть коммерческом, сверх сих выше означенных предметов обучать нужно:

1) Чтению, чистописанию и грамматике аглинского языка.

2) Алгебре.

3) Купеческим счетам всех родов.

4) Простой и двойной бухгалтерии.

5) Истории коммерции и навигации, познанию торговли и то варов и, наконец, 6) Сокращению всего человеческого познания и диэтетике.

Если в которых уездных городах не будет надобности в двух учили­ щах, в таком случае можно все вышепрописанные учебные предме­ ты преподавать в одном училище, распорядя учение оным на при стойное число классов, через что как ремесленники, так и купцы получат все нужные способы к своему просвещению.

Не бесполезно заметить здесь, что воля, предоставленная учи телям в некоторых училищах следовать собственному их в учении методу, и что неимение книг, долженствующих нарочито быть от правительства изданными к руководствованию учителей в еди нообразном преподавании наук, — все сие не только не может произвесть успехов, от училищ ожидаемых, но даже лишает на дежды увидеть оные в надлежащей их силе. Ибо хотя и есть такие учителя, на достоинства и способности коих положиться можно, однакоже большая часть из них таких, которым произвольного выбора авторов для руководствования своего обучения предме там никак вверить не можно. Сие есть дело правительства, имею щего в руках своих все нужные для того способы, и которое обя зано стараться об издании классических книг, по коим бы долж ны были обучать учители, наблюдая притом сколько возможно единство в методе и правилах.

ПРИСТУПИМ ТЕПЕРЬ К РАССМОТРЕНИЮ, В ЧЕМ ДОЛЖНО СОСТОЯТЬ ПРОСВЕЩЕНИЕ ДВОРЯН Правительство во все времена наиболее обращало внима ние свое на сие государственное сословие. Между всеми благо детельными его в пользу дворян заведениями не оставлены были и те, которые могли только служить к их просвещению. Для дворян учреждены были корпусы, училища, когда все прочие гражданст венные состояния были правительством забыты и пребывали во мраке своего ничтожества. Наконец, время, которое на все прости рает свое владычество, все преобразует, видя несправедливость, угнетавшую столь долго нижнего разряда граждан, державши их в самом глубочайшем невежестве, восстало против оной и, желая утвердить благоденствие России, даровало ей Александра, сего кроткого, человеколюбивого монарха, который едва только взо шел на престол предков своих и уже гений просвещения обтекает пространство пределов российских, переходит из одного со стояния в другое и озаряет все оные благодетельным светом сво им.

Дворяне, без всякого сомнения, требуют преимущественней шего пред прочими просвещения, поелику отечество должно находить в них как храбрых своих защитников, искусных и добро детельных героев, так и мудрых, честных, справедливых владель цев и судей. Но посредством чего можно посеять в них сии толь необходимые качества? Единственно посредством воспитания, отвечаю я.

Если рассмотреть учреждения, для воспитания благородного юношества ныне существующие, то увидим, что большая часть оных отдалена от настоящего предмета. Все воспитание ограни чивается учением;

следовательно, юношество учится, а не вос питывается. В некоторых корпусах главное старание прилагают, чтобы дети умели проворно делать ружьем, хорошо марширо вали, и сим с безмерною строгостию учением занимают их бо лее, нежели учением существеннейших наук, долженствующих образовать и приуготовить их к занятию с достоинством и чес тию тех мест, на которые они по выпуске их из корпуса посту пить обязаны. В сей механической экзерциции состоит вся так тика, в корпусах преподаваемая. Почему всякий судить может, сколь тактика сего рода удобна произвести искусных офицеров и генералов.

Поручение начальства над воспитанием благородного юно шества должно от правительства самым строжайшим обра зом быть избираемо. Ибо что может быть драгоценнее залога, частное и общественное благоденствие в себе заключающего!

Г. Бестужев в книге своей под названием „Опыт военного воспи тания относительно благородного юношества“ весьма основа тельно начертал как систему нравственного образования и уче ния сего разряда граждан, так и достоинства, долженствующие украшать начальника и всех имеющих над воспитанниками смотрение. Сия книга весьма полезна, особливо для такого пра вительства, которое печется об общественном воспитании, без коего государство не может быть ни сильно, ни счастливо. Сия книга весьма много облегчила труд мой, потому что она заклю чает в себе почти все, что нужно к составлению нравственного для дворян устава, и также все учебные предметы, для них не обходимые;

почему нет надобности назначать мне здесь наро чито правил, нужных к сочинению сего устава и метода учения для благородного юношества. Г. Бестужев изданною им книгою прекрасно уже разрешил вопрос, в чем должно состоять просве щение дворян. Я замечу только следующее:

Опыт воен[ного] воспитания относи[тельно] благ[ородного] юноше[ства].

Корпусы, будучи единственным местом, в которые дворяне наи более стараются отдавать детей своих, по сему самому требуют, дабы оные так учреждены были, чтобы не только приуготовлялись в них люди, способные к службе военной, но и гражданственной.

Надобно, чтобы офицер был и искусный воин и знающий судия.

Ежедневный опыт доказывает нам, сколь великое проистекает от того зло, когда выпущенные из корпусов офицеры, прослужа не сколько лет, переходят в статскую службу, не имея надлежащего сведения ни в гражданских делах, ни в законах, ни в отечествен ных постановлениях. Горестно исчислять несчастия, бывающие обыкновенным последствием сего неведения! Не редко, занимая важнейшие государственные должности, вместо того, чтобы за щитить невинного, спасти несправедливым образом притесняе мого человека, не только не умеют подать ему должной помощи, но еще делаются орудием совершенной его погибели. Сие про исходит оттого, что, сами будучи в невежестве, принужденными находятся прибегать к знанию людей посторонних, поручать им дела, которые бы сами отправлять должны были, и сии люди, на зываемые секретарями, на совесть которых не всегда положиться можно, не упущают с своей стороны мало-по-малу употреблять во зло доверенность, им делаемую, и соразмерно нуждам, в них оказываемым, присваивать даже власть над своими начальника ми, довершая тем несчастие целой иногда провинции.

Сего довольно, чтобы восчувствовать нужду в усовершен ствовании воспитания, в корпусах существующего. Преподавание юридических наук должно непременно составлять часть оного, особ ливо учение отечественным законам, государственным постанов лениям и отправлению дел гражданских. Офицер, таким образом воспитанный, хотя бы и был доведен обстоятельствами перейти в статскую службу, со всем тем, он во всяком случае будет на своем месте, с честию исполнять будет свою должность, и общество во всякое время найдет в нем полезнейшего своего члена. Впрочем, не странно ли всякому казаться должно, когда ни в какое состоя ние — ни ученое, ни художническое, ни ремесленническое — не можно поступать, не перейдя всех степеней, к сим званиям веду щих, и не показав на опыте своих достоинств и своего искусства.

В службу же гражданскую определяют людей без всякого раз бора, без всякого испытания, награждают их чинами, по кото рым обязаны они бывают занимать иногда важнейшие места, не имея других способностей, кроме того, что умеют читать и под писывать свое имя. Можно ли после сего удивляться, что стат ская служба не имеет надлежащего своего достоинства, не ува жаема, и что многие убегают оной, единственно опасаясь, дабы не попасть под начальство таких людей, которые не почтение, но презрение заслуживают. Гражданская служба по предмету свое му едва ли не важнее всякой другой;

ибо она, имея целию внутрен нее устройство государства, основывающее покой и благоденствие народное, по сему самому требует честнейших, добродетельней ших, просвещеннейших и рачительнейших людей.

Почему, в рассуждении сего, за весьма полезное почитаю я, ког да сверх находящейся здесь учреждены будут еще три юнкерские школы с тем, если только желается, чтобы дворянство существо вало, не теряя прав, законами ему предоставленных. Из сих трех юнкерских школ возможно основать одну в Москве под ведением сената, другую в Казани, а третью в Вильне под ведением попечи телей тех округов, в которых они состоять будут. Учреждение сих школ должно исключительно быть для дворян и на таком же ос новании, на каком находится здешняя школа, с той только раз ностию, что в оную предписывается принимать детей не моложе четырнадцати лет и уже первоначальным знаниям обученных, в предполагаемые же мною школы да будет позволено принимать детей от семи до девяти лет, хотя бы оные ничему еще учены не были, а начинали учение со дня определения их в училище.

Многие благомыслящие люди давно уже чувствуют нужду в за ведениях сего рода;

особливо ощутительна оная для родителей, желающих вести детей своих по службе гражданской;

но, не имея к тому способов, принужденными бывают, сколько против воли своей, столько противу склонности и способности детей своих, отдавать их в корпусы, имеющие предметом приготовление офи церов к службе военной.

Распорядок учебных предметов в сих предполагаемых мною школах должен соответствовать цели их учреждения.

Вот все, что нашел я за необходимое предложить относительно к просвещению дворян;

посмотрим, наконец, что сделать нужно в рассуждении просвещения духовенства.

Если мы представим себе только предмет, для которого на значаются священнослужители;

если представим себе должнос ти, которые они отправлять обязаны;

представим себе, какового уважения требуют они к сану своему и какую силу имеют они во мнениях народных, — то найдем, что правительство не все еще для них сделало. Ибо сколько есть таковых священников, которые, вместо того, чтобы иметь должное просвещение, пре бывают в пагубнейшем невежестве;

вместо того, чтобы пода вать собою пример как в духовных, так и гражданских добро детелях, предаются постыдным страстям и тем самым подают повод другим к беспорядочной жизни и разврату. Словом, та ких ли качеств пастырям должно поверять паству? Такого ли поведения служителей должна иметь церковь? Посредством ли таковых священников должны сохраняться святость рели гии и твердость ее олтарей? Нет, конечно. Правительство с сво ей стороны обязано употребить всевозможнейшее внимание на образование духовенства, толико важного по существу своему со стояния.

Следовательно, нравственный для священнического звания ус­ тав доказывает сим необходимость свою. Сей устав, на котором благочестие и примерное поведение, сии назначаемые для духовенст ва добродетели, должны поставлены быть девизом, может состав лен быть наподобие уставов, выше мною предложенных, с тою только разностию, что правила, коими будут руководствоваться в сочинении сего устава, должны совершенно соответствовать предназначению священников.

Что ж принадлежит до метода учения в семинариях, сих единственных местах, в которых приуготовляются люди для состояния духовного, то оный требует некоторых отмен и усо вершенствования. Для чего учить наукам на языке латинском, а не на языке отечественном? Сей издавна введенный обычай весьма много препятствует успехам учения, ибо ученик, не зна ющий совершенно латинского языка (и какая надобность знать его совершенно?), никогда не будет надлежащим образом знать наук, учителем на сем языке преподаваемых. Равномерно, к чему служит учение мертвым языкам? Не полезнее ли бы было вместо их обучать языкам более употребительнейшим и получившим, так сказать, право гражданства во всей Европе. Но еще более же лал бы я, чтобы господа учители, вместо слишком рассыпаемых риторических цветков, вместо высокопарного слога, который, на дутостию своею затемняя ясность мыслей, производит скуку или смех, сколько возможно наблюдали, чтоб ученики при сочине нии проповедей старались писать оные самым простым, ясным и для всех вразумительным слогом, напоминая им, что они не к ученым, но к народу говорить должны и что все их красноречие должно состоять в искусстве обращать на себя внимание своих слушателей и истинами, ими произносимыми, производить же лаемое в них впечатление. Для чего надобно, чтобы наука деклама­ ции входила в состав семинарского учения.

Не могу также не заметить при сем и того, сколь нужно пра вительству взять меры свои в рассуждении определения прилич ного священникам содержания. Сим образом истребило бы оно постыдные, уничижительные и совсем несоответственные важ ности священнического сана обычаи, как, например: в большие годовые праздники, то есть в рождество христово, в светлое христо­ во воскресение и прочие, не имели бы уже священники надобности ходить из дома в дом и собирать подаяния, отчего не редко яв ляются они в толь безобразнейших видах, что подают повод ду мать, как бы правительство не только терпело, но даже одобряло таковые обычаи.

Предложив, таким образом, систему всеобщего образования относительно к России, остается мне разрешить последний, но довольно важный вопрос: что может наиболее споспешествовать просвещению, то есть посредством чего можно возбуждать и питать сей дух деятельности, толико потребный всем государственным состояниям к исполнению взаимных своих обязанностей?

Главнейший для сего способ есть поощрение. Мудрые пра вительства как прошедших, так и настоящих времен доказы вают нам, до чего простирается всепреодолевающая сила оного.

Поощрение извлекает людей из беспечности и уныния, рождает бодрость, производит соревнование и движет душу к делам по лезным и великим. Где способности и достоинства поощряются, где добродетели имеют должное уважение, там пигмеи ступают шагами исполинов, там невозможное становится возможным, дремлющий гений пробуждается, и то, что, будучи предоставлено времени, требовало бы нескольких лет для совершения, то при содействии поощрения вскоре приемлет конец и получает успехи.

Словом, там, где правительство награждает труды, поощряет да рования, венчает славою патриотические подвиги, покровительст вует искусства, художества и науки, там всегда рождаться будут и патриоты, и художники, и ученые, и философы.

Но в таком государстве, которое находится еще, так сказать, в своем юношестве, где видны во всем одни только начатки, — в та ком государстве поощрение наиболее нужно. И правительство, из бравшее оное средством к руководствованию людей для усовер шенствования их в предметах, ими занимающихся, без сомнения, избрало самый вернейший способ к ускорению в том желаемых успехов.

Одни просвещенные государи могут чувствовать нужду в про свещении народном и, следовательно, знать пользы, поощрением производимые. Возвратить права разума гонимому и стесненно му, освободить его от уз, злобным невежеством на него наложен ных, свойственно одной только мудрости. Блаженны те государи и те страны, где гражданин, имея свободу мыслить, может без боязненно сообщать истины, заключающие в себе благо обще ственное!

Между человеколюбивыми и благонамереннейшими видами, любезнейшим нашим монархом на пользы отечества прости раемые, наиблистательнее всех обнаруживаются оные в учреж дении министерства народного просвещения, которое поистине назваться может древом, а прочие его ветвями.

Почему, соображаясь с настоящими заведениями относи тельно к просвещению народному, скажу, что посредством только поощрения можно вознаградить слишком ощутитель ный на нашем языке недостаток как в классических, так и других книгах. На сей конец нужно правительству назначить ре естр книгам, которые почтет оно на первый раз полезнейшими для переведения на русский язык, и объявить всем в словесности упражняющимся, что лучший перевод из сих назначенных книг будет правительством принят и достойно награжден. Сим обра зом не только вскоре увидим мы на нашем языке необходимей шие для нас и лучшие иностранных писателей сочинения, но правительство может даже посредством сего возраждать вкус ко всему изящному и давать оному желаемое направление.

Итак, если учреждение министерств имело ту цель, чтоб, раз деля государство на восемь главнейших частей, облегчить чрез то управление каждою из них и дать им всем самый легкий, удобный, верный и твердый ход, разумея, что каждое отделение, вверенное министрам, должно по предмету своему заключать в себе все к нему принадлежащее, то, приняв сие за основание, не могу я не заметить здесь, что все публичные театры сколько по существу своему, столько и по своей важности непременно состоять должны под ведением министерства народного просве щения.

Я не войду в подробное исследование пользы и вреда, театрами производимых. Сие увлекло бы меня далеко от моего предмета.

Всякий знает, что то и другое зависит совершенно от характера правительства, от направления, которое оно дает театрам, и от начальства, которому оно их вверяет. Скажу только, что театры, при благоразумном попечении, не менее могут иметь влияния на успехи всеобщего образования, как и училища, для сего заводи мые. Сие доказывает, что они составляют отрасль народного про свещения. Я бы желал, чтобы в некоторых губерниях учреждены были театры, поручив начальство над оными людям истинно про свещенным, в сем искусстве сведущим и к отечественному добру расположенным. Следовательно, нужно для сего обеспечить так же содержание актеров, из которых большая часть, здешнюю труппу составляющих, претерпевают нужду даже в самых необхо димейших потребностях. Не видя никакого себе поощрения, на против того, будучи гораздо ниже иностранных актеров постав ленными и имея весьма малую цену в общем мнении, не только не возбуждаются соревнованием, но даже теряют дух, способности развивающий.

Скажу как россиянин, любящий свое отечество, что нельзя без чувствительнейшего прискорбия смотреть на состояние, в котором находится отечественный театр наш. Не скрою и того, что лучше желал бы я, дабы русский театр, при всех сво их недостатках, предпочтен был всем прочим театрам и чтоб лучший из актеров и лучшие из актрис наших противу луч шего из актеров и актрис французских, если не вдвое, то, по крайней мере, равное бы с ними получали содержание. Сие ра зумею я также и в отношении лучших наших танцовщиков и тан цовщиц к здешним французским. Как бы то ни было, если что можно сказать против этого, то, конечно, гораздо более еще мож но сказать в пользу его. Такое распоряжение послужит великим для русских актеров поощрением. Безбедность их состояния извле чет их из уныния, поселит в них желание превосходить друг друга и таким образом, поставя их на путь славы, даст им новую душу для жизни театральной.

К главнейшим недостаткам нашего театра можно присово купить еще недостаток в пиесах, достойных быть представ ляемыми и соответствующих цели сего заведения. Публика роп щет противу сего недостатка, и ропот ее в сем случае справед лив. Ибо если рассмотрим, отчего происходит недостаток сей, то увидим, что нет особенною попечителя, который бы смотрел, так сказать, над нравственным состоянием театра. Но как театр есть не иное что, как школа нравов, следовательно все касающе еся до хозяйственного театрального распоряжения может оста ваться на теперешнем положении и под настоящею дирекциею;

что ж принадлежит до назначения пиес, долженствующих быть представляемыми, до выбора пиес, которые нужно назначить для переведения на наш язык и чрез то удовлетворять недоста ток, русским театром в оных претерпеваемый, — также задавать собственным нашим авторам предметы для сочинения театраль ных пиес, обнадеживая их, что все пиесы, ими представленные и правительством одобренные, без достойного награждения не останутся, — то, без сомнения, надзирание над всем сим ни на кого иного справедливее и приличнее возложено быть не мо жет, как на министра народного просвещения. Ибо кто может лучше и сообразнее его действовать видам правительства?

Наконец, в заключение всего остается мне сказать: когда все главнейшие государственные части таким образом приведены будут в надлежащий порядок, когда получат они свойственную им твердость и силу, тогда государство во всем своем пространст ве оживится, согласие во всех его членах возродит сей народный дух, который в зерцале веков изобразит характер бывшего прави тельства, следовательно представит эпоху благоденствия России и мудрое царствование Александра.

ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ ПИСЬМО К ИЗДАТЕЛЮ Милостивый государь мой!

На сих днях нечаянно попалась мне в руки старинная манжурская рукопись. Между многими мелкими в ней сочи­ нениями нашел я одно весьма любопытное по своей надписи:

„Сочинитель и цензор“. Немедленно перевел оное и сообщаю вам, милостивый государь мой, сей перевод с просьбою по­ местить его в вашем журнале.

С О Ч И Н И Т Е Л Ь И Ц Е Н З О Р (Перевод с манжурского) С о ч и н и т е л ь Я имею, государь мой, сочинение, которое желаю напечатать.

Ц е н з о р Его должно наперед рассмотреть;

а под каким оно названием?

С о ч и н и т е л ь Истина, государь мой!

Ц е н з о р Истина? О! ее должно рассмотреть и строго рассмотреть.

С о ч и н и т е л ь Вы, мне кажется, излишний берете на себя труд. Рассмат ривать истину? Что это значит? Я вам скажу, государь мой, что она не моя и что она существует уже несколько тысяч лет. Божественный Кун начертал оную в премудрых своих законах. Так говорит он: „Смертные! любите друг друга, не Конфуций.

обижайте друг друга, не отнимайте ничего друг у друга, про свещайте друг друга, храните справедливость друг к другу, ибо она есть основание общежития, душа порядка и, следовательно, необходима для вашего благополучия“. Вот содержание моего сочинения.

Ц е н з о р Не отнимайте ничего друг у друга! будьте справедливы друг к другу!., государь мой, сочинение ваше непременно рассмотреть должно. (С живостию) Покажите мне его скорее.

С о ч и н и т е л ь Вот оно.

Ц е н з о р (развертывая тетрадь и пробегая глазами листы) Да... ну... это еще можно... и это позволить можно... но этого...

этого... никак пропустить нельзя! (Указывая на места в книге).

С о ч и н и т е л ь Для чего же, смею спросить?

Ц е н з о р Для того, что я не позволяю — следовательно, это не поз волительно.

С о ч и н и т е л ь Да разве вы больше, г. цензор, имеете права не позволить печа тать мою Истину, нежели я предлагать оную?

Ц е н з о р Конечно, потому что я отвечаю за нее.

С о ч и н и т е л ь Как? вы должны отвечать за мою книгу? А я разве сам не могу отвечать за мою Истину? Вы присваиваете себе, государь мой, совсем не принадлежащее вам право. Вы не можете отвечать ни за образ мыслей моих, ни за дела мои;

я уже не дитя и не имею нужды в дядьке.

Ц е н з о р Но вы можете заблуждаться.

С о ч и н и т е л ь А вы, г. цензор, не можете заблуждаться?

Ц е н з о р Нет, ибо я знаю, что должно и чего не должно позволить.

С о ч и н и т е л ь А нам разве знать это запрещается? разве это какая-нибудь тайна? Я очень хорошо знаю, что я делаю.

Ц е н з о р Если вы согласитесь (показывая на книгу) выбросить сии места, то вы можете книгу вашу издать в свет.

С о ч и н и т е л ь Вы, отнимая душу у моей истины, лишая всех ее красот, хотите, чтобы я согласился в угождение вам обезобразить ее, сделать ее нелепою? Нет, г. цензор, ваше требование бесчеловечно;

виноват ли я, что истина вам не нравится и что вы ее не понимаете?

Ц е н з о р Не всякая истина должна быть напечатана.

С о ч и н и т е л ь Почему же? Познание истины ведет к благополучию. Лишать человека сего познания значит препятствовать ему в его благопо лучии, значит лишать его способов сделаться счастливым. Если можно не позволить одну истину, то должно уже не позволять никакой, ибо истины между собою составляют непрерывную цепь. Исключить из них одну значит отнять из цепи звено и ее разрушить. Притом же истинно великий муж не опасается слу шать истину, не требует, чтоб ему слепо верили, но желает, чтоб его понимали.

Ц е н з о р Я вам говорю, государь мой, что книга ваша без моего засвиде тельствования есть и будет ничто, потому что без оного не может она быть напечатана.

С о ч и н и т е л ь Г. цензор! позвольте сказать вам, что Истина моя стоила мне величайших трудов;

я не щадил для нее моего здоровья, просиживал для нее дни и ночи, словом, книга моя есть моя собственность. А стеснять собственность, как говорит премуд рый Кун, никогда не должно, ибо чрез сие нарушается спра ведливость и порядок. Впрочем, вернее, засвидетельствова ние ваше можно назвать ничего не значащим, ибо опыт пока зывает, что оно нисколько не обеспечивает ни книги, ни со чинителя. Притом, г. цензор, вы изъясняетесь слишком непоз волительно.

Ц е н з о р (гордо) Я говорю с вами, как цензор с сочинителем.

С о ч и н и т е л ь (с благородным чувством) А я говорю с вами, как гражданин с гражданином.

Ц е н з о р Какая дерзость!

С о ч и н и т е л ь О Кун! благодетельный Кун! Если бы ты услышал разговор сей, если бы ты видел, как исполняют твои законы, если бы ты видел, как наблюдают справедливость, если бы видел, как споспешест вуют тебе в твоих божественных намерениях, тогда бы... тогда бы справедливый гнев твой... Но прощайте, г. цензор, я так с вами заговорился, что потерял уже охоту печатать свою книгу. Знайте, однакож, что Истина моя пребудет неизменно в сердце моем, ис полненном любви к человечеству и которое не имеет нужды ни в каких свидетельствах, кроме собственной моей совести.

DUBIA ВЫПИСКА ИЗ РАССУЖДЕНИЙ О ГОСУДАРСТВЕННОМ ХОЗЯЙСТВЕ Избрав предметом наших рассуждений все, что издается в свет, или что мы сами пишем, могущее принесть пользу уче ному человеку, уму, ищущему истины, сердцу, любящему до бродетель, честной душе, желающей счастия человечеству;

вообще все то, что может быть полезно для всех людей, в ко торое бы время они ни жили, под каким бы климатом они ни дышали, и каково бы ни было их состояние, — все, что носит сии признаки, читаем мы с рассуждением, исследуем со всею своею свободою, критикуем оное с дружеским чистосердечием, кто бы такой ни был писатель оного;

но сие делаем единствен но с намерением научиться и усовершенствовать наш разум.

Итак, вам, друзья добродетели и наук! вам можно посвящать, и вы с усердием приемлете все то, что может просветить ра зум, показывая ему полезные истины, все то, что может управ лять волею, наклоняя оную к непреложным основаниям здра вой нравственности;

все, что с пользою может утвердить наши склонности, управлять желаниями и благоразумно определить наши преимущества, показывая нам истинные наши выгоды.

Наконец, подобно свободному путешествователю, к полезной цели устремленному, единственно для нее странствующему, не оставляющему, однакож, удовольствия видеть в своем пути и с приятностию рассматривать в местах отдохновения своего как украшения, произведения изящных художеств, так и превосход ные и разнообразные произведения, коими природа облекается для обольщения чувств наших и доставления нам прекрасней ших видов, — вы приемлете за предметы, достойные вашего внимания, все произведения особливых дарований, все касаю щееся до изящных наук, или что составляет часть оных, все, что отличается хорошим вкусом, каков бы оного ни был предмет, если только ничего в нем не заключается, чего бы не одобряло благоразумие.

Сии рассуждения о государственном хозяйстве, коим учи нен здесь краткий анализ, изданы были в Медиолане и со всеобщею похвалою приняты. Достойный почтения писатель оных есть граф Пьерр Верри, бывший членом верхнего торго вого совета и потом президентом в Медиоланской палате го сударственных доходов находившийся. Он вместе с своим бра том Александром и знаменитым маркизом Беккария трудился в издании журнала под названием „Кофейной дом“ (Il Caff), кое к сожалению прервалось. Сенатор Габриель Верри, отец нашего пи сателя, издавал „Историю медиоланского правознания“;

таким то образом сие герцогство со времени Валерия Максима имело столь много отличившихся в науках знатных особ, что одна их история составляет четыре книги в лист;

и еще более тем просла вившееся, что многие дворяне не почитали за низкость упраж няться в науках и оказывать должного к ученым людям уважения, не из тщеславия, но собственно для себя самих.

Польза и превосходные дарования, в сих рассуждениях о госу­ дарственном хозяйстве заключающиеся, достойны внимания вся кого доброго гражданина, по важности тех предметов, о которых писатель в оных рассуждает с точностию и без многословия;

по ясности, которую разливает он на каждый из оных предметов;

по глубокому сведению, которое имеет он о своем предмете и его за висимостях;

по основательности умствования его, по скромности его решений, по сей любви к истинному и хорошему, честного человека отличающему, и по сему человеколюбию, по сему же ланию благополучия роду человеческому, соделывающему его любезным для всех тех, коих сердце исполнено добра и снискива ет ему почтение от справедливых людей.

Сие сочинение рассуждений по справедливости почесться может лучшим творением италиянских писателей, из-под пера коих долгое время ничего больше не выходило, кроме некоторых творений о богословии, довольно еще схоластической и лишен ной всякой философии;

кроме рассуждений и исследований о древностях, для коих страна сия доставляет более всякой другой пособий;

кроме некоторых математических творений, некоторых физических и касающихся до естественной истории записок, а что еще важнее, они составляемы были, относительно к сим двум последним родам, больше в виде наблюдений за частными дейст виями, нежели в систематических и на разуме основанных сочи нениях;

кроме некоторых творений о правознании, в которых решаются запросы одною токмо важностию разрешений, а не умствованием;

наконец, некоторых мало полезных произведений изящных умов, в сонетах, песнях и театральных пиесах истощив шихся.

Однакож сие не значит недостатка в дарованиях, во вкусе либо пособиях к усовершенствованию, ни даже недостатка в просвещении. Если изящные науки в Италии пришли тогда в великой упадок, то забудем ли мы, сколько веков сия часть Европы была более всякой другой знаменита превосходными умами и коликого числа великих мужей во всяком роде была она отечест вом, между тем как другие страны погружены были в невежестве и варварстве, и истребим ли из памяти то, что с третьегонадесять и четырнадцатого века она была колыбелию наук и изящных ху дожеств, которые отсюда распространились везде, и с того време ни в других странах с успехом стали в оных упражняться?

Весьма ошибаются те, которые думают, что Италия тем про свещением, коим блистала она в пятомнадесять столетии, обя зана была грекам, бежавшим из Константинополя. Кто из них славился в несчастном их отечестве, и кто после побега свое го в Италию ознаменовал себя великим человеком, изящным умом, хорошим философом? До прибытия их в Италию не имела ли она уже своих Дантов, Петрархов, Боккасов, Пухчиев, Бойардов? Зодчество, живопись и музыка возвышались уже про изведениями Чиммабуя и Джиотто, Брунелезия и Гуид’Арецо.

Константинопольские беглецы, бывшие больше говоруны, бо лее диалектики (ибо они больше италиянцев любили ученые споры), имели менее точности в словах и не лучше говорили на своем языке, как италиянцы на своем, тогда всего совершенства достигшего;

между тем как французский язык, который едва мог называться языком, образовался спустя три века после сего.

Петрарх, Дант, Боккас и ныне еще служат италиянцам образца ми в усовершенствовании их слога. Греки знали меньше, нежели италиянцы, их к себе в их злополучии принявшие;

сии научи лись от них греческому только языку. Правда, время сие было решительною эпохою возрождения наук в отечестве древних римлян;

но не греки принесли оные тогда с собою. Однакож на добно согласиться, что до века Августова и в продолжение оного римляне одолжены были грекам своими науками и изящными художествами, своим просвещением и вкусом. Вкусом, которо му, однакож, сии ученики дали приметное свойство важности, величества и мудрости, какового учители их не имели в такой степени;

но в новейшую эпоху греки доставили италиянцам лучшее токмо орудие научиться, то есть свой язык, орудие, из которого доставившие оное долго не делали важного употреб ления.

Итак, одним италиянцам обязаны мы возрождением наук на Западе. Покровительство, оказанное ими ученым, решило сию счастливую перемену, приуготовленную за два века, и которой по счастию для нас Леон X благоприятствовал. Тогдашние уче ные, знаменитейшие оного времени философы, те, которые на чали просвещать Европу, были италиянцы, исключая ученых других стран, приходивших в Италию учиться и образоваться, каких великих мужей можно поставить наравне с Аккурсами, Жан-де-Сакробосками, Раймондами Люллами, Бартолами, Бок-касами, Вилланиями, братьями Бальдами, Калдеринами, Леонар-дами-Брюнами, Жан-Имолами, Подже-Флорентинами, Лорант-Валлами, Николлас-Панормитанами, Францисками-Заба реллами, Людовиком Понтаном, Маркеллом-Фичином, папою Николаем V и проч. В италиянские универститеты со всех сторон стекались учиться и образовать свой вкус прекрасными предме тами. В сей-то стране жили в сие время весьма многие князья и государи, мужеского и женского пола, ученым людям покро вительствовавшие.

Науки и изящные художества приводятся в цветущее состоя ние свободою и поощрениями;

в них не можно успеть без неко торых усилий, и человек, по природе своей беспечный, без рев ности и без успеха занимается тем, что подвергает его великим затруднениям, не доставляет ему никакой выгоды и оставляет его удручению бедности. Надобно, чтоб ученого человека венча ла слава некоторыми отличиями;

чтобы богатство защищало его противу бедности и власть покровительствовала бы ему противу злобы;

редки такие люди, которые бы довольствовались только тем, что просвещают подобных себе, не искав никакой награды, и согласились бы забвенными быть во время своей жизни. Еще менее таких, которые бы, предавшись склонности к философии, наукам и изящным художествам, без всякой прибыли, без любо честия или спокойствия, смели говорить истину, ими открывае мую, — но везде, и сие всеми веками подтверждается, где свобода и покровительство будут надежным уделом философа и ученого, тамо будут раждаться ученые и философы.

Мы надеемся, что польза от сего превосходного творения о го­ сударственном хозяйстве не будет тем ограничена, что произведет оно в читателе бесплодные токмо чувствования. В нем собраны существеннейшие истины, относящиеся к весьма важному пред мету, так что все оному споспешествовать желающие могут на учаться из оного. Дух гражданина, внушавший сии рассуждения;

желания видеть людей, которые везде в оных представляются счастливыми;

легчайший способ, с каковым оные предложены в пользу общую, —учиняют его писателя любезным для всех наро дов. — Чувствуя всю цену сего сочинения, намерены мы в про должение издания нашего помещать некоторые из оного места, надеясь оказать чрез то публике услугу.

ГРАЖДАНИН Что есть гражданин? Тот ли, который, достигши места, хит ростию и пронырством им занимаемого, дотоле почитает оное, доколе может оно питать его гордость и алчность? Тот ли, кото рый, порабощен будучи постыднейшим страстям, на то только употребляет могущество, ему данное, чтобы не щадить имения и жизни своих сограждан? Тот ли, который, испровергая зако ны чести и справедливости, на сих плачевных развалинах обще ственного блага воздвигает бренный памятник своего счастия?

Тот ли, который, убежден будучи гласом совести о своих поро ках или неспособностях, под видом притворной любви к оте честву похищает звания, долженствующие предоставлены быть просвещенной и скромной добродетели? Не сей ли, наконец, с суровым оком, нечувствительным сердцем самолюбец, для ко торого благополучие государства есть не иное что, как пустое название, и коего душа, в презрительную беспечность погру женная, не ощущала никогда сего чувствования, соединяющего человека с подобным ему, столько ж неспособный соболезно вать о несчастиях, как и радоваться об успехах своего отечества?

Нет, конечно;

титло гражданина не принадлежит существам, толь преступными злоупотреблениями себя уничижающим. От общества отверженные, они не оставят по себе ничего более, как бесславие и презрение, в их жизни их преследовавшие. — Что ж есть истинный гражданин? О! вы, которым хочу я представить образ оного, внемлите! Истинный гражданин есть тот, который, общим избранием возведен будучи на почтительный степень до стоинств, свято исполняет все должности, на него возлагаемые.

Пользуясь доверенностию своих сограждан, он не щадит ниче го, жертвует всем, что ни есть для него драгоценнейшего, своему отечеству, трудится и живет единственно только для доставления благополучия великому семейству, коего он есть поверенный.

Столь же беспристрастный судия, как закон, которого он есть орудие и которого справедливые решения никогда не причиня ли слез угнетенной невинности, — он есть тот человек, который, завсегда следуя по стезе добродетели, посвящает себя совершен но всем полезным должностям: то налагая узду закона на беспо рядки, общество возмущающие, то возбуждая трудолюбие, по ощряя торговлю, ободряя все художества, отдаляя, предупреж дая бдительностию своею несчастия, которые непредвидение или заблуждение могли бы некогда навлечь на соотечественников его.

Он есть хранитель государственного сокровища, который, зная, что залог, попечениям его вверенный, часто бывает плод трудо любия, предпочитает богатству, на грабительстве и злодействе основанному, славу честного и бескорыстного человека. Он есть тот воин, который, подобно Курцию, ввергается в бездну, у ног его разверстую. Наконец, он есть тот, который, будучи добрым отцом, нежным супругом, почтительным сыном, искренним и верным другом, являет всем, почтением своим к законам и нра вам, живой пример гражданских добродетелей.

Вот, вот каких граждан отечество признает за истинных своих детей!

ЧУВСТВОВАНИЯ РОССИЯНИНА, ИЗЛИЯННЫЕ ПРЕД ПАМЯТНИКОМ ПЕТРА ПЕРВОГО, ЕКАТЕРИНОЮ ВТОРОЮ ВОЗДВИГНУТЫМ О ты, который от целой вселенной заслуживаешь уважение!

Ты, который, оставя пышность и величие престола, сложив с себя венец и порфиру, не возгнушался облещись в простейшую одежду ремесленника, чтоб устремиться в отдаленные от отечества свое го страны, — страны, славившиеся тогда своими художествами, искусствами и науками, коих благотворный свет не касался еще мрачных пределов утопавшего в невежестве государства твоего, и которое восприял ты просветить, вознесть и учинить благополуч ным. Каких трудов, каких пожертвований стоило тебе исполне ние сего спасительного намерения! Но, руководствуемый благом общественным, ни на какие не взирал ты опасности, превозмогал все препятствия, не щадил самого себя. Обширный разум твой, соглашенный с добродетелями твоего сердца, объемля все, что способствует только к благосостоянию народов, и проницая в са мые сокровенные действия политики, больше ко вреду, нежели ко благу человеческого рода обращенной, с каким удивительным предвидением умел ты обратить оную ко благу, извлечь из оной те пользы, которые, при всех своих попечениях, усилиях и деятель ности, не успел ты довершить, предоставя сие последующим ве кам! О ты, коего премудрости плодами напитана Россия, Россия, для которой ты один сделал более, нежели вся она учинила для тебя! Ты, который ничего для себя не хранил, но все разделял с твоим народом, удовольствия свои почерпал из удовольствий своих подданных. Ты, который жил единственно для своего на рода и был ему во всем примером;

— нет, не одному ему, ты слу жишь примером целому свету. — Удивленный и восхищенный великостию деяний твоих, если вопрошаю самого себя, откуда, из какого источника произошли оные, — чистейшая благодарность изливается тогда вместе с слезою, и сердце вещает мне: из любви к отечеству, из любви к своим подданным. — Великий Петр! солн це Севера, слава Российского народа, тень великодушная, прости слабости моих выражений!

5 П И С Ь М А И З Т О Р Ж К А I П о ч т е н н ы й и з д а т е л ь !

На сих днях один из моих приятелей, живущий в Санктпетер бурге, любящий чтение и русскую словесность, зная также и мою к ней привязанность, прислал мне в подарок книгу, недавно из печати вышедшую. Чем будучи чрезмерно обрадован, с жаднос тью начал я читать оную;

и как читать привык я с рассуждением, да и не всему тому верю, что в книгах печатают, то сделал я на оную замечания, которые, при сем к вам сообщая, покорнейше вас прошу поместить их в журнал ваш, если только найдете того достойными.

Верное лекарство от предубеждения умов. Перевод с немец кого Михаила Антоновского. В Типографии Государственной Медицинской Коллегии, 1798 года.

Г. сочинитель сей книги самым жесточайшим образом во оружается противу книгопечатания. Вот предмет, на который ус тремил он наипаче свои стрелы. Но как в избрании расстояния, повидимому, г. сочинитель весьма худо, а может быть, и совсем не соображался со своими силами, искусством и дарованиями, то потому нимало в предприятии своем не успел, и ни одна из стрел его до желанной им цели не достигла. Упоенный жел чию, не щадит он никого;

писатели суть для него не иное что как развратители, соблазнители и враги общества, старающиеся посевать в сердце оного семена пороков и заблуждений. На лю бителей чтения и словесности равно изрыгает он хулу и брань.

Книгопродавцы суть для него самые гнусные люди, коих алчба к корысти есть источником нравственного зла. Словом, г. сочини тель не как благоразумный критик, который, видя заблуждения разума человеческого и проницая в самые сокровенные намере ния некоторых писателей, которые, блеском своего красноречия помрачая истину, стремятся распространять ложные понятия и зловредные учения, кротким и снисходительным образом об наруживает пагубные и притворные их мнения и ясностию сво их доводов склоняет на справедливую сторону, — но как деспот решит и осуждает все, что только не согласуется с образом мыс лей его. Если бы Юпитер вверил ему перуны свои, то в мгнове ние ока узрели бы мы здание наук, столько веков созидавшееся, испроверженным. Уничтожать или истреблять что-нибудь на тот конец, дабы вместо того восстановить или учредить гораздо луч шее и полезнейшее, означает мудрость и человеколюбие;

в про тивном же случае есть знак невежества и злости. Но приступим к разобранию самого дела. Г. сочинитель открывает неприми римую вражду книгопечатанию и между тем уважает науки. На стр. 40 говорит он: „Я крайне жалеть стану, буде подумают, что я покушаюсь на художества и науки;

напротив, я торжественно воз даю справедливость оным, каковую они заслуживают, и, говоря сие, повторяю, что без оных человек был бы жалкое творение, что бремя невежества и бедности более тяготило его“ и проч. и проч. Не ясно ли из сего видно, что г. сочинитель, как я сказал, превозносит науки, находит в них величайшую пользу и призна ет невежество пагубным и ужаснейшие бедствия производящим.

Но пусть позволит теперь у себя спросить: чрез что же наипаче учинились науки известными, посредством чего приведены в сей приятный порядок, в сию удобность, с какою видим мы их теперь преподаваемыми, что может лучше сохранить их от едкости вре мени и жестокости неприятелей? Посредством чего сообщение мыслей от одного конца вселенной до другого учинилось легчай шим, что было причиною успехов разума человеческого, помо щею чего, вопрошаю, разлился свет наук, озаривший мрачную юдоль, по которой блуждали человеки, устраняюсь от истины, и проч.? Не одолжены ли мы всем сим преимущественно изобре тению книгопечатания? Не можно ли по справедливости назвать оное подпорою наук и художеств? Итак, г. сочинитель, прослав ляя науки и купно осуждая книгопечатание, сам себе явно про тиворечит. Может быть, он уважает и предпочитает те только науки, которые в письменных, а не печатных книгах содержатся, но почему того он в печатной же своей книге не доказал. А токмо восклицает на странице 9: „Изобретено книгопечатание, и крепость духа потерялась в буквах!“ Равно как бы воскликнул: изобретены ножи, и люди стали резаться;

изобретены веревки, и люди стали давиться. Прекрасное следствие!

Г. сочинитель вспомнил бы, сколь возрождение наук было медлительно. Каких недостатков, каких заблуждений были они исполнены во время своего младенчества;

и если теперь видим мы их в зените совершенств, то, конечно, сие отнести должно наипаче к свободе тиснения, Там, где разум в тесных заключен пределах, где не смеет прейти границ, ему предпо ложенных, там всегда найдет философов льстецов, писателей низких и ползающих, защищающих иногда самые нелепые мне ния вопреки истине, дабы не подвергнуться гонению, которого всякий человек страшится. Там всегда найдешь книгопродавцов совершенными рабами вкуса публики, принужденных удовлетво рять развращению и приноравливаться к порокам, чтоб сохранить себя от нищеты и разорения, которому не трудно подвергнуться в подобных случаях. Там, наконец, увидишь, что временем введен ные в обыкновение заблуждения бывают признаваемы за неоспо римые аксиомы. Но где нет стеснения разуму, где поощряются науки, где отличаются дарования, где покровительство защищает ученого от бедности, там заблуждения и пороки нечувствитель но исправляются, странные мнения опровергаются очищенным рассудком, просвещенная добродетель, честность и благонравие, распространяя ветви свои, осеняют веру, сохраняют ее и учиняют более священную. Стоит только обратить взоры на Голландию и Англию, как на такие страны, которых по справедливости назвать можно убежищем гонимого невежеством рассудка, где науки не имеют никаких препон, где книгопечатание совершенно свобод но, то ясно увидят, что нравы, обычаи и самая вера в продолже ние стольких веков не только не повреждались, но, напротив того, пребывали всегда во всей своей силе, и внутренняя тишина ни когда чрез то не была возмущена. Следовательно, ни науки, ни книгопечатание не причиною тех зол, на которые сочинитель жалуется, и если худые книги, выключая известного числа худых, терпимы между добрыми книгами, то по той же самой причине, по которой худые люди терпимы между добрыми: то есть, чтоб от крутой нетерпимости не сделалось крайнего опустошения, и чтоб неосторожным исторжением плевел не исторгнуть и пшеницы, и сие согласно с откровением. И следовательно, всякой тот граж данин, который бы равнодушно взирал на всякие добрые и худые книги в государстве своем, не есть развратник своего отечества, как говорит сочинитель на стр. 49, но есть мирный гражданин, знаю щий свое дело, пользующийся добрыми книгами и из худых что нибудь доброе извлекающий. Я бы не кончил и должен бы был написать такой же величины книгу, как сочинителева, если бы на все хотел делать мои замечания.

„Прилежите к чтению дейописаний и научитесь из оных познавать естественного человека;

ищите его между наро­ дов еще грубых, неученых и неиспорченных“ (стр. 45). Что сие значит? Как найти естественного человека между народов еще грубых, неученых и неиспорченных? Если под именем народа разумеем мы не иное что, как великое общество лю дей, соединившихся между собою, живущих под установленны ми законами, сколь, впрочем, законы сии не были бы жестоки, несправедливы и странны, то вместо естественного человека бу дем мы везде обретать человека гражданственного. Но далее:

„научайтесь между ними познавать человека в его дикости, в его привязанности к свободе, в его великости и его бедности и проч. Дикой, или естественный, человек есть такой человек, кото рый живет сам собою, без всякого отношения к другим, не знает иных законов, кроме законов природы, руководствуется одними токмо естественными побуждениями и сам собою оные удовлет воряет. Следовательно, искать естественного человека в обществе было бы смешно и безрассудно. Впрочем, к чему послужит при­ лежание к чтению такого дейописания, которое не иное что пред ставляет, как дикость, бедность, жестокость и зверство человека?

Вот бред или сумбур его мыслей, достойный толико желаемо го им всесожжения. Сочинитель возмечтал, что слова его будут приняты за слова оракула, а того себе и не представил, что книгу свою выдает в осьмомнадесять веке, в таком веке, где рассудок с особенною тонкостию и подробностию привык входить в су щество и порядок слов и вещей. Чтоб склонить человека на то, на что хочешь, надобно самыми живейшими красками изобра зить ему того все выгоды, все пользы, всю приятность;

надобно, чтоб он ясно видел и уверился, что то состояние, которое ему представляешь, пред тем, в котором он находится, несравненно лучше, преимущественнее и может доставить ему прочное бла гополучие. Без сего никогда желаемого успеха не получишь, и всякие побуждения останутся тщетными. Г. сочинитель имеет совсем особенный и ему токмо свойственный образ взирать на предметы и на благо нравственное.

Не к истории дикого человека, который умственно ныне токмо разумеем быть может, но к истории человека гражданственного паче всего прилежать нужно. Ибо, чтоб достигнуть познания на стоящих правил жизни и нравов, чтоб распознать мрачные пути человеческого сердца, открыть предрассудки разума, разбирая их в самой тонкости, чтоб дать цену силе навыка, чтоб указать бесконечную разнообразность характеров, чтоб различить добро существенное от случайного, чтоб рассмотреть установления, воз вышения держав, их постепенное к славе и добродетели направ ление, поспешность, с каковою великие сии здания клонились к падению и опровергались, чтоб открыть пользы и погрешности правительства, чтоб уразуметь, каких требуют от нас жертв наши должности в достоинстве граждан и человеков и какие первона чальные причины, побуждающие нас оные нарушить, чтоб соста вить себе правила мудрые и великодушные добродетели в об щежитии, наконец, чтоб ощутить примером и опытностию поль зу добродетели и вред порока, — вот для чего, повторяю, нужно прилежать к чтению таковой истории, прилагать к ней глубокое внимание и рассуждать с оною. Наука сия есть одна, которая луч ше послужить может к образованию в гражданственном человеке характера и направить его к совершенству добродетели, к утверж дению чувствования чести, добронравия, праводушия. История покажет примеры великих добродетелей и пороков, сим самым может возжечь огонь побуждения к последованию первым и от вращению последних. Когда видят, как оживотворенные любовию к отечеству, сею первейшею добродетелию гражданина, Катоны, Бруты, Курции, презирали жизнь, помышляя единственно о благе общественном;

„когда видят Регула, идущего на жесточайшие му чения, дабы не нарушить своего слова, видят Кирами Сципиона, подающих явные опыты своего воздержания и целомудрия, видят всех сих древних римлян, столь славных и столь общепочитаемых, провождающих жизнь скудную, умеренную, трезвую;

а с другой стороны, когда видят поступки вероломные, распущенные, рас точительные или означающие подлое и гнусное сребролюбие в особых великих и почтенных в рассуждении сего века, — тогда восчувствуют и нимало не усумнятся о том, в чью пользу должны изъясниться и кому последовать“. Примеры и великие действия, в истории читаемые, не могут не производить в сердце сильного впечатления. Следовательно, не к дейописанию дикого человека, но к истории гражданственной прилежать необходимо нужно, пото му что она есть, как я выше сего уже сказал, самое лучшее средст во, к образованию гражданина и человека служащее.

Когда бы вместо того, чтоб без всякого изъятия деспотически предавать всесожжению все тетрадки, рукописи и книги, г. со чинитель свойственным ревнителю истины образом открыл, какие именно тетрадки и рукописи служат к развращению, к пагубе и ко вреду нравственности;

какие книги распространя ют заблуждения, колеблют веру, превращают науки во зло, разрушают общественный порядок, прославляют порок и поносят добродетель;

наконец, когда бы г. сочинитель пока зал, какие нужно предпринять меры, какие полезны учреж дения, дабы излечить от таковых сочинений, по мнению его, зараженное благонравие и истребить навсегда яд оных, по вреждать сердца могущий, — тогда, конечно, величайшую бы сочинитель оказал человечеству услугу, и признательное потомство сохранило бы навсегда имя его с тем почтением, каким исполнено оно бывает к усердным людям, для благо Р о л л е н. Способ учить и обучаться.

получия человеков трудившимся. Но как он, видя болезнь, об щественное тело терзающую, молчит о пособиях и средствах, в пользу его послужить могущих, то мне кажется, что из сего весь ма справедливо заключить можно, что он не токмо есть беспо лезный доктор, а книга есть весьма худой рецепт, но что в нем не видно совсем и того человеколюбия, которое, как говорит он, побудило его издать свое сочинение, если только можно назвать сочинением сбор слов и мыслей, взаимно себе противоречащих и без всякой связи и порядка нагроможденных.

Сии замечания, мною сделанные, не суть действия сатиры или тщетной славы быть возразителем, — нет. Любовь к истине и моим соотечественникам была причиною оных. Вскоре надеюсь я и еще на некоторые книги прислать к вам замечания мои, если вам только угодно будет поместить оные в журнал ваш, которого я есмь усерднейший Читатель.

Торжок. Июля 24 дня.

II П о ч т е н н ы й и з д а т е л ь !

Увидя, что замечания на Верное лекарство от предубеждения умов, мною к вам посланные, в сентябре месяце вашего издания уже напечатаны, с крайним удовольствием выполняю данное мною вам обещание, препровождая при сем еще некоторые на книжку нижеозначенную мнения мои, кои прошу также помес тить в журнал ваш.

Любовь книжка золотая. В С.-Петербурге при Губернском Правлении.

Сам издатель сей книжки в послании своем к читателю го ворит, что она есть такое творение, „какового еще на нашем языке поныне не было“. Издатель сказал весьма справедливо: ибо хотя в числе русских сочинений, нам известных, и есть множество пус тых, вздорных и ничего в себе не заключающих, однако по сие время не было еще у нас ни одного такого, которое бы содержало в себе столько наглости и дерзости, какими сия книжка наполне на. — „Двои знатоки словесности, читавшие оную в рукописи до издания, в одно слово, как бы согласясь, назвали ее золотою“. —В сем случае вымысел издателя весьма неудачен: можно ли пове рить, чтоб знатоки словесности одобрили такую книжку?.. Нет, не знатоки словесности, но, может быть, сообщники издателя дали ей сие великолепное название, думая придать ей чрез то бо лее цены и важности. Но как в июле месяце вашего журнала на стран. 27 весьма справедливо сказано, что „Рассудок мишуру от злата отличает“, то выдумка издателя ни к чему не послужила, ибо сей же самый рассудок отличает также и название книги от ее содержания.

Чтоб побудить к чтению иносказательных притчей, в книжке сей заключающихся, издатель говорит, что „смысл их весьма заба вен и любопытен“. Напротив того, я не вижу в них ничего иного, кроме наглых, грубых, непонятных и никакой остроты в себе не заключающих выражений. Издатель, как кажется, не привык рас суждать о вещах, как должно, но определяет все как ни попало, на скорую руку. Вот его суждение: „человек есть такое животное, которое любит над другими смеяться и само подвержено равно насмешкам“. Справедливо ли сие определение? Можно ли без исключения сказать таким образом о людях? В опровержение сего мнения приведу я следующий пример. Всякой согласится со мною, когда скажу я, что издатель сей книжки есть человек и что не всякой человек есть издатель;

но если издатель насмешник, то не следует ли из того, что всякой человек любит насмехаться?

Некто сказал, что человек есть животное, способное смеяться, но между словом смеяться и насмехаться различие, кажется мне, весьма понятно и ощутительно. В доказательство же издателева насмешничества ссылаюсь я на сию его книжку, в которой любовь есть предметом оной;

любовь, служащая основанием всех челове ческих добродетелей, есть целию его поруганий. „Любить (пря мо, нелицемерно) нарочито вышло из обыкновения“, говорит он на стран. 124. Также: „стыдливость или застенчивость — порок, который в любви весьма вредные имеет следствия и никогда к счастливой цели не доводит;

ныне, однакож, весьма вышел из моды, так что молодые дамы реже жалуются на сей порок, нежели на дерзость и бесстыдство мужчин“ (стр. 212). Не есть ли сие язык насмешника?.. Вам, родители! отдаю я сие на суд.

Любовь и волокитство никогда не должно смешивать между со бою;

каждое из них имеет особенный корень: первая произращает добродетель и блаженство;

другое производит порок, несчастие, презрение. — Словом, книжка сия, по содержанию своему, долж на бы иметь сию справедливую надпись.

Ваш усерднейший Читатель.

Торжок. Октября 19 дня.

III П о ч т е н н ы й и з д а т е л ь !

Скромный г. Гл. Гр., который издал недавно Любовь книж­ ку золотую, с особенным, кажется, стремится рвением к обо гащению... разумеется, русской словесности. Следователь но, не без причин, желает он, чтобы его читали;

а, желая сего, не должен уже огорчаться, если увидит, что мнения, других с мнени ями его не согласны. Там, где видна справедливость, разнообраз ности во мнениях быть не может;

против истины говорить нечего.

И я надеюсь, что г. издатель книжки золотой не будет столько не справедлив, чтоб стал обижаться тем, когда я на книгу: Любовники и супруги, или мужчины и женщины (некоторые), которая, судя по содержанию, должна быть непременно его же произведением, уважив все истины, в ней изображенные, представляю вам на про чее в ней заключающееся суждение мое для помещения оного в журнал ваш.

Обыкновенно бывает, что если попадется кому какая-нибудь книга в руки, то прежде всего стараются узнать ее название, что и быть иначе не может. Ибо чрез название книги разумеем мы тот предмет, который писатель имел в виду, сочиняя оную.

Следовательно, посредством надписей, книгам делаемых, приоб ретаем мы ту пользу, что тотчас получаем о них некоторое поня тие и удобнее различаем по оным, какая книга до какой относит ся части. Без сих же надписей мы принуждены были бы, может быть, употреблять половину века нашего на прочитывание книг, дабы отыскать токмо между оными такую, которую бы мы иметь желали. Итак, надписи книгам столько же необходимы, как и на звания вещам. Но что скажете вы, государь мой, о таком писателе, который нимало не соображаясь с смыслом книг, им издаваемых, старается токмо давать им такие названия, которые по расчетам его находит он несравненно для себя выгоднее и любопытнее?

Сие, по мнению моему, не иное что значит, как выдавать ложную монету за настоящую.

Вы, конечно, согласитесь со мною, что название книги: Лю­ бовники и супруги, или мужчины и женщины (некоторые) довольно любопытно. Толь любезные и близкие к сердцу предметы не мо гут не возбудить охоты иметь оную. Но рассмотрим, что книга сия в себе содержит.

Г. издатель начинает оную Забавным баснословием древних греков и римлян. Сие баснословие вместо того, чтоб произвесть удоволь ствие, наводит читателю скуку не столько потому, что сия часть мифологии известна почти уже всем детям, как по тяжелому ее слогу и дерзким выражениям, которые при прочтении первых осьми строк тотчас усматриваются. Толкование сего баснословия состоит в 37 страницах. Судите, государь мой, по сему, как долж но быть оно занимательно?

За оным следует: Разговор купидона с дурачеством, или торжест­ во дурачества над любовию. Сей разговор не заслуживает никакого внимания. Приметить только надобно, что в книгах, сим Г. Г. из даваемых, дурачество и наглость всегда торжествуют.

За сим следуют: Потешные повестцы и Мудрые ответы. Под сим разумеет г. издатель те анекдоты, которые выбрал он из разных книг, и к чему наипаче Письмовник Курганова, что собранием вся кой всячины назваться может, послужил ему достаточным посо бием. Сии повестцы не заключают в себе ничего потешного;

скуч ного же и несносного весьма много. Большая часть из древних анекдотов, им помещенных, так изувечены, что нельзя не видеть, как г. издатель старался выдать их за новые;

но, вместо того, мы получили их только перепорченными. Не зная же, как разуме ет издатель мудрость, не могу потому и вам ничего сказать я о Мудрых ответах. — 110 страниц наполнены сими повестками.

Правда, Достопамятные положения, следующие за оными, лю бопытны;

но по одному токмо названию своему.

Потом следует Песня некоего мореходца. Песня сия, единственная в своем роде, составляет все украшение сей его книги.

Но вдруг за нею — Сантипп философ является с своими нраво­ учительными баснями. О! любовники и супруги, или мужчины и женщины (некоторые)] сколь много одолжены вы издателем, кото рый для вас воскресил сего философа. Я ни слова также не скажу вам, государь мой, о баснях, потому что они слишком известны, но удовольствуюсь приведением следующего нравоучения отно сительно к 41 басни: от кого благодарность получить есть надежда, тому благодеяние оказывать должно. Как можно ограничивать та ким образом благотворение, сию столь любезную добродетель?

Прямо благодетельный человек не ждет никогда наград за добро, им оказываемое;

сие оскорбило бы его великодушие: подавать руку помощи своим врагам и неблагодарным есть единственный предмет его награждений и верховного его удовольствия.

После сих басней, около 37 страниц занимающих, г. издатель предлагает Нечто во особенности о женщинах. Вы, наверно, лю бопытствуете знать, что это такое? Чрезвычайное, государь мой, чрезвычайное! — Тут представляет издатель мнение некоторых знатоков: посредством чего женщина может заслужить имя кра­ савицы? Какое важное открытие! какая превосходная польза! льзя ли не радоваться, видя такие успехи нашей учености.

За сим следует песнь „Наказанный Нарциз или новое превращение“;

надобно сказать, что есть в ней некоторые довольно изрядные стихи, как то:

И новый Лимфия свой вид воспринимает:

Пастушка млеет вся, пред сладким как бы сном;

Струями уж власы катятся над челом;

Прохладу некую на сердце ощущает;

Любовный пламень в нем, как жажда, погасает.

Исчезла вся любовь к Нарцизовой красе;

Забвенье сладкое объемлет чувства все;

Одежда белая и нежные все члены, Как тающе сребро, вдруг стали распущенны.

Зеленый пояс в брег явился обращен, Травою мягкою, цветами испещрен.

Струи спокойные с веселием играли, Луч солнца искрами златыми отливали;

Журчанье тихое ток Лимфин испускал И будто бы еще Нарциза упрекал.

Превращение Нарциза в цветок описано также довольно хо рошо.

Я, может быть, уже наскучил вам, государь мой, предло жением замечаний моих на сию книгу, которых издатель нимало не заслуживает. И потому не распространюсь более;

но в заклю чение скажу, что остальная половина сей книги состоит в посло­ вицах и поговорках простонародных, выписанных из письмовника забавных граматок к красавицам, или, в прямом смысле, глупых и вздорных писем, в песнях, взятых из песенника. Оканчивает же издатель книгу сию Изящным изображением мужчин и женщин, которое гораздо бы приличнее было поместить между потеш­ ными его повестцами, выше сего мною описанными.

Вот вам верное начертание сей книги! Скажите, государь мой, заключает ли она в себе хотя что-нибудь соответствующее ее на званию? Г. издатель, как видно, хотел уподобиться пчеле, которая собиранием соков из различных цветов приуготовляет чрез то приятный и сладкий для нас мед;

а как к сему потребно искусство и труды, совсем издателю несвойственные, то, вместо приятного и сладкого сока, собрал он с цветов одну токмо нечистоту и пыль, и потому сия книга его представляет нам довольно изрядную кучу сору.

Ваш усерднейший Читатель.

Торжок. Октября 29 дня.

IV П о ч т е н н ы й и з д а т е л ь !

Не успеешь книжки прочесть — уж и другая из печати выходит.

Как не отдать должной справедливости отличному усердию Г. Г. и не подивиться, что при таковых способностях нимало не гоняется он за славою, а довольствуется токмо собиранием плодов ее в неиз вестности... имени своего не открывает, а дает судить о себе по сво им книгам. И в самом деле, если рассмотреть в сем его намерение, то оно не худо;

к чему послужит имя? вить оно не придаст книге более смысла, не украсит ее содержания: была бы надпись любо пытна, да не было бы накладу;

— что и в имени, если в сем послед нем неудача — чего уже не входит ныне в расчет! Но, как бы ни было, пусть Г. Г. поступает в сем случае, как он хочет;

пусть выдает книгу с именем своим или без имени и ставит им цены, какие для него выгоднее;

я с моей стороны стану платить ему назначае мые им деньги, буду брать у него книги и стану ценить их всегда по-своему. Право на то продает он сам, — почему покорнейше вас, государь мой, прошу, чтоб вы с обыкновенною вашею бла госклонностию сие мое к вам письмо поместили в журнал ваш, чрез что доставите читателям вашим случай увидеть и, может быть, остеречься от покупки вновь сим Г. Г. изданной книги, сию прекраснейшую надпись имеющей:

Нежные объятия в браке и потехи с любовницами (про­ дажными) изображены и сравнены правдолюбом. В С.-Петербурге, И. К. Шнора.

Сия книга разделена на 6 глав и состоит из 240 страниц, в ось мушку. Такое наблюдение в рассуждении другой книги было бы совсем, может быть, не кстати, — я в том согласен;

но здесь оно нужно, и сказать о сем велит долг рецензента потому, что все до стоинство сей книги состоит в ее толстоте.

Издатель начинает оную изображением первой брака ночи, или первых нежных объятий в браке. Вот поистине изрядная карти на для несозрелых умов, невинных сердец, пылких и юных лет!

И хотя искусство издателя совсем не соответствовало его намере нию, хотя картина сия представлена им в весьма грубых красках и безобразнейших чертах, — однако, при всех сих ее недостатках, она может еще в неопытной и кипящей молодости произвесть некоторые впечатления — равно как искра бывает иногда причи ною сильнейшего пламени.

„Я не намерен здесь, как иной мог подумать, распалять страс тей. Нет, вредить я никому не хочу и не буду. Дождитесь ток мо конца;

увидите изящество и пользу сего начертания“. — Прекрасно! но чем докажет мне г. издатель, что он вредить ни­ кому не хочет? чем? Уже ли думает он, что, поставив слова сии при начале книги, сделал он все, чтоб ему в том поверить? уже ли, предприняв намерение никому зла не делать, почитает он сие важною услугою? уже ли думает, что в сем только состоит долг честного человека, долг гражданина, долг писателя? Не худо, когда г. издатель сохранит желание сие хотя на будущее время;

я уверен, что сказали бы ему за то спасибо. Но теперь, выдав кни гу сию, нимало не исполнил он добровольно сделанного им сего обещания. „Дождитесь токмо конца, увидите изящество и поль зу сего начертания“. Что означает смысл сих слов? не то ли, что издатель, чувствуя и сомневаясь сам в пользе сей книги, забла говременно упрашивает читателя вооружиться терпением, без которого не надеется он, чтобы возможно было прочесть книгу его до конца, где, как говорит он, раскрывается токмо изящество оной. Но пусть неизвестный конец сих начертаний будет прекра сен;

оставим оный для г. издателя. Пусть побережет он его для себя и никому не показывает;

сим окажет он величайшую благо намеренным людям услугу. А дабы видеть, что алчба к корысти выдумать может, то для сего слишком довольно и сей первой его части.

„Вот! приближаются две благомыслящие особы;

назовем их Альдон и Альдина. Искренно вверяя себя друг другу, идут они, взявшись рука за руку;

ибо сей день есть торжественный день любви их, день бракосочетания“.

Я никак не мог решиться представить сих особ в том самом виде, в каковом изобразил их г. издатель;

надобно совершенно отказаться от скромности, долженствующей управлять пером писателя. Но обязан сказать, что сие первых нежных объятий в браке изображение почитает издатель торжеством дружбы и любви и восклицает, что никто еще поныне достойно его не воспел. Здесь самолюбие издателево доказывает, что он весьма редко, а, может быть, и совсем не входит в самого себя;

когда бы делал он сие по чаще, то я уверен, что он скоро переменил бы сие о себе мнение и не столько бы велик казался в глазах своих.

Вторая, третия и четвертая главы сей книги состоят в описа нии уловок или ухваток, проказ и плутней любовницы (продажной), а пятая представляет потехи с невинностию и падение оной. По од ному уже содержанию их может всякой сделать о них справед ливое заключение... Я привел бы из сих глав некоторые места;

но кто может быть в сем случае столько любопытен? кому могут они понравиться? и потому, дабы не раздражить благородных и чувс твительных сердец, я оное оставляю.

Последняя глава состоит из писем, в которых издатель опи сывает другу своему Линдгельму утехи отца и матери, величайшее удовольствие в браке. Все, что я о сей главе сказать могу, так это то, что она ничем не лучше прочих.

Заключает же издатель книгу сию премудростию Иисуса сына Сирахова и притчами Соломоновыми, на славянском языке писан ными. А я, с моей стороны, ничем не нахожу лучше заключить сего моего к вам письма, как следующим для издателя наставле нием: — ji toujours cru que le respect qu’on doit au public n’est pas de lui dire des fadeurs, mais de ne lui rien dire que de vrai et d’utile ou du moins qu’on ne juge tel;

de ne lui rien prsenter sans y avoir donn tous les soins dont on est capable, et de croise qu’en faisant de son mieux, on ne fait jamais asss bien pour lui.

I. I. R o u s s e a u.

Может быть, некоторые спросят меня: почему издание сей кни ги приписываю я тому же Г. Г. который издал недавно Любовники или супруги, мужчины и женщины (некоторые). Сие нимало не должно быть удивительно: во-первых, скажу им, что приятель мой, живущий в Петербурге, о сем меня уведомил;

но хотя бы сего не случилось, то льзя ли ошибиться в слоге и предметах, сим Г. Г. избираемых.

Я бы прислал к вам, государь мой, и еще рецензии на не которые русские книги, хотя не новые, однако довольно важные;

но, не зная, станете ли вы продолжать издание ваше на будущий год или нет, почитаю сие бесполезным и для вас некоторым об разом обременительным. Впрочем, имею честь пребывать вашим усерднейшим Читателем.

Торжок. Декабря 28 дня.

<О СТИХАХ ДЕВИЦЫ М.> Сии и также еще некоторые стихи, кои в следующих месяцах помещены будут, получил я от одной девицы М. — Они суть пло ды свободного ее времени, любви к упражнению. — Редкий при мер между девицами нашего времени! — Редкие достоинства! — Везде излито чувство, пленяющее сердце! — Всюду видна душа, исполняющая читателя нежнейших ощущений! — Прискорбно, очень прискорбно, что скромность ее лишает нас удовольствия узнать ее имя. И[здатель].

<О ПИСЬМЕ НЕИЗВЕСТНОЙ ОСОБЫ> Получивши от неизвестной особы сие одолжительнейшее письмо с помещенными в оном вопросами, рассуждениями и живо изображенными благовидными намерениями, издатель поставляет приятнейшим долгом изъявить чувствительнейшую признательность оной особе, во уважение патриотического духа, благородства чувствований и доброхотного приглашения к раз делению славы, каковая от удовлетворительного разрешения столь важных задач, несомнительно, воспоследовать долженству ет, и предполагая вероятнеишим образом, что по сообщенному предначертанию заготовлены уже оною особою нужные к столь великолепному зданию запасы, — издатель усерднейшим обра зом просит ее о доставлении образца решению хотя первого из предложенных вопроса, дабы по оному любители словесности и рачители общественного добра могли надежнее и единообразнее заниматься решением прочих. — Как сей образец, так и другие труды, которые оная особа благоволит впредь присылать, с бла годарностию принимаемы и помещаемы будут.

<О ПРЕДРАССУДКАХ> Как сие, так и второе рассуждение, что в следующем месяце по мещено будет, по важности их предмета заслуживают особенного читателева внимания. В них увидит он, с каким глубокомыслием сочинитель оных предлагает истины, против которых не малое число из новейших любомудров с толикою ревностию восстают, стараясь совершенно оные испровергнугь. Сии непреклонные умы судят о предрассудках по одному токмо их виду, не входя в порядочное исследование тех выгод, каковые общество от оных получает, и разят без разбору все, не мысля, какие предрассудки испровергнуть должно и какие надобно употребить на истребле ние их средства. — В надежде, что сии два рассуждения ясностию своих истин конечно, немало принесут удовольствия любящим заниматься подобными материями, оные здесь и помещаются.

<О ВРЕДЕ ВОЙНЫ> Здесь любомудрие Шарроново в заблуждении, он сам себе противопоставляет привидения, с которыми сразиться должно.

Отечество простило ли бы гражданину, когда бы он на войне по щадил родственника или друга? Но ежели позволительно поща дить родственника, друга, то нельзя ли также пощадить и всякого другого человека, потому что все люди братия? — Без сомнения, когда будем восходить к первым началам нравственности, запре щающей людям убивать себе подобных. — Но чрез это уничто жалась бы война? — Тем лучше. Разум никогда не одобрял сего варварского употребления. Поэтому не надобно защищать своего отечества? Это слишком уже много. Надобно его защищать, не щадя даже своей жизни, когда нельзя того иначе исполнить. Но ежели бы люди захотели друг друга слушать и все делали сходно с разумом, то никогда не дошли б до необходимости убивать друг друга.

<О ФОНВИЗИНЕ> Кому из соотечественников наших не известны сочинения г. Фон Визина, сего знаменитого писателя? Писателя, которому по сие время не было еще у нас достойных подражателей, и не знаю, будет ли когда-нибудь — другой Фон Визин? Напрасно было бы входить мне в подробное исследование превосходных его как феатральных, так и других пиитических творений, кото рые большая часть людей, словесность любящих, знают почти наизусть;

и что, кажется мне, не малым уже послужить может доказательством о их достоинствах и изящности. — Кто не со гласится со мною, что вообще во всех его сочинениях блистает отличная острота, видны оригинальные черты пылкого вообра жения, что краски для писания картин, им употребленные, суть самые живые, трогательные и восхитительные;

что рассуждения его точны, основательны;

слог исполнен приятности, замысловат и плавен;

что критики, им учиненные, благоразумны и умерен ны? — С каким искусством мог он обнаруживать зловредные по роки, обычаи, нравы, общество в его время заражавшие, и, давая, таким образом, во всей силе чувствовать пагубное оных действие, умел, с другой стороны, с отменною привлекательностию, с осо бенным чувством представить истинные пользы и побуждать к добродетели. — Самая сухая нравственность под пером его имеет свои прелести и занимательна. — К сему можно присовокупить еще, что число переводов его хотя и не велико, однакож все они прекрасны и не менее доказывают вкус его, как и знание в выборе оных. — Фон Визина нет более! — Российской феатр лишился в нем своего Молиера. Словесность — нужнейшего ей сотрудника, члена, славу ей приносившего. Отечество потеряло в нем верного сына, доброго гражданина. — Его нет более! — Но доколе свет наук будет озарять отечество наше, он всегда будет почтен, и тво рения его останутся навсегда драгоценным памятником для его читателей.

Нижеследующее „Чистосердечное признание в делах моих и помышлениях“ получил я по сличаю от одной почтенной особы. Оно есть последний Фон Визина труд. Я помещаю здесь его совершенно так, как оно мне досталось. И хотя по приключив шейся писателю смерти осталось оно к общему нашему прискор бию недоконченным, однакож, при всем том, читатель не без удо вольствия между прочим узнает жизнь и характер сочинителя, с толь удивительною точностию и признанием им свету обнару живаемый. — В последствие же издания нашего, если не случится никаких препятствии, постараемся сообщить читателям нашим некоторые письма его о Париже, к одной особе им во время пре бывания его в сем городе писанные и весьма много любопытного в себе содержащие.

ПРИЛОЖЕНИЯ ПРИЛОЖЕНИЕ I ПЕРЕВОДЫ ИЗ СОЧИНЕНИЙ П. ГОЛЬБАХА, НАПЕЧА ТАННЫЕ В „САНКТПЕТЕРБУРГСКОМ ЖУРНАЛЕ“ 1798 г.

О ПРИРОДЕ Вселенная, сия ужасная громада всех бытий, не представляет глазам нашим ничего, кроме вещества и движения;

всецелость оныя не показывает нам ничего, кроме незримой и беспрерыв ной цепи причин и действий. Из причин некоторые нам извест ны, поелику непосредственно поражают наши чувства;

а другие не известны, поелику производят в нас впечатления действиями, часто весьма отдаленными от первых своих причин.

Величества многоразличные и бесчисленными образами со единенные получают и беспрестанно сообщают разные дви жения. Различные свойства сих веществ, разнообразные оных со единения и действия, кои суть необходимые следствия свойств и соединений, составляют для нас существа вещественных бытии;

и от сих-то различных существ происходят разные отделения, роды или системы, занимаемые в природе сими бытиями.

Итак, природа в самом пространнейшем своем знаменова нии есть одна великая всецелость, происходящая от собра ния всех бытий, составляющих вселенную;

в теснейшем же знаменовании понимаемая или рассуждаемая в каждом бы тии, есть всецелость, происходящая в каждом из существа бы тия, то есть оного свойств, соединений, движений, или образов действия, различающих одно бытие от прочих. Например, че ловек, превосходнейшее дело рук творца природы, состоит из двух существ совершенно различных. Одно собственно грубое и страдательно, то есть не могущее само собою никак действо вать, имеющее протяжение, образ, части, способное к приня тию движения, покоя, деления. А другое существо само собою действительное, не имеющее протяжения, ни деления, само себя понимающее, мыслящее, рассуждающее (отрицающее то, что ему кажется ложным, и утверждающее то, что почитает ис тинным), то есть умствующее.

Человек рождается нагим и лишенным всякой помощи;

скоро приходит в состояние одевать себя кожею, потом с удивлением видим его плетущего золото и шелк. Бытию, вознесенному выше нашего шара и с высоты атмосферы рассматривающему род че ловеческий со всеми его произведениями и переменами, люди показались бы подверженными законам природы не меньше в то время, когда нагие скитаются в лесах, снискивая с трудом себе пищу, нежели когда, живя в гражданских обществах, искусивши еся множеством опытов, для погружения себя в роскоши находят ежедневно тысячи новых нужд и открывают тысячи способов к удовлетворению оных. Все меры, употребляемые нами к переме не образа нашего бытия, не иным чем могут быть почтены, как пространным последствием причин и действий, обнаруживаю щих первые побуждения, сообщенные нам природою. Одно и то же животное в рассуждении своего членосложения приходит постепенно от нужд простых к многосложнейшим, которые, од накоже, суть следствия его природы. Таким образом бабочка, коея красоте удивляемся, начинает свое бытие неодушевленным яичком, из которого теплота выводит червячка, сперва бываю щего хризалидою, а потом превращающегося в крылатое насе комое, украшенное живейшими цветами;

находясь в сем образе, производит себе подобных и распространяет свой род;

наконец, исполнивши долг, возложенный природою, или описавши круг перемен, природою предназначенный такого рода бытиям, ли шившись своих украшений, умирает.

Мы видим надлежащие перемены и свойственные степени со зревания во всех растениях. Приличное соединение малейших частиц и состав клейкости или соков есть причиною, что какое нибудь растение, нечувствительно возрастая и изменяя вид, че рез несколько лет производит цветы, кои суть признаки смерти оного.

То же случается с телом человеческим;

оно во всех своих воз растах и во всех изменениях подвержено законам, свойственным сложению его частей и веществу, составляющему его.

Итак, человек в исследованиях своих большею частию дол жен употреблять в помощь физику и опыты;

с ними должен советоваться в науках и художествах, в забавах и трудах сво их. Природа действует по законам простым, единообразным, непременным, которые познаем чрез опыты;

посредством чувств наших соединены мы с всеобщею природою;

по Chrysalide, хризалида, есть третие состояние насекомого, в котором недвижи мо и в плеве своей пребывает заключена до последнего изменения.

средством оных можем испытывать и открывать ее тайны;

как скоро оставляем опыт, немедленно впадаем в пустоту, в которой воображение наше заблуждается.

Большая часть заблуждений человеческих суть физические.

Люди неминуемо обманываются всякий раз, когда пренебрега ют испытывать природу, советоваться с ее законами и призы вать в помощь опыт. Так, по недостатку опытов получают несо вершенные понятия о веществе, оного свойствах, соединениях, силах, образе действия. Тогда вся вселенная кажется им ложным призраком или мечтою;

не познают природы, презирают ее за коны, не усматривают путей, предначертанных ею всему заклю чающемуся в ней. Прямо сказать! не познают самих себя: все их мнения, догадки, умствования без опыта суть не что иное, как со плетения заблуждений и нелепостей.

А посему человек, не познавая себя и необходимых отношений, существующих между им и бытиями его рода, презирает долг свой в рассуждении других;

не понимает, что они нужны для собст венного его благополучия;

не видит должности своей;

не видит излишностей, которых, для соделания себя истинно благополуч ным, должен удаляться;

не видит страстей, которым, для собст венного благополучия, должен или сопротивляться, или пови новаться, — словом, не понимает истинных выгод своих. Отсюда происходят все его непорядки, невоздержанность, постыдные же лания и все пороки, в которых он погружается с потерею своего здравия и постоянного благоденствия.

Сверх сего, от непознания природы и ее законов, от неис следования и неоткрытия путей и свойств ее человек утопает в не вежестве или делает слабые и неизвестные шаги к поправлению своего жребия: нерадение заставляет его полагаться на примеры, последовать привычке и слушаться принуждений больше, неже ли опытов, требующих деятельности, и разума, требующего раз мышлений. Отсюда рождается то отвращение, которое люди оказывают ко всему тому, что, кажется, отдаляет их от правил, к коим они привыкли;

отсюда слепое уважение и привязанность к древности и самым безумнейшим внушениям их предков;

по причине сего нерадения и по недостатку опытов врачебная, ес тественная и земледельческая науки (медицина, физика и земле делие), словом, большая часть полезных наук, производят столь мало чувствительных успехов и пребывают столь долго в оковах предубеждений. Упражняющиеся в сих науках желают лучше сле довать путями, им начертанными, нежели проложить новые;

они пылкость воображения своего и пустые догадки предпочитают соединенным с трудами опытам, кои одни только могут откры вать таинства природы.

Одним словом, люди или от нерадения, или от страха, презрев свидетельство чувств своих, на трудном пути наук руководствуются одним воображением, привычкою и предрассуждениями. И для того не редко бывает, что мнения, основанные на воображении, за нимают место опытов, размышления и здравого разума.

Итак, нужно вознестись выше темных облаков предрассуж дения, выйти из густой окружающей нас атмосферы, дабы мож но было надлежащим образом судить о мнениях и различных умствованиях человеческих;

перестанем верить испорченному воображению;

возьмем в путеводители опыт;

начнем советоваться с природою;

постараемся почерпать в ней самой истинные поня тия о предметах, содержащихся в ней;

призовем на помощь наши чувства;

станем спрашиваться разума;

постараемся рассматривать со вниманием видимый мир, а сие рассматривание непременно доведет нас до познания невидимого творца его.

О ДВИЖЕНИИ И НАЧАЛЕ ОНОГО Движение есть стремление, по которому тело переменяет место, то есть соответствует попеременно разным частям пространства или переменяет расстояние в рассуждении других тел;

а распо­ ложение к движению есть сила, понуждающая тело к вышеозна ченной перемене. Движение учреждает отношения между ору диями наших чувств и вещественными бытиями, находящимися внутрь или вне нас. Чрез движения сии бытия производят в нас впечатления, по которым познаем их существование, судим о их свойствах, различаем одних от других и разделяем их на разные классы.

Различные, примечаемые в сей пространной вселенной, бытия, существа и тела, сами будучи произведения известных некоторых соединений, становятся обратно причинами. Какое-нибудь бытие можно назвать причиною, когда оно другое приводит в движение, или когда производит в другом некоторую перемену;

действием же в таком случае бывает перемена, которую одно тело в другом чрез движение производит.

Всякое бытие, в рассуждении своего существа, или особливой природы, способно к произведению, принятию и сообщению разных движений;

а потому некоторые бытия способны к пора жению орудий наших чувств, сии же к принятию впечатлений, или некоторых перемен от их присутствия.

Природа есть собрание всех бытии и всех движений, как нам известных, так и многих других, которых мы не знаем, по елику оные не подлежат чувствам нашим. От беспрестанного действия и противудействия всех вещественных бытии, со держащихся в природе, происходит цепь причин и действий или движений, управляемых постоянными и неизменяемыми за конами;

есть некоторые движения, коих начала нам не известны, потому что не знаем, из чего состоят первоначальные существа большей части бытии. Первые начала, или элементы тел, не под вержены орудиям наших чувств;

мы познаем оные только в сло жении (в массе), а не знаем внутренних теснейших их соединений, ни соразмерности, или пропорции, находящейся в сих самых со единениях, отчего необходимо должны происходить весьма раз личные движения или следствия.

Чувства наши показывают нам вообще два рода движений в вещественных бытиях, окружающих нас;

одно — движение целого, или массы, посредством которого целое тело переходит с одно го места на другое;

таковое движение чувствительно для нас. Так, видим камень падающий, шар катающийся, руку движущуюся или переменяющую положение. Другое движение — внутреннее и сокровенное, зависящее от жидкости, проницающей тело, от соединения действия и противудействия неощутительных час тиц вещества, составляющего тело;

сего движения мы не видим, а узнаем оное по переменам или изменениям, примечаемым чрез некоторое время в телах или смешениях. Таковые сокрытые движения производит брожение в частицах муки, которые, сколь ни раздельны и сколь ни несвязаны бывают, тесно соединяются и составляют одно целое, или массу, которую мы называем хле бом;

такие же неощутительные движения суть те, посредством которых какое-нибудь прозябание растет, укрепляется и изменя ется, получает новые качества, так что глаза наши не могут усма тривать движений, происходящих от причин, производящих сии действия. Наконец, такие же внутренние движения делаются в человеческом теле и служат варению желудка, обращению кро ви, приуготовлению жизненных духов и проч.

Движения, как видимые, так и сокрытые, называют при­ обретенными, когда оные сообщены телу от посторонней какой либо причины или от силы, существующей вне оного, которые мы посредством чувств наших познаем;

так, например, мы назы ваем приобретенным движение, которое ветр производит в пару сах какого-нибудь судна.

Произвольными движениями называются такие, которые про изведены в теле, заключающем в себе причину перемен, усматри ваемых в нем;

такового рода движения суть в человеке ходящем, бегающем, говорящем, кричащем и проч. Простыми движения ми называем те, которые возбуждены в каком-нибудь теле одною причиною или силою, а сложными те, кои произведены многими причинами или силами различными, хотя бы сии силы были рав ные или неравные, вместе действующие или попеременно, извест ные или неизвестные.

Какого бы рода ни были движения бытий, однако оные всегда бывают приличны их существу, свойствам, составляющим их, и причинам, действующим на них. Каждое бытие действует и дви жется особливым образом;

вот что составляет непременяемые законы движения. Таким образом, тяжелое тело должно немину емо падать, если не встретит какого препятствия, могущего оста новить оное на пути падения;

огненное вещество должно немину емо жечь и светить;

чувствующее бытие естественно расположено искать удовольствия и убегать противного.

Сообщение движения, или прехождение действия одного тела в другое, делается также по известным некоторым и непремен ным законам. Тело не сообщает движения другому, как только по некоторым отношениям, подобию сообразности, сходству внут реннему или в точках прикосновения, которое оно имеет с ним.

Огонь распространяется только в таком случае, когда встречает вещества, заключающие в себе начала, свойственные ему;

а когда встречает тела, которых не может зажигать, то есть не имеющих к нему известного некоторого отношения, погасает.

Во всей вселенной все находится в движении. Если со вни манием рассмотрим части оные, увидим, что нет ни одной из них, которая бы находилась в совершенном покое;

те из них, которые нам кажутся без движения, самым делом находятся только в отно сительном или наружном покое;

они имеют столь нечувствитель ное и столь неприметное движение, что мы не можем признавать их перемен. Все кажущееся нам в покое не остается ни на единое мгновение в одинаковом состоянии. Вещественные бытия беспре станно то рождаются, то возрастают, то умаляются и разрушают ся с большею или меньшею медленностью или скоростию;

од нодневное насекомое в течение одного дня рождается и умирает;

следовательно, в жизни его с величайшею поспешностию произ водятся весьма великие перемены. Соединения, составленные из твердейших тел и кажущиеся в совершеннейшем покое, со време нем рассыпаются и раздробляются на первоначальные свои час ти, или элементы;

твердейшие камни чрез прикосновение воздуха мало-по-малу разрушаются;

состав железа, которое от времени ржавеет и снедается, должен быть в движении от первого мгнове ния составления своего в недрах земли до того, в которое видим его в сем состоянии разрушения.

Физики большею частию, кажется, недовольно размышля ли о том, что назвали стремление или тяготение nisus, то есть о тех беспрестанных усилиях, которыми одни тела действу ют на другие, показываясь между тем в покое. Камень весом в несколько пудов кажется нам на земле в покое, однако он не престает ни на единое мгновение сильно давить землю, кото рая ему сопротивляется, или взаимно отражает его. Можно ли сказать, что сей камень и сия земля нимало не действуют? Чтобы вывесть себя из сомнения о сем, стоит только положить руку между камня и земли, тогда окажется, что камень, невзирая на ви димый покой, в котором находится, имеет силу сокрушить нашу руку. В телах не может быть действия без противудействия. Тело, на которое действует удар, притяжение или какое давление, со противлялся оным, показывает нам, что оно через сие самое со противление противудействует;

силы мертвые и силы живые суть силы одного рода, но употребляются различным образом.

Нельзя ли поступить еще далее и сказать, что в телах и составах (массах), которых совокупность, или всецелосгь, кажется нам по коющеюся, происходят беспрерывные действия и противудейст вия, постоянные усилия и беспрестанные ударения и сопротив ления, словом, стремления или тяготения nisus, посредством ко торых части сих тел давят одни других, взаимно сопротивляются, беспрестанно действуют и противудействуют;

а сие самое удер живает их вместе и делает, что сии части составляют целое, тело или состав, которых всецелость кажется нам в покое, между тем как ни одна из частей их в самой вещи не престает действовать?

Тела кажутся в покое тогда только, когда действие сил их бывает равно.

Итак, те самые тела, кои кажутся в совершенном покое, в самом деле получают или в свою поверхность, или во внутренность бес престанные ударения от тел, их окружающих или проницающих, расширяющих, изрежающих, и, наконец, от самых составляю щих их;

от сего части сих тел самою вещию находятся в действии и противудействии, или в беспрестанном движении, которого действия оказываются, наконец, приметнейшими переменами.

Жар расширяет и изрежает металлы;

из сего видно, что полоса железа от одних перемен атмосферы должна быть в непрестан ном движении и что нет в ней ни одной частицы, которая бы хотя единое мгновение была в истинном покое. И действительно, в телах твердых, коих все части одна к другой близки и смежны, каким образом понимать, чтобы воздух, холод и теплота могли действовать хотя на одну из их частей, и самых внешних, без со общения движения постепенно самым внутреннейшим? Каким образом без движения понимать, как обоняние наше поражается чрез истечение из самых плотнейших тел, которых все части ка жутся нам в покое? Наконец, глаза наши видели ли бы помощью телескопа самые отдаленнейшие от нас небесные светила, если бы между оными светилами и сеточкою оболочною [sic], на дне глаза нашего находящеюся, не было проходного движения?

Словом сказать, внимательное наблюдение должно удосто верить нас, что все в природе находится в беспрестанном движении;

что нет ни одной ее части, которая бы пребывала в ис тинном покое;

наконец, что природа есть все действующее, в ко торой без движения ничто не может происходить, ничто не мо жет себя сохранить, ничто не может действовать. Итак, понятие о природе неминуемо заключает в себе понятие о впечатленном движении. Но, может быть, скажет кто, откуда природа получи ла первоначальное свое движение? На сие можно немедленно от ветствовать, что она получила оное от первой причины, от того, который произвел ее из ничего. К сему присовокупить можно, что движимость есть некоторый образ бытия, который происте кает из существенного состояния вещества, и что разнообразность движений и явлений, при том бываемых, происходит от разли чия свойств, качеств, соединений, находящихся с самого начала в различных первоначальных веществах, в различных началах, или элементах тел. В сходство законов, постановленных создате лем, различные вещества, составляющие вселенную, должны от начала мира изъявлять тяготение одни на других, стремиться к центру, взаимно себя ударять, встречать, привлекать и отражать, соединяться и разлучаться, действовать и двигаться различными образами, вследствие существа, свойственного каждому роду ве ществ и каждому соединению оных, существование предполагает некоторые свойства в вещи существующей: она, имея свойства, должна иметь способы действия, неминуемо происходящие от образа существования ея. Тело, имея тяжесть, должно падать, а падая должно ударять тела, встречающиеся на пути падения его;

если оно плотно и твердо, то вследствие собственной плотности своей должно сообщать движение телам, ударяемым оным;

если имеет с ними сходство и свойство, должно соединиться, а если не имеет никакого сходства, должно быть отражено и проч. Декарт (Картезий) для составления телесной вселенной ничего не почи тал нужным, кроме вещества и движения.

Существование вещества есть одно дело, а существование движения первоначально впечатленного есть другое дело. Ве щество есть тело единосвойственное (homogne), которого части разнствуют между собою только по различным своим образо ваниям. Первые начала, составляющие тела, состоят из одного и того же вещества;

движения их увеличиваются или умаля ются, ускоряются или умедляются в рассуждении соединений, соразмерности (пропорции), тяжести, плотности, величины и веществ, входящих в сложение их. Первое начало огня есть, очевидно, движимее первого начала земли;

а сия плотнее и тяжелее огня, воздуха, воды;

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.