WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«От издателя! ...»

-- [ Страница 2 ] --

ПОСЛАНИЕ К В. С. С. НА НОВЫЙ ГОД Брось взор, мой друг, на вечность смелый, Взгляни без страха на престол, На коем вид она веселый Хранит среди развалин, зол, Среди пролитой крови рабства, Средь суеверия, коварства, Среди военных бурь, могил;

Взгляни на сонм вкруг урн стоящих, Упадших пепел царств хранящих, 10 И слезы — кои мир пролил.

Взгляни спокойными очами На участь общую людей, Взгляни на царствы, что пред нами Погибли в пропасти своей:

Иные вновь чело подъемлют, Из праха нову жизнь приемлют, На что ж? — чтобы влачить в цепях Себя — и будущие роды...

Вот что с собой приносят годы, 20 Вот что мы зрим во всех веках!

Но что за призрак из-за бури Сверкающий к нам мещет зрак?

То вдруг в зарях весь, то в лазури, То кроется опять во мрак;

Как огнь блуждающий, мелькает, То вдруг, как солнце, к нам сияет В прекрасном, блещущем венце;

То, обвиваяся змеями, И с пенящимися устами 30 Являет зверство на лице?

То новый год! Он так на смену Протекшу году в мир идет.

Но лучшую ль в судьбе премену Себе род смертный в нем найдет?

Род смертный тот же остается, Он все невежеством ведется;

Лжесвятство, рабство и война Владели им и днесь владеют, Народы к ним благоговеют;

40 А истина!.. Удалена.

Род смертный тот же ввек пребудет, Он только пременяет вид;

Сильнейший слабого гнать будет, Злодей злодея подкрепит.

Невинность с правою душою Не сыщет для себя покою, Себя собой не защитит.

Теряют и цари короны, Рабы на их восходят троны;

50 В сем мире случай все решит.

Так, друг мой, все случайно в мире, Закон пред случаем молчит.

И раб в цепях, и царь в порфире Творят — что случай повелит.

Стать выше случая не можно;

Уметь им пользоваться должно, Коль скоро предстает пред нас Спасай невинность угнетенну И душу подлую, презренну, 60 Являй злодеев тот же час.

К добру весьма случаев мало.

Ко злу — премного их всегда.

Везде найдешь пороков жало, Не сыщешь к истине следа.

Почто же годы к нам приходят, Когда в них люди не находят Того, что к счастью нужно их?

Коль жизни каждое мгновенье Родит беду и заблужденье:

70 Сей мир, мой друг, есть мир для злых, В нем добродетель погибает, Порок трофеями покрыт...

Нет! нет! — тот муж не умирает, Кто ближнему добро творит.

Хоть кости все его истлеют, Хоть бури прах его развеют, Могила зарастет травой.

Но память ввек его пребудет, Его несчастный не забудет, 80 И смерть его почтит слезой.

НАДЕЖДА Надежда! что ты есть такое?

Пролей свой свет ты на меня, Скажи: мечтанье ль ты пустое, Иль луч блуждающа огня?

То зрю тебя я под венцами, То средь пещер, между лесами, С кинжалом, с пламенем в руках;

То вдруг, исполненну восторгов, Я зрю тебя средь громких хоров, 10 В одеждах радостных, в цветах.

В различных кажешься ты лицах, Таишь нередко цель страстей:

Преступну мысль храня в убийцах, Возводишь их на трон царей.

Тобою Сикст одушевленный Приемлет старца вид согбенный, Чтоб к дверям рая ключ найтить;

Находит — и с душой надменной Берет державу, крест священной, 20 И мир готов ему служить.

Иной, тобою обольщенный, Воссесть мечтает на Престол;

Уже народ, им возмущенный, Несет повсюду тучи зол.

Как вдруг в стремлении сем яром Падет под гибельным ударом, На Эшафоте распростерт;

Глава отсечена катится, Струяся черна кровь дымится.

30 Надежда! так твой вянет цвет!

Злодей равно живет тобою, Как муж, исполненный доброт;

Лишь разной их ведя стезею, Даешь вкушать им разный плод От двух начал ты происходишь, Добро и зло с собой приводишь, С желаньем быв сопряжена:

Лишь чрез него тебя мы знаем, Коль есть желанье — уповаем, 40 А без него, что ты одна?

Ты есть ничто, коль нет желаний.

Но кто ж из смертных есть таков?

Кто из людей не полн мечтаний, Не сделал кто из них оков?

В желаньях мы преград не знаем, Во невозможном уповаем, Мы любим обольщать себя;

Без нужд нередко призываем, Чтоб только быть с тобой — желаем, 50 Скучаем жизнью без тебя.

Воззрю ли на раба в оковах, Что век в неволе жизнь влачит;

На сирую вдовицу в стонах, Что тощей смерти кажет вид;

Зря одного в цепях железных, Другую зря в мученьях слезных, Я вопрошаю сам себя:

Что держит в жизни сих несчастных?

Надежда! дней они ждут ясных, 60 И жизнь мила им чрез тебя.

Но что ж есть в существе ты самом?

Даешь ли истинный ты плод?

Под плотным кроясь покрывалом, Лишь обольщаешь смертных род.

О! если б кто рукой враждебной Сорвал с тебя покров волшебной И обнаружил нам тебя!

Тогда б пред нашими очамн, Как в зеркале, мы зрелись сами, 70 И всяк в тебе узнал себя!

Желаний наших ты зерцало, Существенного нет в тебе:

От них приемлешь ты начало, Ничто сама ты по себе.

Ты есть ничто как продолженье Не приведенных в исполненье Желаний наших и затей.

Но от желаний кто отстанет?

Равно надежда не пристанет 80 Несчастных обольщать людей!

ОДА НА БОЛЕЗНЬ п о с в я щ е н н а я г о с п о д и н у к о л л е ж с к о м у с о в е т н и к у О с и п у К и р и л л о в и ч у К а м е н е ц к о м у Исчадье ада, неги вредной, Предтеча смерти, враг людей!

Ах! нет — не только бедный смертной, Все существа вселенной сей, Живущие в стихиях разных:

В морях обширных, бурных, страшных, И те, что в воздухе мы зрим, И те, что зрим в земной утробе, Все суть твоей подвластны злобе.

10 Под Скиптром стонет все твоим.

Кто мне твои исчислит стрелы, Которыми разишь людей?

Кто мне откроет их пределы?

Из урны гибельной твоей Текут злы немощи, мученья, Текут — но все без уменьшенья:

Все урна злом полна твоя.

Доколе будет мир храниться, Из урны зло в мир будет литься, 20 Так где ж найду отраду я?

Вотще без здравия ласкает Нас счастье милостью своей.

Без здравья — тускл венец бывает, Ничто — богатый трон царей.

Все в мире здравье превышает, Никто ему цены не знает, Когда лишается его!

Блажен, кто, зря других пороки.

Умеет извлекать уроки 30 Из них для счастья своего!

Так что ж есть наша жизнь в сем свете?

Наука мучиться, терпеть!

Счастлив, кто пал в нежнейшем цвете;

Счастлив, кто может предолеть Страстей волнующих внушенья;

Счастлив без всякого сомненья, Кто меньше терпит в жизни сей!

Не знает немощей, мучений, Не знает горьких приключений — 40 Да [и] к тому не есть злодей!

Но, ах! сего не постигая, Я удивляюсь завсегда!

Как негр, весь век в цепях страдая, Коль снимет их тиран когда — Тогда в минуту восхищенья, Толь сладкого освобожденья, За бога он тирана чтит.

Ужели чувство избавленья, Сугубя в нем уничиженья, 50 Всё прежнее забыть велит?

Чему подвержен не бывает Несчастный смертный в жизни сей!

В слезах родясь, в слезах кончает Своих остаток горьких дней.

Болезнь, болезнь, коль то не ложно, Что мне здоровым быть не можно, То сжалься, [сжалься] надо мной!

Раскрой гроб смелою рукою — Обнявшися тогда с тобою, 60 Спокойно в гроб ступлю ногой!

Но глухо мне болезнь вещает;

Слова ее мрут на устах.

Вставлено по смыслу предложения нами.— Ред.

В то время мне очень было худо. Я принужден был позвать к себе г-на Каме нецкого. — Сочинитель.

Меня мгновенно оставляет, Взор Каменецкою узнав. — О! муж искусный, добрый, честный, Друг человечества нелестный, Прими от сердца дань сию!

Прими сей знак чувств непритворный, Ты есть мой Гений благотворный, 70 Ты возвратил мне жизнь мою!

БОГ Ода Систему мира созерцая, Дивлюсь строению ея:

Дивлюсь, как солнце, век сияя, Не истощается горя.

В венце, слиянном из огней, Мрачит мой слабый свет очей.

Но кто поставил оком миру Сей океан красот и благ?

Кто на него надел порфиру 10 В толико пламенных лучах?

Теченьем правит кто планет?

Кто дал луне сребристой цвет?

Кто звезды на небесном своде Во время ночи засветил?

Кто неизменный сей в природе Порядок дивный учредил?

Стремится к цели все своей — Льзя ль цели быть без воли чьей?

Где есть порядок, есть и воля, 20 Которая хранит его:

Вселенной всей зависит доля От тайного ума сего;

Но льзя ли мне сей ум познать, Что мог по воле мир создать?

Спросил я сердце — и решенье В моих я чувствиях нашел. — Ужели все, что зрю в творенье, Слепой то случай произвел?

Да что ж есть случай сей слепой?

30 Лишь слов без смысла звук пустой.

Но если случай мог явиться Такой, чтоб мир сей произвесть;

То надо также согласиться, Что случай сей не первый есть.

И льзя ль, чтобы хотя один Родился случай без причин?

Как можно то назвать случаем, Где зрю предмет созданий я?

Чрез опыт собственной мы знаем, 40 Что предприятию нельзя Без воли доброй или злой Свершиться самому собой.

Есть, стало, тайно разуменье, Что миром управляет сим.

Исчезло все недоуменье!

Есть воля — хоть творец незрим.

Она по действию видна, Вся ею тварь одарена.

Но кто из смертных проницает 50 Во сущность воли своея, Хоть тем не мене ощущает Чудесно действие ея?

Равно постигнуть существа Нельзя нам воли божества.

О, ты, кого не постигаю, Но в ком творца миров чту я!

Кого я богом называю;

— Хоть самого не зрю тебя, Но благость мне твоя видна.

60 Вселенна дел твоих полна.

Что слышу: вопль мой слух пронзает!

Я внемлю ропот, стон людей.

Тот руки к небу воздевает, Лия ручьи слез из очей.

Другой, не зря бедам конца, Винит в отчаяньи творца!

Почто, почто меня караешь?

Вещает в горести своей;

Детей мне данных погубляешь, 70 Что крови стоили моей:

В ком мнил иметь подпору я, Ты то отъемлешь у меня.

Уже цепьми обремененный, — С улыбкой их влачит злодей;

Добычей сею восхищенный, Смеется слабости моей.

И не щадя власов седых, Сосет их кровь — в очах моих!

Повсюду слышу лишь стенанья!

80 Народы ропщут на творца:

Доколе будешь злодеянья Взводить на трон под сень венца?

И под щитом лучей своих Щадить коварных, гнесть благих?

При вопле сем — небесны своды Мгновенно, страшно потряслись, И по пространству всей природы — Сильнее грома — раздались Священные слова сии:

90 „О! человечество, внемли:

„Почто свой ропот ты возносишь „И ставишь бед меня виной?

„В чем беспорядок ты находишь?

„Вещай теперь передо мной:

„Не то ли солнце и лучи, „Не тот ли месяц зрим в ночи?

„Какую видишь ты премену „В системе мира? возвести:

„Окинь очами ты Вселенну, 100 „Взгляни на всех планет пути, „Что я повесил над тобой;

„В чем зрит нестройность разум твой?

„Или не той идет чредою „Теченье годовых времен?

„Престали ль цвесть древа весною, „Иль лето не родит семен, „Что зреют осенью златой;

„Иль нет полям ковра зимой?

„Иль дней твоих для сохраненья 110 „Я мало ниспослал даров?

„Ужели в поле наслажденья „Находишь мало ты цветов?

„Где только ты ступил ногой — „Там терн растет колючий, злой!

„Вещайте вкупе все народы, „Чего — любя вас — не дал я?

„В утробе зримые природы „Вы все найдете для себя.

„Все счастье ваше в ней одной;

120 „Вы сами ваших бед виной!

„О человеки! вы виною „Терпимых между вами бед!

„Коль кровь сирот течет рекою, „Коль правосудья вовсе нет, „И суть злодейства без числа, „То ваши — не мои дела!

„Где опыт, где рассудок здравый, „Что вас должны руководить?

„Они покажут путь вам правый, 130 „По коему должны иттить.

„Лишь под щитом священным их „Найдете корень зол своих“.

О! бог мой, милостей податель!

Ты, коим жизнь храню мою, Отец существ и их создатель, Воззри на жертву чувств сию:

Доколь огнь духа не погас, Услышь мой благодарный глас!

ОДА НА ПРАВОСУДИЕ Правосудие есть основание всех общественных добродетелей.

Гольбах Блаженство смертных, царств подпора, Злодеев страх, невинных щит, Ты, коего трепещет взора Порок, хоть он венцом покрыт.

Ты, кое лиц не разбираешь, Равно щадишь, равно караешь Рабов, вельможей и царей;

Ты, без кого б и боги сами Не почитались бы богами 10 И не имели олтарей.

О Правосудие! тобою Хранится только смертный род.

Где ты — там с мирною душою Трудов своих вкушают плод.

Где ты — там собственность священна, Тобою твердо огражденна, Ликует в счастливых сердцах.

Там всюду золотой рекою Текут сокровища с тобою, 20 И зрится радость на челах.

Где ты — там царствуют законы, Там человек всегда почтен.

Там тверды в основаньях троны, И к правде путь не загражден.

Там истина без страха ходит, Ко всем без робости подходит И чистою своей рукой Личину с зависти срывает, Коварство, мщенье обнажает 30 И кажет умысел их злой.

Где ты — там равными правами Граждане пользуются все.

Там над породой и чинами Заслуги верх берут одне.

Там гнусна лесть у всех в презреньи, Наружный блеск не в уваженьи, Не чтут достоинством его.

Богатый с подлою душою Ничто пред честной нищетою;

40 Добро превыше там всего.

Где ты — там вопль не раздается Несчастных, брошенных сирот;

Всем нужна помощь подается, Не раболепствует народ.

Там земледелец не страшится, Чтобы насильством мог лишиться Им в поте собранных плодов.

Любуется, смотря на ниву, В ней видя жизнь свою счастливу, 50 Благословляет твой покров.

Где ты — там воин презирает Опасности и жизнь свою.

Умру! в восторге восклицает, Умру за родину мою!

Я жизни ввек не пожалею, Хотя жену, детей имею;

Паду ли от врагов моих И более меня не будет, — Тогда закон их не забудет, но Есть Правосудие для них.

Где ты — там Гений Просвещенья Лучами мудрости своей Открыв зловредны заблужденья, Ведет на путь прямой людей.

Науки храмы там имеют, Художества, искусства зреют, Торговля богатит народ.

Там дух зиждительный свободы, Проникнув таинства Природы, 70 Сторичный собирает плод.

Душа покоя и устройства, Источник всех великих дел!

Ты образуешь дух геройства, Бессмертие есть твой удел.

О Правосудие! не можно Тебя нам описать, как должно;

Ты божество между людей!

Природа в красный день весною Не восхищает нас собою, 80 Когда не зрим твоих лучей.

Где нет тебя — там все рыдает, Все стонет, смерть к себе зовет;

Пожар вражды везде пылает, И жертвы острый меч сечет.

Там всюду кровь течет ручьями, Родители в борьбе с сынами, Сыны против отцев идут.

Там сетует сама Природа, Права отъяты у Народа, 90 И тигры агнцов там пасут.

Где нет тебя — там все несчастны, От земледельца до царя.

Законы дремлют и безгласны, Там всяк живет лишь для себя.

Нет ни родства, союза, веры, Там видны лишь злодейств примеры, Шипят пороки и язвят.

Там выгод нет быть добрым, честным, Быть другом искренним, нелестным;

100 Там чашу смерти пьет Сократ, Где нет тебя — там нет невинных, Там гибнут все своей чредой;

Тот ныне жертвою был сильных, А завтра сильных жребий злой Ведет на эшафот кровавый.

Там совесть и рассудок здравый Не сильны произнесть свой глас.

Народы там живут без цели, Для коей жить они хотели;

110 Горят раздоры всякой час.

Но если то должно случиться, Что мир с своей оси падет, Вселенна в хаос погрузится, И солнце шар земной зажжет, То роковой сей день Природы Тогда постигнет лишь народы, Когда ты скроешься от них!

О! лучше мир пусть истребится, И больше смертный не родится, 120 Чем жить ему в бедах таких!

Нет, нет, живи ты вечно с нами, Храни сей мир, храни людей, Да твой обвитый скиптр цветами Составит счастье наших дней!

Совокупи ты все народы, Детей единыя Природы, Под сень державы твоея;

Владей над целою вселенной И сей внушай закон священной:

130 Что нет блаженства без тебя!

ГИМН н а с л у ч а й в ы с о ч а й ш е г о п о с е щ е н и я, д о с т о е н н о г о и х и м п е р а т о р с к и м и в е л и ч е с т в а м и Р о с с и й с к о е К у п е ч е с т в о п о з а л о ж е н и и н о в о й Б и р ж и 1 8 0 5 г о д а, И ю н я 2 3 д н я Ликуй, Нева благословенна, Счастливая из всех река, Зря Александра, вдохновенна Великим Гением Петра!

Тот град из блата вызывает На чудо племенам земным, Но Александром процветает Торговля вместе с градом сим.

Блажен Народ, царем любимый, 10 Блажен и царь, Народом чтимый:

Да здравствует наш Александр!

Взирайте все народы света, Завидуйте во счастьи нам, Как Александр, Елисавета, Дающие пример царям, К блаженству общему стремятся И силою считают царств, Коль их народы просветятся, Найдут в торговле мать богатств.

20 Блажен Народ, царем любимый, Блажен и царь, Народом чтимый:

Да здравствует Елисавет!

Взносися, процветай Россия!

И в роды преноси родов, Как благотворная Мария, Приемля юношей в покров, К торговле их предназначает, Велит всему их обучать, Что счастье жизни составляет, 30 Что может их обогащать.

Блажен Народ, царем любимый, Блажен и царь, Народом чтимый:

Да здравствует Марии Дом!

А вы, все чуждые народы, Что бурных не страшась морей.

Сокровищ ищете природы Далече от страны своей, К Петрову граду все теките, Где мудрый Александр царит, 40 И с нами счастье разделите, Что нам сей добрый царь творит.

Блажен Народ, царем любимый, Блажен и царь, Народом чтимый:

Да здравствует наш Александр!

II НАСТАВЛЕНИЕ БОГАТОМУ СЫНУ ОТ БЕДНОЙ МАТЕРИ Усерднейшей моей горячности предмет, Прими, любезный сын! полезный мой совет.

Во-первых, буди тверд в своем по смерть законе И с верностью служи Отечеству, Короне.

Мужей, украшенных сединой, почитай И благодетельства других не забывай.

Будь ласков ты ко всем, хоть ниже кто иль равен, Не тщись богатством быть или чинами славен;

В одних достоинствах прямую стави честь, 10 Подлейших свойство душ являют трусость, лесть:

Сих бегай и не мни, что счастие неложно Чрез пагубу других приобрести возможно.

Знай, чрез один порок в презрение придешь, Чрез добродетель же сердца всех привлечешь, И хоть несчастную во оной жизнь проводишь, Везде любовь других с желанием находишь, — Спокойства чувствуя неоцененный дар, Разрушить коего не может злой удар.

От жизни роскошной и праздной удаляйся 20 И строгостью трудов порокам противляйся.

Обиды презирай и гнева не имей:

Великодушием исправится злодей, Бесчестнейших своих пороков устыдится, — И тем не ты, но он жестоко огорчится.

Пусть здрава мысль твоя предшествует словам И прежде действия представь конец очам.

Несчастных облегчать старайся тяжко бремя, Что в горести ведут и скуке томной время;

Будь к бедным щедр и их страшися пренебречь, 30 Не зная, как и твой век краткой будет течь.

Не будь тиран рабам, о пользе их пекися, Будь снисходителен, но с ними не дружися, Достойнейших из них старайся награждать, Без строгости умей пороки исправлять:

Тем к большему одних усердию побудишь, От слабостей других отстать совсем принудишь И равно сих и тех пленишь в любовь сердца, Прямого будут зреть рабы в тебе отца.

Сии, любезный сын! поступки благородны, 40 Верь, будут смертным всем и небесам угодны.

За все мои труды, за нежность и любовь Старайся оправдать своих ты предков кровь, Похвальных дел вослед стремлением прилежным, Что славы все зовут пристанищем надежным.

УЕДИНЕНИЕ Le sage avant sa mort doit voir la vrit.

Прости, блестящий град, твои богаты стены, Где с детства самого до юности моей Наиподлейших был я жертвою людей...

Суть яд в глазах моих, бегу их как измены.

Бегу — куда ж? к тебе, мое уединенье!

Пусть знатные кого хотят к дворцу зовут;

Спокойно, счастливо, здесь дни мои текут, Я не завидую в их скользком возвышеньи!

Как безрассудны мы! должны ль в беды вдаваться 10 Чтоб счастие найти, которого хотим?

Оставим мы людей, желанья укротим, И станем, жив с собой, мы лучше научаться.

Коль целью человек имеет наслажденье, То льзя ли в обществах, сих вихрях суеты, Прямого счастия найти ему цветы?

Ах нет! они цветут в одном уединеньи.

Цветут — не вянут век, стократно возрождаясь;

Я рву их без помех с возлюбленной моей.

Природой, Сашенькой пленяяся своей, 20 Не знаю горестей, всечасно наслаждаясь.

С спокойствием смотрю на дней моих теченье.

Я в настоящем лишь утехи нахожу, На будущее же без трепета гляжу И, зря прошедшее, не прихожу в смущенье.

Блажен, кто, общее людей презревши мненье, Что может лишь одно тщеславье утверждать, Считает, как и я, тогда счастливым стать, Коль истину, как я, нашел в уединеньи.

К РОЩЕ О роща тихая, густая, Где солнца луч, не проницая, Прохладу сладкую раждал!

Где часто дни я провождал С Руссо, Бернардом, Дюпати;

О роща милая!.. прости!

Прости, убежище драгое, Где все часы мои текли В сладчайшем для меня покое!

10 Как скоро те часы прошли!..

Быть может, уж не возвратятся Они для сердца моего.

Ах лучше б век не наслаждаться, Чем наслаждаться для того, Лишиться чтоб потом всего!

О роща! не видать мне боле, Как будешь ты освещена, Когда янтарная луна Покажется в эфирном поле 20 И, тихий свет свой разлия, Тобою станет любоваться — Тогда в чужой стране уж я Далеко буду от тебя;

И лиры томный звон моей Не будет боле раздаваться, О роща! в тишине твоей И с вздохом горлицы мешаться, Которая в любви своей Не редко, как и я, страдала, 30 Когда с любезнейшим дружком Минуту вместе не бывала.

И ах! уж не услышу я, Когда над чистым ручейком Польются трели соловья!..

И ты, о липа! сей мой вздох Прими — он, может быть, последний Пускай пушится серый мох, На коем я, в часы вечерни, Под сению твоей лежал 40 И те цветочки разбирал, Что милой в дар готовил я.

Ах, если ты ее когда Увидишь только близ себя:

Зови под тень свою всегда.

Расти, густая, зеленей Для Сашеньки одной моей — А я навеки сохраню Любовь и верность к ней мою!

БРЕННОСТЬ ПОЧЕСТЕЙ И ВЕЛИЧИЙ ЧЕЛОВЕЧЕСКИХ Тот ныне царь — вселенной правит, Велит себя как бога чтить;

Другой днесь раб его — и ставит Законом власть боготворить.

Ударит час — и царь вселенной Падет равно, как раб презренной, Оставя скипетр, трон, венец...

И, наконец, Все преимущество царя перед рабом 10 В том будет состоять, Что станет гроб в стократ богатый заражать.

КАРИКАТУРА ( П о д р а ж а н и е А н г л и й с к о м у ) „Что это, кумушка? — сказал медведь лисице, — Смотри пожалуй: Лев наш едет в колеснице, И точно на таких, каков и сам он, львах!

Неужто же пошли они в упряжку сами, Неужто силою? Они ведь тож с кохтями?“— „Ты слеп стал, куманек: он едет на ослах!“ ПОСЛАНИЕ К НЕКОТОРЫМ ПИСАТЕЛЯМ К вам, друзья мои Писатели, К вам мою речь обращаю я, С вами я хочу беседовать!

Вы поведайте причину мне, Для чего вы так злословите Вам подобных Сочинителей?

Неужели, зря погрешности В сочиненьях издаваемых, Без обид и без ругательства 10 Вам не можно говорить о них?

Неужели почитаете То похвальным вы деянием, Чтобы честь и добродетели За ошибки, всем нам сродные, Осуждать с такою злостию Брата вашего Писателя?

Ах, послушайте, друзья мои, Что намерен предложить я вам При удобном теперь случае:

20 Не подумайте, чтоб я хотел Вас учить или предписывать Вам какие-либо правила?

Без меня людей довольно есть, Кои век свой занимаются Налагать оковы разуму — Нет не то в виду имею я!

Откровенно вам признаюся, Я намерен лишь напомнить вам, Что мне кажется забыли вы 30 И что свято б сохранять должны Вы в своей ученой памяти.

Если даром красноречия И искусством хорошо писать Вы пред прочими блистаете;

Если ум ваш изобилует Теми знаньями глубокими, Кои нужны для суждения О каком-либо творении И прямого доказательства, 40 Что в нем ложно и неправильно, Почему, где заблуждается Сочинитель в своих мнениях И напрасно устраняется От стези, себе назначенной, И по коей бы он должен был Своего вести читателя До предмета, им желанного;

Словом, если вы имеете Совершенства, коих нет в других 50 И посредством коих видите Ясно в прочих все погрешности;

То ужели дарования Вам на то даны природою, Чтобы, слабость зря Писателей (Впрочем, цель всегда похвальную Нам своим трудом являющих), По единственной причине сей Принимать их за врагов себе И стрелами ядовитыми 60 Злобной и завистной критики Уязвлять их без пощады всех?

Ах, опомнитесь, друзья мои, Вы забыли, что есть способы, Кои вы употреблять должны Завсегда в подобных случаях.

Почему, для лучшей памяти, Сии способы представлю вам:

Ежели когда нечаянно (Что всегда у вас случается) 70 Попадется сочинение В ваши руки весьма слабое, И которое исполнено Недостатков и погрешностей, Да и слишком худо писано, Но имеет цель полезную:

То послушайте, друзья мои, Еще хуже вы поступите, Коль его злословить станете, Не щадя и сочинителя;

80 Напишите сами лучше вы, И — вот способ к отомщению.

Извинять умейте слабости, Кои вы в других находите, Равномерно сами будучи Неизбежно им подвержены;

Истребите из сердец своих Навсегда яд злобной критики И старайтесь исправлять людей Без насмешек и ругательства;

90 Почитайте дарования Возникающих Писателей, Хоть зоря их не блистательна — Не всегда и Солнцу красному В миг зоря предходит ясная!

Если вы когда желаете, Чтоб другие уважали вас, Уважайте равномерно тех, Кои с вами в упражнениях Одинаких обращаются.

100 Сими способами можете Новых возродить любителей К сиротеющей Словесности.

Наконец, вот все те средства вам, Средства прямо благородные, Кои вам всегда позволены, Кои могут руководствовать К достиженью славы истинной;

Коль сию вы славу ищете, Коль сей славой вы пленяетесь.

110 Ах, поверьте мне, друзья мои, Поступая таким образом, Слава вас сама найдет везде, Посетит жилища мирные, Где для пользы сограждан своих, Где для пользы человечества Вы трудиться токмо будете — Увенчает вас венком своим, Из таких лучей составленным, Что ни зависть с злобным временем 120 Не возмогут помрачить никак.

Тщетны будут их усилия!

Справедливое потомство, зря Блеск лучей венца прекрасного, В благородном восхищении Ваши имена любезные Всегда станет вспоминать себе.

ЛЮБОВЬ Кто что ни говори! — жить без любви нельзя.

Вселенная сия Любовью лишь хранится.

Притворной стоик в сем хотя не согласится, Но это не беда!

Лишь физики учены господа Меня тем удивляют, Что мир из четырех стихий сей составляют.

Без воздуха, воды, земли, огня, 10 Весьма не долго бы, конечно, прожил я;

Да как же физики об этом позабыли, То, через что они свою жизнь получили?

Ужели от стихий родились сих они?

Рождений мы таких не видим в наши дни.

Ах! нельзя ли не признать, что есть еще стихия, Которой действия, и добрые и злые, Мы видим, как и тех.

Но сколько радостей, утех, Пред прочими, сия всем смертным представляет!

20 Она чью только греет кровь, Тот вечно ею лишь одной дышать желает.

Прекрасная сия стихия есть — Любовь.

ЗАВИСТЬ Порока пагубней я зависти не знаю.

С соревнованием я зависть не мешаю;

То нужно всячески стараться возбуждать, Сию же, напротив, сколь можно истреблять.

Соревнование на верх возводит славы, А зависть подлая лишь заражает нравы.

Примеров множество нам могут показать, Что злобе, мщению, сим гидрам, зависть — мать:

Пучину кто сию в груди своей скрывает 10 И сердце ядом лишь ее одним питает, Кто б ни был он таков, того считаю я За тайного врага — он в обществе змея:

Опаснейший злодей, прикрывшись лицемерством, Он честный кажет вид, как сердце дышит зверством.

Порок сей извергов ужаснейших творит, Раздоры, ужасы, несчастия родит, Союзы самые священны разрушает, Чистейших чувствий жар природы погашает.

Семейство, где во всех одна струится кровь 20 И в сердце коего одна горит любовь, Коль искра зависти в сем сердце зародится, В свирепый пламень огнь любви вдруг превратится, И в жилах потечет на место крови яд:

Жилище же сего семейства будет Ад.

ПЛАЧ НАД ГРОБОМ ДРУГА МОЕГО СЕРДЦА Унылая кругом простерлась тишина, Восходит медленно на небеса Луна, Трепещущий свой свет на рощи изливает, И с горестным лицом несчастных призывает К местам, где мертвым сном природа вечно спит, Где плакать и вздыхать ничто не воспретит.

О, кроткая Луна! о, божество ночное!

Пролей свой свет туда, где смерть хранит в покое Тот прах, что я иду слезами омочить;

10 Спеши, Луна, спеши сей прах ты осветить!

Ты внемлешь мне, я зрю предмет моих желаний;

Свидетельницей будь ты всех моих стенаний.

Зрю царство смерти я и зрю ее предел, Зрю кости, черепы, поля покрыты тел, И как над трупами смеется червь презренный, — Вот нашей гордости конец определенный.

О! ты, который все разишь на Свете сем, Последнего раба становишь в ряд с царем, Что добродетели и злобу истребляешь, 20 Что мудрость не щадишь, любви огнь потушаешь;

Ужасный, мрачный гроб! увы! сколь часто ты Блаженства нашего ниспровергал цветы, Сколь часто разрывал ты те незримы узы, Те нежные сердец чувствительных союзы;

Ты в лютости своей и ныне пожрал вновь И дружбу верную и страстную любовь!

Тебя объемлю я, целую прах любезный, На хладный мрамор твой ручей катится слезный...

Увы! свершилось все — и смертной той уж нет, 30 Которая мне в рай преобращала свет.

Покойся, милая! спи в гробе сем, Анета, Уж более тебя не тронут бури света.

Удары счастия, что в жизни нас разят, Покоя твоего уже не возмутят;

А я, с пленяющим на век расставшись взглядом, Я медленным томлюсь и неисцельным ядом.

Как можно предузнать враждебный смертный рок!

Я мыслил провести в покое жизни ток И с юности моей развратам не подвластен;

40 Со склонностью своей не думал быть несчастен;

Когда я выступил на сей превратный свет, Я счастью льстивому не кинулся вослед И, не прельщаяся ни славой, ни тщетою, Пленялся истиной и сердца красотою.

Я зрел, каков сей мир, я видел счастья луч, Сокрытый в глубине неизмеримых туч.

О, Свет! ужасных бедств, ужасных мук содетель!

Где мзда с пороками равняет добродетель, Где гордость, до небес касаяся главой, 50 Невинность робкую теснит своей ногой;

Где роскошь в облаках блестящий взор скрывает И пропасти стопой железной попирает.

Вращаяся в тебе, я видел подлу лесть, Хотящу вкрасться в грудь, чтоб больше ран нанесть.

Я зрел в тебе людей коварных, злых, надменных, Бесстыдностью своей в злорадствах ободренных, Которых казнь небес, ни совесть не страшит, Которых бог корысть, а подлость твердый щит!

Я зависть зрел всегда, носящую железы;

60 Успехи из нее мои исторгли слезы;

Невинного меня искала погубить:

Кто добродетелен, не может счастлив быть.

Когда, зря бездны вкруг, в обманах, во смятеньи, Я в дружбе кинулся найти успокоенье;

Святое дружество! о, нежный дар небес!

Коликих мне и ты виною было слез!

Те, кои дружбу мне и верность обещали Увы! друзья мои! друзья враги мне стали.

Я злобу презирал, и сам ей жертвой был;

70 Но тем опасней враг, чем больше он нам мил!

О, небо! сколько змей, рожденных мрачным адом, За всю мою любовь платили злейшим ядом И, злость невинностью умея прикрывать, Могли и тут убить, где б должно подкреплять.

Тогда, познав обман, познавши заблужденье, Я вдруг из бурей сих пришел в уединенье, Пришел — и заключил лишь самого себя, Далече от людей найти покой мнил я.

Опасны страсти нам, но тишина страшнее;

80 Увы, бесчувственность всего на свете злее!

Прельщенный новою блестящею мечтой, В замену счастия найти я мнил покой;

Увы! здесь нет тебя и ищут бесполезно.

Я думал мир вкушать;

но что же мир сей был!

Вдруг Свет мне сделался печален, пуст, уныл, Все стало тягостно, мучительно, превратно, Я жизнь, несносну жизнь хотел прервать стократно;

Тогда в престрашной сей мне в мире пустоты, Анета! божество! мне тут явилась ты, 90 Подруга верная, имея нежны взгляды, Пришла несчастному подать лучи отрады.

Увы, узрев тебя, узрел мгновенно я, Что счастье и покой во взорах у тебя, Во взорах сих — небес блеск, рай изображался;

Мне мрачен Солнца свет пред молньей их казался;

С сих только пор лишь стал я жизнь мою ценить, Анета, чрез тебя привык ее любить.

Ах! льзя ли не любить тогда мне жизни было, Когда ты новую мне душу в грудь вложила, 100 Когда сказала мне с улыбкой на устах И с нежным, пламенным румянцем на щеках:

„Люби меня, как я люблю тебя сердечно, „Чрез страсть взаимную счастливы будем вечно“.

Увы! в полночный сей унылый, тихий час Мне мнится, что еще сей твой я слышу глас.

О, друг души моей! когда то справедливо, Что сердце чувствовать по смерти станет живо Все то, что чувствует во время жизни сей, То знай, что вечность лишь предел любви моей.

В первопечатном тексте, очевидно, пропущен один стих. — Ред.

МЫСЛИ О ТАБАКЕ Когда уныние, печаль владеют мною, Когда смертельною мой дух объят тоскою, Когда ни в обществе любезных мне людей Отрад не нахожу я горести моей.

Когда повсюду я лишь скуку обретаю, — О, трубка милая! к тебе я прибегаю, От всех уединясь, беседую с тобой, Спокойнее тогда бывает разум мой.

От вредной мокроты мой мозг ты очищаешь, 10 И мысли мрачные, и грусть ты прогоняешь.

Когда взираю я, как дым клубится вверх И вдруг передо мной в пространстве исчезает, То лучше поучений всех Мою мне жизнь табак изображает.

Равно как он, я прах пустой, И жизнь моя есть пламень мой, Который мой состав дотоле оживляет, Доколе пищу он потребну обретает.

Не станет пищи сей — потухнет он на век, 20 А вместе с ним и жизнь теряет человек.

III НАДЕЖДА, РАДОСТЬ, СТЫДЛИВОСТЬ А л л е г о р и ч е с к а я б а с н я Надежда с Радостью дорогою шли вместе.

Не помню точно я, в каком то было месте, В Париже — Или ближе, Какая в том нужда?

Но знаю, что тогда Прекрасны были дни, Как на пути Стыдливость встретили они.

10 Откуда и куда идешь — тотчас спросили, И с нею кой-о-чем еще поговорили, Как водится всегда в случае таковом. — Потом Итти с собой Стыдливость упросили.

Скучна ли, весела Дорога их была, Читателю сие на суд я оставляю И дале продолжаю. — Но как на свете сем, 20 Известно почти всем, Нет прочного ни в чем И счастьем завсегда не можно наслаждаться — Равно и спутницам пришел час расставаться.

„Увы! сколь горестна разлука мне сия!“ — Так Радость вопияла:

„Скажите, где могу, еще узреть вас я?

В жилище роскоши я вечно не бывала И никогда нога не будет там моя“.

Надежда про себя, 30 Ее любя, Без дальних разговоров Сказала ей тогда:

Что у любовников и также Прожектёров Бывает завсегда.

Стыдливость же в свою чреду вещала так:

„То оный подтверждает, Что ежели меня хоть раз кто потеряет, Тот боле не найдет меня уже никак“.

НЕСЧАСТНЫЙ ЛЮБОВНИК Раису милую я страстно полюбя, Не помнил сам себя.

И день и ночь в уме ее воображая, Томился, мучился, в злой скуке утопая.

Решился наконец об этом ей писать И участи своей в ее ответе ждать.

Проходит месяц уж, проходит и другой, Но от Раисы дорогой В ответ 10 Ни строчки нет.

Кто в жизни сей любил, или еще кто любит, В отчаяньи моем меня тот не осудит, — Уже свинец готов был сердце поразить. — И с жизнию моей мученья прекратить. — Но небо, что о нас призрение имеет, Дало мне ныне знать:

Что милая моя ни слова прочитать Еще не разумеет.

ЮЖНЫЙ ВЕТЕР И ЗЕФИР Б а с н я „Какие всюду я ношу опустошенья, Лишь дуну — все падет от страшных моих сил“.

Так, с видом гордого презренья, Ветр Южный кроткому Зефиру говорил.

„Крепчайшие древа я долу повергаю, Обширнейших морей я воды возмущаю, И бурь ужаснейших бываю я творец, Скажи, Зефир, мне, наконец, Не должен ли моей завидовать ты части?

10 Смотри, как разнишься со мною ты во власти!

С цветочка на цветок порхаешь только ты, Или над пестрыми летаешь ты полями, Тебе покорствуют лужочки и кусты, — А я, коль захочу — колеблю небесами“. — „Тиранствуй, разоряй, опустошая мир, Пусть будут все тебя страшиться, ненавидеть“, — С приятной тихостью сказал ему Зефир, — „Во мне ж пусть будет всяк любовь и благость видеть“.

ТЕРНОВНИК И ЯБЛОНЯ Вблизи дороги небольшой Терновник с Яблонью росли, И все, кто по дороге той Иль ехали, иль шли, Покою Яблоне нимало не давали:

То яблоки срывали.

То листья обивали. — В несчастьи зря себя таком, Довольно Яблоня с собою рассуждала.

10 Потом Накрепко предприняла Обиды все переносить И всем за зло добром платить. — Терновник, близ ее в соседстве возрастая, И злобою себя единою питая, Чрезмерно тем был рад, Что в горести, в тоске нет Яблоне отрад.

„Вот добродетелям твоим какая мзда!

Вот что за них ты получила!

20 Но если б ты, как я, свою жизнь проводила, То б ни несчастье, ни беда Не смели до тебя вовеки прикасаться.

Ты стала б, как и я, Покоем наслаждаться“.

Терновник Яблоне слова сии твердя, Над муками ее язвительно смеялся — Но вдруг — откуда? как? совсем не знаю — взялся Прохожий на дороге той;

И Яблони прельстясь плодами, 30 Вдруг исполинскими шагами Подходит к ней — и мощною рукой Все древо потрясает.

Валятся яблоки — сюда, туда, К ногам Терновника иное упадает.

Прохожий же тогда, Не мысля ни о чем, лишь только подбирает И как-то невзначай за Терн он зацепляет.

Мгновенно чувствует он боль в руке своей, Зрит рану и зрит кровь, текущую из ней, 40 И чает, Что сея злее раны не бывает.

Правдива ль мысль сия?

Кто хочет, тот о том пускай и рассуждает:

Рука его, а не моя.

Но это пусть всяк знает, Что в гневе, в ярости своей Прохожий до корня Терновник отсекает.

Читатель! в басне сей Ты можешь видеть ясно:

50 Что люди добрые хоть терпят и ужасно, Хоть сильно гонят их, однакож — почитают.

Злодеев же тотчас, немедля — истребляют.

ПРЕЖДЕВРЕМЕННЫЕ РОДИНЫ ( П о д р а ж а н и е Р у с с о ) Рогатов был влюблен — чему дивиться!

Ведь это не беда, Когда От страсти сердце загорится.

Есть средство от сея болезни и лечиться;

Закон гласит:

Изволь жениться. — Рогатов от сего не прочь, Чем мучиться и день и ночь;

10 К возлюбленной своей Аликсе он спешит — Страстнейшую любовь свою ей открывает И говорит:

Что в свете он ее всему предпочитает, Что всею он душой Аликсу обожает, И что бы счастлив был тогда своей судьбой.

Когда б владел ее он сердцем и рукой. — Аликса несурова И, зря перед собой любовника такого, Не может ни руки, ни сердца отказать;

20 Себя ему вручает, И брак их узами своими съединяет.

Но надобно сказать, Что не прошло еще и месяцев пяти.

Как зрит уже Рогатов плод, Которой женский род Приносит после девяти.

Смущение, тоска Рогатова объемлет, Он сердится, крушится;

Аликса ж жалобам его печально внемлет 30 И случаю сему не может надивиться — Но публика, что сказки любит, А правду губит, В миг разные молвы насчет их разнесла. — Иные уверяют, Что рано чересчур Аликса родила, Другие ж утверждают, Что плод их потому так скоро появился, Что слишком поздно уж Рогатов наш женился.

ЦАРЬ И ПРИДВОРНЫЙ С к а з к а Случилось одному царю в Египте быть И близ тех пирамид ходить, Что чудом в свете почитают.

Скажу я правду всю И ничего не утаю:

Царево зрение пирамиды прельщают, Придворные ж таких случаев не теряют И превосходно знают, Когда и как царю польстить.

10 И потому один так начал говорить:

„Великий государь! зри камня блеск того, Что сверху прочие собою прикрывает И кои сделаны лишь только для него.

Не верно ль, государь, сие изображает Народ твой и тебя?

Не те ли меж тобой и им суть отношенья?“ Так царь льстецу на то сказал:

„Мой друг, совсем с тобой противного я мненья“.

И мыслить никогда, как ты, не буду я.

20 Я вижу истину сего изображенья, Которое весьма ты ложно понимал, И потому желаю, Чтоб случай сей заметил ты Затем, что важным я его весьма считаю.

Тот камень, что свой блеск бросает с высоты, Разбился б в прах — частей его не отыскали, Когда б минуту хоть одну Поддерживать его другие перестали“.

ВЕРХОВАЯ ЛОШАДЬ П р и т ч а Все люди в свете сем подвержены страстям.

К несчастью, страсти их почти всегда такие.

Что следствия от них бывают им худые.

Всечасно нашим то встречается глазам, Привержен как иной ко взяткам и крючкам, Как сильно прилеплен другой к обогащенью, Иной к вину, тот к развращенью, Иной к игре, другой к властям...

А Клит, читатели, пристрастен к лошадям.

10 Не трудно согласиться, Что бы полезнее то было во сто раз, Когда бы всякий между нас Ко пользе общества желал всегда стремиться;

Но видно этому — так скоро не бывать!

Меж тем уж Клит идет ту лошадь торговать Которую к нему недавно приводили, Которою в нем страсть лишь пуще возбудили, И Клит купил... Но что ж? как лошадь ни статна, 20 Собой как ни красива, Погрешность в ней тотчас открылася одна, А именно: была она весьма пуглива.

Однако этого не ставит Клит бедой, Он сей порок весьма легко исправить чает;

И только что успел приехать он домой, То способ вот какой на то употребляет:

Велел тотчас салфетку взять И лошади глаза покрепче завязать.

Потом Садится на нее верхом 30 И скачет близ всего, Чего пугался конь до случая сего.

С завязанными конь глазами, Не зря предметов пред собой, Мчит смело седока, пыль взносит облаками...

И в ров глубокий, водяной С собою всадника с стремленьем вовлекает.

О вы, правители скотов или людей, Заметьте через опыт сей, Что тот безумно поступает, 40 Кто нужный свет скрывает От их очей;

Что скот и человек, когда лишенны зренья, Опаснее для управленья.

IV СРАВНЕНИЕ СТАРЫХ И МОЛОДЫХ ЛЮДЕЙ ОТНОСИТЕЛЬНО К СМЕРТИ Не многим юноша чем старца превосходит, И в участи их та лишь разность состоит, Что к старцу смерть сама во сретенье бежит, Напротив, юноша ко смерти сам подходит.

НА ВОПРОС: ЧТО ЕСТЬ БОГ? Сего нам существа определить не можно!

Но будем почитать его в молчаньи мы:

Проникнуть таинство бессильны всех умы — И чтоб сказать — что он? — самим быть богом должно.

СЧАСТИЕ Не может счастие ничем меня прельстить, Величия его считаю я мечтою;

Ко счастью надобно ступеней тьму пройтить, А сходят от него почти всегда — одною.

ЗАГАДКА Спокойствия людей непримиримый враг, Рождаю зависть я в любовничьих глазах;

Питаюсь кровию, и жизнь мне продолжает В объятиях своих, кто смерти мне желает.

РАЗЛИЧИЕ МЕЖДУ РОСКОШНЫМ И СКУПЫМ ЧЕЛОВЕКОМ Роскошный человек, страстям предавшись всем, Живет, как будто бы он смерти ожидает;

Скупой же, напротив, все деньги собирает, Как будто вечно жить ему на свете сем.

СРАВНЕНИЕ БЛОНДИНКИ С БРЮНЕТКОЮ Когда на прелести я сих существ взираю, То разность, кажется, лишь ту в них примечаю, Что в образе одной зрю утра красоты, В другой же вечера приятного черты.

СТИХИ К Ч... Я пламенной любви моей судьбы не знаю, И долго ль буду я терзаться и грустить!

Но знаю, хотя мук я тьму претерпеваю, Что буду век тебя, прекрасная, любить!

СТИХИ К ДЕВИЦЕ Ч... НА ДЕНЬ ЕЕ РОЖДЕНИЯ Чтобы всех совершенств явить нам образец, Сей день на то себе природа избрала И к восхищению чувствительных сердец Тебя, любезная, на свет произвела.

НАДГРОБИЕ 3 Е в г е н и ю А л е к с е е в и ч у К о л ы ч е в у Лежит в могиле сей Природы друг и друг людей.

ЭПИГРАММА Женатой господин слугу его спросил:

„Не с рогоносца ли ты шляпу, друг, купил, Что кроет почти все твое лицо полями?“ — „Она одна из тех, что вы носили сами“.

ЭПИТАФИЯ Семь дней жена моя уж спит в могиле сей:

Какой покой и мне и ей!

ЭПИГРАММА Известный M... страшилище людей, Избавил многих мук, лишася жизни сей. — „Тебе, — кончаясь, рек, — я душу, бог, вручаю“ Но взял ли бог ее? — я этого не чаю.

ГОВОРУН „Не все то злато, что блестит“, И тот не умница, кто много говорит.

Рассудок мишуру от злата отличает, Равно говоруна с разумным не равняет.

О ЖЕНИТЬБЕ Хорошо, друзья, жениться, Коль в женитьбе есть успех;

Лишь не надо торопиться, Взять жену — не съесть орех. — Зрело все обдумать должно, Так один муж умный рек:

Тот поступит осторожно, Кто о том промыслит век.

ЭПИТАФИЯ ПЛЯСУНУ Жантиля славного сей камень кроет прах.

Об участи его скажу я в двух словах:

Он, прыгая балет, ногам дал лишню силу, Вскокнул — всех удивил, а сам — попал в могилу.

ВОПЛЬ НЕВИННОСТИ, ОТВЕРГАЕМОЙ ЗАКОНАМИ Родившийся требует призрения.

Наказ великия Екатерины, данный Коммисии о сочинении проекта Нового Уложения. Часть вторая. О праве осо­ бенном. Глава первая. Член четвертый.

ВОПЛЬ НЕВИННОСТИ, ОТВЕРГАЕМОЙ ЗАКОНАМИ Всемилостивейший государь!

Пред троном я твоим сей повергаю труд Возмездье мне — твой взор;

мой лавр —твой будет суд.

Но ежели снищу твое благоволенье, Вот все — монарх! Прочти ты сам сие творенье 1802 года.

Наконец, воцарились милость и правосудие! Голос бедного услышан на престоле! Заслуги награждены, собственность вступила в свои права, добродетель уважена! Наконец, настали сии счастливые времена! Природа восторжествовала;

талант восстал из пыли, в которой доселе пресмыкался, и истина везде без страха уже показываться может. Человек сделался че ловеком;

священное чувство человечества возвратило душе его ее благородство и ее величие. О Александр! Добродетели твои воздвигли уже твердые памятники в сердце твоего народа! От зыв его восторгов, отзыв искренних его о тебе молений громко раздается в мирном селении Петра и Екатерины. Они взирают на тебя, наблюдают все твои движения и с сердечным, умилением к тебе рекут: „Царствуй, Александр, гений кротости и мира! Да блаженствуют народы под скипетром твоим, да будешь отцом их“. Но ты и так уже поступаешь с ними, как с детьми своими;

терпеливо выслушиваешь их жалобы, без гнева прощаешь их заблуждениям. Цари, конечно, во власти своей подобны богам: для них нет ничего невозможного, особливо для царей добродетельных. Милость во всем успевает, все обезоруживает, все ей покоряется, и жертвы, курящиеся на олтарях ее, еще сильнее возгараются в вечности. Государь, предки твои были законодатели.

Ты наследовал их великий дух, тебе предлежит бессмертная слава довершить ими начатое. Само время, кажется, единственно только для тебя сберегало оную. Да основание народного блаженства утвердится на законах, из природы извлеченных, и да царствование твое как для настоящего, так и для предбуду щих веков изобразит истинную науку законодательства.

Прости, государь, дерзновению моему. Я, может быть, пер вый отважился излить пред престолом твоим чувствования отверженной природы;

но я — россиянин, молод и невинно-не счастлив. — Вот причины, которые, кажется, довольно доста точны для возбуждения к себе твоего внимания.

Я должен откровенно говорить с моим монархом;

чисто сердечие есть дань верноподданного доброму царю. Государь, я один из числа тех несчастных, которых называют незакон норожденными. Брошенный на сей свет с печальною печатию своего происхождения, в сиротстве, не находя вокруг себя кроме ужасной пустоты;

лишенный выгод, с общественною жизнию сопряженных, встречая повсюду преграды, поставляе мые предрассудками, на коих самые законы основаны;

и в том обществе, которого я часть составляю, в котором, рав ное с прочими имея право на мой покой и на мое счастие, не находить кроме горести и отчаяния и быть в беспрерыв ной борьбе с общим мнением, есть, государь, самое тяжкое наказание, достойное одного только злейшего преступника.

Поставленный однажды в сем мире, уже ли я и мне подобные должны в оном страдать, не видя для себя никакой отрады?

Если никто не воспротиворечит мне, что я существую, что также имел некогда родителей и что глас, могущественнейший глас природы дает мне название сына, то для чего же, когда на один шаг приступаю к правам сыновним, тогда законы государственные меня отвергают и не признают меня таковым?

Если не одобряют они такого происхождения, то для чего же терпят, когда преступление сие делается гласным? Для чего сии толь важные по последствиям случаи оставляют без малейшего внимания? Для чего законодательство столь далеко отдалилось здесь от природы? Уже ли сын должен во всю жизнь свою наказываться за пороки своего отца? Сие, государь, осмеливаюсь я отдать на суд собственному твоему сердцу;

оно лучше решит, должен ли сын отвечать: по законам ли он рожден или нет, и чрез то лишиться всех сыновних прав, отказываемых ему законом уже до его рождения? Какой из таковых младенцов захотел бы вступить в сей свет, если бы только мог знать, какая участь его в оном ожидает? Нет, государь, он, конечно, не вышел бы из утробы своей матери, он сделал бы ее своим гробом.

Если отец, заглушив чувства свои, не хочет видеть плода не позволенной законами страсти, не внемлет первым крикам младенца, возвещающим ему об обязанностях, к которым природа его призывает, отдает его в учрежденное для сего место, в таком случае младенец, не зная, кому обязан он своим рождением, ничего чрез то не претерпевая, питает сыновнюю привязанность к тому месту, которое призрело его и воспитало.

Но чему не подвержены бывают те, которые, возрастая в очах своих родителей и достигши таких лет, в которые рассудок, раскрывая им, кому одолжены они бытием своим, тем живее дает им чувствовать их несчастие;

ибо что может быть, государь, жесточее сей несправедливости, прискорбнее для нежного сына, как, знав своего отца, не сметь назвать его сим именем. И когда отец, стараясь скрывать от общества, что он его сын, под личиною друга человечества, дает ему название воспитанника, название, которое в такое вошло употребление, что сии великодушные люди с величайшим успехом научились пользоваться оным на счет попущения закона. Иные, вменяя ни во что самым священнейшим залогом жертвовать преступному своему тщеславию, утешаются гласностию, что имеют столько-то несчастных жертв, с которыми поступают они наравне с своими слугами. Не редко случается, что брат наследует своего брата, что сестра наследует сестру свою, то есть так называемые незаконные дети делаются собственностию, делаются крепостными людьми законных детей, несмотря, что те и другие суть дети одного отца. Природа! что стало с тобою!

Куда девались права твои! Во что обратилось твое святилище, сие сердце, которое вложила ты в грудь родителей и которое каждым биением своим наносит новый тебе удар!

Но если есть еще честные люди, которые, поступая соглас но с совестию, почитая наравне с убийством отказаться от детей, данных им природою в награду их страсти и в большее утверждение их союза, и которые, прилагая для воспитания их все попечения, каковые только горячность нежного отца к детям внушить может;

то видим, когда судьба, позавидовав счастию таковому, пресекает их дни, а с оными и все виды, которые во время жизни своей простирали они на пользу своего семейства;

тогда пораженная таковым ударом мать впадает с невинными жертвами своими в бездну зол. Чей долг в сем случае призрить их? К кому прибегнуть они должны? — К законам? Они не примут их жалобы. К наследникам? Хорошо, если найдут в них человеков. — Но печальный опыт доказывает, что сии несчастные существа, лишенные всякой помощи, чаще всего влачат горестную жизнь, претерпевая язвительные насмешки, довершающие их нищету и отчаяние.

Человечество не престанет благославлять имя человеколюбивой учре дительницы воспитательных домов! Сколько сохранено сим жертв, долженст вовавших погибнуть без сего благодетельного убежища!

Какое сердце не тронется, смотря на сии ужасные картины, посрамляющие человечество! Ужели вопль невинности будет только разноситься в воздухе, и никакая благодетельная рука не исторгнет у развращения кинжалов, остримых им на ее погубление! О государь! доброта твоея души, соглашенная с мудрою твоею деятельностию, коея повсечасно даешь ты нам сладчайшие вкушать плоды, составляет единственную надежду, что ты склонишь человеколюбивый слух свой к сим невинно несчастным и даруешь им принадлежащие им права. Великая и по делам своим бессмертная Екатерина II, по законам и сердцу которыя ты следуешь, чувствовавши всю важность сего предмета, в премудром Наказе своем, данном ею Коммисии о сочинении проекта Нового Уложения, предписала для сих несчастных сделать потребные узаконения;

ибо родившийся, говорит она, требует призрения. Так рекла Екатерина, и божественная душа ее, блистая в чертах сих, являет миру, сколь мысль сия достойна человеколюбивых государей. Тебе, монарх, остается совершить оную. Лавры, венчающие главу героев, увядают скоро на развалинах, кровию человеческою дымящихся;

одна лишь память царей добродетельных, царей законодателей благословляется потомством, и слава их, стареясь, расцветает.

Источник сего нравственного зла происходит сколько от нeувaжeния, столько и презрения к супружеству, сему священ ному постановлению, долженствующему составлять душу го сударственного тела, быть основанием общественного здания, без чего не будет оно твердо, рушится, и великие потребны уже будут пожертвования для восстановления оного. Древ ность, обильная опытами, подтвердит сию истину. Не видим ли мы, как, с одной стороны, многие государства процветали и восходили на высочайшую степень могущества, когда су пружество, сохраняя свою силу, было уважено. Не видим ли, с другой стороны, как погибали они под собственными свои ми развалинами, когда оно ослабевало и преставало быть стра жем общественных законов. Супружество, назидая, сберегает нравы, нравы сберегают законы, законы сберегают свободу.

Вот священный характер, супружество изображающий! Оно, сохраняя тишину и согласие в недрах семейств, утверждает чрез то мир и спокойствие общественное;

оно образует юные сердца детей, последующих обыкновенно во всем своим роди телям, которые тем сильнее понуждаются помышлять о своих должностях, ибо обязаны в том бывают своим примером. Но если, несмотря на все сии виды, толикие общественные поль зы в себе заключающие, если вопреки природе, вопиющей противу несправедливости, некоторые отцы, делаясь сугубо пре Часть вторая. О праве особенном. Стр. 199.

ступными как чрез нарушение законов честности, так и чрез небрежение прижитых ими детей, смеются над сими обязатель ствами;

тогда закон, орудие правосудия, долженствующий без лицеприятия осуждать подобный поступок и порочную связь таковых родителей, обратя на них весь стыд и поношение, как справедливое возмездие за предосудительное их поведение, да не ограничит себя сими только исследованиями, но да прострет оные и на их детей, которым, кажется, для того только даровали они жизнь, чтоб о них совсем не думать. Уже ли сии невинно несчастные, которые суть также, государь, твои подданные, должны исключительно оставаться без всякого права, без всякого закона, на который могли бы они опереться, и который бы под эгидом своим мог в случае спасать их невинность?

Человеколюбие твое, государь, ободряя меня в моем пред приятии, внушило мне смелость всеподданнейше представить в рассуждении сего то, что, может быть, при первом взгляде поразит воображение и покажется странным;

но которое, тем не менее, справедливо, ибо основано на самой природе. Мой долг есть изобразить истину в настоящем ее виде, и тщетны бы в сем случае были усилия искусства, старавшегося под пле нительными красками истины представить ложь;

ибо она никак не скрывала бы от прозорливой мудрости моего монарха, коего беру я смелость просить прочитать меня до конца.

I. Если законы природы существовали прежде законов чело веческих, если они одни только постоянны, то законы общест венные тогда лишь только назваться могут справедливыми, когда с оными бывают согласны. Если отец, приживши непоз воленным образом детей, нарушил чрез то законы граждан ственные, то какому бы он ни подвергал себя за то осужде нию, со всем тем не может, без нарушения справедливости, лишен быть права признать их своими, ибо он есть отец, ибо право сие предоставляется ему законом природы. Следова тельно, та же самая справедливость требует, чтобы таковые дети поступали в число законных детей.

Примечание. Сколько страждущих жертв чрез позволение сего воскреснут, монарх, из-под бремени теснящего их закона!

Сколько детей возвращено будет чрез сие отцам их, которые, может быть, терзаясь грызением совести и желая от всего сердца признать их своими, лишены днесь сего естественного права!

II. Если кто от незаконно прижитых им детей своих отрекаться станет, а матери их или и сами дети, что он отец их, в том доказать могут;

тогда справедливость обязывает его при знать их своими: почему сии дети входят также во все права законных детей.

Примечание. Но сие божественное благодеяние может только простираться на будущие роды;

то есть о того вре мени, как законодатель заблагорассудит учредить таковое постановление. Детям же, находящимся ныне в равных сему случаю обстоятельствах, да определится законом часть из имения отцов их. Сим образом, по крайней мере, обеспечится их состояние и защитится их невинность.

III. Если же матери или незаконно прижитые их дети, кто суть были отцы их, доказать не могут, в таком случае та же самая справедливость ограничивает право сих детей одною только свободою избирать себе род состояния, какой они по желают.

Примечание. Право сие может действовать на все времена, как на прошедшие, так и на настоящие и будущие. И хотя сей закон, по некоторым отношениям, существует, но он, как видеть можно, есть только последствие двух выше сего приведенных мною пунктов, из которых, выключая первого по ясному в нем изображению сущности самого дела, как сей так и вторый пункты требуют особенного исследования.

Люди, не имеющие нравственности, люди, почитающие чест ность химерою, не видящие никаких препон в последовании внушению постыдных своих страстей, конечно, в случае ни во что поставят отрекшись от детей своих, особливо если могут еще надеяться укрыться от очей закона, долженствующего на сей конец сделать положительное определение, какие именно доказательства со стороны матерей и детей в рассуждении их отцов им принимаемы быть могут, дабы всякой, имея в виду сие постановление, мог по оному предпринимать свои меры.

Чрез это пресекутся все затруднения в разбирательствах, число дел нимало не умножится, потому что течение оных будет свободно.

Но если, относительно к третьему пункту, не все дети равно будут счастливы в отыскании своих родителей, то, по крайней мере, получат все на оное равное право. Сим образом облегчится жребий их, и закон, оградя невинность сих несчастных, поставит их на одну черту с прочими сынами отечества, которое, открыв им свои недра, утешит их и успокоит. Они не столько будут сожале ния достойны, что отцы их остались от них в неизвестности, сколь несчастны они теперь, будучи лишены прав потребовать их пред судилище законов и вопросить их: скажите, нечувствитель ные, пред зерцалом истины, обнаружьте сердца свои! Почто вы нас отвергнули? Почто скрывали себя от нас, скрывали, что вы виновники нашего бытия? Почто еще гнушаетесь нами? Разве мы сего достойны? Разве препятствовали вам в ваших наслажде ниях? Скажите, что могло вас таким образом противу нас вооружить? Почто вы нас не любите? Или сего чувства не дала вам природа, или, ввергнув нас в поношение и отчаяние, тайно наслаждаетесь нашею горестию и нашими слезами? — Отцы!

Отцы! Если глас совести может еще сколько-нибудь быть внятен для сердец ваших;

если природа может еще в вас пробудиться, о, сколь были бы велики, если бы могли сделаться теперь справедливыми! Если хотите избежать раскаяния, непременно постигнуть вас долженствующего, то способы к тому еще вам открыты. Теките к престолу добродетельнейшего из царей, повергните себя перед оным. Александр примет просьбы ваши, ваш долг оправдать перед ним невинность ваших детей и возвратить им то, чего вы их лишаете.

Наконец, остается рассмотреть: не ослабнет ли чрез сии постановления супружество и не увеличится ли еще более зло предупредить желаемое? [sic]. — Я буду в сем случае ру ководствоваться опытом.

Если возьмем мы теперь супружество в том состоянии, в каком оно есть, а не в том, в каком быть должно, и как выше сего мною представлено;

то увидим, что оно большею частию не иное что изображает, как подлый торг богатства и тщеславия, как совокупление имений, а не союз людей. Чего можно ожидать от таковых браков? Ничего более, как величайших и беспрерывных зол. Супруги, таким образом соединенные, без взаимного почтения, без взаимного дружества, без взаимного желания нравиться, как могут наслаждаться тем счастием, которым природа награждает только сердца, любовию сопряженные. Нет, такое соединение супругов есть не иное что, как заговор противу общества, противу добродетели и нравов.

Кажется, что жена не мужу своему принадлежит, но тому, кто только пожелает над нею победы. Печальная истина! почто являешься ты мне между моими соотечественниками! Но ты, чтобы еще более поразить меня, представляешь мне зрелище, возмущающее природу, унижающее человечество! Там жестокая мать приносит в жертву корыстолюбию и тщеславию невинность и честь своих дочерей и, ввергнув их в поношение и несчастие, сама украшается таковыми трофеями!.. Здесь безрассудный, подлый муж, гоняясь за бессловием, ведет с веселым лицом жену свою на ложе сладострастного вельможи, дабы сей, в толпе его окружающей, взглянул на него с улыбкою и пожал у него руку. Я вижу сих супругов, которые, по взаимной ненависти, пренебрегая домашнею жизнию, в недрах коея образовались в Риме достойные сыны отечества, ищут удовольствий вне своего семейства, предаваясь дорогим издержкам и веселос тям, по большей части в разорение их приводящим. Привык шие к толь пагубной рассеянности, вид собственного их се мейства делается уже для них тягостным;

они скучают детьми своими, священную должность свою, в рассуждении их воспи тания, поручают наемникам, которые, будучи у них в уничиже нии, могут ли воспитанникам своим внушить желание славы, благородное соревнование, великодушные чувствования, ко торые суть источником всех полезных государству дел? Могут ли поселить в них любовь к отечеству, любовь к общему доб ру и научить их познанию должностей человека и граждани на? Наконец, когда, допущая к себе детей своих, с коими ред ко бывают вместе, сии невинные существа, ласкаясь вокруг них, восхищают сердце постороннего человека, тогда холодность и равнодушие оттеняют на лицах их родителей ту нечувствитель ность, которая обыкновенно сопутствует повреждению нравов.

Вот источник зла, наводняющего общество! Вот где кроются семена разврата и порока! Обычай взял верх над законами;

за коны уступили ему владычество над собою, и сей колосс, пред коим все раболепствуют, для которого никаких не щадят жертв, если только получит должное направление, тогда все воспримет настоящий вид, все преобразуется, закон вступит в свое место, нравы возникнут и утвердятся. Обычай довершил беспорядки, в супружествах существующие. Обычай поставил ни во что нару шение сего священного союза. Прелюбодейство не возбуждает никакого стыда, ибо роскошь, волокитство и кокетство, сделав шись стихиею обществ, занимают мужчин и женщин, несмотря ни на их лета, ни на их возрасты, ни на их состояния. Святые храмы превратились в место их свидания и переговоров;

свя тые храмы сделались торжищем их преступных чувствований.

Волокитство, поступая в число достоинств, паче прочих усо вершенствованное, подобно будучи хамелеону, очаровывая все своею волшебною наружностью, скрывая под оною черные свои виды и сыпля цветы по нечистому пути своему, обольщает, ло вит неопытную невинность, которая потом, в свою чреду, начи нает ловить другие жертвы, и таким образом сии две пагубные страсти, удалясь от благородной цели своей и истинного свое го источника, повредили сердца людей, а с оными развратили общества. Честная любовь сделалась редкою вещию;

ибо язык прямой любви не может быть внятен для сердец развращен ных;

потому что любовь не может быть постоянною страстию, если чувствительность ее не истекает из добрых нравов. — Но сего не довольно. Обычай простер власть свою даже до того, что вероломные супруги, явным образом предаваясь склонностям своим, выключая законного семейства, имеют еще по несколь ку незаконных семейств, которые, будучи жертвою несчастно го своего рока, не смеют жаловаться на судьбу свою, потому что судьба их зависит совершенно от сих прелюбодеев, кото рые, не отдавая никому в таковых делах своих отчета, посту пают с ними, как хотят;

в их воле призрить их или бросить. И хотя многоженство законом не позволяется, но в самом деле оно существует.

Равным образом безбрачные, не видя для себя ни малейших принуждений, предпочитая свободу узам супружества и имея безбедное состояние, не находят довольно побудительных причин, чтобы жениться;

ибо, не подвергая себя нимало бесславию, могут открытым образом жить с любовницами, имея детей, и переменять их по своему желанию. Закон молчит перед таковым обычаем. Он молчит — будучи в сем случае подобен умершему благодетелю человечества, над прахом коего тщетно плачут несчастные, тщетно желают изобразить ему всю трату души их, тщетно просят еще от него помощи. Распростертый пред ними труп не внемлет их рыданиям;

благодетельный дух его оставил оный на веки! — Мертв и тот закон для общества, коего не видит оно благотворительного действия!

Вот общие картины супружества и безженства! Женатые и холостые, каждый из сих состояний, последуя своим обычаям, кажется, спорят между собою в преимуществе приносимого ими обществу вреда, а вместе показывают, сколь мало те и другие чувствуют цену пользы нравов. Итак, толь предосудительный образ жизни сего рода требует непременного обуздания. Но какие меры, какие постановления нужны для совершения толь великого предприятия? — Бессмертная Екатерина II в премудром Наказе своем определяет следующие средства, говоря о сем роде преступлений: поелику „оные суть нарушение чистоты нравов или общей всем, или особенной каждому, то есть всякие поступки против учреждений, показующих, каким образом должно всякому пользоваться внешними выгодами, естеством человеку данным для нужды, пользы и удовольствия его. Наказание сих преступлений должно также производить из свойства вещи.

Лишение выгод, от всего общества присоединенных к чистоте нравов, денежное наказание, стыд или бесславие, принужде ние скрываться от людей, бесчестие всенародное, изгнание из города и из общества, словом: все наказания, зависящие от судопроизводства исправительного, довольны укротить дерзость обоего пола. И воистину сии вещи не столько основаны на злом сердце, как на забвении и презрении самого себя. Сюда принадлежат преступления, касающиеся только до повреждения нравов, а не те, которые вместе нарушают безопасность народную, каково есть похищение и насилование;

ибо сии уже вмещаются между преступлениями четверного рода, которым и определяет она казнь наказанием.

Глава VII. О законах подробно. § 77.

Но как главнейший предмет мудрого законодателя должен состоять в предупреждении действия страстей;

ибо обширная, беспредельная мысль его должна обнимать будущее, равно как объемлет она настоящее и прошедшее;

ибо законодатель исполнит одну только половину своея должности, если огра ничит усилия свои поражением и наказаниями. Следовательно, он беспрестанно заниматься должен предупреждать пороки, отъемля у них их пищу и их выгоды, сколько общественный порядок и внушение природы позволить могут. Но чем преду предить преступления? Тем ли, когда некоторое число людей не более будет щадимо, как все люди вообще или каждый из них особенно;

тем ли, когда никто никогда не будет бояться другого гнева, кроме гнева закона;

тем ли, когда науки распространятся и просветится разум;

тем ли, когда, поощряемые к работе, люди убегать будут праздности как источника их развращения;

тем ли, когда попечительное воспитание с самого детства побуждать станет к патриотизму и добродетели;

тем ли, когда добродетель сия иметь будет свои награждения;

тем ли, когда найдут великую выгоду быть добрым, честным и благоразумным;

тем ли, наконец, когда не допустят никого любить порок и устугать оному? Ах!

если однажды вкрадется он в душу, тогда жар благородных чувствований гаснет, и тот человек не далек уже от преступлений, которые, ничем не будучи воздерживаемы, оставаясь без всякого взыскания, усиливаются и совершаются с некоторым еще тщеславием.

Рим во время блистательного своего величия, когда вселен ная покорствовала его оружию, Рим во внутренности стен своих занимался тогда начертанием тех законов, которые, устроя благоденствие его граждан, достигли, наконец, до нас и послужи ли основанием для всех европейских законов. — Я никак не могу умолчать о тех превосходных и предмету моему соответствующих постановлениях, которые, дабы побудить римлян к супружеству, предоставляли женатым людям следующие исключительные права: „Отец семейства, имевший более детей, был всегда предпочитаем как в искании чинов, так и в самом отправлении оных. Консул, имевший более детей, брал первый пуки и мог выбирать себе провинции;

сенатор, который более имел детей, писался первым в списке сенаторов и первый подавал мнение свое в сенате. Также можно было прежде назначенных лет поступать в судии, потому что на каждое дитя причитывалось по году заслуги.

„Неженатые у римлян не могли ничего получать по заве щанию посторонних;

а женатые, но бездетные, больше половины не получали.

Имеется в виду пучок ликтора. — Ред.

М о н т е с к и й, Разум законов.

„Выгоды, которые могли иметь муж и жена по взаимным друг от друга завещаниям, были ограничены законом. Они могли, если у них детей не было, наследовать друг от друга только десятую часть имения;

если же имели детей от первого брака, то могли давать друг другу столько раз десятую часть, сколько имели детей.

„Если муж отсутствовал от жены своей для другой какой причины, не по делам, до общества касающимся, то не мог он быть ее наследником“.

Вот каким образом законодатели Рима старались приводить супружество в уважение, зная, что чрез сие могли они только достигнуть предположенные ими цели как к сохранению нравов, так и размножению народа. Следовательно, тем не менее снисходили к нарушителям сего союза, и наказания их в рассуждении сего хотя были уже слишком строги, но которые если будут основаны на свойстве преступлений и не превзой дут своих мер, тогда, конечно, несомненную принесут пользу.

Ибо если наказания не могут образовать нравов народных, то, по крайней мере, могут способствовать к сбережению чистоты оных. Разврат тогда только становится общим, когда частное развращение избегает строгости законов, принужденных попу щать оное. Не цензура произвела в Риме людей добродетельных, но без нее добродетель блистала бы в оном менее времени. Цель сего судейства состояла не в том, чтобы рождать героев, но дабы воспрепятствовать, чтобы они не развратились. Вот какое влияние наказательные законы имеют на нравы общественные. Итак, они должны, дабы сохранить нравы, наказывать преступления, противные воздержности общественной и частной, то есть противные благоустройству, учрежденному в государстве, каким образом наслаждаться чувственными удовольствиями.

Я бы привел некоторые узаконения в рассуждении прелю бодейства и любодеяния, существовавшие в Риме и суще ствующие ныне в некоторых европейских державах;

но кровавые эшафоты и пылающие костры, воздвигнутые ими на погубление сих несчастных жертв, не достойны быть представленными пред взоры кротости и человеколюбия! Законы Миносовы, законы Августовы, законы Солоновы в сем случае соответствовали лучше свойству преступлений и достойны внимания законодателя.

„Самое надежное обуздание от преступлений, — говорит великая Екатерина, — есть не строгость наказания, но когда люди подлинно знают, что преступающий законы непременно будет наказан“.

Наказ великия Екатерины. Глава XII, § 283, 284, 285.

Наказ. Глава X. О обряде криминального суда. § 222.

Итак, если преступления будут предупреждаемы, если крот кие, но нелицеприятные законы не будут прощать преступни ков;

если приведенные выше мною способы, премудрой законо дательницею Севера предписанные, соглашены будут с прилич ными сему предмету узаконениями законодателей древних и новейших времен и какие проницательностью твоею, монарх, избраны будут полезные к сему средства;

тогда несомнительный успех увенчает сие благодетельное, сие великое предприятие, ибо стремительные желания ищущих себе жертв соблазнителей, которые не по природе, но по одному только обычаю сделались таковыми, получат тогда благороднейшее направление. Мысль о могущих произойти от того последствиях будет сильна удержать их от их намерения. Владычество разврата, конечно, истребится, ибо кто захочет быть врагом своея чести, быть врагом самому себе?

Кто захочет вступить тогда в порочную связь, зная, что преступное наслаждение производит законный плод, который при самом появлении своем вступает под охранительную сень законов, не теряя никогда своих прав? Какая женщина захочет принести себя в жертву развратителю, когда презрение других будет возмездием за таковое ее поведение? Жить с любовницами выдет из обычая, следовательно брачный узел необходимо укрепится, и связь супружества, обняв все, что только входит в состав общественного благополучия, тем сильнее утвердит и продлит свое существо вание. Невинность, извлеченная из небытия, не будет более жертвою поругания, сия невинность, лишенная даже средств к своему защищению, и против коея прошедшие времена не устыдились вооружить самые законы. Но как все, проходя чрез горнило времен, очищается и усовершенствуется, следовательно многое из того, что для наших предков, по тогдашним обстоятельствам и образу мыслей того века, казалась лучшим средством, превосходнейшим постановлением, было бы, в отношении к нам, не только бесполезно, но даже несправедливо. За временами варварства, в котором посредством мучительнейших пыток думали узнавать правду, следовали времена не столь грубые. Просвещением озаренные умы увидели, что пытки не суть к тому способы, что чрез оные не столько узнавали природу, сколько открывали терпения. И подлинно, что может быть несправедливее и жесточее, как мучить человека, о преступлении которого еще сомневаются;

и почему бы боль могла заставить говорить лучше правду, нежели ложь? — Наконец наступило благополучное для нас время! Просвещенная милость, сокруша скипетром своим сей презрительный памятник бесчеловечной инквизиции, изгладила на веки самое название оного, и история золотым пером изобразит благодеяние сие между теми добрыми делами, о которых с душевным удовольствием и признательностью не пре станет вспоминать человечество. Итак каждый век образуется в чреду, каждый народ образуется по воле его правителей. Между всеми твоими, государь, в пользу подданных твоих попечениями, во дни кроткого и справедливого твоего правления, уже ли предрассудок, владычествовавший в невежественные времена наших предков, сей общества тиран, сие чудовище, которое, подобно минотавру, пожирает невинных детей, приносимых ему в жертву нечувствительными отцами, будет и между нас сохранять свое владычество? Нет, государь, сие не может быть совместно с твоею благостию. Руководствуемый любовию к своему народу, имея целию его блаженство, любя простоту, истребляя роскошь, водворяя нравы, из всех сих истинно великих видов, дух твой занимающих, нельзя, чтобы и сей предмет сердца твоего не коснулся. Спасти невинность, оградить ее законами, обуздать своевольство, воздержать от развращения, заставить свято сохранять союз супружества и, наконец, употребить все нужные для достижения сея великия цели меры — без сомнения, достойно твоего внимания. Нумы, Ликурги, Солоны, Конфуции, равно как и обожаемые Севером имена Петра и Екатерины, все сии законодатели, украшающие летописи мира, уступят тебе, монарх, первенство над собою;

ты станешь превыше их, когда попранные права вопиющей невинности, которой стоны сама вечность заглушить не может, под скипетром твоим восстанут из своего ничтожества;

ибо никакое царство, никакое правительство, от самых первоначальных времен мира до настоящих дней, в рассуждении сего предмета, не представляет истинных законоположений, основанных на природе и одобряемых разумом.

ОПЫТ О ПРОСВЕЩЕНИИ ОТНОСИТЕЛЬНО К РОССИИ ОПЫТ О ПРОСВЕЩЕНИИ ОТНОСИТЕЛЬНО К РОССИИ L‘instruction doit tre modifie selon la nature du gou- vernement qui rgit le peuple.

J. A. Chaptal Блаженны те государи и те страны, где гражданин, имея свободу мыслить, может безбоязненно сообщать истины, заключающие в себе благо общественное!

В ЧЕМ СОСТОЯТЬ ДОЛЖНО ИСТИННОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ?

Если бы творец миров, как говорит великий Эйлер, восхотел в безмерном пространстве небес возжечь новое светило, то лучи его не прежде бы достигли до нас, как по прошествии нескольких лет.

Равным образом светильник просвещения, благотворительною рукою мудрого законодателя возженный, не прежде лучезарным сиянием своим может озарить моральную сферу, как в течение продолжительных времен. И так будущие веки должны служить зерцалом для настоящих дел законодателя. Творческий дух его непременно преноситься должен в сию глубокую отдаленность, в сей мысленный мир, и тщательно исследовать, какое влияние настоящие предприятия его произвести могут на племена будущие.

Россия, со времен Рюрика, множество имела обладателей.

Каждый из них более или менее напечатлел на оной свое могущество, и история с довольною точностию представляет нам как все оттенки оного, так и грубость тогдашних времен.

Россия имела многих обладателей, но правителей мало. По­ велевать и управлять при первом взгляде, кажется, означают одно и тоже, но в существенных действиях своих весьма меж ду собою различны. Можно повелевать государством, не уп равляя оным;

ибо власть самодержавия, истекая из единой воли, редко какую-либо цель предполагающей, зависит почти Воспитание должно быть согласовано с природой власти, управляющей на родом. Шапталь.

Эпиграф этот взят из самого,,Опыта о просвещении“, — см. ниже, стр. 159 — Ред.

всегда от расположений духа действующей особы. Управлять же народом значит пещись о нем, значит наблюдать право судие, сохранять законы, поощрять трудолюбие, награждать добродетель, распространять просвещение, подкреплять цер ковь, соглашать побуждения чести с побуждениями пользы, — словом, созидать общее благо и к сему единственному пред мету желаний гражданина, посредством начертанных для того правил, постановленного порядка и мудрой деятельности, от крыть всем свободный путь. И потому Домитианы и Калигулы повелевали Римом, но Ликурги и Солоны управляли Спартою и Афинами.

Из истории сих великих законодателей ясно видеть можно, сколь законы, примененные к нравственности и духу народа, соглашенные с климатом и местными обстоятельствами, бывают прочны, неизменны, сильны к сохранению могущества своего в продолжение нескольких веков. Петр Великий, сей бессмертный монарх, отец отечества, между всеми своими неусыпными в пользу народа попечениями, учреждением сената, дарованием прав сему верховному судилищу, явил равномерно истинный дух законодательства, и Россия, с сей толико славной для нее эпохи, получив определенный род правления, поступила в число монархических европейских держав. Гений сего премудрого государя, не могший терпеть никаких ограничений, никакой постепенности в образовании толь многосложных государственных отраслей, но желая вдруг образовать Россию во всем ее пространстве, желая при жизни своей увидеть оную в цветущем состоянии, предпринимал для сего нередко такие меры, которые не произвели желаннных успехов, но впоследствии показали даже в некоторых случаях совсем тому противное.

Если бы Петр Великий, соответственно проницательности и дальновидности своей, имел способных исполнителей, то без всякого сомнения, ежели не целым, то, по крайней мере, половиною века ускорил бы он успехи в тех предметах, на которые простирал свои виды. Но как в таковых людях имел он великий недостаток и должен был сам образовать их, то посему и к цели, им предполагаемой, доходил медленно и с чрезвычайными усилиями. Мысль, которая сделалась почти общею, поселилась к несчастию в головы великих людей, и которая даже на самого преобразователя России простерла свое владычество;

мысль, чтобы невежественным народом управлять страхом и жестокими законами, есть сколько несправедлива, столько и противна природе. Ибо всякой народ, в невежество погруженный, озна чает еще свое младенчество: то есть в таком находится воз расте, в котором каждый гражданин, особенно приемлемый, далече отстоя от опытов, не зная ни прямых отношений, свя зующих его с прочими гражданами, ни настоящих обязанно стей в рассуждении власти, им управляющей, по сему печаль ному своему неведению при каждом шаге подвержен бывает заблуждениям, которые, по справедливости судя, не наказания, но более исправления требуют. Возмужалый невежда подобен сильному младенцу, который, следуя безрассудному внушению своих желаний, стремится равно как к доброму, так и худому. Еже ли мы видим человека, вредящего самому себе, предпочитающего зло добру, то должны заключить, что он обманывается, что воображение его заблуждает, что страсти его вовлекают в оное.

Если видим его отказывающегося от удовольствия, которым бы он воспользоваться мог, то, конечно, делает сие с тем, что имеет в виду удовольствие гораздо большее, продолжительнейшее, или отдаленное счастие, которое он посредством таковых своих лишений, или даже чрез кратковременное терпение, получить надеется. Человек ни на одну минуту в жизни своей не может, так сказать, отделиться от самого себя;

все, на что он ни покушается, что ни предпринимает, что ни делает, все то имеет предметом доставление себе какого-нибудь блага или избежание несчастия. Если мы видим его плачущего над урною своей супруги, своих детей, своего друга, необходимых для его сердца, то видим его самого себя оплакивающего. Не хладный и нечувствительный прах исторгает слезы наши и наше сожаление, но удовольствие и благополучие, коих видим себя лишенными;

сие-то мучительное чувство лишения иногда чувствительного человека ввергает во гроб. Следовательно, во всех своих мыслях, страстях, деяниях чает человек по мере своего просвещения находить свое счастие;

и потому все искусство законодателя, предпринимающего начертать законы для народа, в невежестве пребывающего, должно состоять в том, чтобы частные страсти направить к единой цели, общее добро заключающей, и к коей не строгостью наказаний, удобных произвесть в душах большее только ожесточение, но чрез просвещение можно довести людей.

И так рассмотрим, что такое есть просвещение?

Из всех политических предметов ни один столько не зани мает философов, как сей. Сколько издано книг о народном просвещении! Каждый философ не упустил в свою чреду со орудить систему и предложить оную свету как самую удоб нейшую, по крайней мере, по его мнению. И поистине пред мет сей по своей важности заслуживает величайшее внима ние, особливо со стороны такого государя, которому самые обстоятельства споспешествуют в желаниях для образования народов, ему подвластных.

Просвещение, в настоящем смысле приемлемое, состоит в том, когда каждый член общества, в каком бы звании ни находился, совершенно знает и исполняет свои должности:

то есть, когда начальство с своей стороны свято исполняет обязан­ ности вверенной оному власти, а нижнего разряда люди ненарушимо исполняют обязанности своего повиновения. Если сии два состояния не переступают своих мер, сохраняя должное в отношениях своих равновесие, тогда просвещение достигло желаемой цели. Есть люди, которые о просвещении народа заключают по числу их сочи нителей: то есть там, где больше находится сочинителей, там более и просвещения. По мнению сих людей, Франция должна бы почесться наипросвещеннейшею страною в свете, потому что она обильнее всех прочих своими писателями. Но сколь при всей ее блистательной учености далеко еще отстоит она от истинного образования. Ибо там, где царствует просвещение, там спокойствие и блаженство суть уделом каждого гражданина.

Но доколе власть во зло употребляет доверенность, обществом ей делаемую, доколе подчиненность не перестает выходить из своих пределов и доколе равновесие гражданственных взаимностей теряется, дотоле та страна, хотя бы она состояла вся из ученых и философов, едва ли счастливее той, которая покрыта мраком невежества.

Франция, совершив ужасный переворот своего преобразова ния, терзая собственную свою утробу и алкая повсеместно крови, вместо того, чтобы возвратить нужные силы государству, по словам ее в долговременном изнурении находившемуся, вместо того, чтобы укрепить его и дать всему твердое основание, призвала к себе на помощь мнимых мудрецов своих, которые, явясь в лице законодателей или, вернее сказать, истребителей, мгновенно разрушив все преждебывшие государственные постановления, на сих печальных развалинах положили основание зданию своей толико ужасной по действию и соблазнительной по правилам конституции;

но опыт показал, сколь основание сие было худо, сколь легко было оное испровергнуть, ибо жребий их отечества находится уже в руках иноземца.

Законодательный Французский Совет, при сочинении сей своей конституции, представленной им народу 24 июня 1793 го да, совсем отдалился от настоящего предмета. Может быть, некоторые скажут мне, что сие не могло быть иначе и что в та ковых обстоятельствах обыкновенно бывают таковые послед ствия. Разумею, они хотят сим сказать мне, что вся револю ция предпринята была для Бонапарте, чтобы возвесть его на Бурбонский престол, поднести ему титул императора и вручить гораздо большую власть, нежели каковою пользоваться некогда могли короли французские. Согласен я, что Франция ничего не упустила сделать для славы первого консула;

что ж сделала она для собственной своей славы, того я не вижу.

Но как настоящее положение Франции есть последствие ее революционной конституции, которая, возжегши пламень раз доров в самом сердце Франции, бросала пагубные искры свои даже в пределах других держав, то посему не бесполезно будет рассмотреть, каким образом сословие мужей, известных своею ученостию и просвещением, могло толь несообразное положить основание законам, на которых должны покоиться общая безопасность и счастие.

Сия их конституция заключает в себе более метафизиче ских рассуждений, нежели простых, вразумительных истин.

И потому неудивительно, что народ не мог разуметь оной, по елику она превышала его понятия. Сумнительно, чтобы и сами законодатели хорошо разумели оную, когда основанием сей конституции приняли, во-первых: права человека, потом вольность, потом равенство и, наконец, собственность, как бы из сих прав уже истекающую. Какое разительное противоречие! Какая нелепость даже в самом основании законов! Сии законодатели метафизики, желая из естественного источника почерпнуть законы почер пнули оные из своего воображения.

Права человека согласуются ли сколько-нибудь с правами гражданина и какие права может иметь естественный человек, который только умственно разумеем быть может. Дикой или естественный человек, живя сам собою, без всякого отношения к другим, руководствуется одними только естественными побуж­ дениями или нуждами, им самим удовлетворяемыми. Доколе пребывает он в сем состоянии, дотоле ничем не отличается от прочих животных. Следовательно, естественный человек, имея одни только нужды, не может никаких иметь прав;

ибо самое слово сие означает уже следствие некоторых отношений, неко торых условий, некоторых пожертвований, в замену коих получа ется сей общий залог частного благосостояния. Человек, из недр природы в недра общества прешедший, с сей только минуты начал познавать права, дотоле ему неизвестные и которые только различествуют от первоначальных нужд его, сколько он сам различествует от гражданина. Всякий человек может сделаться гражданином, но гражданин не может уже сделаться человеком.

Переход первого из дикого состояния в общество согласен с целию природы, переход же другого из общежития к дикости был бы противен оной. Естественный человек во всякую минуту жизни своей стремится к своему сохранению, и чувство сие ни на минуту его не покидает. Напротив того, истинный гражданин на всякое мгновение готов пожертвовать собою и не столько печется о своем сохранении, сколько о сохранении своего отечества.

Из чего ясно видеть можно, сколь мнимые права человека противуположны правам гражданина. Сколь система, стремя щаяся к распространению таковых прав, ведет к погибели, по селяет дух раздоров, возжигает всеобщий пожар и, потрясая самое основание царств, столько веков созидавшихся, наконец оные испровергает.

От семени сего первого их закона должно было непременно произрасти древу вольности, коего очаровательные по наруж ности своей плоды, заключая в себе сокровенный яд, который силою своею победя силу рассудка, воспламеня воображение, производит то бешенство и неистовство, в каковых только Франция могла дать примеры, долженствующие в летописях мира изображенны быть кровавыми чертами.

Такой ли свет должны были законодатели сии пролить на те законы, от которых зависело не только блаженство настоящего, но и будущих поколений! Думая превзойти самую природу, казавшуюся для них уже слишком простою, они вопреки, рассудку хотели в том настоять, что сим мечтательным путем своим достигнут народного счастия, ими предполагаемого. Но нет, сей избранный ими путь есть страшная бездна, которая не перестанет поглощать народы и который никогда не доведет до дверей храма, где царствует истина, отвергающая таковые законы.

Мысль их о вольности не есть ли совершенно метафизическая мысль? Принявши худо понимаемую ими природу человека за основание коренных своих постановлений, они, однакож, не перестают в прочих отношениях своих давать себе названия граждан, налагающие на них, без сомнения, гораздо большие обязанности, нежели мнимые их права человека, подающие только повод к мятежам и междоусобиям.

Если бы они с большим вниманием исследовали человече скую природу, то увидели бы, что вольность, сей обоготворяе мый ими кумир, есть не иное что, как призрак воспаленного их воображения и которая никогда не была уделом человека, в каком бы состоянии он ни находился. Если преследуем че ловека во глубину дремучих лесов и из сего ужасного жилища выведем его на сцену общественной жизни, то найдем, что он в обоих сих случаях не можеть иметь той вольности, которую они предполагали. Поелику в первом совершенно зависит он от естественных своих нужд, а во втором от общественных законов.

Если человек, в диком состоянии пребывающий, мучимый голодом, покушается на отнятие пищи у другого, то, конечно, делает сие по неволе, по чувству, движущему его к своему сохранению, по побуждению своих нужд, и сила в сем случае Смотри Article 6. Constitutions des principaux tats de l’Europe et des tats unis de l’Amrique;

том пятый, сочинение славного писателя de la Croix. Страни ца 329.

есть не иное что, как орудие, данное природою для удовле творения оных. Когда бы человек вовсе не имел нужд, то не имел бы надобности и в силе, которая дотоле пребывает в бездействии, доколе чувства молчат: в противном случае вместе с оными пробуждается. И потому состояние дикости не есть, как многие философы определяют, право сильного, но нужда сильного, ибо право, как я выше сего уже показал, не может быть совместно с состоянием дикого человека, и которое ничем не отличалось бы от прав медведя, волка и прочих животных, силою естественных побуждений управляемых.

Равным образом человек, вступая в общество, приемля на звание гражданина, перерождается, так сказать, и получает но вое бытие. Увидя себя в круге подобных ему людей, имеющих одинакие с ним желания, чувства, потребности и страсти, при каждом шаге начал познавать их на себя влияние, свои к оным отношения, чувствовать, что счастие его от оных нераздельно, и сия-то нужда, которую начал находить он в них, показав ему, что и прочие равную в нем для благосостояния своего имеют нужду, открыла ему все пространство его должностей. Сии должности произвели законы, законы наложили на него узы зависимости, и человек в круге общежития, между людей сделался еще менее волен, нежели как он был в первобытном своем состоянии.

Но сего не довольно. Сии законодатели, дабы явить конститу цию свою во всем ее совершенстве, включили еще в основание оной равенство, стоящее им столько крови и уничтожающее вся кое право собственности. Вот поистине достойный плод насаж денного ими древа вольности! Дух безначалия, перемешавший все гражданственные состояния, вооружив развращенное тунеядство противу добродетели, леность противу трудолюбия, своевольство противу порядка, поправший священные права собственности и, наконец, заглушивший чувствования сердца, восстал против самого бога, опровергнув святые олтари и храмы, воздвигнутые на прославление его величия, и в которых несчастный находил единственную свою отраду.

Откуда призвали они сие равенство, сие исчадие раздоров?

Я не нахожу оного ни в истории протекших веков, ни в нед рах природы. Какой счастливейший народ, по их мнению, управлялся безначалием? Когда природа во младенчестве че логеческих обществ являла примеры сего равенства, которое упоевало их души? Нет, если бы они хотели последовать при роде, то, конечно, узнали бы, что не сие гибельное их равен ство, но что неравенство сил человеческих соединило и со Смотри Article 3. De l’Acte constitutionnel;

том 5, стр. 323 сочин[ения] de la Croix.

храняет людей. По сей-то причине самые бессильные соедини лись между собою для защищения своего от нападения силь ных и соглашением частных сил своих составили общую силу, или, что все равно, закон, долженствовавший сохранять общее в оных равновесие и предупреждать всякое в оных злоупотреб ление. Следовательно, от неравенства сил человеческих произошли общества, от обществ произошли законы, от законов стали зависеть гражданственное благосостояние и твердость.

Сих исследований, кажется, довольно, чтоб увидеть, сколь система такого рода пагубна, противуестественна, отдалена от истинного просвещения, от прямой цели, долженствующей заключать в себе величайшее блаженство величайшего числа людей.

Сии исследования почитал я тем более необходимыми, поелику, они касаются до весьма важных предметов как в рассуждении законодателей, так и народов. Первые могут усмотреть из оных, сколь глубокой требуют рассмотрительности все вводимые вновь постановления, сколь нужно сообразоваться с духом народа и щадить его предрассудки. Народы же с своей стороны познают, сколь бедственны такого рода правления, что сколь ни великолепны права, из которых составлена была революционная конституция Франции, со всем тем, как опыт подтвердил, никто в существе самом не пользовался оными, что призрак вольности и равенства, за которым гонялись французы, вовлекши их в безд ну несчастий, исчез, и, наконец, уверятся, что все состояние, начи ная от земледельца до монарха, необходимо нужны, поелику каждое из оных есть не что иное, как звено, государственную цепь составляющее. Сей общественный узел рассекать опасно;

напротив того, всеми мерами стараться надобно сохранять оный.

И потому от мудрости законодателя зависеть уже будет каждому из сих состояний внушить нужду взаимной зависимости, положить каждому из оных пределы, из которых выходить было бы ужасно, определить каждому состоянию его права, предписать его обязанность и уметь употребить средства для предупреждения злоупотреблений, на которые неблагонамерение и эгоизм покушаться могут. Из чего следует, что когда общество, для сохранения своего, в неравенстве состояний имеет нужду, то требуется ли, чтобы каждое из оных имело одинаковую степень просвещения, или нет? — Вот что пред лежит к разрешению.

Россия, по свойству своего правления будучи монархичес кою державою, по сей самой причине имеет тем большую на добность в неравенстве состояний, поелику оное служит твер дейшую для нее подпорою. Итак, если неравенство состоя Таковую цель, говорит Беккарий, должны непременно иметь все законы.

Рассужд[ение] о преступ[лении] и наказан[ии].

ний столь великую заключает в себе важность для государства, то из сего следует, что каждое гражданственное сословие должно непременно составлено быть из мужей истинно достойных, опытных и благонамеренных, известных обществу сколько по доброхотству своему, столько по способностям и усердию. В противном случае, круг гражданственных должностей, лишен будучи надлежащих сил для проведения оного в движение, при каждом разе будет останавливаться, будет получать силь ные потрясения, и наконец участь целого общества должна будет зависеть уже от случая. Вот почему раздача государ ственных должностей производиться должна со всевозможною осторожностию. Опыт слишком научает нас, что всякое в сем случае лицеприятие хотя и доставляет некоторые частные вы годы, но зато наносит величайший вред целому обществу.

Через сие-то самое рождается неуважение к гражданственным сословиям, долженствующим быть почитаемыми, и хотя не уважение сие явно не обнаруживается, но таится во глубине сердец, со всем тем не перестает оно приводить за собою презрение, а сие нередко и самую ненависть. Вот пожар, крою щийся под пеплом! Вот от чего неравенство состояний становится несносным, тягостным бременем, возмущает умы и нередко разрывает общественный узел.

Сколь ни многоразличны государственные постановления, со всем тем все оные стремятся к сему только единственному предмету, то есть к сохранению собственности и личной безопасности гражданина. <Нет человека (сколь бы он, впрочем, жесток и несправедлив ни был), который бы не признался и в сердце своем не был уверен, что собственность есть основание правосудия, источник всех гражданских законов, душа общежития, и что она сохраняется по мере личной безопасности гражданина. К чему служат старание, труды к приобретению имения там, где и жизнь и смерть каждого определяется по жребию;

там, где одной неистовой воли какого-нибудь паши довольно, чтоб испроверг нуть счастие и лишить имущества многих честных граждан?

Там всё, покрыто будучи неизвестностию, не только истребляет лучшие способности, погашает благотворный дух трудолюбия и промышленности, но даже, унижая самое достоинство человека, держит людей как бы во мраке темниц, где слышны одни только жалостные стоны несчастных и раздаются звуки тяжелых цепей их. Владычество насильства и невежества не терпит никаких прав:

там всякой или тиран, или жертва. Турция служит очевидным сему доказательством. Насильство и невежество, составляя харак тер ее правления, не имея ничего для себя священного, губят взаимно граждан, не разбирая жертв, от чего нередко участь султана и участь последнего нищего равно бывает подвержена как бешенству первого, так и своенравию другого. В таком несчастном состоянии обыкновенно пресмыкаются народы и правители, когда темная ночь невежества лежит на очах рас судка и луч просвещения не разрывает оных. Когда гений не смеет распростерть крыльев своих, чтоб быстрым свойствен ным ему полетом вознестись до селения истины. Когда вместо единодушия, вместо общей доверенности, долженствующей скреплять связь гражданской жизни, несогласие, недоверчи вость и страх разделяют людей между собою. Просвещенный патриот пожалеет о участи таковых народов и в сердце своем скажет: поистине благополучны те только страны, где власть правительства, основывая на благоразумных, человеколюбивых и с целию гражданских обществ согласных правилах, главнейшим для себя поставляет законом: что чем более гражданин уверен в своей безопасности и собственности, тем становится он рачительнее, деятельнее, счастливее, следовательно, полезнее и преданнее своему государству. Тогда-то любовь к отечеству есть тот алмазный щит, против коего ни устремленные громы врагов, ни коварные замыслы злодеев, ни бури мятежей устоять не могут. Тогда, возжегши души граждан, движет их к тем великим и чудным делам, которым, читая историю, дивимся мы и восхищаемся. Нет страсти, которая бы более ее возвышала душевные способности, была обильнее в добродетелях, в пожертвованиях, в великих примерах. Чрез нее государство соделывается страшным извне и благоденствует внутри. Искусства, художества, науки получают свои храмы. Законы находят в ней вернейшую свою стражу, пре столы монархов твердейшую свою подпору. Итак, если любовь к отечеству, сия столь спасительная для общества страсть, питается и укрепляется мудростию законов, охраняющих собственность и личную безопасность гражданина, то всякое просвещенное правительство сколько возможно стараться должно возбуждать оную в сердцах граждан и иметь в виду не благоденствие только некоторого числа, но всех людей без изъятия, ибо благополучие государства познается не по блеску дворов, не по великолепию придворных и беспредельной власти дворян, но по доброте правления и по состоянию народа.> Собственность! священное право! душа общежития! источник законов! мать изобилия и удовольствий! Где ты уважена, где ты неприкосновенна, та только благословенна страна, там только спокоен и благополучен гражданин. Но ты бежишь от звука цепей! Ты чуждаешься невольников. Права твои не могут существовать ни в рабстве, ни в безначалии, поелику ты обитаешь только в царстве законов.

Собственность! где нет тебя, там не может быть правосудия.

Каким же непонятным образом держится общественное здание там, где не имеет оно надлежащего основания, там, где права собственности попраны, где правосудие известно по од ному только названию и где оное более приобретается посред ством денег или покровительств, нежели исполняется как за кон? Там все покрыто неизвестностию, все зависит единственно от случая. Одно мгновение — и общественного здания не станет.

Одно мгновение — и развалины оного возвестят о бедствиях народных.

Россия! к тебе стремятся все мои мысли, все мои желания!

Дражайшее отечество! Каким приятнейшим чувствованием на полняется сердце, обращаясь к тебе! Какие восхитительные мыс ли обширность твоя рождает в воображении, тебя созерцающем!

Твой скипетр объемлет полсвета, многочисленные народы тебе покорствуют, в недрах твоих заключаются все сокровища приро ды. Благословенная Россия! Слава твоя гремит посреди твоих тро феев, меч твой страшен для врагов твоих. Екатерина, плененная твоим геройством, стремилась толико превознести тебя! Она до стигла цели своей. Лавровый лес шумит вокруг тебя. Но — воен ные бури умолкли, ангел мира приял скипетр, и сладкая тишина, сопровождаемая радостию и счастием, оживотворяет днесь сер дца твоих детей. Любезное отечество! и Александр готовит тебе славу, славу истинную, достойную сего добродетельного монар ха. Он желает твоего образования, он желает расширить сферу моральных твоих способностей;

он желает, да под сению лавров и оливы процветают науки и художества, да разум, сей небесный дар, воспламененный любовию к отечеству, сею первейшею до бродетелию гражданина, без трепета, со всею свободою стремясь к общему добру, начертывает чертежи народного блаженства.

Прияв таланты под высокий покров свой, он ободряет их своим вниманием, призывает всех к добродетели, подавая в оной со бою пример. И, наконец, желая поселить нравы истинным про­ свещением, составляющим основание, блаженство и могущество царств, он намерен дать полный блеск славе, приобретенной то бою посредством твоего оружия.

Какой россиянин, видя таковые попечения своего монарха, ви дя такое стремление его к добру, таковую любовь его к отечеству, не тронется до глубины сердца и не воспламенится жаром усер дия ко всему тому, что только ни предназначает его гений. Когда пример добродетелей блистает на престоле, тогда производимые оным впечатления гораздо сильнее самого закона;

ибо закон дейс твует только в то время, когда востребует того случай, пример же, будучи беспрестанно в глазах наших, служит беспрерывным для нас уроком и возбуждает чувства к последованию оному. Люди с стремлением подражают всегда тем, которых почитают они для счастия своего необходимыми. Но кто же может более иметь вли яния на общее благоденствие, как не государь? И потому вести людей к добродетели посредством примера в оной верховные власти есть, без сомнения, самый надежнейший и вернейший способ.

Россия заключает в себе четыре рода состояний. Первое земледельческое, второе мещанское, третие дворянское и четвертое духовное. Из сих четырех состояний одно только земледельческое является в страдательном лице, поелику сверх государственных повинностей, коим оно подлежит и непременно подлежать должно, потому что все требуемое от земледельца для пользы государства есть сколько необходимо, столько и справедливо.

Всякое же другое требование есть уже зло, для отвращения коего нужно законодателю употребить всю свою деятельность. Как можно, чтобы участь толико полезнейшего сословия граждан, от которых зависит могущество и богатство государства, состояла в неограниченной власти некоторого числа людей, которые, позабыв в них подобных себе человеков, — человеков, их питающих и даже прихотям их удовлетворяющих, — поступают с ними иногда хуже, нежели с скотами, им принадлежащими.

Ужасная мысль! Как согласить тебя с целию гражданских обществ, как согласить тебя с правосудием, долженствующим служить оным основанием? — Великая Екатерина не могла не чувствовать нужды в исправлении сего злоупотребления, когда в премудром Наказе своем, глубоких чувствований человечества исполненном, требовала, дабы „избегать случаев, чтобы не приводить людей в неволю (божественные слова!), разве крайняя необходимость к учинению того привлечет, и то не для собственной корысти, но для пользы государственной;

однако же, — говорит она, — и то едва не весьма ли редко бывает“.

„Законы, — продолжает она, —могут учредить нечто полезное для собственного рабов имущества“.

Также „весьма бы нужно было, — говорит она, — предписать помещикам законом, чтоб они с большим рассмотрением рас полагали свои поборы и проч.“.

Потом присовокупляет, что „земледелие не может процветать там, где никто не имеет ничего собственного“.

Вот черты, достойные чувствительного сердца премуд рой законодательницы! Вот истинное основание для здания гражданственного! Где нет собственности, там, конечно, не может быть и сей животворной деятельности, сей души общественного тела. Где нет собственности, там все постанов ления существуют только на одной бумаге. Где нет соб­ ственности, там круг общественных деяний едва движется, там все имеет вид изнеможенный, печальный, мертвенный Глава XI, § 253, стран. 97.

Глава XIII, § 261, стран. 98.

Глава XII, § 270, стран. 101.

Глава ХШ, § 295, стран. 110.

И, следовательно, несчастный. Наконец, там, где нет собствен­ ности, где никто не может безопасно наслаждаться плодами своих трудов, там самая причина соединения людей истреблена, там узел, долженствующий скреплять общество, уже разорван, и будущее, истекая из настоящего положения вещей, знаменует черную тучу, страшную бурю в себе заключающую.

Итак, самый важнейший предмет, долженствующий теперь занимать законодателя, есть тот, чтобы предписать законы, могу­ щие определить собственность земледельческого состояния, могущие защитить оную от насилий, словом: сделать оную неприкосновенною.

Когда таковые законы получат свое бытие, тогда только наступит настоящее время для внушения сему состоянию его прав, его обязанностей. Тогда только с успехом внушать ему можно будет пользы, от трудолюбия проистекающие;

тогда только надежным образом можно будет привязать земледельцев к земле, как к источнику их удовольствий и благосостояния. Тогда только с уверительностию приступить можно к их образованию, открыть им путь к истинному просвещению, долженствующему пролить на них целебный и благотворный свет свой, который не будет уже противоречить, но будет соответствовать пользам, от оного ожи даемым.

„Есть страны, — говорит великая Екатерина, — где во всяком погосте есть книги, правительством изданные, о земледелии, из которых каждый крестьянин может в своих недоумениях пользоваться наставлениями“.

Благополучные страны! почто не могу я сказать того же и о моем отечестве? Нет, Россия не в том еще находится положении.

Ибо там, где правительство печется о наставлении земледельцев в ремесле их, там, конечно, пеклось оно прежде об утверждении их собственности. „Сие основано на правиле весьма простом, — говорит сия премудрая монархиня, — ибо всякий человек имеет более попечения о своем собственном, нежели о том, что другому принадлежит, и никакого не прилагает старания о том, в чем опасаться может, что другой у него отнимет“.

Но как нет ничего возможного для такого государя, который, горя желанием добра, неусыпно печется о распространении оного;

для такого государя, который одними великими своими намерениями уже снискал себе бессмертие. Нет, для Алек сандра не может быть ничего невозможного. Сердце, которое бьется только для блага отечества, коего добродетельные свой ства изображает манифест от марта 5 числа 1803 года о поз Наказ, глава XIII, § 302, стран. 111.

Наказ, глава XIII, § 2У6, стран. 110.

волении крестьянам откупаться от своих помещиков, конечно найдет способы и к искоренению злоупотреблений власти по мещиков над их крестьянами и к утверждению и охранению собственности сих последних. <На сей конец за необходимое почитаю объяснить, что такое разумею я под собственностию и под правами на сию их собственность.

Соображаясь с настоящим положением вещей, рассудок, опыт, собственные наши законы и государственные постановления будут моими в сем случае руководителями.

„Прежде завоевания царств Казанского и Астраханского, — говорит Г. Болтин, — крестьяне в России были все вольные и могли переходить с места нз место по своему желанию.

Подати они платили тогда не с душ, не с дворов, не с имения, а с пашни;

имеющий во владении больше земли платил больше, и сам больше приобретал;

ленивец, обрабатывая меньше земли, меньше платил, меньше имел выгод и меньше мог удовлетворять свои прихоти. Земли принадлежали или короне, или дворянству;

поселившиеся на них должны были платить государю по установлению, а владельцу по условию. Не мог помещик от крестьян своих требовать или взыскивать ничего сверх условного или законом предписанного, или обычаем установленного, если не желал остаться без крестьян и без дохода. А дабы от безвременных переходов крестьян с места на место не было в сборе государственных податей недоимки и замешательства и в помещичьих работах остановки, узаконен был один срок в году, а именно в осень, о Юрьеве дне, для перехода их на другое место;

предписаны были правила, как им переходить и что помещику пожилого за двор платить. Холопи были также вольные люди и служили по кабале и по летной;

а рабами были только пленники и дети их;

а как и сии также под одним названием с первыми заключались, то в отличие одних от других первые назывались кабальными, то есть служащими по обязательству, а последние старинными, или полными холопами, то есть родовыми или кре постными. В состояние первых входили добровольно из вольных людей, как-то из чужестранцев, из мещан, из детей боярских и других чиносостояний, кроме крестьян, и, договорясь о плате, давали на себя записи, чтоб им служить до смерти того, кому они запись дали, или на несколько лет: первая называлась кабала, а последняя летная. Полного, или родового, холопа мог помещик продать, подарить, и в приданое аа дочерью отдать;

а кабальной холоп был крепок только тому, к кому он в холопство добровольно обязался, по смерти ж его паки становился свободен.

Чтоб истребить бродяг, тунеядцев и не хотящих быть по лезными членами отечеству, запрещено было помещикам брать вольных людей к себе в услужение без обязательства письмен ного и в судебном месте засвидетельствованного;

в противном случае ни в чем суда на таких людей помещикам давать было не велено, хотя бы такой человек, обокрав его, бежал: не держи без кабалы.

Разумели тогда, что вольность не на иной конец человеку дана, чтоб употреблять ее во благое и полезное отечеству и себе, что, промышляя о собственном благосостоянии, не должно забывать и того, чем каждый отечеству своему обязан. Тем, кой долг свой забывали, напоминал закон;

повиноваться же сему заставляла нужда. Вольный человек не мог иметь пропитания, не причисля себя к какому-либо государственному сословию;

а вошед в кото рое-нибудь из них, должен был подчинить себя и повинностям того общества, которого воспринял звание и учинился членом.

Всякое чиносостояние обязано было особенною должностию, службою, повинностию государству и своей собратии;

праздные люди, тунеядцы ни в котором терпимы не были.

Помещики, не довольны будучи сказанною властию над ка бальными холопами, стали их сравнивать с полными холопа ми;

но они, не хотя дать себя поработить, воспротивились такому помещиков своих притязанию и, собравшись, подали царю Василию Ивановичу Шуйскому челобитную, жалуяся на притеснение вольности их от помещиков. Царь Василий Ивано вич указом повелел, чтоб пленным только быть рабами, а холопам служить попрежнему, по кабале и по летной. В сем состоянии оставались холопи до подушной переписи, в коей они в равной окладе положены с крестьянами, как сказано будет ниже.

Паки обращуся к первой моей речи о крестьянах: как за прещен стал быть им переход с места на место, тогда всяк должен был остаться на том месте, где был поселен вечно, дети и потомки его. Поселенные на землях помещичьих ста ли быть крепки помещикам не сами по себе, как холопи, но по земле, не имея воли ее оставить. Запрещение перехода обратили владельцы в свою пользу и распространили власть свою над крестьянами;

стали принуждать их к платежу боль шего оброка и требовать от них работ излишних. Крестьяне, будучи связаны, не смели им отказать ни в том, ни в другом, чтоб не почтено было то за ослушание, противность, бунт;

понеже закон, отнявший у них волю перехода, не предписывал меры работ их и повинностей. Недоразумение пределов по мещичьей власти и крестьянского повиновения произвело вна чале многие споры, жалобы, возмущения;

но помещики, буду чи умнее и богатее, умели растолковать закон в свою пользу и сделать крестьян виноватыми. Однакоже, ниже в сие время имели помещики власть крестьян своих и кабальных холопей продавать, как скот, и пересаживать, как деревья, с места на место. Закон, воспрещающий делать крестьян холопами, чи нить сие воспрещал. Одним только сим различались крестьяне от рабов, что степению были выше скота и деревьев. Долго существовало сие различие, полагающее некоторого рода гра ницы помещичьей власти над крестьянами и сих преимущество над полными холопами. Крестьяне продавались, закладывались, в приданое отдавались, в наследие детям оставлялись (разумея о отчинах) не иначе, как с землею;

не смели еще отделять их от земли и продавать поодиночке. Над поместными крестьянами власть помещиков была еще меньше;

сих ни продать, ни заложить было не можно, понеже поместья даваны были вместо жалованья по смерть, а не потомственно и в собственность. Первый повод к продаже поодиночке подал владельцам набор рекрут с числа дворов, показал тем дорогу, что можно их отделять от земли и от семейств поодиночке. Указ, сравнивший поместья с отчинами, и вскоре потом последовавшая подушная перепись, которою и холопи, без различия кабальных от полных, поверстаны в оди накой оклад с крестьянами, утвердили владельческое притязание присвоить над теми и другими одинакой властительства право.

После сего стали холопей превращать в крестьян, а крестьян в холопей, отделять их от семейств и, наконец, продавать на вывод семьями и поодиночке. С того времени стали быть помещики таковыми ж властителями над имением и жизнию крестьян и холопей своих, каковыми по древнему закону были только над одними пленными. Нет закона, делающего лично крестьян по мещикам крепостными: обычай, мало-по-малу введенный, об ращать их в дворовых людей, прямо в противность уложенные статьи о нем, и под названием дворовых продавать их поодиночке, сначала был терпим, послабляем, превратно толкуем, обратился, наконец, чрез долговременное употребление в закон.

...Как крестьянин без помещика, так вольный человек без собственности быть не может. Собственность есть принад лежность свободы, так как подчинение есть относительность ко власти, к начальству. Хотя старинные наши крестьяне были и свободны, однакож помещиков имели. Вольны они были по состоянию, а крестьянами назывались по чиноссстоянию, по званию своему. По праву свободы своея могли переходить с места на место, а по долгу звания своего обязаны были подчинением, повинностию, платежом некоторого оброка тому, на чьей земле они сидели. Земли все были и суть государ ственные или владельческие: поселенный на государственной земле помещик есть государь. Не было таких земель, на ко торых бы поселенные исключены были от платежа подати поземельные. Крестьяне по праву вольности имели собствен ность такого ж рода, каковую имеют ныне государственные крестьяне;

оная состоит в движимом имении, в котором они полную и независимую ни от кого власть имеют. Заплатуя зако ном постановленное, все приобретаемое трудами их остававалось в приращение их собственности. Земля была собственностию владельческою, а плоды трудов и промыслов — собственностию крестьянскою. Собственность и того и другого охраняема была законом: крестьянин не мог отойти прежде положенного срока и не заплатя предписанного законом за пожилое и владенное;

а помещик не мог ни лишнего с него взять, ни удержать у себя против воли. Довольно сказанного в показание, что старинные русские крестьяне, будучи вольными, имели владельцев и имели собственность, не имев земли;

помещики владели крестьянами, не имев власти учинить их невольниками;

получали с них оброки, не могучи их грабить.

...Крестьянин и холоп были тогда два чиносостояния, различные одно от другого во всех их относительностях;

некоторые из них после уничтожалися, а прочие и поныне существуют. В старину главное различие между холопов и крестьян состояло в том, что первые были невольники (разумея полных холопей) и податей никаких не платили. Различия, существующие поднесь, суть:

дворовые люди дворов не имеют, в земледелии и промыслах не упражняются, живут неотлучно при своих господах, исправляют всякие их работы, должности, дела;

питаются, одеваются, содержатся от помещика.

...Под названием численных людей не холопы, а крестьяне разумелись. Завели числение делать татары. Баскаки их всех тех, кои жили домами, имели земли, промыслы, доходы, переписав обложили податью, и по причине сего их исчисления и податью обложения стали называть их численными людьми. Не имеющие домов, промыслов, собственности, каковы суть рабы, в перепись сию не входили, никаких податей не платили и о числе их было неизвестно;

следовательно, и численными называться не могли.

Ходили на войну с помещиками холопи их токмо для охранения их и услуги им;

а с численных людей, то есть с крестьян, брали в службу со ста дворов по человеку, в полном доспехе, на их жалованье и содержании. По причине вольного крестьян с места на место перехода должно было делать им перепись ежегодно.

По переписным книгам известно было, сколько в котором уезде крестьян;

следовательно, известно было и сколько с которого уезда должно выйти людей на службу, которые и собирались на сборное место в срок, по наряду. Дворяне все без исключения должны были выходить на службу, и который на срок не явится, тех в списках писали в нетех и после за то лишали их поместьев.

Сколько должно было иметь помещику при себе холопей, о сем узаконения не было;

каждый брал с собою столько, сколько мог, или сколько хотел: зависело сие от их достатка и воли.

Холопы наши на войне при своих помещиках ту же отправляли должность, что при древних рыцарях их щитоносцы-cuyег,ы. У бояр должность сию отправляли их знакомцы и дети боярские:

первые обыкновенно были дворяне, а последние вольные люди, между коих были также и беспоместные дворяне и князья.

Не ясно ли из сего всякий видеть может, сколь государственные постановления, существовавшие во времена предков наших, по сему предмету были превосходны. Как ценили они человечество, как защищали собственность и охраняли безопасность гражданина;

как холоп, крестьянин, владелец уравнены были в законе, как наблюдаемы были права каждого из них, как закон поддерживал равновесие во взаимных обязанностях сих сословий и, наконец, как сохранялся порядок во всех частях. Прекраснейшие поста новления! вы изменились со временами, вам последовали дру гие, кои не токмо не приносят чести просвещенному нашему веку, но унижают человечество. Ужели предосудительно будет обратиться к первоначальному источнику и почерпнуть из него законы, которые некогда составляли блаженство русского народа и которых он теперь лишен? В России государь есть законодатель:

он все может, чего ни пожелает;

и какой монарх находил пре пятствия к соделанию добра? Снять оковы с народа, возвратить людей человечеству, граждан государству есть такое благодеяние, которое делает царей бессмертными, уподобляет их божеству и налагает дань благодарности на потомство, которое в замену их тронов воздвигает им жертвенники.

Ежели мы состояние крестьян настоящих сравним с состоя нием наших старинных, то какое разительное между ними найдем различие! Те были вольны, а наши рабы, те имели собственность, а наши не имеют оной, потому что закон ее не охраняет;

те имели права свои, а наши лишены их. Со гласен я, что состояние некоторых из них, принадлежащих добросовестным и справедливость любящим владельцам, не так худо;

что они довольны судьбою своею в сравнении себя с другими, забывают свою неволю и благословляют своих помещиков. Но зато какое множество есть таких, которые находятся в самом бедственном состоянии, в отчаянии влачат дни свои и проклинают жизнь свою и своих господ. [Исправить сие зло и возвратить земледельцу его достоинство состоит во власти правительства. Владельцы! позвольте мне спросить вас:

справедливо ли предавать труды, попечения, судьбу крестьян ужасной неизвестности, повсеминутному страху лишения своих приобретений? Скажите, не для того ли мы живем в Точнее: конюшие. Ред.

обществе, чтоб друг другу доставлять взаимную помощь, взаим ную безопасность, взаимный покой и счастие? Взгляните на себя;

вы увидите, что они такие же люди, как и вы;

и когда вы ропщете против оказываемой вам несправедливости, когда вы готовы мстить покусившемуся на вашу собственность и когда плоды трудов ваших почитаете неотъемлемым вашим приобретением, то ужели достойны осуждения крестьяне, имеющие одинакие с вами от природы чувства, когда жалуются на жестокость некоторых бесчеловечных владельцев, вопиют против несправедливости, отъемлющей у них, сверх наложенной на них подати, плоды труднейших работ их и промыслов?] Все сие доказывает, что собственность столь же для земледельцев необходима, сколько ее почитают для себя необходимою помещики;

что без нее законы не могут иметь основания, следовательно и приступать к составлению их, не утвердя оной, было бы напрасно. Наконец, признавши собственность, нельзя уже лишить крестьян и прав, с нею сопряженных. Итак, рассмотрим, в чем состоять должно и то и другое?

Помещичьи крестьяне в таком находятся теперь положении, что они никакой не имеют собственности, выключая вели чайших трудов их, прилагаемых ими на приобретение вещей, которых при всем том не могут назвать своими, потому что сами, будучи господскою собственностию, нисколько в себе не уверены. Сие ужасное злоупотребление власти помещиков над их крестьянами, [сия непомерная над ними помещиков власть, сие рабство, в котором они их содержат,] сей бесчеловечный торг, который они ими производят, столько унижают Россию пред всеми европейскими державами, что без душевного прискорбия нельзя произнести сей истины. Горестно, весьма горестно для россиянина, свое отечество любящего, видеть в нем дела, совершающиеся только в отечестве негров, коих, однакож, несчастную участь просвещенная Англия, несмотря на прибыльный ими торг, лучше желает облегчить, лучше желает лишиться всех получаемых ею чрез то выгод, нежели итти против природы, противу прав человечества, столько ею почитаемых и приемлемых ею в основание всех ее постановлений. Вот поистине поступок, которым Англия приобретет бессмертную славу и который в летописях мира сохранится в пример человеколюбия.

Равномерно встревожилась чувствительность внимательного ко всему монарха нашего, увидя, что наряду с животными и люди публиковались в продажу. Мгновенно истребил он сей гнусный обычай, недостойный его царствования. Россия! каков быть должен для тебя полдень сего царствования, когда заря его так прекрасна!

Взятое в прямые скобки было вычеркнуто цензором. Ред.

Собственность, будучи двух родов, движимая и недвижимая, не в малое приводила политиков затруднение, когда рассуждали, какую собственность следовало бы дать крестьянам, не имеющим никакой? Я с моей стороны желал бы, соображаясь с настоящими обстоятельствами, чтобы господские крестьяне имели хотя движимую собственность на таком основании, дабы, платя помещикам на них положенное, могли они уже совершенно по своей воле, без страха, располагать ею и были уверены, что уже никто у них оной отъять не может. Следовательно, сия собственность не только должна быть наследственна и неприкосновенна, но помещик не должен нисколько притеснять крестьян своих в тех приобретениях, которые они вновь сделать пожелают. В обеспечение сего нужно непременно дать крестьянам возможность к сбережению сей своей собственности, и сия возможность есть то право, посредством которого крестьянин не только в случае насилия, делаемого ему его господином в его имении, может прибегнуть к законам и требовать их защиты, но которое простираться должно и на все то, чего требуют от них помещики противно законам, и также на все бесчеловечные поступки, которые они от некоторых несправедливым образом претерпевают. Добрые и честные владельцы не должны огорчаться сим. Законы учреждаются не для добрых, ибо если бы все люди бы[ли] добры и честны, тогда бы вовсе не было надобности в законах, единственно необходимых для обуздания людей неблагонамеренных и злых. Вот что разумею я под собственностию крестьянскою и правами крестьян на сию их собственность. Положивши таким образом начало оной, сколь, впрочем, оно ни недостаточно и ограничено, со всем тем впоследствии произведет великую пользу. За первым шагом последует другой. Мудрые поста новления и время распространят сие начало, которое при самом появлении своем прогонит уныние из жилищ земледель ческих, бодрость оживит души крестьян, трудолюбие возбудит На заданный в 1766 г. от Вольного Экономического Общества вопрос: что по­ лезнее для общества, чтоб крестьянин имел, в собственность землю или только движи­ мое имение;

и сколь далеко его права на то или другое имение простираться должны?

Г. Беарде де-ла-Бей, доктор прав церковных и гражданских в Ахене, прислал в от вет на оный сочинение, которое сим обществом удостоено награды, состоящей в 100 червонных и золотой медали, и которое действительно заключает в себе все, что только глубокие сведения, основательные рассуждения и любовь к человечес тву, изображенные в приятном слоге, произвести могут. Смотри труды Вольного Экономического Общества, 1768 год, часть VIII.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.