WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |

«П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы Андрей ПЛАТОНОВ ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ IM WERDEN VERLAG МОСКВА МЮНХЕН 2004 Тексты печатаются по изданиям: ...»

-- [ Страница 3 ] --

Занавес Конец 1932 – Ф. Человеков ЛЕПЯЩИЙ УЛЫБКУ (Драма в 7 действиях с эпиграфом) В моей новой пьесе «Улыбка Джиоконды» я пытаюсь уйти от публицистики. Тема пьесы — искусство. Герой пьесы — скульптор, который «лепит улыбку», но встречает трудности в подыскании натуры. Скульптор ожидает приезда своей жены из двухлетней экспедиции, он ждет от жены при встрече той улыбки, которая ему будет нужна «как натура». Жена приезжает, но не улыбается. … Он разбивает начатую скульптуру. Через несколько месяцев после этого случая скульптор — его имя Леонид Кедров — встречает свою жену со своим же другом, ее новым мужем. И здесь он видит на ее лице то, чего ему не хватало в его искусстве, — улыбку. Он понимает эту улыбку и чувствует, что он обязан возобновить работу и как художник воспроизвести эту улыбку, предназначенную для другого.

В. Соловьев («Советское искусство», № 40).

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Скульптор (Леонид Кедров, конечно: благородное, благозвучное и могущественное имя).

Его жена (научная, опытная женщина, член какой-то гносеологической экспедиции).

Его друг (творчески растущий писатель-очеркист).

Кухарка скульптора.

1-е ДЕЙСТВИЕ РАЗЛУКА Кедров.

Итак, прощай, подруга моего искусства, — Офелия, о нимфа, Ты помяни меня в предгорьях Копет-Дага… Жена.

Прощай, мой львенок, рыжий, русый, — Мой Микель-Анджело любимый, Твори, дерзай, В твоих руках священна глина с влагой!

Не объедайся, не болтай И женщин не люби меня помимо.

Кедров.

Как я привык питаться, спать, любить нормально!

Пищеваренье выйдет вон, когда тебя со мной не будет.

Но я надуюсь всей душой, творить я буду гениально… А утром, в полдень, кто меня разбудит?!

Жена.

Привыкнешь просыпаться сам… О, Леонид, побудь же, наконец, социалистом!

Произведением же надо отплатить большевикам.

Нельзя же жить таким вот публицистом!

Кедров.

Ах, публицистика, газетное, отраслевое — Хлебозакупка и дожди — не помню что такое.

Но все равно, я больше им не буду!

Жена.

Кем — им? Закупкой и дождем?..

О, дар мой божий, как тебя забуду!

Не обнимай меня так сильно: больно!

Кедров.

Я ведь нечаянно, невольно, — Твоей фигуры очерк Мы еще раз сейчас возьмем!

Жена.

Кто — вы?

Кедров.

Искусство ваянья И я!

Жена.

Я не привыкла спать втроем.

Кедров.

Ну, хорошо! Искусство обойдем, Искусству про любовь я устно расскажу потом.

Теперь остались мы вдвоем… Жена.

Другое дело, Если тебе не надоело.

Однако, Леонид, ведь я же уезжаю… Ну, не спеши, ведь это же порок!

Кедров.

Таких пороков я не знаю:

Перед разлукою сладки пороки впрок!

2-е ДЕЙСТВИЕ ОРГАНИЗАЦИЯ МИРОВОЗЗРЕНИЯ Жена уехала в дальнюю, долгую экспедицию.

Кедров.

Я в одиночестве науки прочитал, И все понятно сразу стало.

Не знал я, например, что радио — металл, Что гуано — лишь птичье кало… Я думал гуано — роскошное манто!

Но все равно, из гуано Наука скоро сделает пальто.

Все состоит из водорода, Или из прочих темных пустяков, Которые психуют как-то там (Они же ведь природа, Им деться некуда — закон таков!).

Но вот что мило мне:

Я скоро буду вечен!

Сейчас вся медицина в творческом огне, От смерти человек теперь почти излечен!

Бессмертья накануне мы, — Не вышло бы лишь в мире давки, — Ведь ясно — все проблемы решены, Осталась родинка да бородавка!

(Ученые немного смущены, Что не дается им как раз лишь бородавка, Тогда решили, кажется, лечить ее булавкой).

Блаженство наша жизнь, почти — игра!

Ну, что ж! Ведь таково эпохи назначенье, Уже давно, давно была пора… Кухарка (входит).

Вы кушать будете?

Кедров.

Прочь, профсоюза измышленье!

Скульптор случайно ошибся: металл — не радио, а радий.

(Кухарка исчезает).

Кедров (враз одумывается и кричит):

Давай! Вернись! О нимфа, заряди пророка!

Кухарка (издали).

Теперь не дам!

Довольно жрать с утра без срока!

3-е ДЕЙСТВИЕ ИЗМЕНА Предгорья Копет-Дага. Растут маки на площади в 98 кв. км.

Жена Кедрова и друг Кедрова — очеркист.

Жена Кедрова.

Не надо! Я боюсь… Друг Кедрова.

Кого? Супруга? Чтоб… Жена.

Нет! Закона об… 4-е ДЕЙСТВИЕ ТВОРЧЕСТВО Кедров.

Ну, надо наконец творить, Спасибо — наступил дурацкий промежуток:

И денег нет, и некого любить, Не для меня теперь С водой тачанки и пивные будки!

(К зрителю).

Спасибо, автор у меня — наивный элемент, Спасибо, что добра страна моя родная, — Ведь я для них фигура, творческий момент, Для них душа моя несчастная — святая.

В трех актах первых — это было так:

Любовь я показал к жене своей неверной, Науку трактовал, как искренний дурак, — Но глупость — это что! — Лишь красота была бы неизменной!..

Так вот, товарищи, сейчас пора лепить Из гипса или глины вдохновенье.

Ну, что ж! Хоть я умен, а тоже надо жить И торговать счастливым заблужденьем.

Чего б придумать мне? Премудрость — жанр не мой!

Ну, танец комсомолок! Нет, старо!

Мне надо, чтобы четко жил мой минерал немой.

А то опять укажут — вот Изваян еще раз очередной урод.

Эмоцию! Эмоцию мне надо, Эмоцию — тончайшую надстройку Над прахом, мудростью и тяжестью земной!..

Насмешку, что ль, над старым миром — гадом?

Не тонко что-то!.. Иль просто свой народ родной?

Нет, тяжело, работа велика!..

Тогда возьмем улыбку — просто пустяки:

Отчетливую радость социальной Джиоконды!

Вот это да! Здесь мысли глубочайшая река.

Никто не скажет, что намеренья художника мелки.

Что он способен ощущать лишь ваянье Росконда!..

Но где улыбку взять готовой?

Не буду же работать я из собственной души?..

В младенчестве порыться, что ль, или в молодости новой?

Иль в глубине страны, в какой-нибудь светлеющей тиши?

Так много радости в стране, Но ведь не это нужно мне:

Меня не восхитишь улыбкою обычной, Хочу загадочной, дразнящей, эротичной!..

Пойду искать сейчас в натуре морду.

Не все же дурочки имеют Мировоззрение суровым!

5-е ДЕЙСТВИЕ ТЩЕТА Кедров ищет в натуре готовую начисто, не допускающую кривотолков улыбку Джиоконды;

жизнь его наполняется приключениями, но все наличные улыбки он забраковал и возвратился домой безуспешно, исполнившись творческой горечи. К тому же времени гносеологическая экспедиция в предгорьях Копет-Дага закончила свои работы всемирного значения, и жена Кедрова близка к возвращению.

6-е ДЕЙСТВИЕ ОТЧАЯНИЕ Кедров.

Нет ничего! У нас в стране хохочут, А Джиоконды — нет ее!

Вот женщина: допустим, что ее щекочут, Она ж должна быть рада, а говорит, что ничего.

Я сам улыбку много раз организовал, Путем щекотки, иль просто так, всерьез, Но нужной мне улыбки не видал.

Тогда пошел я по дороге слез… И что ж! Я плачу, а они мне верят И тоже слезы льют в пустое место, — Улыбкой Джиоконды их душу не измерить.

Ужли ж им радость возрожденья неизвестна?!

Однако встретил я одну великую девицу, Но с той лишь надо мужество лепить… Я, как обычно, ей про то, что в юности ей снится, Она же мне дала в лицо рукой и не велела говорить.

7-е ДЕЙСТВИЕ ОТКРЫТИЕ УЛЫБКИ Кедров идет по улице. Жена его идет под руку с другом Кедрова — очеркистом (он теперь также занимается малыми формами и сценариями). Они уже давно в Москве, Кедров останавливается в удивлении: жену он видит первый раз после разлуки.

Кедров.

Уже? Скажите мне ответ!

Друг.

Организованно вполне! Привет!

(Любовники проходят дальше. Удалившись, жена Кедрова оборачивается и улыбается бывшему мужу, будучи неглупой и вежливой женщиной).

Кедров (пораженный).

Стой! Обожди — и повтори улыбку:

Ты — Джиоконда, стерва, я тебя искал!

Жена (издали).

Пускай! Я стерва, нимфа, просто рыбка, — Неужли ты моей улыбки не видал?

Кедров.

Ты не стыдись — ведь ваше дело чисто.

Ну, что ж, ты любишь очеркиста, Я — ваятель — оставлен в стороне… Жена.

Я улыбнусь тебе во сне!

Кедров (вдохновенно).

О, радио! О, птичье гуано!

Искусство свыше нам дано!..

Улыбку я твою народу передам — Восполнится последняя народная нужда!

Занавес. Конец.

ГОЛОС ОТЦА Пьеса в одном действии Действующие лица:

Яков Бывший служащий Милиционер Кладбище. Железная низкая решетка. За решеткой — у изголовья могилы — вертикально поставленный тесаный камень, с надписью: «Александр Спиридонович Титов. Инженер. Продолжатель дела Уатта и Дизеля. Скончался в 1925 году, жития его было 38 лет и 3 месяца. Мир праху твоему, великий труженик для облегчения участи людей».

У могилы — старое дерево. На могиле несколько жалких жестяных цветов, издавна оставленных здесь. На втором плане видны такие же надмогильные камни и деревья.

Вечернее время. Кладбище пусто.

Появляется Яков, юноша лет девятнадцати-двадцати. Он входит за решетку, на могилу отца.

Молчание.

(В дальнейшем идет диалог между сыном, Яковом, и отцом его, говорящим через сердце Якова, — голосом, однако, того же сына;

т. е. Яков говорит, спрашивает и отвечает сам себе;

но в голосе сына и отца есть все же разница, хотя эти два голоса и принадлежат одному реальному человеку — Якову, и «Голос отца» по существу голос того же Якова. Играть на сцене «голос отца» другому актеру не следует, потому что это будет грубой художественной ошибкой, которая придаст сцене мистический оттенок, тогда как эта сцена должна быть совершенно реалистической! Впрочем, «Голос отца» как раз следует играть другому актеру).

ЯКОВ. Отец, зачем ты умер?.. Зачем ты лежишь здесь один в могиле?.. Все равно ведь я люблю тебя!

Краткое молчание.

ГОЛОС ОТЦА. Меня здесь нет, дорогой мой. Могила под тобой пуста.

ЯКОВ. А где же ты? — Я к тебе пришел...

ГОЛОС ОТЦА. В могиле никого нет — в ней земля, и что в нее входит — тоже становится землей. Но земля обращается в цветы и в деревья — и уходит через них на свет из темноты могил.

ЯКОВ. Но где же ты теперь, отец?

ГОЛОС ОТЦА. Я в твоем сердце и в твоем воспоминании, — больше меня нигде нет.

И ты — моя жизнь и надежда, а без тебя я ничтожней того праха, который лежит под этим могильным камнем, без тебя я мертв навсегда и не помню, что был живым.

ЯКОВ. Папа, а как ты будешь жить, если я тоже умру когда-нибудь, как ты?

ГОЛОС ОТЦА. Тогда я исчезну вместе с тобою. Без тебя я существовать не могу.

ЯКОВ. Но я часто забываю тебя, отец, и мое сердце бывает пустым, — где ты тогда живешь?

ГОЛОС ОТЦА. Я живу тогда в твоем забвении и ожидаю твоего воспоминания обо мне.

Краткое молчание.

ЯКОВ. Папа. А зачем тебе еще жить, когда ты уже умер? Раз ты умер, больше тебе ничего не надо... Значит ты опять хочешь жить?

ГОЛОС ОТЦА. Нет, жизнь моя окончена. Больше я жить не могу и не буду, — я умер. Но я хочу остаться в тебе памятью и слабым теплом, чтобы ты думал иногда обо мне и утешался, когда тебе бывает трудно.

ЯКОВ. А зачем тебе так жить, — тебе разве нужно?

ГОЛОС ОТЦА. Мне ничего не надо... Но я хочу сберечь тебя от горя, от ненужного отчаяния и от ранней гибели, — от всех бедствий жизни, которые с тобой могут случиться.

Поэтому я живу тебе на помощь.

ЯКОВ. Ты живешь не сам для себя, ты из-за меня?..

ГОЛОС ОТЦА. Я ради тебя томлюсь, чтобы ты не изменил мне.

ЯКОВ. Папа, как же я могу изменить тебе? Ты уже умер, а я жив.

ГОЛОС ОТЦА. Это верно. Но ты можешь мне изменить, и твоя измена будет самой страшной для меня, потому что я мертв и беспомощен, я уже не могу бороться, я лишь слабый свет в тебе.

ЯКОВ. Я чувствую тебя, я знаю этот далекий смутный свет, когда думаю и тоскую о тебе... Но я не могу тебе изменить.

ГОЛОС ОТЦА. Нет можешь.

ЯКОВ. Почему, отец?

ГОЛОС ОТЦА. Посмотри вокруг себя. Здесь одни могилы. И в них люди. Все они, — и тот, кто умер уже старым и кто молодым, — все они умерли, не узнав истинной жизни. Все они — мертвые, что лежат в этой земле под тобою, умерли не потому, что тело их утомилось от счастья, а ум от истины и сердце от славы жизни. Не потому. Нет, мы не знали ни счастья, ни истины, ни простого удовлетворения от своей работы и от своих страданий. Но мы тоже хотели создать великий мир благородного человечества, и мы чувствовали себя достойными его. Мы спешили работать, мы воевали, мучились и болели, мы устали и умерли...

ЯКОВ. Я все знаю это, папа...

ГОЛОС ОТЦА. Мы верили в прекрасную душу человека. Мы жили на свете как больные, как в бреду. Мы собирались друг с другом и согревались один от другого. Жили мы или нет? Я уже не помню. Все прошло слишком быстро, как в детском сновидении, я помню лишь свою муку, однако и ее теперь забыл и простил... Но мы сделали кое-что в жизни: мало, но сделали. Мы верили в лучшего человека, — не в самих себя, но в будущего человека, ради которого можно вынести любое мученье. И мы передаем вам, своим детям, эту надежду, больше нам некому ее передать. А вы не должны изменить нам. А если и вы нам измените, тогда сравняйте наши могилы.

ЯКОВ (улыбаясь). Папа. Ты умер давно. Ты не знаешь, что теперь на свете. Твоя работа по экономии топлива в машинах сберегла миллионы тонн мазута, и мама получает пенсию.

Если бы ты был живым, ты был бы счастливым...

ГОЛОС ОТЦА. Не знаю, был бы я счастливым... Твоя мать говорила наверно тебе, как это было трудно сделать — мало сжигать топлива и получать много энергии... Нет, сделать это было легко, даже весело. Я хочу сказать, что не природа враг человека, — разгадать ее, использовать ее свойства на добро для человека нетрудно. Но как было мне мучительно доказывать людям, где их выгода, как трудно облегчить участь людей! Я в тюрьме сидел за это.

ЯКОВ. Кто же враг человеку?

ГОЛОС ОТЦА. Другой человек.

ЯКОВ. А кто друг?

ГОЛОС ОТЦА. Тоже человек. Вот в чем тягость и печаль жизни. Если бы против людей стояла одна природа, тогда бы осталась одна простая и легкая задача.

ЯКОВ. Мама мне говорила, как тебе было тяжело работать. Я это знаю.

ГОЛОС ОТЦА. Я был идеалистом. Я думал, что людям будет лучше, если на одну лошадиную силу в час потребуется всего полтораста граммов мазута.

ЯКОВ. Людям стало лучше, ты думал правильно.

ГОЛОС ОТЦА. Не знаю, как у вас теперь. Но я знаю, что я думал неправильно, я ошибался. В руках зверя и негодяя самая высокая техника будет лишь оружием против человека.

ЯКОВ (в волнении). Ты прав, отец! Так делают теперь враги людей, но мы их раздавим, потому что самая лучшая техника — это высший человек, а высший человек живет у нас, в Советском Союзе.

ГОЛОС ОТЦА. Откуда ты это узнал?.. Высший прекрасный человек – вот в чем тайна, которую мы не могли открыть — и поэтому мы умерли в тоске.

ЯКОВ. Я научился этому у Сталина.

ГОЛОС ОТЦА. В чем его учение?

ЯКОВ. Я еще сам не научился всему его учению. Но я знаю, что Сталин учит всех людей быть верными детьми своих отцов, он велит никогда не изменять тому, что было в отцах высшим и человеческим, он хочет сделать героическую душу человека законом всей земли. Он сам ученик Маркса и Ленина.

Краткое молчание.

ГОЛОС ОТЦА. Мой отец родил меня и велел быть только добрым и терпеливым. А я хотел, чтобы ты стал знающим и смелым. Но ты должен теперь стать мудрым и счастливым.

Ты должен быть моим идеалом! Но кто поможет тебе быть таким человеком, и будет ли это так? — Ведь я, твой отец, мертв и бессилен...

ЯКОВ (Встает на ноги). Так будет, отец! Если даже мне придется бороться со всем миром, — если люди устанут, озвереют, одичают и в злобе вопьются друг в друга, если они позабудут свой смысл в жизни, — я один встану против них всех, я один буду защищать тебя, Сталина и самого себя!

ГОЛОС ОТЦА. Ты погибнешь тогда, мой мальчик.

ЯКОВ. Но ведь ты тоже погиб!.. Что туг страшного — умереть? Посмотри — сколько лежит вас, мертвых, здесь! Вы ведь все вытерпели смерть.

ГОЛОС ОТЦА. Умереть не страшно. Ты не бойся смерти: это не больно.

ЯКОВ. Я знаю.

ГОЛОС ОТЦА. Ты не знаешь, ты еще не умирал.

ЯКОВ. А я все равно знаю, потому что не боюсь смерти.

ГОЛОС ОТЦА. Ты прав, мой сын. Я люблю тебя сейчас еще больше... Уходи с моей могилы и живи, я буду теперь навсегда мертвым и спокойным. Ты не изменишь мне никогда, и в этом будет моя вечная жизнь.

ЯКОВ. Спи, отец, вечно в земле. Прощай.

Яков склоняется к могиле и целует землю.

В это время на соседней могиле появляется человек — бывший служащий стройразбортреста;

этот служащий слегка подкапывает надмогильный камень лопатой, сворачивает камень и кладет его на землю;

затем он раскачивает железную решетку-ограду. Яков молча наблюдает за этим служащим.

Служащий оставляет решетку соседней могилы, перелезает на могилу отца Якова и начинает подкапывать лопатой надмогильный камень-памятник.

ЯКОВ. Брось лопату! Что ты делаешь? Здесь мой отец лежит!

СЛУЖАЩИЙ. Тут покойник. Я его не достану, он мне ни к чему.

ЯКОВ. Зачем вы это делаете?

СЛУЖАЩИЙ. Так велели. Камень и железо в утиль, дерева на корчевку, могилы сравнять в ничто, а сверху потом парк устроят — карусели, фруктовая вода, на баянах заиграют, девки придут и лодыри с ними — на отдых, и ты приходи тогда, — чего на могиле торчишь? — а сейчас ступай отсюда прочь, дай нам управиться!

ЯКОВ (в недоумении). А зачем на кладбище парк культуры устраивать? Кругом же пустая степь, там свежая земля!.. Там и надо парк делать.

СЛУЖАЩИЙ (Трудясь с лопатой). Стало быть, что вот как раз так надобно, что именно тут. Там в степи неинтересно, там взять нечего, а тут — и железо, и камень, и дерева, и венки из жести, — всякий инвентарь.

ЯКОВ. Ну и что ж такое, что железо! А оно ведь ржавое все, а камни ничего не стоят, а деревья — на дрова только, они старые и кривые...

СЛУЖАЩИЙ. А все-таки нашему царству-государству и тут доход... Чего тут железу и каменьям зря находиться! Покойники в земле давно сопрели, родня их — какая выросла, какая сама скончалась, — и уж считай, что про мертвых забыла...

ЯКОВ. А я не забыл вот!..

СЛУЖАЩИЙ. Ну ладно — не забыл! Памятливый какой! — дай кладбище уберем, и ты все позабудешь: места тогда, где сейчас стоишь, не найдешь: тут ферверок будет иль квас по кружке отпускать — от жажды... А родня покойников, которая жива еще, сама придет плясать сюда, — кому тут плакать, кого помнить!.. Понял теперь?

ЯКОВ (удивленно). Нет!

СЛУЖАЩИЙ. Потом поймешь, когда привыкнешь — не враз!.. (Ворочает надмогильный камень, слабо сдвигая его с места). Ишь ты, дьявол, неподатливый какой.

Смешно и забавно тут будет! Мороженое, компот в чашках, двор смеха в загородке. Я в Туле бывал и все видел. И тут же силомер и труба — на звезды глядеть: где, что и как там, отчего все произошло и куда потом денется;

оказывается, мы все из тумана явились — так выходит по науке, — да пускай из тумана, нам одинаково!.. А дальше (Служащий оставил на время работу и жестикулирует, полный воображения будущего), дальше — вон видишь где — буфет откроют: харчи, напитки, вафли, изюм, простокваша, блины, — что хочешь! Тут целый парад красоты будет, тут прелесть что такое начнется! А ты что стоишь? Говори — хорошо ведь получится?

ЯКОВ (Заслушавшись — в изумлении). Хорошо.

СЛУЖАЩИЙ (Принимаясь за работу). А камень этот в фундамент пойдет, железо в переплавку, — глядь и фабрика новая стоит. Ну конечно, если сырья не хватит, то она работать не будет. Неважно — мы подождем и потерпим... (Валяет на землю надмогильный камень).

А я здесь силомером буду заведовать, либо конфеты в бумажки заворачивать — легкая чистая работа! Туда-сюда, и день прошел, и не уморился, и деньги заработал, и сыт по горло:

везде же знакомство: и на кухне, и в буфете — где пирожок возьмешь, где жамку, где щей похлебаешь... Так и жизнь проживешь — незаметно, а приятно, в полный аппетит, культурно, с удовольствием! (Поет и приплясывает). Ту-ру-ру-ру, ту-ру-ру!.. (Останавливается). Чего же еще надо? — Ничего. Достаточно.

ЯКОВ (Ожесточившись). Пошел прочь отсюда!

СЛУЖАЩИЙ. Чего?

ЯКОВ. Ничего. Достаточно. Прочь отсюда — с могилы моего отца!

Яков выхватывает лопату из рук служащего и бросает ее в сторону.

СЛУЖАЩИЙ. Не трожь мой инвентарь. Ответишь!

Он вынимает из бокового наружного кармана свисток — и свистит в него, вращаясь во все стороны.

Тогда Яков берет этого человека поперек — и кидает его вон через железную ограду вместе со свистком, не перестающим свистеть. Исчезнув со сцены, человек со свистком свистит еще некоторое время, потом умолкает.

Яков один.

ЯКОВ (В землю). Отец!

Молчание.

ЯКОВ. Я буду жить один — ради вас всех, мертвых.

В земле — молчание.

Проходит милиционер.

МИЛИЦИОНЕР. Кто здесь сигналы подавал?

ЯКОВ (в сторону исчезнувшего служащего). Вон тот человек. Он здесь сначала могилы хотел сравнять с землей, а потом в свисток засвистел.

Милиционер уходит и возвращается обратно со Служащим.

МИЛИЦИОНЕР (к Служащему). Это вы тут памятники валяли навзничь?

СЛУЖАЩИЙ. Это мы. Это мы ради культуры, товарищ начальник. Мы сперва разбираем все негодное, собираем сырье, а затем уж строим.

МИЛИЦИОНЕР. Вон как. А это не вы в пригородном районе кузницу сломали, а из кузницы баню построили? А потом увидели, что кузница тоже нужна, тогда разобрали баню и опять построили кузницу? И так разбирали и строили, — то баню, то кузницу, — пока весь материал у вас не истратился в промежутках, и тогда бросили строить — не из чего стало. Это вы были, ваша организация?

СЛУЖАЩИЙ. Все может быть, товарищ начальник: это мы. Мы любим строить красоту и пользу из утиля!

ЯКОВ (к Служащему). Кто вы такой — дурак или вредитель?

СЛУЖАЩИЙ. Дураков нету, товарищ родственник покойного, — есть пережитки сознания капиталистического периода в головах отдельных частных граждан, а это не вредительство. Это не считается. Не сметь клеветать на меня! А то ответишь. Вы сами ударили меня недавно моим больным телом о землю.

МИЛИЦИОНЕР. Свидетелей не было, доказать нельзя... Кто вам поручил разрушать кладбище?

СЛУЖАЩИЙ. Не разрушать, а постепенно, исподволь подготавливать его территорию на предмет будущей утилизации под парк культуры, искусств и отдыха, где бы люди, отдыхая, приобретали себе неутомимость.

МИЛИЦИОНЕР. Кто вас заставил это делать? Ваше учреждение?

СЛУЖАЩИЙ. Отнюдь нет, товарищ начальник...

МИЛИЦИОНЕР. Я не начальник...

СЛУЖАЩИЙ Я вижу по вашим способностям, что вы не простой милиционер, нечет вводить меня кажущееся заблуждение. Стыдно, товарищ милиционер... Я сейчас временно нигде не служу и директив не получаю, — я вроде как в отпуске, но я сорганизовал местную общественность своего треста — с целью проявить инициативу, так как я не устал. И наша общественность поручила мне озаботиться обследованием кладбища, а также нежилых оврагов и пустошей — для вышеуказанной цели....

МИЛИЦИОНЕР. Сколько у вас общественности?

СЛУЖАЩИЙ. Инициативной общественности по данному вопросу у нас двое, а я из них самый первый. Мы постановили между собой украсить наш город.

МИЛИЦИОНЕР. Хорошо. Завтра вы посадите живые цветы на этих могилах своими силами и за свой счет. А сейчас — подымите все памятники, которые вы повалили, и оправьте могилы, которые вы топтали. [А то я вас арестую! Здесь есть человек — он любит своего отца.

Кто любит отца, тот любит всех нас, тот любит родину. А вы оскорбили этого человека. (К Якову). Простите меня, что я медлю!].

СЛУЖАЩИЙ (С полным, мгновенным усердием). Есть, товарищ начальник! Сейчас же все будет сделано в самые сокращенные сроки! Я полагаю теперь, что здесь навсегда должно остаться кладбище, а парк культуры и отдыха мы запланируем на пустоши.

Служащий с яростной работоспособностью принимается за восстановление повергнутых им памятников.

ЯКОВ (милиционеру). Отправьте его куда-нибудь на пустошь навсегда.

МИЛИЦИОНЕР. Ого! А после него и пустоши не будет!..

ЯКОВ. Ну, в тюрьму!

МИЛИЦИОНЕР. Тоже не годится. После него тюрьму придется ремонтировать.

ЯКОВ. А куда ж его?

МИЛИЦИОНЕР. Сам износится в своей суете. Чадом изойдет и исчезнет. Ведь не каждый гражданин бывает человеком, товарищ. До свиданья!

Конец БЕЗ ВЕСТИ ПРОПАВШИЙ, ИЛИ ИЗБУШКА ВОЗЛЕ ФРОНТА Пьеса в одном действии ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Марфа Фирсовна — старая крестьянка.

Никита — ее сын, красноармеец.

Прохожий красноармеец — санитар.

Франц — немецкий унтер-офицер, разведчик.

Гуго — немецкий солдат, разведчик.

Внутренность крестьянском избы. Одно окно наружу — против зрителя. За окном — полный, склонившийся круг подсолнечника. Русская печь, устьем обращенная в сторону от зрителя. Обычное убранство.

Тишина. В избе Марфа Фирсовна: она метет веником посреди избы, метет по одному месту, метет и метет в тихом самозабвении, не замечая, что делает. Входит Прохожий красноармеец, оглядывает избу, снимает головной убор, расправляет усталое тело, здоровается.

Прохожий красноармеец. Здравствуй, бабушка... Можно переобуться? А то ноги затомились.

Марфа Фирсовна молчит и метет пол.

Прохожий красноармеец (топчется). Бабушка...

Марфа Фирсовна (опомнясь). Тебе что, сынок?

Прохожий красноармеец. Я переобуюсь.

Марфа Фирсовна. Переобуйся. Сядь и переобуйся. Пусть ноги отдохнут и подышат.

Прохожий красноармеец садится на пол посреди избы и начинает медленно переобуваться. Марфа Фирсовна оставила веник и неподвижно следит, как кряхтит и действует усталый красноармеец. Марфа Фирсовна достает с печи чистые теплые портянки и подает их красноармейцу.

Марфа Фирсовна. Одень смену-то.

Прохожий красноармеец. Спасибо тебе, бабушка... Помог бы я тебе по нашему крестьянскому делу, да некогда — война идет, день и ночь некогда... Одна, что ли, в избе живешь?

Марфа Фирсовна. Жила-то не одна, а теперь вот одна осталась. От немца всем разлука вышла.

Прохожий красноармеец. Ничего, мать. Отвоюемся, тогда все по родным дворам разойдемся — кто к матери, кто к жене с ребятишками, а кто один был — тот семейство себе заведет. Тогда тихо будет, и мы опять землю будем пахать, скотину выкормим, новые избы поставим. Мы тогда отдышимся и опять жить будем исправно...

Марфа Фирсовна. Кто отдышится;

а кто уж нет! Кто вернется домой из разлуки, а кто уж навсегда там без силы, без мочи останется!

Прохожий красноармеец. Оно понятно — кто убит, тот, мамаша, ушел от нас бессрочно.

За них уж пускай другие живут и поминают их в счастливой жизни.

Марфа Фирсовна. Ишь ты, ученый, хитрый какой!.. Один, стало быть, убитый лежит, а другой живет в избе на покое, ест щи с говядиной и поминает его! А что ж убитому-то станется с того, с одного поминания?! Он весь разбитый, покалеченный лежит, и кости его в прах распадаются, для него весь свет потух — какая ему радость, что живые живут!

Прохожий красноармеец. Что ж тут поделаешь, мамаша, такое наше положение... Враг нам житья не хочет давать никакого.

Марфа Фирсовна. Пускай он один и подыхает, враг этот, который житья нам не дает.

Прохожий красноармеец. Так не выходит, мамаша. За народную добрую жизнь нашему брату, красноармейцу, приходится смертью сполна уплачивать.

Марфа Фирсовна. Да на что ж народу тогда и жизнь, если за нее молодые да самые лучшие смерть принимают!.. На что мне, старой, белый свет, коли сын мой там на голой земле глаза свои навеки закрыл!

Прохожий красноармеец. Ничего, мать, жизнь без смерти не держится, надо маленько потерпеть.

Марфа Фирсовна. Что же тут терпеть-то, когда не терпится, когда сердце мое уж дышать не может и ничто мне не в милость...

Прохожий красноармеец. Ничего, мать, привыкнешь и обтерпишься, а там, гляди, и вся война кончится. Тогда сынов много назад вернется.

Марфа Фирсовна. Да чего ты мне пустое говоришь: ничего, привыкнешь да обтерпишься... Сам красноармеец, а все дурной! Мне сынов других не надо, мне мой один нужен! Ты-то живой вот, а мой-то, Никита, может, покойник давно и мать свою не помнит.

Прохожий красноармеец. А где твой Никита?

Марфа Фирсовна. То-то и горе, что известия давно нету. То все, бывало, нет-нет да получишь письмо. Хоть что-нибудь а напишет, бывало, — жив, мать, из боя целым воротился, а завтра опять в бой идти, да думаю опять воротиться... А теперь ничего не пишет. Значит, живым не воротился.

Прохожий красноармеец. Когда как, мать. Раз на раз не приходится... Где он служил, твой сын-то?

Марфа Фирсовна. Да где все, где более всего народу-то — в пехоте, что ль...

Марфа Фирсовна вынимает из печи корчажку с молоком, ставит ее на стол, достает хлеб, отрезает от него ломоть, стелет чистое полотенце, собирает на стол.

Прохожий красноармеец. Вон как... Я тоже пехота. Я — Иван Поликарпыч Гущин, а твой кто?

Марфа Фирсовна. А мой — Никита Семенов Прохоров.

Прохожий красноармеец (приподнимаясь и радуясь). Никита Прохоров? Ага Обожди ка, мамаша. А он не в сто двенадцатом стрелковом Бахчисарайском полку служит? Он к ордену боевого Красного Знамени представлен или нет?

Марфа Фирсовна. Ну, а то как же! К ордену он давно представлен, теперь уж, почитай, получить бы его должен... Садись, покушай. Дай я на тебя поближе погляжу, сына вспомню и поплачу.

Прохожий красноармеец (он уже переобулся). Покушать всегда можно. (Садится за стол, ест).

Марфа Фирсовна наливает ему молока в чашку, угощает и вглядывается, как в любимого сына.

Так я твоего сына знаю, мать. Мы в одной роте с ним служили.

Марфа Фирсовна. А того ль ты Никиту Прохорова-то знаешь? Ведь у него примета есть.

Прохожий красноармеец. Того самого, которого ты родила.

Марфа Фирсовна. А примета?

Прохожий красноармеец. Какая примета такая? Парень он добрый, крестьянский, боец исправный...

Марфа Фирсовна. Да чего ты мне — я сама про то знаю. А примета какая у него?

Отличие какое?

Прохожий красноармеец. Да он, как все! Ну вроде меня!

Марфа Фирсовна. Уж ешь да не ври! Какой же он, как все? Он из себя статный, складный весь, на лицо чистый, взглядом ясный... А ты поменьше будешь.

Прохожий красноармеец. Красивый, что ль? Ну, для матерей их сыновья всегда самые лучшие. По этой примете и не разберешь — обознаешься...

Марфа Фирсовна. Матерям-то видней... А чего ж ты с Никитой ко мне не пришел — один явился.

Прохожий красноармеец. Невозможно, мать...

Марфа Фирсовна (в тревоге). Чего так? Тебе можно, а ему нет? Где ж теперь мой Никита?

Прохожий красноармеец (после небольшой паузы). Он — без вести...

Марфа Фирсовна (не вполне понимая, все более тревожно). Без вести?

Прохожий красноармеец (спокойно). Он значится без вести пропавший.

Марфа Фирсовна. Пропавший? Куда же он пропал, мой Никита... Он ко мне не вернется?

Прохожий красноармеец. Пока непонятно. Если убит, тогда он пал за Родину, тогда он не вернется — ты не ожидай. Если в плен попал — тогда враг его мучает, тогда ты плачь и по нем горюй. Если в окружении очутился или сквозь фронт блуждает, тогда вернется и тебе весть подаст. Прохоров солдат большой, его сам генерал хвалил. Прохоров врагу не сдастся, он сам его живьем возьмет.

За окном, еще несколько ранее, разгорается зарево далекого пожара.

А ты пока зря не горюй. Я коли найду твоего Никиту, так на руках тебе принесу — это моя должность.

Марфа Фирсовна. Поел, что ль? Чего сидишь-прохлаждаешься?

Прохожий красноармеец (смущаясь). Да, я покушал спасибо вам, хозяйка.

Марфа Фирсовна. А покушал — так иди в свое войско. Чего ходишь, время тратишь...

Война-то небось не ждет. Она как пашня: упустишь землю весной — и по осень не соберешь ничего. Так и ты — чего сидишь, когда немец работает.

Прохожий красноармеец. А у меня отпуск, командировка есть, мамаша. Я до завтрашнего утра свободный человек.

Марфа Фирсовна. Отпуск у него! Какой тебе, сатана, теперь отпуск? Люди — кто мертвые, кто без вести пропал, кто без сна бьется и страдает, а у него командировка какая-то, прах ее возьми!

Прохожий красноармеец. У меня документ, мамаша! Я на сутки за лекарством отпущен, я санчасть в роте...

Марфа Фирсовна. (серчая). Ну, иди, иди, дело делай, санчасть в роте. Нельзя — и ступай. Допей молоко!

Прохожий красноармеец. Больше пить некуда, мамаша!

Марфа Фирсовна. Некуда! Как так некуда — солдат должен в запас есть. Хлебай сейчас же!

Прохожий красноармеец (в испуге). Ну ладно, сейчас дошибу (Пьет из корчажки).

Маленько осталось.

Марфа Фирсовна. Немцам, что ль, оставил? Допей, тебе говорят!

Прохожий красноармеец (в ужасе). Есть — допить. (Допивает, затем забирает весь остаток хлеба). Сокрушил все! Спасибо, мать.

Марфа Фирсовна. Ступай теперь, мне некогда: без вести не пропадай.

Прохожий красноармеец. Есть, мамаша, без вести не пропадать! А после победы явиться в гости!

Марфа Фирсовна (добрея). И раньше, милый, приходи, и раньше... Как мимо избы пойдешь, так зайди. (Обнимает красноармейца).

Прохожий красноармеец крепко в ответ обнимает старую крестьянку и на мгновение приникает к ней;

затем Прохожий красноармеец быстро уходит.

Марфа Фирсовна (она теперь одна;

за окном зарево далекого пожара разгорелось более ярко). Я сама пойду сыщу без вести пропавших. Я сама найду управу на врага — ишь, развольничался, разгулялся как! Людей убивает, избы палит, урожай в поле остался! Это — что же! Это к чему такое? (Быстро обувает новые лапты, заматывает онучи, достает топор из под печи, накидывает на плечи полушалок). Что я? Иль уж не хозяйка ни в избе, ни во дворе, ни в ноле? Иль уж я не мать, что сына родила, а он без вести у меня пропал!.. Да как же я это проглядела, да позволила, чтоб сталось в жизни мученье такое!.. Я вам отдам обратно горе мое — и вы не стерпите его, как я терплю, вы пропадете с железом и с пушками, и солдаты ваши побегут от меня! (Более сосредоточенно и горестно). Как я не уследила!.. Цельный век хлеб работала да сына растила, а про себя думала, что я дура, а есть другие умные, которые всем светом заведуют.

Марфа Фирсовна берет топор и собирается покинуть избу, освещенную через окно заревом дальнего разгоревшегося пожара и светом еще не угасшего дня. Навстречу Марфе Фирсовне в избу входит Франц, за ним Гуго.

Франц. Хальт!

Марфа Фирсовна, не понимая приказания, делает резкое движение навстречу немцам.

Франц. Хальт, старук!

Гуго. Стоп, Фарья!

Марфа Фирсовна (кладет на лавку топор). Не шумите в чужой избе...

Франц. Стоп, старук. Где рус?

Марфа Фирсовна. Да я сама русская. Тут одна я осталась русская.

Франц. Говори мало. Один вопрос — один ответ. Где русский солдат?

Марфа Фирсовна. Солдаты воевать ушли. Чего им в избе делать? В избах одни бабы ныне живут.

Гуго. Я видел — здесь солдат ходил.

Марфа Фирсовна. А видел — так ловил бы его, может, сам бы ему в руки попался.

Франц (беря топор). Инструмент — что делает?

Марфа Фирсовна. А что придется, — без топора какое хозяйство.

Франц. Топор!.. Рус убить можно: ейн пуля — экономия (Перекладывает топор на стол).

Марфа Фирсовна. Топором, что ль, хочешь нас убивать?

Франц. Топором хорошо убить можно. Русские спят. Тихо убить можно.

Гуго (улыбаясь). Фриштик, завтрак вставать не надо.

Марфа Фирсовна. Вон как! Стало быть, ты сонных нас топором рубить хочешь, а пули себе в барыш оставляешь?

Франц. Сама не говори. Вопрос — ответ. Где русский солдат, куда был, сколько народ?

Марфа Фирсовна молчит.

Гуго. Это вредный старук! Хлеб кушает, млеко кушает, — пользы нет. Ей смерть надо.

Марфа Фирсовна. Чем убивать-то будешь? Пули тебе жалко, а топор у нас русский, он тупой.

Франц. Германской армии от старук тоже польза. Пользы нем — тогда убить. Пусть немного живет. (К Марфе Фирсовне — резко и угрожающе). Где был русский солдат? Где прятал?

Марфа Фирсовна. Ну что же, что солдат тут был! Он побыл, отдохнул да опять воевать пошел.

Франц (быстро). Полк, дивизион, мотор, артиллерий?

Марфа Фирсовна. Да у нас люди пешие были.

Франц. Сумма? Колоссаль — это много или нет — это мало?

Марфа Фирсовна. Людей-то? Страсть сколько было! Считай, они по всей округе теперь в хлебах врага сторожат.

Франц (делает отметку в своей полевой книжке). Говори, старук, нам польза, тебе будешь жить.

Марфа Фирсовна. Жить? А чего мне жить! Мне дело отжитое. Раз вы явились — какая жизнь! Нам жизнь — когда вам будет смерть.

Франц. Нам нет смерть. Вам будет смерть... Пушки ехал, миномет был?

Марфа Фирсовна. Да, громыхали по тракту. Видимо-невидимо ехало.

Франц (делает отметки в книжке). Русский солдат ругал наш фюрер Гитлер?

Марфа Фирсовна. Не, словами его не касались. Словом его не тронули. Он ишь какой!

Убить злодея насмерть обещались.

Франц. А ты молчал, старук?

Марфа Фирсовна (медлительно). А мне чего говорить?.. Разбойников много на свете — то один, то другой, то третий является. Пока их переловишь да перебьешь по очереди, глядь, и своя-то жизнь кончилась понапрасну. Вот что жалко-то. За доброе дело руками-то приняться и времени нет.

Гуго внимательно слушает Марфу Фирсовну и задумчиво опускает голову.

Франц (командует). Марш вперед, старук! Надо смотреть место — где есть живой русский солдат. Ступай тихо, старук! (Указывает Гуго на корчажку на столе, из которой выпил молоко Прохожий красноармеец). Гуго!

Гуго (послушно хватает корчажку, жадно, со свистом сосет из пустой посуды, ставит корчажку обратно, облизывает языком губы). Ейн капля!

Франц. Ейн капля — нам польза. Млеко — крафт солдат (смахивает в горсть хлебные крошки со стола и быстро высыпает их себе в рот). Нам польза! (К Марфе Фирсовне). Марш!

Обман будет — твоя смерть.

Марфа Фирсовна. Я никуда не пойду. Тут моя изба, тут мой двор, там земля наша лежит.

Я на этой земле родилась, хлеб из нее добывала, хлебом тем сына вскормила, туг моя сила легла. Никуда я не тронусь с родной земли!

Франц. Марш!

Гуго грубо толкает Марфу Фирсовну, чтобы она шла.

Марфа Фирсовна. Не трожь меня, ублюдок! Чужие капли и крошки пришли доедать!..

Франц. Марш! Нам надо место — русский живой солдат. Живая будешь, пуля не убьет.

Марфа Фирсовна (хватает топор со стола и силой вонзает его в древесину стола). Мой сын там! Как ты смеешь мне говорить такое, чтоб я русских тебе показала!.. Чего ты грозишь, чего ты пугаешь меня, голодная вошь! Ты думаешь — весь свет запугал, так и я на колени стану перед тобой? Тут конец света тебе будет!

Немцы оторопело стоят, пораженные смелостью и разумом старухи. Затем Гуго направляет свои револьвер на старуху.

Франц. Смерть потом. Этот старук опасен, старук тайну знает — говорить не хочет.

Старук надо гестапо!

Гуго вытаскивает из-под лавки вожжевую веревку, отрезает от нее кинжалом конец и связывает при помощи Франца руки Марфы Фирсовны назад.

Марфа Фирсовна. Со старухой не сладят никак! И убить охота, и пошпионить надобно...

Мои руки землю пахать умеют, а вы их связали! Ну, чего теперь делать будете, разбойники? Я Красную Армию кликну сейчас.

Франц. Вредный старук! Жить не любит... Гуго, ступай, иди — кто там есть ландшафт.

Гуго уходит. Франц сторожит Марфу Фирсовну. Марфа Фирсовна спокойна.

Марфа Фирсовна. Мать-то у тебя есть?

Франц. Мать?.. Есть мать.

Марфа Фирсовна (задумчиво). Чем же кормиться она будет после войны?

Франц. Здесь будет.

Марфа Фирсовна. Побираться к нам придет? Пусть приходит, я подам ей хлеба. Жалко старуху.

Франц. Жалко старук?

Марфа Фирсовна. Жалко... Сейчас сын у нее разбойник, а тогда покойник будет, а сама она побираться к нам придет. Вот и вся война ваша. Какое же у матери утешение?

Франц молчит. Быстро входит Гуго.

Франц (нечеловечески). Наше утешение есть фюрер! Хайль Гитлер!

Гуго (вытягиваясь, с бездушно-счастливым идиотизмом). Хайль Гитлер!

Франц (в той же позе, что и Гуго, с тем же нечеловеческим лицом). Хайль Гитлер!

Фюрер аллес фюреришен!

Марфа Фирсовна (непосредственно). Это вы нарочно, что ль? Или вы и вправду не люди, а железки заводные? Как за вас бабы замуж выходят?

Гуго. Русский солдат нету... Ночь будет.

За окном все более смеркается;

зарево далекого пожара постепенно угасает.

Франц (Марфе Фирсовне). Ступай вперед. Ступай тихо. У меня пуля. Пуля не жалко.

Марфа Фирсовна. Сам ступай прочь отсюда! Тут моя изба!

Франц. Старук не любит жить. Гуго! Не надо жить старук!

С тихого поля начинают доноситься медленные, внятные слова песни. Франц делает Гуго знак рукой и вынимает револьвер. Гуго в этот момент вглядывается через окно наружу.

Песня:

Жалко только Родину, мать-Россию родную, Матушку-старушку, да избушку без меня.

Эх, любо, братцы, любо, Любо, братцы, жить!

Нам бы только немца поскорее размозжить!..

Гуго. Русский солдат!..

Франц приникает к окну. Марфа Фирсовна тоже склоняется, чтобы посмотреть наружу. Короткая пауза.

Марфа Фирсовна (тихо и счастливо). Мой Никита идет.

Франц. Кто там идет?

Марфа Фирсовна. Без вести пропавший.

Гуго. Два солдат. Русский солдат.

Марфа Фирсовна. Не русский. А другой не солдат — он санчасть.

Франц. Ты знаешь — кто это они?

Марфа Фирсовна. Знаю. Они не русские. Они немцы. Они были тут в избе, молоко с хлебом пили. Я-то уж их знаю...

Гуго. Они русские. Шинель русский, шаг русский...

Марфа Фирсовна. Они — немцы, шпионы. Это они нарочно в русских оделись.

Гуго (вглядываясь внимательно). Один мало убитый, раненый нога. Другой нет, сам идет.

Марфа Фирсовна (она стоит возле окна позади немцев;

ей плохо видно из-за них;

теперь она видит и на мгновение забывается от горя). Никита!.. Тебя ранили...

Франц. Это вредный старук — русский шпион.

Франц и Гуго направляют свои карабины наружу, за окно. Краткая пауза.

Марфа Фирсовна (громко и резко, как немцы). Хальт!

Немцы автоматически оглядываются на Марфу Фирсовну.

(В то же мгновение Марфа Фирсовна откидывает ногой, зацепив ею за кольцо, крышку подполья, прыгает вниз, — и слышен ее голос из подполья). Говорит Старая Гора! Здесь немцы. Откройте огонь из пушек. Стреляйте скорей по Старой Горе!

Франц. Телефон! Это шпион старук!

Гуго. Весь русский народ — шпион, партизан.

Франц (выхватывает клинок, Гуго делает то же). Убей народ! (Жест в сторону окна).

Этих потом. Их убьют сейчас русские пушки. Этот старук хуже всех солдат... (С внезапной догадкой). А зачем ей убивать русских, Гуго?

Гуго. И нас сейчас убьют русские пушки.

Голос Марфы Фирсовны. Не открывать огонь. Не открывать огонь по старой Горе! Не надо, нет. Немцев нету. Они отошли.

Немцы поняли, но они в испуге и недоумении. Они склоняются над открытым подпольем. Затем с клинками в руках они становятся — один у окна, другой возле подполья, но не на виду.

Франц (шепотом). Страшный старук! Стрелять в нее нельзя. (Указывает на окно). Там русским слышно. Стрелять в русских нельзя — старук в телефон пушкам скажет.

Гуго. Можно. Я стреляй солдат. Ты убивай старук.

Голос Марфы Фирсовы. Огонь по Старой Горе! Огонь по Старой Горе! Опять немцы тут.

Франца и Гуго оставляет их самообладание.

Франц. Зачем ты по-русски сказал? Здесь живет злой, великий старук! (Бросается на Гуго с обнаженным клинком). Теперь смерть нам будет сейчас! Я фрау и фюрер люблю. Я жизнь хочу с победой... Ты изменник, солдат! Зачем сказал по-русски? (Замахивается клинком на Гуго).

Гуго, защищаясь, хватает Франца за руку, в которой тот держит клинок.

Голос Марфы Фирсовны. Я бы и по-немецки угадала...

Франц. Ты схватил руку германского унтер-офицера. Сдавайся!

Гуго (всаживает свой клинок в грудь Франца, тот валится на пол). Умирай по-немецки, молча. Это вы привели меня в смерть. (Прислушивается). Сейчас будет залп. (Бросает на пол клинок). Прощай, старук! И ты там умрешь.

Голос Марфы Фирсовны. Прощай!.. Ложись, сынок, на пол: бежать-то не успеешь.

Гуго ложится на пол вниз лицом. В окне показывается лицо Никиты.

Никита. Мама!

Короткая пауза Голос Марфы Фирсовны. Иди ко мне, Никитушка. Я в подполье сижу и выбраться сама отсюда не могу. У меня руки заняты.

Никита. Сейчас, мама!

Никита входит в избу, он ранен в ногу, его поддерживает и помогает ему идти Прохожий красноармеец, санитар.

Прохожий красноармеец. Привел тебе сына, мамаша... А ты где сама-то? Вошедшие красноармейцы замирают на мгновение от удивления при виде двух неподвижно лежащих немцев.

Голос Марфы Фирсовны. Помоги мне — который поздоровей-то из вас!

Прохожий красноармеец опускается в подполье и на руках высаживает оттуда Марфу Фирсовну, у нее по-прежнему связаны руки назад, а затем выбирается оттуда сам. Никита привалился спиной к стене, чтобы не тревожить раненую ногу;

мать со связанными руками подходит к сыну. Сын обнимает ее. Короткая пауза. Гуго шевелится.

Прохожий красноармеец (к Гуго). А ты не мертвый, что ль?

Гуго. Нет. Убивать будешь?

Прохожий красноармеец. Сейчас, сам видишь, некогда. Сын к матери на побывку приехал. Лежи, дурак.

Никита. Санитар, развяжи моей матери руки.

Прохожий красноармеец. Ага — вон оно как. А я сначала и не сообразил. Прости меня, мамаша... (Развязывает руки Марфе Фирсовне). Ведь ишь, дьяволы, на какие мертвые узлы затянули — так жилы можно порвать... Ты что же, мамаша, картохи, должно, в подполье перебирала?

Марфа Фирсовна. По телефону с пушками говорила.

Никита. С какими пушками? Ты что, мать, какой у нас телефон?

Марфа Фирсовна. Обманно. Это я немцев попугала. Я с картошкой там говорила.

Гуго пошевелился на полу.

Прохожий красноармеец. Так, стало быть, это ты тут одна, мамаша, двух немцев наземь уложила?

Марфа Фирсовна. А чего тут? Одна.

Никита (прижимая к себе мать). Тебя, мама, к награде надо представить.

Марфа Фирсовна (обнимая сына освобожденными руками). Не нужно. Теперь ничего мне не нужно. Все у меня есть — ко мне сын мой, без вести пропавший, вернулся. Ты где пропадал-то, Никитушка?

Никита. А я немножко в разведке заблудился;

там и подранили меня. Пришлось у партизан пожить.

Марфа Фирсовна. Дай я тебе сейчас сама ножку обмою и чистым перевяжу.

Прохожий красноармеец. А я-то здесь на что? Кто здесь, кроме меня, медицинская сила? Ты, мать, сердцем не болей. Ногу я ему сам хорошо обладил — нога у него помучается малость, потом заживет. Она уже почти зажила. Что вот нам с этим немцем живым делать?

Лежит тут не свой человек!

Марфа Фирсовна. (она присела возле раненой ноги сына и ощупывает ее). А чего с ним делать? Что хотели немцы-то с Никитой моим сделать, то и с ними нужно...

Никита. Как же ты, мама, двух фашистов, сразу победила?

Марфа Фирсовна. Да ведь как, сынок! Как надо было, так и победила. У них-то железо, да машины, да всякие ехидные средства. А у нас что же! У нас разум да сердце есть!

Мы этим их и берем, и возьмем! А когда у нас железа-то побольше будет, тогда мы и к ним наведаемся.

Прохожий красноармеец. Ну и мать у тебя, Никита! Ее бы весь народ похвалил. Как скажешь?

Конец Андрей Платонов, Рувим Фраерман ВОЛШЕБНОЕ СУЩЕСТВО Пьеса в 4 действиях, 6 картинах ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА КЛИМЧИЦКИЙ АЛЕКСАНДР ИВАНОВИЧ — генерал-майор МАРИЯ ПЕТРОВНА — его жена ЧЕРЕВАТОВ ДМИТРИЙ ФЕДОРОВИЧ — профессор медицины, генерал-лейтенант медицинской службы, старик, 70 лет НАТАША — его племянница, 25 лет ЛЮБОВЬ КИРИЛЛОВНА — тридцатилетняя женщина ВАРВАРА — ее сестра, девушка, 22 лет, сержант РАСТОПЧУК ГЕННАДИЙ САФРОНОВИЧ — адъютант Климчицкого, лейтенант ИВАН АНИКЕЕВ — старый солдат ПЕЛАГЕЯ НИКИТИЧНА — старая крестьянка АНЮТА — ее внучка лет НЕМЕЦКИЙ ЧАСОВОЙ Земляки Аникеева, красноармеец-автоматчик, офицер связи, старшая сестра, полевой хирург и другие.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ КАРТИНА ПЕРВАЯ Вечер. Большая грейдерная дорога — позади немецкого переднего края, километрах в двух-трех от собственно переднего края. Обычный русский пейзаж. По краям дороги — молодые березы, один печной очаг, оставшийся от сожженной избы. Работают три русские женщины, они отрывают траншею. Время от времени по дороге проходит немецкий часовой. Иногда он останавливается у печного очага, роется в пепелище, отыскивает там жалкие истлевшие предметы крестьянского обихода — железную скобку, гвоздь, шило и пр., старательно очищает эти предметы, осматривает и прячет их в свой ранец.

Среди работающих русских женщин — жена генерала, Мария Петровна, затем Любовь Кирилловна и старуха Пелагея Никитична;

рядом с ними работают пленные красноармейцы, они все раненые и больные, — Иван Аникеев, старый солдат, с ним еще три земляка.

У Ивана Аникеева забинтована голова. Женщины и мужчины работают печально и утомленно. Возле них бродит немецкий часовой.

На фронте полная тишина. Постепенно вдалеке, на советской стороне, занимается музыка: там играют советские громкоговорящие установки. Исполняются последовательно почти на всем протяжении картины (чередование, длительность, паузы — по усмотрению постановщика) следующие, желательно, песни:

«Поляночка», «Рябина», «Липа вековая», «Советская патриотическая песня».

Пленные вслушиваются в песню родины и почти прекращают работу.

Мария Петровна бросает лопату и ложится на землю вниз лицом. Любовь входит в песню и вторит ей своим голосом. К Марии подходит Иван Аникеев.

Иван (пожилой солдат, с бурыми, выгоревшими на солнце усами). Не горюй, тетка, судьба — дело переменное… Россия не умерла, и ты живи!

Никитична сидит на земле и плачет. Иван опирается на лопату и тоже начинает петь ту же песню, что поют из России;

ему помогают остальные его земляки;

уже никто не работает. Немецкий часовой подходит к ним и вскидывает автомат в боевое положение;

четверо пленных красноармейцев прекращают петь и снова начинают копать землю. Любовь продолжает петь, Мария лежит на земле, Никитична по-прежнему плачет.

(К Марии). Не огорчайся! Вставай — копни да вздохни! Копай мелко, вздыхай глубоко… Откуда сама-то?

Мария. А ты?

Иван. Мы-то?.. А мы дальние… Мы в голову были раненые, стали ослабшими, и нас немцы взяли без памяти.

Мария. А ноги-то целы у вас?

Иван. Ноги? Ноги пока при нас.

Мария. При вас? Так ты пользуйся ими. Ты слышишь — это нас зовут.

Иван. Да то кого же? Мы слышим… Там у нас в ротных кухнях еще суп сейчас теплый, всегда остаток бывает. У нас повар, бывало, до утра котла не сливал — может, кто отощалый придет и похлебает… А не отощалый тоже хлебает — солдат любит в запас кушать.

Первый земляк Ивана (нюхает воздух). Щами из России пахнет.

Второй земляк Ивана. У нас в батальоне, когда мотивы на баянах играли, в ужине больше добавки давали.

Никитична (перестает плакать). Да уж в жизни я не поверю, чтобы мужик-повар сытно да наваристо мог сготовить. Они добро только портят… У меня внучка девочка есть, так любого мужика на всякой работе перехватит. Что на руку, что на язык — на все горазда!

Любовь (к Марии и Ивану). Вставайте, пошли! (Бросает лопату).

Иван. Куда, барышня?

Любовь. Дурень! Куда русские из плена ходят?

Иван. А то будто я сам не знаю! Эка, ефрейтор какой! Я еще когда без памяти был, уже тактику свою сообразил. А она бойца учит, тонконожка!.. (Указывает на немца). Он-то ничего не чует — из тылов взят, в землю закопан будет. Он, дурной, полсмерти с собой привез, а полсмерти ему, бог даст, мы добавим: может, Александр Иванович позаботится.

Мария. А это кто — Александр Иванович?

Иван (указывает на советскую сторону). А вот там товарищ генерал один присутствует.

Мы в его дивизии службу несли: генерал-майор товарищ Климчицкий.

Мария (медленно встает с земли). Генерал-майор Александр Иванович Климчицкий?

Иван. Он самый. Ничего командир — бойца своего бережет, а немца слабо терпит.

Мария. Он раненый был?

Иван. Сколько разов, однако стерпел жизнь.

Мария. А волосы у него все такие же, все так же вьются?

Иван. Какие волосы? Волос у него опавший, давно с харчами поел… Прежде-то они были, и точно, — курчавый был командир. Ну, а потом от судьбы, от жизни, от недостатков природы сперва поседели, потом побурели, а потом устали и прочь попадали. Не все ж им рожаться из умной головы.

Мария. Так он плешивый стал? Ведь он же совсем еще молодой!

Иван. Ну, как тебе сказать! У него тоже жизнь, считай, уже к вечеру пошла. А потом у него ж забота большая — он ведь генерал, человек: он в каждого солдата должен душу вдохнуть, чтоб тот мог и на подвиг выйти, а при случае и смерть принять. Тут забота трудная, враз станешь.

Мария. Он не старик еще… А пусть старик! Он милый мой!

Любовь. Любила, что ль, его? Генералов трудно любить. Они толстые.

Мария. Я и сейчас люблю его. Он мой муж.

Иван. Да ну? Вот тебе раз!.. Так ведь он же вот, Александр Иванович, ваш супруг то, — он насупротив вас в блиндаже сейчас живет. Да отсюда километра два-три нет ли, будет ли до него!.. Он небось сейчас ужин кушает, в карту глядит и по вас скучает… А вы тут же! Эх, знал бы он такое дело!..

Мария. А почему вы знаете, что он по мне скучает?..

Иван. Допрежде слыхал… У него адъютант Геннадий Сафронович есть… Мария. Ростопчук?

Иван. Лейтенант товарищ Ростопчук… Так он, товарищ лейтенант, дневальным, бывало, говорил: «Боевой, — говорит, — у нас генерал, а одним только плох, совсем плох»… Мария. Чем же он плох?.. Довольно вам о муже моем говорить.

Иван. Нет. К чему ж довольно? Мы можем… «Одним, — говорит, — никуда генерал наш не годится: душа у него велика. По ночам один плачет, о жене своей печально тоскует, забыть о ней не может, а без нее жить ему состояния нет… А жена его или супруга в немцах, свободная вещь, погибла! Вот и жжет его горе, и томится его сердце по душевной подруге!

А где ж ты ее достанешь — может, она в земле давно лежит, может, нищенкой мается в рабынях…» Любовь (с увлечением). Какой человек этот генерал! Как бы я хотела увидеть его!.. А я увижу, я увижу его! (К Марии). Какая вы счастливая!

Мария (сияющая счастьем). А я, правда, я, правда, сейчас счастливая!

Появляется внучка Никитичны Анюта. Она приносит на коромысле два глиняных горшка с ужином.

Анюта (к Никитичне). Бабушка, я ужин тебе сварила, иди щи хлебать, а кашей после заешь… Никитична. Чего ж ты столько наварила-то? Ай добра в избе некуда девать, так ты на десятерых варишь, а я одна, да и то изжогой страдаю — какой я едок. Сварила бы мне два блюда каши — и хватит… Анюта. Да аль я тебе одной, что ль, наварила? Тут и другой народ наш томится — пусть все кормятся, чего ты, бабушка, об одной себе думаешь?

Иван. Ничего девчонка. По телу маленькая, а по сердцу уже подросшая. Ставь, дочка, пищу на травку, сейчас мы ее исхарчим начисто. А молочка нету?..

Никитична. Еще чего тебе? Ты где — ты в плену, что ль, иль дома с печки бабой командуешь?

Иван достает ложку из-за сапога. Подходит немец. Замахивается автоматом. Все берутся снова за лопаты. Немец вынимает складную ложку, очищает ее, снимает каску с головы, очищает ее, открывает один горшок и начинает быстро есть горячую кашу.

Анюта. Бабушка, неприятель нашу кашу ест! Отнять у него?

Никитична. Не надо. Он не соображает, что делает. Отойди от него, он еще покалечит тебя.

Анюта. А так он кашу нашу съест! Чего же мне делать-то?

Никитична. А какого тебе рожна делать-то? Ты видишь, война идет… Анюта. Я вижу.

Анюта бросается к немцу, тянет горшок к себе. Немец хлопает ее ложкой по лбу. Анюта плюет ему в кашу. Немец достает плевок из каши ложкой и выкидывает его прочь и продолжает есть с прежней жадностью.

Бабушка! Он жжется, а сам жрет.

Никитична. Да чума с ним! Может, кишки у него облупятся!

Анюта. Да, облупятся… Он воду потом будет пить и остынет. Я просо полола, а он пшено пришел и съел. Ведь это наказанье — такой неприятель!

Слышится орудийный выстрел немецкой пушки. Затем в воздухе слышится вой немецкого снаряда и разрыв снаряда на советской стороне;

музыка враз умолкает.

Иван. Попадание! Засекли нашу точку! Скучно станет без песни… Снова возникает песня.

Не точно бьют!

В воздухе появляются осветительные ракеты.

Ну, немцы посватались за нас. А сейчас свадьба начнется!

Анюта (немцу). Скорей лопай, посуда нужна.

Выстрел из пушки с нашей стороны. Слышен шелестящий свист снаряда.

Иван (в сторону летящего снаряда, в солдатской ярости). А ну — влепи! Влепи им! Бей точно — в прах!

Разрыв нашего снаряда.

Кажется, точно положил. Пора трогаться! Дорожку домой я разведал! Команда, за мной!

Анюта хватает второй горшок и надевает его вместе с содержимым (содержимое — похлебка) на голову питающегося немца. Его голова и туловище обливаются похлебкой. Все пленники вскакивают, бросаются в советскую сторону. Второй выстрел нашей пушки. Близкий разрыв снаряда. Падает на землю Мария, и она уже не встает;

тогда другие, сперва припавши к земле, затем поднялись и устремились в свою сторону.

(Поднявшись). Не попал! (Смотрит на лежащую Марию). Вставай, наш генерал недалеко!

Мария лежит неподвижно. Иван убивает лопатой немца.

Попал!

Со сцены исчезают все. Остаются лежать Мария и немец. Осветительные ракеты гаснут. Ночь.

Тишина.

ЗАНАВЕС КАРТИНА ВТОРАЯ Блиндаж генерала, командира дивизии Климчицкого. Обычная обстановка. На пустом ящике стоит телефон. У полевого телефона дремлет адъютант Ростопчук.

Тишина. Глубокая ночь. Звонит телефон.

Ростопчук. Лейтенант Ростопчук слушает… Генерала нет. Нет генерала! Он мне не докладывает, наоборот, я ему докладываю. Да, я старше его, но по возрасту. Ожидаю с минуты на минуту;

он был только что в хозяйстве Еланина. Позвони в хозяйство Лебедева. А что у тебя? Какие люди? Сколько их? А зачем их к генералу? Мало ли что просятся… У нас с генералом еще кое-какие заботы есть… Какие заботы? Ну, разные. С немцами война, ефрейтор Никодим, наш вестовой самовар распаял, мы теперь без чая воюем, хотел его отчислить, а его контузило. Заботы хватает… Что? Ну, ладно, пусть доставят, но попозже. Генералу надо поспать. Ладно. Стукни тогда мне по этой же трубе (Кладет трубку. Идет к шкафчику. Достает флягу. Взбалтывает ее. Отвинчивает пробку). Шнапс! Уничтожить его (Выпивает. Звонит телефон. Ростопчук берет трубку). Да! Во сколько заняли? Сейчас запишу. Генералу доложили?

Отлично. В четырнадцать ноль-ноль, говоришь? Ну, ясно, а в пятнадцать там еще бой шел… Да что сведения ты получил, а ты их проверил?.. Ну да, вот именно — в нуль-нуль, нули вы считаете, а на целые часы опаздываете… Да мне все ясно: вам лишь бы скорее доложить и благодарность генерала получить, а потом на грудь чего-нибудь схватить (Иронически). Нуль нуль! (Кладет трубку).

Появляется генерал Климчицкий;

он в плаще, заметно утомлен.

Климчицкий. Чаю у нас нету, самовар распаяли… Нет ли чего другого, чем оживиться?

Ростопчук. Никак нет, товарищ генерал… Климчицкий (беря флягу, из которой выпивал Ростопчук). Тут, кажется, осталось немного… Ничего нету. А вы напрасно, Геннадий Сафронович, нажимаете по этому делу, — здоровье себе расстроите… Ростопчук. Количество недостаточное бывает, Александр Иванович, — в таком объеме оно только лечит… Климчицкий. Начальник штаба отдыхает?

Ростопчук. Отдыхает, товарищ генерал.

Климчицкий. Пусть отдыхает, будить пока не надо… Новых задач у нас пока нету.

Командующий не звонил?

Ростопчук. Никак нет. Свободно можно отдыхать, товарищ генерал. Задач не получено, противник молчит.

Климчицкий. Свободно отдыхать никогда нельзя. У противника могут быть задачи. Я пока ложиться не буду.

Звонит телефон.

(Берет трубку). Да… Нет. Командир дивизии. А что вам нужно? Да вы говорите!.. Пропустите их ко мне! (Кладет трубку).

Ростопчук. А вы, Александр Иванович, все-таки закрыли бы глаза до утра.

Климчицкий. Впустите там людей ко мне.

Ростопчук. Зачем вам люди, товарищ генерал? Это я знаю кто — ненужные вам личности: солдат да баба от немцев прибежали. Чего на них генерала тратить?

Климчицкий. Впустите, адъютант! А то начнет: что мне надо, что не надо, и неизвестно — кто из нас генерал. Трудно иметь адъютантом умного старика… Ростопчук (направляясь к выходу из блиндажа). Конечно, трудно: у старика-адъютанта молодым генералам учиться приходится, а учиться неохота… Ростопчук впускает Ивана Аникеева и Любовь. Иван Аникеев вытягивается по форме;

Любовь с восхищением глядит на генерала.

Климчицкий (всматриваясь в Ивана). Я тебя видел. Ты мой солдат!

Иван. Так точно, товарищ генерал. Боец четвертой роты третьего батальона четыреста пятого ельнинского полка. Самовольно явился от противника к исполнению службы, а к противнику попал без памяти от раны головы!..

Климчицкий. Понимаю, понимаю… При форсировании реки Вспольной был ранен?

Иван. Так точно, товарищ генерал. Был павшим, думал — смерть, потом сердце опять силу взяло, и я опять жить стал, обязан, товарищ генерал.

Климчицкий. Так, так… Иван. Разрешите доложить, товарищ генерал, в дополнение… Климчицкий. Ну давай, давай дополнение.

Иван (к Любови). Выйди вон пока, женщина, ты вольная гражданка.

Климчицкий. Говори при ней!

Иван. Справа по грейдеру, полтора километра отсюда, где как раз лесная опушка и там же балочка со старым бурьяном, там у немцев одна батарея стояла… Климчицкий. Я это уже знаю… Ну дальше!

Иван. Разрешите доложить, товарищ генерал, вы теперь не знаете. Они нынче ночью туда вторую батарею добавили: калибр семьдесят пять.

Климчицкий. Спасибо. На карте можешь указать поточнее?

Иван. Соображу, товарищ генерал.

Ростопчук (Ивану). Иди сюда. Соображай со мной (У карты). Обожди, ты не пользуйся своим пальцем — возьми карандаш: у тебя палец сразу четыре километра накрывает… Иван. Палец, правда, не тот.

Климчицкий. У солдата палец всегда тот (Ростопчуку). Сообщите данные на батарею.

Ростопчук. Есть, товарищ генерал.

Климчицкий (к Любови). А вы?.. Вы садитесь, пожалуйста. Разрешите спросить ваше имя, как вам удалось бежать от немцев, где вы жили в мирное время?

Любовь. Так точно, товарищ генерал!.. (Смущаясь). То есть нет… Климчицкий. Меня зовут Александр Иванович. Называйте меня по имени.

Любовь. А я знаю.

Климчицкий. Откуда? Вы не можете знать моего имени.

Любовь. Могу, Александр Иванович… Я Любовь Кирилловна, до войны я работала директором точки Главпива РСФСР. У немцев была саботажницей земляных работ, а из плена ушла по своему желанию — и ваш красноармеец, товарищ Аникеев, перенес меня сегодня ночью через реку Моню, а теперь я не знаю, как надо жить, я отвыкла в рабстве… Я прошу вас, я прошу вас, Александр Иванович… (Все более растроганно). Я так хочу теперь жить на свете!

У вас здесь так хорошо! (Осматривается в блиндаже). И странно мне, и страшно, как будто я рождаюсь снова и боюсь чего-то, и хочется мне жить;

но я боюсь опять нечаянно умереть, как я долго умирала у немцев… Как я похудела там, у меня ноги стали как палочки, Аникеев правду сказал — я тонконожка, я никуда не гожусь. И мне так стыдно, что я такая стала, что я позволила себя замучить! Сердце мое тоже слабое стало, оно скучало и долго болело… Простите меня, Александр Иванович, я плохо думать стала, я неправильно себя веду… Климчицкий. Успокойтесь, успокойтесь… Прошу вас, Любовь Кирилловна. Адъютант!

Распорядитесь, чтобы Любовь Кирилловна могла поужинать и отдохнуть!

Ростопчук. Есть, товарищ генерал. Пусть она заодно и позавтракает, чтобы утром ей не беспокоиться.

Любовь. Александр Иванович, скажите мне, как дальше нужно жить хорошо, чтобы народ меня знал и любил, потому что я его люблю и хочу сделать ему что-нибудь особенное, что ему нужнее всего… Климчицкий. Отдохните, Любовь Кирилловна. Мы вместе с вами подумаем об этом.

Только вы немного ошибаетесь — вы же видите, я не учитель, я солдат… Любовь (рассеянно). Вы солдат? А солдат — он что?.. Женщины рождают людей, а наш солдат их спасает от врага, от смерти.

Климчицкий. Совершенно точно. Наш солдат нужен народу наравне с пахарем, наравне с матерью… Любовь. Я люблю вас. Я бы умерла у немцев, если бы вас не было.

Климчицкий. Это относится вон к Аникееву, Любовь Кирилловна.

Любовь. Я сама знаю, к кому что относится.

Климчицкий. Простите… Ростопчук. Александр Иванович, в Москве сейчас первые петухи пропели. Генералам тоже надо спать иногда, и нашим гостям покой нужен.

Любовь. Не нужен покой. И я не к вам явилась.

Ростопчук. Ого! Ко мне бы вы совсем не явились… Климчицкий (сурово). Адъютант!

Ростопчук. Я вас слушаю, товарищ генерал.

Климчицкий. Чаю для Любовь Кирилловны, сто граммов бойцу Аникееву — распорядитесь через вестового… Ростопчук выходит для распоряжения и возвращается.

Иван. Товарищ генерал, разрешите доложить одно сведение… Климчицкий. Говори!

Иван. А мы не все оттуда дошли, товарищ генерал. Тронулось оттуда нас порядочно народу — одних больных бойцов было четверо, да прочих было вдобавок столько-то, малолеток один был. А дошло нас всего двое.

Климчицкий. Сколько же осталось еще там наших людей, которые не смогли уйти?

Иван (задумываясь). Это будет порядочно, товарищ генерал. Трудящиеся люди… Климчицкий. Я знаю, что трудящиеся… Все живы пока?

Иван (в затруднении). Нету. Скончавшиеся (Перекрестился).

Любовь. А когда ж чаю нам принесут? Меня жажда мучит, дорога и ночью такая пыльная была!

Иван (в ожесточении, крякает). Эх, не ту женщину с собою взял, через поток ее, неразумную пронес… Любовь. А какую же тебе еще брать-то было? Старуху, что ль, — так она со внучкой местная жительница. А Мария Петровна замертво осталась лежать.

Вестовой вносит чай, закуску, сто граммов водки солдату.

Иван. Эк, дурная, на язык слабая какая… Было б тебе там остаться, а той бы женщине здесь уместно быть.

Климчицкий. А почему той уместно здесь быть? Кто это такая — Мария Петровна?

Иван. Разрешите доложить, товарищ генерал, то ваша супруга была! (Берет сто граммов и сразу выпивает). Царствие божие, вечный покой, добрая женщина была, все по вас томилась — сама мне сказывала.

Ростопчук (Ивану). Молчать! Ты что здесь непроверенные данные распускаешь? Ты что — высший командный состав нарочно огорчить хочешь?

Любовь. Как это непроверенные данные? Я сама видела, что она убита.

Иван (к Ростопчуку). Вот, товарищ лейтенант, во всякой бабе серьезная дура сидит:

когда ей срок бывает, дура наружу выходит, испортит характер человеку и опять спрячется, и глядишь — женщина опять умная.

Климчицкий. Всем молчать! Я сам пойду туда, где моя жена лежит… Адъютант! Вы что медлите — почему не посланы техники на третью батарею для настройки прицельных приспособлений?

Ростопчук. Виноват, товарищ генерал. Это дело пустяковое! (Хочет взять трубку телефона).

Климчицкий. Пустяковое! Батарея неточно работает — это пустяковое дело?

Ростопчук. Нет, это великое дело! (Держит руку на телефонной трубке).

Иван. А то бы не великое: жизнь и смерть!

Офицер связи (входит). Товарищ генерал, разрешите доложить.

Климчицкий. Да, я слушаю, лейтенант.

Офицер связи. Населенный пункт Петушки контратакуется противником силою до полка пехоты при поддержке восьми тяжелых танков. У противника есть резервы на этом участке. Командир полка подполковник Караев убит. Майор Кротов исполняет обязанности командира полка, он прислал меня к вам за вашими указаниями.

Климчицкий. Адъютант! «Виллис» мне! Офицер связи, вы едете со мной!

Из блиндажа выходят Ростопчук, затем Климчицкий и офицер связи. Слышится артиллерийский гул.

Ростопчук возвращается.

Иван. Надо бы, товарищ лейтенант, супругу товарища генерала земле предать. А то там немцы о ней не позаботятся, а мертвый человек — дело святое, его без заботы оставлять нельзя.

Ростопчук. Проверить, проверить это еще надо! Может, это все брехня, и ты брешешь тут за сто граммов.

Иван. Что вы, товарищ лейтенант? Разве можно по поводу горя такого врать! Да я сейчас хоть в штрафную роту за это дело пойду.

Ростопчук. Обожди! Надо сначала проверить, в штрафную роту позже успеешь.

Любовь (увидев патефон, к Ростопчуку) А патефон у вас играет или испорчен?

Ростопчук. Э-э, Любовь Кирилловна, концерт после победы будет. А вам не пора уже к делу какому-нибудь приурочиться? Я могу помочь.

Иван. Да ей давно пора в медсанбате бойцам письма писать. Да хоть бы куда-нибудь скрылась, раз уж живой осталась. К чему женщина в этом высоком месте находится? Здесь кругом тайна.

Любовь. А мне и тут ничего. Тут война… Иван. Ну, чума с тобой. Отвлекаешь ты меня от моей души… А что, товарищ лейтенант, пока темно еще, я бы успел к немцам сходить и мертвое тело доставить обратно сюда… Ростопчук (задумываясь). А можно? Далеко это отсюда?

Иван. Да нет, дело-то недальнее: туда-сюда и враз тут буду.

Ростопчук. А немцы? Немцы с фонарем провожать тебя будут?

Иван. Да что мне немцы! Я к ним привык, я в разведку на поиск ходил, меня наш генерал с одного взгляда запомнил. Я был в своем взводе незабываемый боец — сам ротный так меня определил. Я человек сносный. А немец — он человек не тот. Конечно, смотря кто против него находится. На меня он действует слабо, я его умелым умом беру, по привычке.

Разрешите, товарищ лейтенант, время не тратить зря.

Ростопчук (всматриваясь в Ивана). Что ж, выполняй (Снаряжается сам). Я тоже с тобой прогуляюсь. Вдвоем легче.

Иван. А я и один управлюсь, товарищ лейтенант.

Ростопчук. Не в том дело. Я больше тебя уважал Марию Петровну.

Иван. Вы уважали больше?

Любовь к этому моменту уже задремала. Ростопчук глядит на нее в размышлении. Затем зовет.

Ростопчук. Автоматчик!

Снаружи входит автоматчик.

Оставайся здесь. Пока я не вернусь, женщина пусть спит. Выпускать ее отсюда не надо. И не беспокой ее. Понятно?

Автоматчик. Есть, товарищ лейтенант. Путь она спит, а выходить ей некуда, беспокоиться нечего.

Ростопчук и Иван уходят. Любовь пробуждается, потягивается, встает, прогуливается по блиндажу, молча рассматривает автоматчика. Затем заводит патефон. Патефон играет вальс. Любовь движется в танце.

Любовь (к автоматчику). А что, немцев вы скоро одолеете?

Автоматчик. Как управимся.

Любовь. А когда управитесь?

Автоматчик. Когда осилим.

Любовь. А вы всех их побьете?

Автоматчик. Сколько потребуется.

Любовь. Надо всех их убивать!

Автоматчик. Которые повинны, те помрут. Расчет с ними должен быть с точностью!

Любовь. А я бы их всех так и порвала руками в клочья!

Автоматчик. Ну ты-то, конечно, ты бы порвала. Нам с тобой не сравняться!

Любовь меняет пластинку в патефоне.

Заунывной там нету?

Любовь. Есть — «На сопках Маньчжурии» (Заводит).

Автоматчик (вздыхая). Жалостная… Не то жива моя мать, не то нету… Нюрка, сестра, должно, померла от немцев: на границе с мужем жила (Вдруг). Заведи другой мотив!

Любовь меняет пластинку. Санитары вносят раненого генерала Климчицкого. Климчицкий в бреду. В блиндаже остаются, кроме генерала, врач, старшая сестра, офицер связи, Любовь. Любовь снимает мембрану.

Климчицкий (лежит). Путь будет музыка!

Патефон продолжает играть. Врач и сестра работают возле раненого. Патефон умолкает.

Врач. Александр Иванович, прошу вас уснуть.

Климчицкий. А жена уже спит?

Врач. Спит… Она давно уже спит. Вы не говорите, не беспокойте ее.

Климчицкий. Закройте ей глаза.

Врач. Сейчас, Александр Иванович… Теперь, вы видите, глаза у нее закрыты, и она спит сладким-сладким сном.

Климчицкий. Я тоже сейчас усну… Я очень устал… Пауза.

Врач (к офицеру связи). Какой печальный случай! Как же вы не уберегли командира?

Офицер связи. А рана очень опасна?

Врач. Раны все опасны… Офицер связи. Немцы вдавились в наш порядок, у них было двенадцать тяжелых танков… Генерал приказал использовать приданные самоходные орудия. Он сам сел в самоходную установку, он повел самоходки в упор на немецкие машины. Бой машин был на ближней дистанции. Семь «тигров» было сбито, у нас сгорели две самоходки, и в третью попал снаряд. В этой самоходной установке был генерал. А потом разорвался еще один снаряд, и генерал упал на землю… Он сказал: «Ничего, мы перетерпели противника, и он сгорел;

самое важное — стерпеть, выждать и ответить насмерть».

Врач. Да… Вот оно как произошло. За это героя дают. А как мне его жить теперь заставить?..

Любовь. А я знаю как. Для этого доктор тоже должен быть героем, тогда он вылечит.

Врач (оглядел Любовь). Совершенно правильно, милая моя. Принесите горячей воды.

Появляются Ростопчук и Иван.

Любовь. А где же она?

Ростопчук. Нету ее нигде.

Иван. Всю местность осмотрели, где должна она лежать;

немцы уволокли ее тело, чтоб оно не мешало проходу, а старуху и внучку отыскали, они ко двору своему вернулись.

Любовь. У нас теперь генерала убило!

Ростопчук (потрясенный). А я тогда зачем остался?..

Иван становится на колени и припадает лицом к земле.

ЗАНАВЕС ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ КАРТИНА ТРЕТЬЯ Квартира генерала Климчицкого, которая ему предоставлена для отдыха и окончательного излечения в тылу, в небольшом городе. Хорошо убранная комната. Цветы, рояль, шкаф с книгами.

Ростопчук играет на рояле балладу Шуберта. Прерывает игру.

Ростопчук (задумавшись, зовет). Иван!

Появляется Иван.

Иван. Я вас слушаю Геннадий Сафронович.

Ростопчук (ощупывая себя). Дай гвоздь и молоток.

Иван. Аль опять пояс распускать?

Ростопчук. Опять. Расползаюсь в тылу, скотом себя чувствую.

Иван. Да что ж тут — харчи да покой, а от совести мы худеем.

Ростопчук. Скоты мы с тобой!.. Давай гвоздь.

Иван. Это можно.

Иван уходит. Ростопчук начинает опять играть балладу. Иван приносит принадлежности и закопченный котелок с картошками.

Ростопчук (на картошку). А это ты что приволок? Что у нас тут, поляна, что ль, иль огневой рубеж? Здесь генерал должен пребывать.

Иван. Это картошка, Геннадий Сафронович. Я картошку там испек в котелке. Как в поле получилась, где мы такой не едали — только под Великими Луками, помню, такая получалась… Мы ее тут на полу съедим.

Ростопчук. Ну ладно. Поставь ее на пол.

Иван ставит котелок, распоясывает Ростопчука и работает над поясом на полу.

Иван!

Иван. Я вас слушаю, Геннадий Сафронович.

Ростопчук. Соедини меня с госпиталем. Я о здоровье генерала информацию должен получить. Ему бы пора уже на выписку идти. Он от тоски по войскам там еще больше разболеется, чем от раны.

Иван. Сейчас… Сейчас соединим на информацию (Про пояс). На два сантиметра добавил — на неделю хватит (Набирает телефон и говорит в трубку). Алла, алла!.. Тут не война — не спешат отвечать. Должно, обедать ушли, тут постоянно везде обеденные перерывы.

Ростопчук (подходит к телефону). Да! Шевелитесь там! Это я говорю! А вы кто? Никто?

Раз вас нету — с кем же я говорю? (Бросает трубку). Никого там нету — одно электричество хрипит… Когда Ростопчук говорит по телефону, Иван садится за рояль и довольно уверенно набирает мелодию вальса, но играет неверно, фантастически.

Привыкаешь?

Иван. А чего же? Я по слуху с точностью стучу.

Ростопчук. Для музыки пальцы у тебя здоровы!

Иван. Ничего. Я к ним притерпелся. Они умелые. Чувствуете, Геннадий Сафронович, почти как у вас выходит… Ростопчук. Ну, ясно, что почти что… Давай жевать!

Ростопчук и Иван усаживаются на ковер возле котелка с картошками.

Иван. Сейчас и в роте тоже прием пищи идет. Не слыхать, Геннадий Сафронович, когда мы отсюда вперед тронемся?

Ростопчук. Не слыхать пока. У генерала здоровья полного еще нету.

Иван. Это мне понятно. Тело у него на поправку пошло, а сердце по семейству болит, а семейства нету.

Ростопчук. Ты бы поменьше вникал в медицинские дела. Сам же согласился быть ординарцем и сопровождать генерала поехал.

Иван. Да как вам сказать, Геннадий Сафронович, я и по охоте, я и по нужде, и по назначению. Генерал же из моей дивизии, мне надобно его сберечь и наблюдать.

Ростопчук. А ты не чувствуешь, Иван, что ты — того — не вполне по уставу содержишь себя?

Иван. Чувствую.

Ростопчук. Это я тебя распустил.

Иван. Точно, товарищ лейтенант. Меня нельзя распускать. Вот вы, например, сейчас только одну стопку выпили, а я на кухне уже стакан хватил.

Ростопчук. Ну? Вот ты творенье какое! И что с тобой сделаешь, раз генерал терпит тебя при себе… Иван. А генерала я при сердце своем терплю, Геннадий Сафронович! А по прочему ведь скучно, товарищ лейтенант;

в тылу какое нам существованье! Там при деле сердце лежит, а здесь при печали томится. Там ты весь народ за спиной бережешь, а здесь имущество от пыли караулишь.

Ростопчук. Справедливо, Иван. Грустно нам в тишине без тех людей, без товарищей, не горит у меня тут сердце ежедневно. Заботы благородной нету! Живу только любовью к нему — нужен он войскам!

Иван. Необходим!

Ростопчук (уже в упоении воспоминаний). Сейчас немец, в эту пору, любит огнем нас прощупывать.

Иван. Любит… А мы любим огонь тот засекать да помалкивать. А попозже, когда солнце в упор на нас засветит, мы начнем класть по его огонькам — и пушки его иные калечатся, иные помирают совсем, а расчеты уж не встанут на ужин.

Ростопчук. А стемнеет, Иван, — когда стемнеет, самолеты выходят… Спишь — слышишь и еще крепче спишь.

Иван. Солдат с бомбежкой не считается… Эх, хорошо там, Геннадий Сафронович… Ростопчук. Там хорошо, Иван. Там свободно живешь. У солдата одна забота — враг. А здесь сколько забот!

Иван. А перед боем, Геннадий Сафронович!.. Перед боем на душе у тебя тревога, чувствуешь себя всего туго, за минуту норовишь год прожить — чего не доел, не допил, чего из жизни не успел ухватить — жалко делается. Думаешь, выйду из боя, ничего не упущу — отдай, что полагается. А выйдешь из боя, своих убытков не считаешь, и рад, что неприятеля одолел. В том и есть вся радость солдата!

Ростопчук. В том и есть вся радость… А ты уж считал, сколько тебе щей еще полагается, если бы ты лет до ста прожил.

Иван. Да нет, товарищ лейтенант, вы солдата неточно тут учили. Солдат это только так говорит, а думает он по-обширному!

Легкий стук в дверь. Входит генерал-лейтенант медицинской службы Череватов. Ростопчук и Иван с некоторым опозданием вскакивают и вытягиваются — так что Череватов успевает осмотреть их в первоначальном положении.

Череватов. Здравствуйте. Вы кто тут? Свои, чужие, посторонние, родственники — или никто?

Ростопчук. Адъютант генерал-майора Александра Ивановича Климчицкого лейтенант Ростопчук!

Иван. Ординарец генерал-майора товарища… Череватов. Все вижу! Опомнитесь! Остановитесь! Ничего не надо. Что?.. Это что здесь находится?

Ростопчук. Здесь находится квартира генерал-майора Александра Ивановича Климчицкого… Череватов. Ага. Хорошо. Хотя что же особенного хорошего? А я, знаете, кто?

Ростопчук. Знаем, товарищ генерал-лейтенант медицинской службы, профессор, доктор медицинских наук Дмитрий Федорович товарищ Череватов… Череватов. Медицинских и прочих наук, и прочих… Череватов осматривает квартиру, пробует вещи, разглядывает котелок с картошкой. Иван хочет убрать котелок, исполняя безмолвное указание Ростопчука.

Не трогать! Остыла картошка?

Иван. Никак нет, еще теплая.

Череватов. Дай одну.

Ростопчук. Разрешите очистить и масла подать?

Череватов. Не сметь! Давай в кожуре — полевую!

Ему дают картошку. Череватов ест ее. На отдельном столике стоят пузырьки, склянки, коробочки и прочая посуда с лекарствами, с хвостами рецептов. Череватов осматривает эту медицину.

Ростопчук. Товарищ генерал-лейтенант… Это заготовлено по приказанию лечащих врачей — на предмет излечения нашего командира генерал-майора Климчицкого… Череватов. Вижу, знаю, предчувствую!.. Чепуха! Я его сам буду лечить, использовать, воодушевлять! Эту ерунду убрать всю, выбросить ее бесследно! (Берет один за другим два-три пузырька, рассматривает рецепты). Это что?.. Ага… Ну, ясно. Этим хотят сердце и душу моего больного поправить? Три раза в день по пять капель — и получается жизнерадостность. А это? Порошок. Его надо есть после еды — и получается покой внутренних органов. А тут что?

Впрыскивание. Два кубика в вену — и из этого получается счастье, и человек хочет жениться!

Магия!.. Выбросить прочь!..

Иван хватает котелок из-под картошки и ссыпает туда со столика все лекарства.

Ростопчук (довольный). Порядок! Разве можно нашего генерала каплей лечить?

Иван. Да разве можно любого боевого мужика из пузырька вылечить? Мы и в санбате не каплей лечились, а кашей с салом! (Уходит).

Череватов. Так, стало быть, в этих условиях и будет отдыхать и выздоравливать Александр Иванович?

Ростопчук. Так точно, в этих, товарищ генерал-лейтенант. Может, разрешите привести всю эту бытовую обстановку в полное соответствие с уровнем медицинской науки?

Череватов. Не приводить в соответствие, уровня нету!.. Оставить все, как есть, все здесь должно быть обыкновенно, скучно, неудобно. Организуйте ему некоторое неудобство!

Он должен чувствовать реальную жизнь, а не томиться здесь, как цветок в лепестках, — тогда он умрет.

Ростопчук. Есть. Будет неудобство… А как насчет воздуха, питания и прочего режима?..

Если легкий сквозняк — он вреден или больше полезен?

Череватов. Сквозняк? — даже ветер! Пища — всякая, вплоть до водки и в любых количествах. Режим? Эту болезнь надо лечить свободным блаженством… Пусть генерал танцует, ухаживает, собирает общество, живет пустяковой жизнью… Ростопчук. Слушаю! Стало быть, товарищ генерал-лейтенант, лечения никакого не нужно?

Череватов. Наоборот — необходимо, неизбежно, категорически нужно! Но лечение достигается посредством избавления, посредством свободы и случая. Человека надо лечить посредством другого человека — и только! Но не всякий человек излечивается всяким другим человеком, а только единственным, который ему неизбежно полезен, категорически нужен!

Ростопчук. А разрешите спросить, товарищ генерал-лейтенант, посредством какого человека можно излечить нашего генерала?

Череватов. Вы не соображаете, не думаете, не предвидите, не взвешиваете, не… Ростопчук. Не подытоживаю, товарищ генерал-лейтенант… Череватов. Не подытоживаете, не организуете, что говорите. Если бы я знал, какой именно нужен человек нашему генералу для избавления его от страдания — я бы давно его вылечил. Я давно уже веду этого больного. Тело его мы залечили, от ранения остались только шрамы, а от болезни лишь пустяк — великая тоска по войскам, туда его еще нельзя пускать!

Не разрешаю! И тоска по своей милой, но умершей жене. Он любил ее и любит верной, неразлучной любовью, как оно и полагается любить.

Ростопчук. Может, разрешите, товарищ генерал-лейтенант, поискать подходящего человека?

Череватов. Опять вы не… Ростопчук. Понимаю!

Череватов. Вы не… Ведь этот подходящий, нужный, полезный ему человек находится в единственном количестве и содержится он в недрах всего человечества. Отыскать, открыть, найти, наблюсти, привлечь, приурочить этого человека — моя великая задача! Больше, важнее, обширнее, глубже того — это задача всей нашей науки!

Ростопчук. А из нас, из близкой среды, никто не подойдет для этой великой задачи?

Череватов (раздраженно). Опять вы не… Ростопчук. Не подхожу, не соответствую, недооценил… Череватов. И переоценил, и переоценил! Это хорошо. Цени себя выше! В каждом существе природа создает свой новый дар!

Ростопчук. Я это в себе чувствую, товарищ генерал-лейтенант.

Входит Климчицкий — он одет в черный костюм. Вслед за ним — Иван. Климчицкий внешне в хорошем настроении духа.

Климчицкий. Здравствуйте… Здравствуйте, Дмитрий Федорович!

Ростопчук. Здравствуйте, Александр Иванович!.. Разрешите вам выразить приветствие — в этом втором эшелоне, где мы временно скучали по вас… Климчицкий. Ничего, скоро опять в первом эшелоне будем (К Череватову). Дмитрий Федорович, я могу быть теперь свободным от болезни и — от вас? Мне пора в войска!

Череватов. Абсолютно свободны, Александр Иванович. Вы можете сейчас отправляться хоть в рукопашную атаку. Вперед на врага, товарищ генерал-майор!

Ростопчук. Прикажете вещевые сумки укладывать, Александр Иванович?

Иван. Обождем маленько, товарищ лейтенант. Из медсанбата сразу в атаку не выскакивают. Я не видел… Череватов. Здравый, толковый, заботливый, преданный умом умелый солдат.

Климчицкий (весело). Да, Иван у меня большой солдат. Только в тылу, не у дела, я его замотал.

Иван. Дело я свое справляю, товарищ генерал Александр Иванович, — как вы только отдышитесь, так опять на отдых в свою роту пойду.

Климчицкий. Устал ты тут, Иван?

Иван. И правда, притомился, Александр Иванович.

Ростопчук. Может, гостей прикажете созвать, Александр Иванович?

Череватов. Это полезно. Это организация самоутешения. И я приду, а может, и не один еще — старушку какую-нибудь с собой за ручку приведу.

Климчицкий. Я был бы рад, но ведь кого же именно созывать, Геннадий Сафронович? У нас и знакомства нет в этом тылу. Город здесь небольшой, люди все заняты.

Ростопчук. Ну, местное общество всегда найдется, Александр Иванович. Здесь даже одна знакомая, известная вам, проживает.

Климчицкий. А что ж, с людьми веселей. Устраивайте, Геннадий Сафронович. А как мой «виллис»?

Ростопчук. Полный порядок, Александр Иванович: хоть сейчас заправили — и на войну.

Климчицкий. Ну хорошо, действуйте. Пусть будут гости, я соскучился болеть.

Ростопчук. Это мы с Иваном вмах!

Ростопчук и Иван исчезают.

Череватов. Как вы себя чувствуете, однако, Александр Иванович? Вы действительно такой оживленный, какого я вижу, или вы только владеете собой и меня обманываете, повергаете в заблуждение, совершаете обходный маневр?

Климчицкий (неуверенно, смущенно). Нет, я вправду веселый, Дмитрий Федорович.

Череватов. Вообще-то я против веселости. Но в данном случае я веселье духа вам рекомендую, предписываю, внушаю, приказываю как генерал-лейтенант!

Климчицкий (по-солдатски). Есть веселье духа, товарищ генерал-лейтенант!

Череватов. Ну вот, так и поступайте: пиво пьете?

Климчицкий. Изредка, товарищ генерал-лейтенант.

Череватов. Чаще, чаще пейте. Ничего не избегайте, делайте все, что все делают, что обыкновенно. Прогуливайтесь, по дороге забредите куда-нибудь — в ресторан, в кафе, в пивную точку, — знаете, есть такие — там всегда ассамблея посетителей и всего один прилавок, а за ним особа стоит, пиво в кружки наливает, до черты никогда не допустит и сама, бедная, за счет недолива, за счет пены живет. Да бог с ними, вы их не избегайте и не обижайтесь на них… Ну, я вечером, может, еще проведаю вас.

Климчицкий. Прошу вас, Дмитрий Федорович. Буду вам очень благодарен.

Череватов уходит. Климчицкий один. Он обходит комнату, осматривает мебель, стены, трогает руками предметы, молчит.

Вещи хорошие, но — чужие. Она их никогда не видела.

Пауза.

Надо иметь и свою собственность… Жалкая у нас с ней осталась собственность! (Вынимает из бумажника два предмета: фотографию Марии Петровны и ее носовой платок. Фотографию он прикрепляет к стене, пользуясь молотком и гвоздем, оставленными Иваном на полу. Затем он подносит платок к своему лицу, нюхает его). Еще руками ее пахнет.

ЗАНАВЕС КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ Та же обстановка. Убранный стол с яствами, но яства эти довольно скромные. Сначала сцена пуста. Затем входит Климчицкий. Одет он по-прежнему в гражданский костюм, он по-прежнему в напряженном состоянии духа, которое извне кажется спокойным и даже веселым.

Он подходит к столу, смотрит на яства.

Климчицкий. Мария тоже любила гостей собирать. Я, помню, еще ревновал ее к обществу. Как и всякий человек, я хотел, чтоб она только меня одного знала на свете… Она мне раз правильно сказала: если я тебя одного буду знать на свете, какая же честь в моей любви к тебе? Я тогда понял ее, а согласиться не мог. Теперь я согласен с нею, но сказать ей об этом не могу, поздно уже. Главных, самых важных слов я так и не успел ей сказать. А уже гостей созвал, веселиться хочу — все творится по какому-то странному самотеку обычая и любезности. Не устраивать ли это все, взять трость в руки и уйти одному в ночное мирное поле?.. Как ты думаешь, Мария Петровна? Ты молчишь, ты всегда теперь молчишь. Ты бы позвонила или постучала в дверь и вошла сюда. Я бы многое тебе мог рассказать, самое главное, что не успел сказать и все откладывал, думал — успею, позже скажу… Стук в дверь.

Пожалуйста! Входите!

Входят Ростопчук и Любовь.

(К Любови). А мы с вами знакомы!

Любовь. Ну, конечно, Александр Иванович, знакомы, и уже довольно давно. Но вы меня, наверное, ни разу не вспоминали, а я вас — ежедневно (Здороваются).

Климчицкий. Неужели ежедневно — так часто?

Любовь. И даже чаще — непрерывно… Со мною еще сестра моя там в гости к вам пришла, можно она придет?

Климчицкий. А где же она? Пожалуйста!

Ростопчук. Она стесняется, товарищ генерал, она наружи осталась (Тихо). Она сержант.

Климчицкий. Какой сержант?

Ростопчук. Да, ну это — ну, это ПВО, объект сторожат, в объекте сани на зиму вяжут.

Климчицкий. Значит, она тоже солдат. Так тем лучше. Как же смели ее на улице оставить? Разве можно солдата унижать? Проси, скажи — я велел быть ей у меня в гостях!

Ростопчук. Есть (Уходит).

Климчицкий. Любовь Кирилловна! Не хотите ли выпить чего-нибудь: у нас есть пиво, фруктовая вода, чай есть.

Любовь. Только не напитки. Я их видеть не могу. Я сама директор… Входят Ростопчук и Варвара. Варвара в большом смущении, не видя генерала — Климчицкий в гражданском костюме — немного успокаивается.

Варвара (тихо, Ростопчуку). А где же генерал, товарищ лейтенант? Его не будет?

Ростопчук (тихо). Да генералы сразу не появляются: у них времени нету, у них война на руках.

Варвара смело подает руку Климчицкому.

Варвара (разочарованно). А я думала, вы — генерал!

Климчицкий (улыбаясь). Да что вы!

Ростопчук. Ну, пора! Давай торжествовать, что ль? Прошу! Не теряйте времени, начнем настоящую жизнь!..

Все усаживаются за стол. Выпивают, закусывают.

Климчицкий. Как вы поживаете, Любовь Кирилловна? Как вы устроились здесь?.. И простите — вы замужем?

Любовь (смеясь). Что вы, Александр Иванович? У меня мужа нету. Я вообще трудна для замужества.

Климчицкий. Вон как… Может быть, это вам кажется только, Любовь Кирилловна?

Любовь. Да нет, нисколько не кажется. Да и мне лет порядочно — уже достаточно сравнялось, в деревнях таких, как я, перестарками зовут.

Варвара (хрипловатым, мужским, как бы махорочным, прокуренным голосом). В деревнях такие за вдовцов выходят, а в городе — за инвалидов.

Любовь. Я вот посмотрю — за кого еще ты выйдешь, солдатский сапог с ложкой!

Варвара (тем же голосом). Я-то? Я не солдатский сапог с ложкой, я — воин, я, Любочка, в Сталинграде на волжской переправе связисткой стояла… Ростопчук. Ого! Вы в Сталинграде были?..

Климчицкий. Так вы воин бывалый, Варвара Кирилловна. Ваше здоровье!

Любовь. Подумаешь — она в Сталинграде была. А я от немцев бежала!

Варвара (тем же голосом). Бежала!.. Сама говорила, как ты бежала — тебя наш боец на руках через речку перенес!

Любовь (обижаясь все более). Неинтересный разговор! И общество скучное какое-то:

болящие да выздоравливающие!.. Геннадий Сафронович, а вы говорили — у вас весело будет, народу много, танцевать будем, а тут одна сестра моя, солдат, инструкции говорит, и у меня уже изжога от нее начинается.

Ростопчук. Вот тебе раз! Веселье потом — мы по порядку живем, у нас дом строгий.

Варвара (тем же голосом). А ей тут все равно будет скучно — она генералов любит и старший командный состав.

Ростопчук. Генералов мы доставим! Пустяки… Любовь (слегка смутившись). Александр Иванович, а вы кто теперь?

Климчицкий. Кем был, тем и остался, Любовь Кирилловна.

Любовь. А я думала… Климчицкий. А вы не думайте… Любовь. Я думаю о вас, Александр Иванович.

Климчицкий. Благодарю вас, но это напрасно, Любовь Кирилловна. Чего обо мне думать — какая я задача.

Любовь. Я ошибку сказала — я о вас не думаю, а я вас как-то чувствую и не могу никак ничего понять… Климчицкий. А что нельзя понять — то, может быть, и недостойно понимания.

Любовь. Не знаю… Я не знаю, Александр Иванович, но мне так грустно бывает жить… У вас тут хорошо, но все равно потом придется уйти и расстаться… Климчицкий. Это, правда, печально… Но что же нам делать? Разве вы хотите навсегда здесь остаться?

Любовь. Я хочу навсегда тут остаться, это правда.

Климчицкий. Мы бы вам скоро надоели, Любовь Кирилловна. И мы недолго здесь будем — мы уедем опять на войну… А потом, после войны, опять встретимся с вами. Давайте будем дружить!

Любовь (разочарованно). Водиться? Это что!.. Это ребятишкам и девчонкам радость.

Ростопчук (Варваре, тихо). Атака и контратака!

Любовь. А где же музыка?

Ростопчук. Найдется.

Ростопчук встает и садится за рояль. Начинает играть вальс. Любовь протягивает руки к Климчицкому с тем, чтобы он повел ее в танце.

Климчицкий. Прошу прощенья, Любовь Кирилловна. Но сначала я всегда думаю о солдатах. А сержант — тоже дама.

Климчицкий приглашает Варвару. Любовь остается в недоуменном одиночестве. Варвара идет навстречу Климчицкому;

вдруг останавливается, резко поворачивается, отходит в угол к креслу и там быстро и ловко сбрасывает с себя сапоги — и обнаруживается, что обута она в бальные туфли и на ее ногах шелковые чулки;

все это в готовом виде помещалось в сапогах;

на пол падает ложка, эту ложку Варвара бросает обратно в сапог. Затем, таким же быстрым приемом, Варвара снимает с себя пояс и портупею, сбрасывает через голову гимнастерку и остается в заранее надетой шелковой нарядной блузе. Перед зрителями появляется преображенная красивая девушка, в которой уже нет ничего мужского, и говорит Варвара далее нежным девическим альтом, а не махорочным басом. Ростопчук, оглянувшись, прерывает игру.

Варвара (слегка оправляя на себе блузку). Я теперь ничего.

Климчицкий берет Варвару за талию — для танца.

Ростопчук (не играя). Я тоже хочу.

Климчицкий. Продолжайте, Геннадий Сафронович.

Ростопчук. Настроения нету, мне уже эта муза наскучила.

Климчицкий. Ну что же вы?.. Разве может муза наскучить?

Ростопчук. Может. Муза же дух, Александр Иванович. А я тоже хочу сейчас чего-нибудь конкретного, в форме туловища… (Кричит). Иван!

Появляется Иван.

Садись подбери, а я поработаю.

Иван. С тонконожкой с этой? Какая с ней работа!

Иван садится за рояль;

он начинает играть. Игра его, конечно, гораздо менее умелая, чем игра Ростопчука.

А главное — Иван по временам создает своей музыкой нестерпимое и мучительное положение для танцующих, потому что Иван внедряет в вальс посторонние и фантастические мелодии: в вальсе слышатся и «Барыня» и «Наверх вы, товарищи» и другие музыкальные пьесы;

кроме того, иногда Иван и подпевает, а также помогает себе ногам — педелями он не пользуется. Ростопчук берет в танец Любовь.

Ростопчук. Иван, давай такты. Не спеши.

Иван играет, все танцуют с большим трудом.

(Ведя мимо Ивана Любовь). Не выдумывай, держись устава. Это нотное дело.

Иван. Не выдумывать нельзя: у меня голова такая — не пустая!

Танец продолжается. Входят Череватов и Наташа.

Череватов (у входа). Нормально, здорово, научно, логично! Это истинный, настоящий лечебный режим! Я того и требовал, это самое я и предписывал! Великолепно, продолжайте!

Иван, прервав игру, встает и вытягивается. Варвара, вырвавшись от Климчицкого, вытягивается и замирает перед Череватовым.

Варвара. Разрешите присутствовать, товарищ генерал-лейтенант?

Череватов. Какой генерал-лейтенант, кто это, где он?

Наташа. Дядя, это вы!

Череватов. Кто — я?

Наташа касается рукою погона на плече дяди.

Ах, вот он кто генерал-лейтенант! (К Климчицкому). Что я тут должен выразить, Александр Иванович?

Климчицкий. А вы действуйте по положению, Дмитрий Федорович, — в уставе есть свои пункты.

Череватов. Да, кстати, Александр Иванович, дайте мне почитать хоть раз этот самый устав… Еще вот что, чтобы не забыть — это моя племянница Наташа;

одна из семерых моих племянниц, а остальных шестерых я не взял с собой. Но это норма, бывает и больше: пламя семени!

Климчицкий здоровается с Наташей. Затем Наташа здоровается с остальными. Ростопчук жестом увольняет Наташу от приветствия. Иван потихоньку уходит.

Что же вы остановились все? Танцуйте как следует. Я тоже приму участие в этом телесном торжестве.

Климчицкий (беспомощно). Я не знаю… А может, не надо больше танцевать?

Череватов. Необходимо, категорически полезно, я как врач приказываю вам неустанно веселиться.

Климчицкий. А может, не надо больше?

Череватов. Ну, тогда давайте пьянствовать, закусывать, но чем-нибудь надо непрерывно заниматься.

Климчицкий. Не надо.

Череватов. А кто здесь генерал-лейтенант и кто генерал-майор? Это я к вам обращаюсь, Александр Иванович!

Климчицкий (сдержанно и равнодушно). Играйте, Геннадий Сафронович!

Ростопчук садится за рояль, играет веселый, легкий вальс. Любовь почти хватает Климчицкого себе в пару. Череватов берет себе в пару Варвару. Наташа молча следит издали за танцующими.

Климчицкий танцует совершенно механически, как мертвый автомат, и глядит на Любовь равнодушными, пустыми глазами, не слушая, что та лепечет ему. Любовь сияет в удовольствии, совсем не понимая состояния своего партнера.

Любовь. Я тоже поеду с вами на войну.

Климчицкий молчит.

Какие у вас руки холодные — я чувствую их через кофточку. Как бы я хотела их согреть своим дыханием.

Климчицкий. Она уже никогда не будет танцевать со мной.

Любовь. А кто ее хоронил? У нее могилы нету!

Климчицкий. У кого могилы нет?

Любовь. А зачем вам надо помнить мертвых? Надо забыть. Я ведь, например, совсем живая, война кончится — я опять пополнею, раньше я хорошенькая была и опять такой буду!..

Чего же вам надо еще, Александр Иванович, товарищ генерал-майор?

Климчицкий. Оставьте меня, Любовь Кирилловна. Я больше не могу. Адъютант!

Прекратить музыку!

Ростопчук прекращает игру. Все останавливаются.

Наташа. Зачем люди танцуют, когда не надо танцевать!

Климчицкий. Не надо танцевать… Вам надо всем идти домой! Ступайте домой! Идите скорее! Я больше не могу.

Все смущены. Краткая пауза.

Череватов. Понимаю, понимаю… Вам опять плохо. Не можете веселиться. И мне прикажете убраться, Александр Иванович?

Климчицкий. Да, Дмитрий Федорович, да, это желательно. Простите меня… Простите меня все… Как хочу я скорее уехать!

Череватов. Отлично. Ну, теперь-то я и не расстанусь с вами! Я врач!

Ростопчук в это время берет Любовь под руку и уводит ее. Наташа в смущении прижалась к стене.

Варвара испуганно одевается.

Это кто ж такое? Это что за существо?

Варвара (вытягиваясь). Сержант Божко, товарищ генерал-лейтенант!

Череватов. Демобилизовать! Демобилизовать как девушку, как будущую роженицу и мать, как эту — как кого?.. Как дочку, как внучку!

Варвара. Разрешите, товарищ генерал-лейтенант, выразить желание — остаться в рядах армии до победы!

Череватов. Еще чего!.. Рожать пора! Я вам говорю это, как сам отец, как сам дед, как сам этот — как кто еще? (Обернувшись к Наташе). Кто еще бывает?

Наташа. Ну как доктор, как генерал-лейтенант… Череватов. Ну да — и как они!

Варвара. Разрешите идти?

Череватов. Ступайте и исполняйте.

Варвара уходит. Наташа берет свою беретку, желая тоже уйти. Но Череватов отбирает у нее из рук беретку, кладет ее себе в карман и делает Наташе жест остаться. Климчицкий, действуя в дальнейшем, ведет себя как одинокий человек, как будто в комнате, кроме него, никого нет. Климчицкий открывает чемодан на полу;

роется там в вещах и в одежде, но не находит, что ему нужно.

Наташа (тихо, Череватову). Трудно ему сейчас.

Череватов. Так и должно быть, я этого ожидал. Горе его уводит все дальше и дальше… Климчицкий. Иван!

Появляется Иван.

Иван! Где мой второй чемодан — там было одно женское платье, его Мария Петровна носила… Иван. Есть в сохранности, товарищ генерал.

Климчицкий. Принеси его Иван уходит и приносит платье. Климчицкий берет на руки платье и рассматривает его. Иван стоит возле него.

Оно уже старое… Иван. Да, платье поношенное, а было ничего. Да и теперь оно еще вполне годное, если женщина не особо гордая.

Климчицкий. Она не гордая. Надо разгладить его и приготовить.

Иван. Это можно. Я сейчас. У меня утюг горячий — я вам китель утюжил.

Климчицкий. Неси утюг сюда. Надо осторожно гладить, надо не прожечь платья, оно и так ношеное.

Иван. Да я и холодным могу разгладить. Я нажимать буду, а утюг остужу.

Иван уходит и возвращается с утюгом. Он враз начинает гладить платье на столе, сдвинув с него посуду и закуски. Гладит он с солдатской размашкой, не считаясь с нежным предметом своей работы. Климчицкий бдительно наблюдает за ним, не замечая, однако, грубых жестов Ивана.

Наташа. Разве так можно? Вы все сборки и пуговицы так посорвете. Дайте я вам поглажу, а то на женщину нельзя надеть такое платье, вы ее обидите.

Климчицкий внимательно глядит на Наташу.

Иван. Глядя какая женщина будет — иная и неглаженому будет рада.

Наташа (осторожно гладя платье). Какое хорошее платье! Изящное, простое, такое живое по цвету… Она любила и понимала, что бывает красивым.

Климчицкий. Она понимала… Иван, нам дамские туфли нужны — тридцать седьмой номер. Только нам надо купить очень хорошие туфли… Иван. Туфли?.. Да по нашему понятию тут такого товара нету, но найти можно.

Климчицкий. Возьми деньги и сходи поищи.

Иван. Сейчас прикажете отправляться?

Климчицкий. Да, иди сейчас.

Иван уходит.

Наташа. Хорошо быть любимой.

Климчицкий. А мертвой хорошо быть?

Наташа. Если быть вечно любимой, то можно и умереть.

Климчицкий. А разве любимым легко умирать?

Наташа. Да, когда я умирала, мне было не трудно, мне было не страшно.

Климчицкий. А вас тогда любил кто-нибудь?

Наташа. Тогда я любила, но это то же самое — и меня любили в ответ.

Климчицкий. Кто же это был?

Наташа. Это было много людей, и не одни люди — это были и деревья, и рожь, и облака, и наши избушки, и даже бабочки в поле над цветками, вся наша Россия.

Наташа вручает Климчицкому выглаженное платье. Климчицкий осторожно рассматривает платье, снимает с него соринки и складывает его.

Череватов. Вечная любовь! Вечная любовь! Она, конечно, возможно, допустимо, неизбежно, вероятно, есть. Но у нее есть и младшая сестра — измена, и тоже вечная. Заразные источники! Вечного много, а здоровья нет.

Является Иван с коробкой в руках.

Иван. Во дворе у жильца приобрел… Тридцать седьмой номер и не надеванные ни разу, покрыты лаком… Примерить бы надо, в случае чего я обратно их отдам и деньги назад.

Климчицкий (рассматривая туфли в коробке). Примеривать некому.

Иван (понимая). Царствие божие!

Климчицкий. Я не хочу более болеть… Я работать хочу, я жить хочу с солдатами, и я хочу сражаться! Я тоже люблю многих людей, а не одну ее только, бедную мертвую мою, и я люблю и деревья, и наши избушки, и рожь, и птиц над цветами… Исцелиться мне надо!

Иван (задумчиво). Горе само не любит оставлять человека, Александр Иванович. Горе истомить в себе нужно.

Климчицкий. Оно меня томит.

Иван. Это худо. Вас войско ждет, нам туда пора, Александр Иванович! Вам нельзя так быть… Поплакать нужно, помолиться — да и с богом на фронт против врага.

Череватов. Молиться расчета нет — бога не существует.

Иван. Как расчета нету? Расчет есть: Александр Иванович нам, солдатам, нужен, там трудно без него войску обходиться — я-то знаю!.. Я сам за него помолюсь и поплачу, может, ему легче станет.

Наташа. Пусть он молится.

Череватов. Но кому?

Иван. Я всем святым помолюсь.

Череватов. Святым можно, святых и среди нас много живет, я с ними даже знаком. Это обыкновенное явление.

Иван становится на колени, лицом в угол, спиной к зрителю, и шепчет молитву. Климчицкий тоже стоит спиной к зрителю. Немного погодя, встают на ноги и остаются в этом положении Наташа и Череватов.

Иван (кончая молитву, кланяется до земли). Простите нас, сестра наша Мария!

Иван подымается, оборачивается лицом к зрителю, лицо у него в слезах. Климчицкий оборачивается лицом к зрителю, лицо его тоже в слезах.

Наташа (делает движение в сторону Климчицкого, говорит с кроткой нежностью).

Александр Иванович… Климчицкий подымает взор на Наташу, склоняется к ее руке и целует ей руку. Когда он склонился к ее руке, Наташа одним робким движением проводит рукой по волосам Климчицкого.

ЗАНАВЕС ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ КАРТИНА ПЯТАЯ Слева пустынный уголок парка. В отдалении, за кустарником, стоит на часах Варвара;

за ней заметен какой-то склад. Справа — веранда маленького кафе-пивной. На веранде стойка. За стойкой — Любовь. На стойке обычная механика и принадлежности этого рода предприятия: пивной сосок, откуда льется пиво, манометр, кружки, бутылки с вином, закуски в тарелках.

Ростопчук сидит на веранде за столиком.

Ростопчук. Всем увлекался, Любовь Кирилловна. Любил и целоваться, утирая затем уста, усы носил — и сбрил, размножался — двое детей было, и обои скончались, путешествовал по своей воле и по чужой тоже, служил по снабжению в тресте, смысла жизни искал, нашел его и забыл, на старости лет лейтенанта заслужил… Любовь. А ведь вы разлагаетесь, Геннадий Сафронович! Вы раньше строже характером держались.

Ростопчук. Естественно. В тылу трудно — обязанностей мало, пива много.

Любовь. Но неужели вы теперь совершенно не способны любить кого-нибудь?

Ростопчук. Способен, Любовь Кирилловна, я ко всему способен.

Любовь. К пиву вы способны!

Ростопчук. Нет, после пива я могу стать безумцем и, например, полюбить женщину.

Ну, а потом все равно пива захочется. Так что я не начинаю никого любить, а сразу выпиваю обе порции без промежутка на любовь.

Любовь. Ну, это же пошло! Вы живете без всякого аромата, без душевных иллюзий!

Ростопчук. А пена! А пивная пена! Я сразу вдыхаю ячменные поля, я вижу васильки, птичек там различных, как девушки в колхозах по вечерам поют. В пене — всё!

Любовь. Сегодня в кино «Тельняшка моряка» идет. Пойдемте со мной! Пиво там тоже в буфете продают.

Ростопчук. Нет. В кино часто моргать нужно. А я не моргающий. А сколько я вам должен за напитки?

Любовь. Не помню. Приблизительно кружек двести. Да это не важно.

Ростопчук. Я думал, больше. Это очень важно. А отчего у вас здесь так пустынно?

Любовь. Моя торговая точка не на месте поставлена. Тут зенитная батарея близко… Не везет мне с судьбою! А вам?

Ростопчук. Я сам судьбу везу! Что мне судьба! Я генералом не буду, не успею… Любовь. Геннадий Сафронович! А как здоровье Александра Ивановича? Кто о нем заботится — неужели вы с Иваном?

Ростопчук. Мы. Мы его вылечили. Мы скоро вперед трогаемся.

Любовь. Как же вы его вылечили? Ему же было очень плохо… Ростопчук. А мы просто. Генерал слушался моих указаний — лекарств не пил, компрессов ему не ставили, ничего не впрыскивали. Я велел ему жить нормально — и он стал жить.

Любовь. Никогда не поверю, чтобы мужчина мог без женского ухода встать на ноги… Отчего меня больше приглашали? Мне было тогда так приятно в вашей квартире! Там обстановка со вкусом и генерал такой симпатичный, и я заметила, что со мной он здоровей себя чувствует… Только напрасно он так рано вам велел уйти. И зачем вы тогда меня увели?

Ростопчук. Вам гулять настала пора.

Любовь. А мне все равно нравится генерал.

Ростопчук. Который?

Любовь. Но второй ведь не строевой службы! Он — так… Когда я еще увижу генералов?

Геннадий Сафронович, вы должны организовать в нашем населенном пункте высшее культурное общество. Нам нужно развитие… Я хочу генералов! Не смейтесь надо мной: мне скучно!

Ростопчук. Я не смеюсь, Любовь Кирилловна. Я все больше и больше привыкаю, а впоследствии, вероятно, полюблю вас!

Любовь. А вы скорее, а то вы можете постареть.

Ростопчук. А вы?

Любовь. Нет, у меня еще время есть.

Ростопчук (вставая из-за стола). Тогда я сейчас!

Ростопчук идет к стойке. В это время появляются Климчицкий, Наташа и Череватов. Ростопчук замечает их и старается поспешно удалиться за стойку, за спину Любови, к выходу из кафе через заднюю дверь.

Любовь. Вы чего же шутите со мной? Иль вы пиво боитесь пить при генералах?

Ростопчук. Пить можно, но у меня дозы большие (Уходит через заднюю дверь).

Любовь (разглядывая Наташу). А она ему не пара! Нет, в ней чего-то тонкого нету — ни в фигуре, ни во взгляде. С генералами должны гулять высшие натуры! А это что — это случайность судьбы, слепая фортуна! Подумаешь: одна с двумя генералами!

Климчицкий и его спутники замечают Любовь и раскланиваются с нею;

причем Череватов, одетый в генеральскую форму, снимает головной убор, а Климчицкий, одетый в гражданское платье, приветствует Любовь по-военному. Климчицкий сейчас в уравновешенном, спокойном состоянии духа, без прежнего скрытного напряжения.

Наташа (про Любовь Кирилловну). Какая она славная! В ней целое счастье для кого нибудь хранится.

Климчицкий. Да, она добрая женщина. Только она ведет себя, как дитя, — для других это очаровательно, а для нее бывает и мучительно… Череватов. Фитюлька!.. (К Климчицкому). А вы что же, дорогой мой, у вас сейчас действительно вполне, это, так сказать, здравое самочувствие — или вы опять насильно действуете над собой, опять маскировка, камуфляж, маневр воли, обман врача и захват его в клещи, с целью бросить меня, старого, в котел окружения?..

Климчицкий (улыбаясь). Я как мог держался, Дмитрий Федорович… Я желал только исцеления… Мне нужно на войне работать! Я опирался только на одно свое сердце, я давил страдание одним своим сознанием.

Череватов. Ну, и что же — для этого вы показательно веселились, когда вам нужно было плакать?

Климчицкий. Я все средства пробовал… Но для исцеления мало оказалось одного своего сердца или одной своей воли, Дмитрий Федорович!

Череватов. Мало, мало! (Поднимается на веранду кафе, к Любови). Пива — две порции и гороховую летучку на блюдце!

Любовь обслуживает Череватова;

вскоре она даже подсаживается к Череватову и чокается с ним пивной кружкой. Между ними идет мимическая сцена — в духе их характеров. Климчицкий и Наташа отходят в безлюдный угол парка, что находится слева от кафе. Там есть скамья. А неподалеку от скамьи, за садовым кустарником, стоит на часах Варвара.

Климчицкий. Копейка лежит. Надо поднять (Нагибается и поднимает с земли копейку).

Хотите, я вам подарю копейку?

Наташа. Дайте ее мне. Я люблю копеечку.

Климчицкий дарит ей копейку. Наташа рассматривает денежку, потом аккуратно прячет ее в свой маленький кошелек.

Пусть бережется — сгодится когда-нибудь.

Климчицкий. Все надо беречь — и копейку, и хлебный колос, и вас… Наташа. А вот червяк лежит — мертвый или живой? (Поднимает червяка и разглядывает его). Живой еще немножко, но его дядя мой растоптал — он ничего не замечает, он только думает.

Климчицкий. Может, он живой еще. Вы подышите на него.

Наташа (дыша на червяка). Он оправится, он терпеливый.

Климчицкий. Пустите его в прохладное место. Он работать будет, он тоже пахарь, он раньше крестьянина землю готовит, он жует ее и жует… Наташа (пуская червяка в почву). Червяк — нужный человек. Ступай, трудись… Ветер шумит в деревьях, листья осыпаются, в природе всегда слышится какая-то музыка, а слов нету… Варвара издает возглас девичьим альтом.

Череватов (кричит с веранды). Наташа, как называется еще неизбежность, непреодолимость, необходимость?

Наташа (сразу, автоматически). Безусловность, категоричность!.. (К Климчицкому).

Не обращайте внимания на мои слова.

Климчицкий. Говорите, что хотите делайте, что хотите, лишь бы вы не умерли. На вид вы не очень здоровы — вы молоко каждый день пьете?

Наташа. Нет, не каждый день. Нас ведь у дяди семеро племянниц, и все младше меня, да еще три тетки есть и дедушка в девяносто два года.

Климчицкий. Безобразие! Я прикажу с завтрашнего дня носить вам молоко!

Наташа. А к чему? Разве я особая какая? Мне молоко не нужно. Я и картошкой с маслом бываю сыта.

Климчицкий. Отставить! Я сам решу этот вопрос.

Наташа. Без меня не решите. Я — непьющая молока.

Климчицкий. Я вас приучу, я вас заставлю.

Наташа. А к чему? Я живу, как могу, всем довольная.

Климчицкий. Что значит — как могу?

Наташа. А это значит — как нужно.

Климчицкий. Нет, вы живете — как не нужно. Молока вы не пьете, дядя о вас не думает, вы можете погибнуть.

Наташа. Едва ли. Если бы могла, я уже погибла.

Климчицкий. Наташа!.. Кто же вас допускал до гибели? Погибать может только солдат!

Наташа. Неправда.

Климчицкий. Правда. Я лучше знаю. Мать вас родила лишь однажды, а солдат должен сберечь вас от гибели хоть тысячу раз.

Варвара издает возглас мужским голосом, подобный кряканью.

Наташа. От кого же меня нужно постоянно беречь?

Климчицкий. От злодейства, от врага. Возле вашей жизни должен всегда, вечно стоять солдат на часах. Иначе напрасно народ рождает своих детей, их умертвит злодейская сила. Что мать родила только однажды, то солдат обязан беречь постоянно — солдат так же нужен, как мать.

Наташа. Значит, когда я живу, кто-то другой должен умереть за меня?

Климчицкий. Должен. Это солдат должен, это я должен.

Наташа. Не надо!.. Никому не надо за меня умирать — что я? Какая от меня радость?

Солдат лучше меня человек… Климчицкий. Не лучше, не в этом дело. Смерть для солдата не казнь, а подвиг и свойство его. Он простой человек.

Наташа. Это правильно, а правильное не всегда ведь бывает.

Климчицкий. Но так должно быть!.. Наташа, как вы тут будете жить одна, когда я уеду?

Я боюсь за вас.

Наташа. Я за вас тоже боюсь, там стреляют.

Климчицкий. Наташа… я опять хочу теперь жить, как прежде жил, — уехать на фронт, быть женатым, иногда отдыхать на скамье как сейчас, подбирать копейки и оживлять червей.

Солдату мало нужно.

Наташа. Я могу только оживлять червей, подбирать копейки и не пить молока… Череватов (кричит с веранды кафе). Наташа! Как называется куриное яйцо?

Наташа не успевает ответить.

Не надо! Вспомнил: белок! (К Любови). Итак, берется белок пополам с ветчиной!..

Любовь. А не лучше ли будет витамин С?

Череватов (кричит). Никаких витаминов! Ветчина, сало, говядина!.. Витамин — измышление.

Климчицкий. Вы можете пить молоко, вы можете быть счастьем человека.

Наташа. Для счастья другого надо быть очень хорошей, надо иметь в себе что-то такое, чего я в себе не чувствую.

Климчицкий. Но другой может это чувствовать.

Наташа. Это нельзя. Как же он может чувствовать то, чего нет. Зачем его обманывать?

Ему это только кажется.

Климчицкий. Он в этом уверен.

Наташа. Веруют в пустое.

Климчицкий. Нет! Я вижу, я ясно вижу то, что… Наташа (перебивая). Вы видите, что вам хочется видеть, а его не существует.

Климчицкий. Так где же оно есть, что мне нужно?

Наташа (терпеливо и кротко улыбаясь). Что вам нужно, того много на свете.

Климчицкий. Не уходите от меня! Что мне нужно — живет только в одном человеке.

Наташа. Я не боюсь быть несчастной, Александр Иванович. Я боюсь вашего несчастья.

Варвара издает возглас девичьим альтом.

Климчицкий. Наташа! Я вас совершенно не понимаю… Наташа. Я, как Иван, хотела сохранить вашу жизнь… Я так думала… Вы лучше меня, Александр Иванович. Вы возвышенный человек! А я, я сама еще не знаю — кто я такая и чего я стою… И потом я должна сказать вам, Александр Иванович, что я была долго и опасно больна.

Климчицкий. Наташа… Зачем вы мне говорите эти пустяки? Если вы больны, я позабочусь о вас. Если вы сами не знаете, чего вы стоите, и если вы даже ничего не стоите — я обязан сделать так, и я сделаю, что вы будете стоить дорого, дороже всего на свете, и не для меня только, а для всех!

Наташа. Вы не знаете, что я хочу сказать, Александр Иванович… Череватов (с веранды). Вам не пора пиво пить? А то мне кончать пора!..

Климчицкий (про себя). Опять этот старик! Я от него снова заболею — и уж тогда умру.

Череватов спускается с веранды из кафе и подходит к Климчицкому и Наташе.

Череватов. Ну, о чем вы тут бормотали? Или уже все ясно стало?

Климчицкий. Дмитрий Федорович, Наташа была сильно больна… А вы сейчас следите за ее здоровьем?

Череватов. Голубчик, у меня их семеро! Семеро! И одна Наташа как раз никогда не болела.

Наташа. У меня не болезнь — у меня смерть была.

Череватов. От нее я не лечу. Хотя, по совести, от нее только и надо лечить (К Наташе).

А как же у тебя смерть была и как ты излечилась от нее? Это медицински интересно.

Наташа. Я болела долго головой. Меня били по темени. Сначала они хотели, чтоб я совсем умерла, потом они хотели, чтоб я наполовину умерла, а наполовину осталась живой, чтоб я стала страшной для народа, чтоб я стала безумной — от этого народ должен больше бояться немцев. У меня осталась рана на темени в голове, он зажила теперь, но там ямка. Вы попробуйте ее (Она рукой трогает свою голову).

Климчицкий тоже осторожно касается рукою ее головы.

Череватов. Обычная черепная травма.

Наташа. Обычная… Я сначала должна была умереть, и я умирала, потом сделали, что я осталась жить полумертвой и безумной, и я такой была, только недолго… Я в партизанах была, в одном отряде — только немножко, я мало совсем была в партизанах и ничего, кажется, не сделала. Мне велели сходить в город Рославль на разведку, это нетрудное было дело для меня.

Я пошла и вернулась, все узнала. Потом опять пошла, второй раз. Меня немцы посадили в тюрьму. В тюрьме меня стали калечить, как всех, но я терпела. Меня спрашивали — я, правда, знала много, но ничего не говорила. Меня велели убить. Нас вывели на хозяйственный двор в тюрьме и расстреляли всех, нас стояло тогда сорок восемь человек. В меня попали слабо, поранили в мякоть руки, но мы все упали. Потом нас завалили соломой и дровами, облили дрова бензином и ночью зажгли, чтобы мы сгорели. Когда загорелся огонь, я уползла, я уползла через ограду, разбитую бомбой с нашего самолета.

Череватов. Обожди, а отчего же я этого не знал ничего?

Наташа. Я спряталась, а меня опять нашли и вернули в тюрьму. Там я скучала. Немцы устали от меня, не знали, что делать. Чтоб всем страшно стало, кто русские и кто на воле, немцы велели выпустить меня утром. А ночью меня вызвали к палачу, палач бил меня по темени и проверял, чтобы я не умерла, а только потемнела рассудком. Когда я потемнела рассудком, меня вправду утром выпустили… Потом я долго жила в городе на воле, чтоб люди, глядя, какая я стала, еще больше боялись немцев. Но люди не боялись их — они меня прятали, кормили и дали одежду. Я хотела уйти из города, я видела поле, чистое небо и не могла найти туда дороги, я забыла ее. Когда я просила проводить меня, мне обещали проводить и обманывали. Все боялись, что я заблужусь и меня убьют немцы. Меня опять приводили в дом, велели жить и давали кушать. Так я жила и была слабой. Потом один мальчик поверил мне, что я вправду хочу уйти далеко. Он вывел меня за город на дорогу. Там стояли два немца на посту. Они знали меня, все немцы и жители знали меня. Немцы ударили меня прикладами и велели бежать в поле по бурьяну. Я побежала. Это было их минное поле, немцы смеялись и ждали, когда я взорвусь.

Но я бежала все дальше и дальше, про мины не помнила, я хотела добежать до горизонта на свободу, где были наши. Немцы стали стрелять в меня, потому что я не взорвалась. Но они не попали в меня, и я ушла далеко к своим и там отдохнула, а потом опомнилась рассудком и стала как прежняя. Но я не знаю, может быть, я когда-нибудь опять заболею, у меня с тех пор болит голова, как будто там тесно моему рассудку. Может, я глупая буду, Александр Иванович!

Краткая пауза. Наташа виновато улыбается.

Климчицкий (сурово). Вы тоже солдат.

Череватов. А я об этом понятия не имел!

Климчицкий. А о чем вы имеете понятие, Дмитрий Федорович?

Череватов. Ну, как вам сказать — я имею понятие о болезнях, о дефектах, о травмах, о всех прорухах человеческого туловища и об исцелении от них!

Климчицкий. Вот мое исцеление! (Целует Наташу в больное темя).

Любовь (с веранды кафе, про себя). Настоящие мужчины никогда сразу в губы не целуют. У них сознанье есть.

Череватов (задумчиво и печально). Я так и знал, что больного человека необходимо исцелять только посредством другого, и потом строго определенного человека, находящегося где-то вдали, в глубине, в недрах, в гуще, может быть, — на дне человечества. Но я не знал одного, и самого главного, что человечество находится так близко: оно содержится даже в моих племянницах. Их у меня семь дыханий и семь ртов!.. Да как же я мог совершить такое врачебное упущение? Как я мог не разглядеть в этой — как ее — Наташе лечебного средства против осложнения болезни?.. Да врач ли я в высоком, в идеальном, в действительном смысле понятия? Или я тоже больной, только лечить меня некому?

Варвара издает возглас мужским голосом.

Любовь (с веранды). Дмитрий Федорович, я вам яичницу с ветчиной приготовила — без всяких витаминов! Идите, пожалуйста, к нам!

Череватов. Да-да, покормите старого дурака! (Уходит на веранду). Пора, пора!

Климчицкий (Наташе). Я не отдам вас больше ни немцу, ни смерти, ни другому врагу!

Мое сердце будет жить возле вас, как часовой, и без смены (Берет Наташу за руку).

Наташа. Возле вас я никогда не умру, мне ничего не страшно.

Климчицкий. Вы теперь невеста моя. Но идет война! И я вас поцелую как жену только после войны.

Наташа. После войны… Но я хочу и на войне видеть вас хоть издали. Я тоже хочу быть там, Александр Иванович, я хочу, чтобы над нашими полями шумел только один ветер, и никогда больше не принижали рожь к земле взрывные волны… Так будет лучше, по-моему.

Климчицкий. Так будет лучше? Хорошо. Я подумаю. Наташа, подарите мне вашу копеечку.

Наташа. Навечно?

Климчицкий. Навечно, Наташа.

Наташа (достала из кошелька копеечку и подала ее Климчицкому, зажав в кулак).

Навечно — пожалуйста! Не потеряйте ее, она маленькая.

Климчицкий. Разожмите же кулак… Какой он у вас маленький.

Наташа. Как копейка? Он ростом с мое сердце. Берите (Дает ему копейку).

Климчицкий. Спасибо вам, Наташа, за большое доверие. Эта копейка будет богатой.

К Варваре подходит разводящий и сменяет ее с поста. Варвара подходит к Наташе и неожиданно целует ее.

Варвара. Давайте будем водиться… Приходите ко мне в землянку. У нас новый патефон есть и целый набор пластинок! Старший лейтенант вам разрешит — я похлопочу.

Климчицкий. А что ж, Наташа! Сержант вам добрая подруга. Ходите к ней гости, дружите с ней вместе, танцуйте, и я еще молоко приучу вас пить.

Варвара убегает. Климчицкий берет Наташу под руку, и они направляются в глубь парка.

Череватов. Обождите старика! Он питается! (Вдруг вставая). Довольно пищи — вторую смену челюстей трачу напрасно (Идет вслед Климчицкому и Наташе).

Любовь. А все-таки она не пара ему! Я это прямо чувствую, что не пара.

Из-за стойки, из внутренней двери кафе появляется Ростопчук и снова садится за столик.

Ростопчук. Обслуживайте меня. Давайте все сначала!

ЗАНАВЕС ДЕЙСТВИЕ ЧЕТВЕРТОЕ КАРТИНА ШЕСТАЯ Внутренность большой русской крестьянской избы. Русская печь, деревянный стол, скамья. Против зрителя — дверь и одно окошко наружу, в природу. В избе пусто, убого и уныло;

хозяйство обглодано немцами.

Над столом висит низко свешенный матерчатый абажур без лампы. На столе — графин-пузырь с надетой на горлышко пустой чашкой.

Осенняя ночь. Шумит ветер за окном в сосновом лесу;

по оконной раме стучит голая ветвь надворного кустарника. В избе сумрак, света нет. Пелагея Никитична (Никитична) лежит на печке. Ее внучка Анюта лежит на лавке. Пауза.

Анюта. К чему ж лампу-то было отдавать? Старый человек, а все глупый! Ночи-то, ишь какие длинные стали — лежишь и думаешь, и уже думать-то нечего, — а что во тьме делать?

Во тьме ничего, во тьме скучно.

Никитична. Я тебе дам — во тьме!.. Скучно ей во тьме — веселая какая! Иль немцы-то мало задницу тебе драли? Еще по порке скучаешь?

Анюта. У меня уже все зажило давно… Это ты все немцев этих боишься — и лампу им со страху отдала… Никитична. Попробуй, не отдай им! Ведь он спрашивает, аль он просит чего… Анюта. А я бы нипочем им лампу не отдала. Я бы свет сейчас жгла и сидела читала бы книги из школы, напрасно, что ль, я всю библиотеку в избу, в подполье стаскала… Никитична. Лампа ей нужна! Свет бы она жгла! Книжки бы она читала! А чего там читать — да я тебе все изустно расскажу, хоть не по-немецки, а все равно будет… Лампы ей жалко! А газ где брать будем?

Анюта. Гас я достану — не твоя будет забота. Гас я из немецкой машины солью, а вдобавок и шину шилом проткну.

Никитична. Ты вот допротыкаешься шилом своим, ты вот добалуешься — однова-то уж тебя гоняли в рабство!

Анюта. А что мне рабство! Убежала я, опять убегу. Это тебе все страшно: живи вот с тобой во тьме!

Никитична. И ночью от тебя покоя нету! Хоть бы в рабство тебя опять немцы взяли, я бы отдохнула!

Анюта. Времени тоже у нас нету, и будильник немцы взяли. Ничего ты, бабушка, не уберегла.

Никитична. Хоть сама-то жива осталась — при внучке такой.

Анюта. А какая я такая?

Никитична. Да уж другой такой нету — одну бог дал… А как это такое — я ничего не уберегла… А картох сколько в поле закопала, а овчину всю новую утаила, а приданое твое — два сундука — как было, так и теперь все осталось, и, кроме меня, его и не найдет никто, и ты не знаешь, где я сундуки схоронила, без меня ты и замуж не выйдешь… Ишь ты, я добра не уберегла! Без меня кому и сберечь-то его!

Анюта. А пускай бы все пропало: все одно немцам потом велят все отдать с добавкой.

Никитична. Кто же это им прикажет тебе приданое назад вернуть? Ты что ль?

Анюта. Красная Армия, вот кто.

Никитична. Ну да, у Красной Армии только и делов, что девкины юбки да кофты у немцев назад отбирать!

Анюта. Не надо мне кофты и юбки… Нам жить надо как прежде было. Бабушка, а кто же нам поможет-то?

Никитична. Красная Армия, вот кто.

Анюта. Пора бы уж ей приходить, народ весь томится. Все книжки из библиотеки сотлеют в подполье, мухи на угодьях разжирели, иная с жука выросла, крапива с лебедой — и та цельный кустарник, как роща, разрослась, поля нелюдимые стали — где силу брать запашку делать?..

Никитична. Загоревала девка! А то без нее-то и обдумать некому — как пахать и сеять будем после немцев. Ей, видишь, одной забота! Да мы где потеряли что, там и обратно отыщем!

Анюта. МТС-то немцы всю растащили: ни плуга, ни трактора, ни тисков не осталось.

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.