WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |

«П А М Я Т Н И К И Л И Т Е Р А Т У Р Ы Андрей ПЛАТОНОВ ДРАМАТИЧЕСКИЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ IM WERDEN VERLAG МОСКВА МЮНХЕН 2004 Тексты печатаются по изданиям: ...»

-- [ Страница 2 ] --

стрелки падают, лампы перестают мигать, некоторые становятся желтыми, синими.

Жмяков. Что вы делаете?

Мешков. Выключил опять три цеха. За это самое большее нам с вами общественный позор, а за генератор, если сожжем, нам будет лет десять... У меня, Владимир Петрович, перечень есть: сколько за что полагается. (Вынимает бумагу и предъявляет ее Жмякову).

Поинтересуйтесь!

Телефон (басом, громко). Эй, опять току нету! Вы что, работаете или боитесь? Вы кто?

Жмяков (читает бумагу Мешкова). До пяти лет изоляции. Да, это дивная пора.

Телефон. Давай току, я отвечаю!

Входит Крашенина.

Крашенина (тихо). Так нельзя, товарищи. Надо скорее вытягивать завод — социализм нас ждать не будет. (Становится за пульт).

Жмяков. Мы боимся рисковать генератором, товарищ Крашенина. Можно сжечь обмотку.

Крашенина (тихо и просто). Хорошо. Но если вы останавливаете заводы, срываете планы — вы рискуете не генератором, а всей страной.

Пешков (нерешительно). Обмотка сгорит... Нам страшно тянуть завод на перегреве.

Крашенина (тихо). Пусть. Я сожгу обмотку — я и чинить ее буду день и ночь.

(Производит включение автоматов: пульсирование красных ламп, движение стрелок главных циферблатов).

Жмяков и Мешков стоят в стороне. Мешков берет за руку Жмякова, и так находятся оба неподвижно.

Рычит одна из лежащих трубок телефонов. Крашенина берет ее.

Крашенина. Я слушаю... Сколько вам нужно?.. Тысячу киловатт?.. Что у вас?..

Лесопилку пускаете? Это хорошо... Я вам сейчас включу. (Кладет трубку. Включает: бешеное пульсирование ламп).

Жмяков (в ужасе). Это безумие. Девочка сожжет сейчас силовую.

Мешков. Хорошо, что не мы... Ведь пять лет по перечню.

Жмяков. Капут будет девочке. Немножко жаль.

Крашенина (берет телефон). Генератор, пожалуйста... Генератор?.. Я — пульт, инженер Крашенина... Кто это?.. Товарищи, вы чувствуете генератор?.. Как работает обмотка?

(Пауза. В сдержанном волнении). Запах появился?! (Вешает трубку, оглядывает помещение отвлеченными глазами, не замечая двух инженеров. Тихо). Горит генератор, товарищи, и нет никого.

Входит Абраментов.

Абраментов. Здравствуйте. Почему так много здесь технических сил? (Крашениной).

Почему долгий пик?

Крашенина (невнимательно). Завод выходит из прорыва... Сто ударных бригад... Тлеет изоляция — есть ли выход, товарищ Абраментов?

Абраментов (остро оглядывает пульт). Нет выхода. Выключайте перегрузку.

Сбрасывайте перегрев. Машины ведь нейтральны в классовой борьбе — генератор сейчас сгорит.

Входит Пужаков, на бедре у него мешок с инструментами.

Крашенина (невнимательно). За кого, вы говорите, машины?

Пужаков (сразу). За нас, Ольга Михайловна, — мы их заставим сочувствовать... На третьем крану лебедка не работает — мы никак не сообразим, пойдемте скорее. Час думали без вас, да, наверно, алгебры не знаем.

Крашенина (не слушая). Пужаков, генератор горит... (Раздраженно). Разве можно сейчас думать по целому часу?

Пужаков (остро). Как? Генератор горяч?! Сейчас соображу!.. (Соображает). Обливать корпус водой — поставить ребят. Сам стану! Но — осторожно, внутрь не заливать! Враз, — сейчас!! (Ко всем). По любому делу соображу, только по своему — нет... Не сгорит!! Протянуть шлангу! Бузовать беспрерывно!.. Пойду для четкости сам. (Быстро уходит).

Краткая пауза.

Абраментов. Машины мертвы, к сожалению, Ольга Михайловна.

Крашенина. Когда они в мертвых руках, инженер Абраментов.

Абраментов (вспыхивает от обиды). Ленин не советовал зазнаваться, коллега. А генератор — не большевик.

Крашенина. Я не зазнаюсь, но и полюбить вас никого не могу.

Абраментов. Посмотрим.

Крашенина. Буду рада заплакать о вас.

Абраментов. Постараемся.

Крашенина. Зачем же для меня стараться? Вы инженер или кавалер?

Абраментов. Как вам не стыдно? Ведь я понимаю все. Я учился науке рабочего класса в тюрьме, я там пролежал много ночей с открытыми глазами. Я прожил жизнь в одиночестве, но умру в тесноте вашего класса.

Крашенина. Зачем же вам умирать, Абраментов? Плохо вы знаете науку рабочего класса. Зачем ему ваша смерть? Ему нужно, чтобы вы стали товарищем пролетариата.

Красные лампы мигают все более спокойно. Раздается нежная негромкая музыка, она приближается и постепенно смолкает;

входит почтальон с громадной, набитой сумкой на животе, точно в сумке лежит сундучок или шарманка.

Мешков (про себя). Ну куда ж тут мне жить на этом свете?

Жмяков. Да, героически и скучновато... Где мы теперь, кто нам сжимает пальцы?..

Почтальон (разобравшись в сумке). Обождите-ка вы все. Кто тут будет инженер...

Крашенинова какая-то и еще Жмяков. Ве Пе. Кто это такой — вы или нет? Отвечайте последовательно!

Жмяков. Мы. Давай сюда.

Почтальон. Нате вам депешу — одну на двоих, а в другой раз я вам носить ничего не буду... Целую четверть своего рабочего дня вас ищу: сказано — лично вручить. А где лично — когда этих личностей нету нигде на свете? Дома сказали, вы не бываете, на заводе у вас тоже вечного места нету. Идите, говорят, ищите их где-нибудь сквозь. А где искать, когда кругом машины и меня огненной железкой чуть не ушибло! Разве это жизнь? Вы бы поставили где нибудь койки, сундучки, чтобы я уж знал, что там вы когда-нибудь очутитесь. (Берет расписки, уходя). Прямо наказание! Только и мучаешься, что без почты, сказано, социализм — ничто!

Мешков (читает). «Подготовьтесь к приему тока с республиканского кольца высокого напряжения. Устанавливайте новый радиопульт. Девлетов». Милый товарищ, у нас давно все готово. Еще не действует это общепролетарское кольцо высокого напряжения и не получен этот радиопульт. (Рвет и бросает депешу).

Почтальон (видя такое дело). Ну вот, видите, а я хожу, тружусь на них, тело свое трачу...

Уходит, сделав какие-то манипуляции в глубине своей сумки, — сразу начинает играть негромкая радиомузыка марша: звуки явно происходят из сумки.

Жмяков (глядя вслед почтальону). Этот человек, кажется, музыку носит в самом себе.

Красные лампы почти спокойны, еле мигают.

Мешков. А мы в себе носим смерть... Володя, не могу я так существовать, когда эта девушка служит инженером лучше меня!.. У нее остыл генератор, я же вижу по сигналам!..

Жмяков. Ясно и прекрасно.

Мешков. Я это предвидел. (Берет телефон). Дайте мне, пожалуйста, нумер 4 – 81… Это говорит гражданин Мешков. Я вот утром давеча объявление дал... Нет, о скончании одного гражданина, где двоюродная сестра еще скорбит... Да-да. Вы напечатаете его?.. Что?!.. Места нету? А когда же?.. На днях? Ну вы поскорей, пожалуйста, а то мне терпеть-то уж очень...

Что?.. Хорошо, я немного подожду... (Кладет трубку. Жмякову, скучно). Да, Володя...

Жмяков (тем же тоном). Да, Ваня...

Лежачая телефонная трубка (голосом Пужакова). Оля, генератор остывает.

Крашенина. Морозь его дальше, Пужаков.

Пужаков (в телефоне). Сейчас!.. Мы сейчас боковой вентилятор поставим, сделаем пульверизатор и будем дуть в его нутро водяную пыль — самую мелочь! Ничего?

Крашенина. Ничего. Понемножку.

Пужаков (в телефоне). Ну конечно: чуть-чуть, но с вихрем!!

Крашенина. Вот-вот.

Мешков (вздыхая). Не сгорит генератор, Владимир Петрович.

Жмяков. Нет, Иван Васильевич. Но наше славное имя уже сгорело. Облетели огни, отгорели цветы... Нам остается лишь марш Шопена.

Красные лампы перешли к этому моменту на спокойный свет.

Мешков. Марш играть не станут — разлуку сыграют.

Лежачая телефонная трубка (хрипло). Можно кирпичные пресса запустить? Киловатт двести?

Крашенина. Конечно, можно. (Включает). Почему с утра не пускали?

Лежачая телефонная трубка (хрипло). Утрешний инженер-мужик не велел.

Абраментов (Мешкову и Жмякову). Вы, что ль, не велели?

Жмяков. Мы. У нас изжога в душе, Сергей Дмитриевич. Мы же — старое поколенье, остатки от истраченной мелочи, мы — колокольчики-бубенчики...

Мешков (Абраментову, уныло). Я говорил тебе, Сережа, что мы теперь — пустяки.

(Садится в немощи на приступок пульта, невнимательно вынимает из кармана кулечек с конфетами и начинает сосать конфетку).

Абраментов (со злобой и энергией). Но я не хочу быть пустяком! Я хочу быть товарищем пролетариата, я хочу вместе с ним долго и трудно жить. (Берет руками свою голову;

тихо). Я измучился весь!..

Рупор радио начинает играть музыку. Играет до конца акта.

Входит работница с обедом в судках. Ставит судки на пульт.

Жмяков (Крашениной). Обеденный перерыв — выключайте холодные цеха.

Переключайте третий фидер на районное кольцо. Работница с обедом. Ешьте блюда.

Проголодались ведь небось! (Уходит).

Жмяков (Крашениной). Ну же, милая! Первый в нейтраль, третий на кольцо — мягко, быстро!..

Крашенина резко манипулирует автоматами. Судорожная игра цветов на пульте. Но большинство ламп остается красными.

Абраментов (бросаясь к пульту). Не так! Легче!!

Жмяков (бросаясь к Крашениной). Возьмите сопротивление! Что же вы делаете, бедная моя?!

Абраментов и Жмяков хватаются за автоматы.

Мешков (в стороне). Не трожь нового человека. (Швыряет в рот новую конфету).

Судорожная игра цветов на пульте. Взрыв синего пламени — без шума — наверху распределительного башенного устройства, что за пультом.

Жмяков (в волнении, у автоматов). Автомат не вырубает!

Абраментов. Дай, я. (Резко манипулирует, не выходит). Топор!! Инструмент!! (Бросается в разные стороны, в поисках).

Жмяков (мучается у автоматов). Контакты спеклись, масло высохло... Гибель богов!

Мешков, справься в перечне, что нам будет... Хоп!

Автомат отказывает.

Крашенина хватает гаечный ключ и бросается внутрь распределительного устройства — в башню.

Абраментов бежит за ней. Он снимает фуражку, надевает ее на, руку и, выхватив у Крашениной ключ, пытается раздробить изолятор, сорвать провод, держа ключ в руке, обернутой фуражкой.

Абраментов (кричит из башни). Выключайте генератор!

Жмяков (работая у пульта). Не выходит, Сергей Дмитриевич. Контакты сварились.

Мешков, дай пососать напоследок.

Мешков подает ему кулечек.

Крашенина (из башни). Зовите аварийную ударную бригаду.

Жмяков (выплевывая конфету, затем в телефон). Ударная аварийная — на пульт, на автоматы!

Синее пламя вверху башни нисходит постепенно книзу. Входит работница, приносившая обед.

Работница (осматривая судки на пульте). Что ж вы блюда-то не едите? Остынут ведь, а мне выговор будет, что инженеров невкусно кормлю. У-у, блаженные! (Уходит).

Жмяков. Мешков, съешь блюда.

Мешков (со слезами). Что вы смеетесь надо мной! Я тоже люблю революцию, я тоже хочу чего-то... (Бросает кулек, почти плача подходит к пульту, берется за автомат).

Вбегают Пужаков и Распопов. На бедрах у них мешки с инструментами. Они взбираются по металлической обрешетке башни наверх, к пламени.

Абраментов (кричит им снизу). Перервать ток? Остановить турбину?

Пужаков. Зачем? Не сметь. Мы так разъединим. Здесь не очень жарко. (Распопову).

Как скажешь, Семен?

Распопов. Вытерпим так.

Лезут выше, надевают резиновые перчатки, достают из сумок инструмент: стержни с крюками на концах.

Пульт по-прежнему судорожно играет цветами, но часть ламп — неподвижно красные. Абраментов и Крашенина выходят из токораспределительной башни.

Крашенина (в телефоны). Турбину! Турбинная! Внимание! Я — пульт. Авария.

Турбинщик — руку на стопор. Слушать меня. По моему сигналу — немедленно стоп. Люди под высоким напряжением. Электрик, руку на сопротивление. Слышите ли вы меня, товарищи?

Телефоны. Слышим.

Распопов и Пужаков наверху башни, близ синего огня. Распопов ухватывает инструментом контактную шину, около которой трепещет пламя. Шина не поддается. Расколов повисает на ней, прихватившись инструментом. Пужаков повисает таким же образом вслед за Распоповым на второй, шине.

Абраментов (Мешкову, который все еще держит руку на автомате пульта). Попробуй вырубить еще раз масляный автомат. Жмяков. В масле сейчас газ. Взрыв может быть.

Абраментов. Пробуй, Мешков.

Мешков с резким усилием двигает автомат. Взрыв в масляном баллоне внизу башки. Огонь вскидывается кверху, до ног Распопова и Пужакова, и почти окружает их.

Крашенина (в телефон). Стоп, турбина?

Гаснет весь пулы, весь свет. Остается огонь, в башне. Обеденное радио играет по-прежнему. Резко хлопают контактные шины наверху башни, где двое людей. Одна шина защемляет руку Распопова ниже кисти;

он, повисая всем туловищем, роняет инструмент. Пужаков падает вниз, в огонь, и выбегает из него к пульту.

Распопов висит с прихваченной рукой.

Пужаков. Сеня, тебе больно? Что ж ты не кричишь?

Пламя бьет снизу в ноги Распопова, охватывая почти все его туловище до живота.

Распопов (томясь). Товарищи... (Хватает свою зажатую руку ртом и грызет ее зубами.

Откидывается. Томится). Товарищи... Перебейте мне руку... Где товарищи, я никого не вижу...

Мне скучно одному. (Снова грызет свою руку).

Абраментов. Мы с тобою. (Бросается в башню, минует нижний очаг огня, быстро лезет по обрешетке сквозь огонь по пылающим проводам и деталям).

Мешков закрывает лицо руками. Жмяков поднимает кулек с конфетами и берет оттуда конфету в рот.

Крашенина (Пужакову). Достань револьвер! Дай чего-нибудь...

Пужаков (роясь в карманах своей прозодежды). Обожди! Я в Осоавиахиме вчерашний день на проверку взял. (Достает два-три маленьких револьвера. Один подает Крашениной, другой берет себе).

Абраментов, немного не достигнув Распопова, молча валится вниз, в огонь. Распопов поворачивает свое лицо к Пужакову и Крашениной, видит наведенные на него револьверы и рвет руку из зажима.

Пужаков и Крашенина спускают курки — раздается щелканье вхолостую, без выстрелов. Распопов падает за Абраментовым вниз, в огонь.

Пужаков (бросая револьвер). Брак продукции: будь ты проклят!..

Крашенина и Пужаков бегут к башне. Из башни, из огня, медленно выходят черные, обгорелые, почти неузнаваемые Абраментов и Распопов. Они держат друг друга за руки. Крашенина и Пужаков останавливаются перед ними. Останавливаются и, Абраментов с Распоповым. У них нет глаз.

Жмяков (в телефон). Пожарную!.. Огонь на пульте!.. (Краткая пауза). Жертвы? Какие жертвы?! (Глядит на Абраментова и Распопова). Они были, но встали опять жить.

Абраментов и Распопов падают на землю, не выпуская взаимных рук.

Быстрый занавес ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ Комната заводского клуба. Две двери. Окон нет. Два гроба на столах, два черных трупа в них.

Два венка с надписями: «Храбрейшему инженеру, товарищу рабочего класса», «Другу Сене, павшему на поле пролетарской, славы и чести».

Общий транспарант над гробами: «Мертвые герои прокладывают путь живым». Безлюдно. Пауза.

Входит Крашенина, в длинном платье, в весенней шляпе, с маленьким букетом цветов. Она подходит к гробу Абраментова. Стоит у изголовья. Потом несмело гладит обугленную голову Абраментова. Потом склоняется и робко целует его в губы. Молчит. Вытирает глаза таким жестом, точно поправляет прическу на висках.

Крашенина (тихо). Вы были правы, товарищ Абраментов. Я и полюбила вас и заплакала.

Но я не рада теперь. (Кладет цветы в изголовье. Поправляет одежду на трупе, всматриваясь в Абраментова). Я забыла запомнить ваше лицо. (Трогает лицо покойного). Ну, прощайте теперь совсем. (Отходит, но останавливается и вновь глядит, не отрываясь, на Абраментова).

Входит Пужаков, в костюме, в галстуке, убранный, с громадным букетом красных роз.

Пужаков (читает). «Храбрейшему инженеру, товарищу рабочего класса». Довольно верно — хотя что-то недостаточно. «Другу Сене, павшему на поле пролетарской славы и чести». На поле падать не надо, оно ровное. «Мертвые герои прокладывают путь живым».

Живым? А кто такие эти живые — герои или нет? Нужно ли им путь-то прокладывать? Эх ты господи!.. (Подходит к трупу Распопова). На, Сеня, (Кладет цветы на грудь мертвого.

Стоит молча в неловкости). Что ж ты, Семен, навсегда, стало быть, уморился? Так там и останешься? (Молчит). До самого социализма дожил, а — умер... Вот скоро хорошо уж будет, а тебя нету;

нам, брат, без тебя тоже стыдно оставаться. Ты, значит, сделал, а другие жировать будут, — это ведь неверно. (Молчит, тоскует). Нет, и помереть хорошо за такое дело и в такой год... Взяла революция — и даст революция. Молодец, Семен, — ты лучше живого теперь:

лежи вечно!.. Вот дай управиться — природу победим, тогда и тебя подымем... Эх, горе нам с героями! (Берет из своего букета два цветка). Надо и тому положить: тоже свой человек.

(Кладет на Абраментова два цветка. Крашениной). Здравствуйте! Тоже горюете стоите — иль просто так себе?..

Крашенина. Просто так стою.

Пужаков. Отчего же? — надо погоревать. Так стоять неприлично.

Крашенина. Я тоже горюю. Я солгала вам, что так стою.

Пужаков (глядя на осунувшуюся Крашенину). Ну вот это нормально, это сознательно, а так стоять нельзя.

Крашенина. Я теперь полюбила его.

Пужаков. А это еще лучше, еще приличней. Поцелуйтесь с ним на прощание — он ведь один остается. А ты с нами будешь.

Крашенина приближается к Абраментову. Одновременно входит Мешков — согнувшийся, неряшливый в лице и одежде;

он останавливается у ног Абраментова.

Крашенина (приподнимает черную руку Абраментова, целует ее и говорит мертвому).

До свидания. (Накрывает лицо Абраментова куском покрывала от изголовья).

Пужаков (радостно). Вот это нам приятно... А то раньше красивые девки мужиков любили за одно лицо, а на лице — глупость.

Крашенина стоит молча.

Мешков (неопределенно). Неясность жизни была...

Пужаков. А нам давно все ясно. Социализм, брат, это тебе не один пот на рубашке, а вот... что-то такое... серьезное: геройская жизнь и смерть... Что ж я Семена-то забыл поцеловать! (Идет к Распопову и целует его). Ну, Сеня, прости меня. Я, знаешь, может, и сам бы умер, — по-товарищески, чтоб с тобой быть, да теперь вместо тебя нужно жить — опять мне забота.

Мешков (про себя, недоуменно). А мне что делать в этой жизни? (Горестно). Я не могу ни погибать, ни целоваться. Я стесняюсь жить... (Абраментову). Сережа, ведь я же говорил тебе, что я пустяк...

Входит Жмяков, одетый в черное, намеренно грустный, до торжественности.

Жмяков. Оркестр прибыл, товарищи, двадцать три человека состав. На дворе дождь и молния! (Снимает шляпу и отряхивает ее от капель дождя).

Пужаков. Ну зачем оркестр? Зачем людей еще больше расстраивать? И так печально будет.

Жмяков. Нисколько, товарищ Пужаков. Наша печаль превратится в звуки, а звуки рассеются.

Пужаков. Вот тебе раз.

Жмяков (в дверь). Прошу вас, товарищи. (Хозяйствует у гробов, готовит их к выносу).

Входит человек шесть-семь рабочих.

Пожалуйста, будьте любезны — в главную залу.

Рабочие и Пужаков поднимают гробы на руки и быстро трогаются с места.

Осторожнее. Без темпов, пожалуйста.

Идут вслед за гробами. Позади всех уходит Крашенина. Остается один Мешков.

Мешков (находит телефон на стене и берет трубку). 4 – 81... Благодарю вас... Я вот вам звонил уже... Это объявление по поводу смерти одного гражданина, члена секции... Да, да, — о котором скорбит двоюродная сестра... (Слушает). Нет, он еще не похоронен... Он ждет объявления... Все лежит. (Слушает). Сегодня помещено?! (В волнении). А... а где же газета, ее утром не продавали, где ж она? (Слушает). Когда? К четырем часам дня? Отчего к четырем — из-за объявления?!.. Ах, бумагу не доставили... Спасибо, спасибо!.. Правильно все напечатали: Иван Васильевич Мешков, да? и — умер? (Слушает). Скончался?.. Спасибо, спасибо... (Вешает трубку. Один). Ну, мне надо кончаться... Уже давно, давно пора, дорогой мой друг, бедный мой человек, — ни помолиться тебе некому, ни попрощаться не с кем... Вот умер Сережа, и мне его не жалко — сердце пусто, ум давно без памяти, чувства безответны...

Я весь уже легкий, скучный, как усталое насекомое, которое несется ветром в старую осень.

Глухо, точно очень далеко, играют похоронный марш. Звуки встают, как вещи, неподвижно.

Мешков (прислушиваясь). Сережа, ты обманут. Ты видишь, они не могут сами тосковать по тебе и заставили музыку... Сережа, ты скоро уйдешь в материк, в тесную землю, опять в тюрьму. Зато у нас с тобой останется одна свобода — свобода быть забытыми.

Музыка прекращается. Слышится далекий раскат грома.

Ну, мне пора ложиться. Сейчас перестану дышать! (Ложится на стол. Вдруг привстает и сидит на столе). Скучно чего-то. (Сходит со стола, идет к телефону, снимает трубку). Барышня, дайте мне номер какого-нибудь человека... (Ждет, слушает). Что вы говорите?.. Хорошо. (Кладет трубку). Гроза: телефоны не работают, человек не отвечает. Пойду погляжу на улицу — какая там гроза. Сейчас вернусь. (Уходит).

В другую дверь входит Жмяков.

Жмяков (садится в усталости). Устал горевать... Трупы унесли в дождь, живые пошли сочувствовать, а оркестр с полдороги пойдет в садик и там заиграет другие мотивы... А затем наступит вечер, погода изменится, выйдут домработницы и начнут под музыку воздух рассекать.

Шумит население на земле!

Приходит Девлетов, в мокром плаще, с маленьким чемоданом. Ставит чемодан на пол.

Девлетов. Здравствуйте, Владимир Петрович. (Садится, утирает платком лицо). Я с поезда только что... Был в Москве. Там говорят, что нас уже включили в общий ток силовых гигантов, что выслали нам давно особый диспетчерский радиопульт, но — у нас ведь нет ничего. Усердствуют от ужаса чиновники!.. Встретил в гробу Сергея Дмитриевича, встретил Семена Федоровича Распопова... Эх, Владимир Петрович, Владимир Петрович, что же вы-то смотрели?

Жмяков. Не хотелось, Илья Григорьевич, ток прерывать. Были бы аварии на механизмах, брак, скандал, промфинплан бы сорвали.

Девлетов. Ну и что ж? Справились бы потом, не очень страшно... А то ведь вы людей пожгли, и каких людей... (Иронически). Промфинплан бы сорвали. Вот вы и сорвали его. Что такое «промфинплан»? Это не бумага, это вот те люди, какие погибли... Извольте теперь идти под суд. Кто там еще был? Мешков и Крашенина? Тоже под суд. А я буду общественным обвинителем... Не беспокойтесь, я вас укатаю прочно...

Жмяков (расхаживая, слегка напевает). Колокольчики-бубенчики...

Девлетов. Вы что издеваетесь, Жмяков?

Жмяков. Вы забыли еще одного подсудимого.

Девлетов. Кого?

Жмяков. Директора — вас.

Девлетов (встает). Вы правы, Жмяков. Общественным обвинителем будет Пужаков.

Жмяков. Я даю согласие.

Девлетов. Его не требуется. Идемте — вы напишете аварийный рапорт, — сейчас же, при мне.

Жмяков. Прекрасно, со всем вдохновением, ударно... Будьте любезны. (Дает директору дорогу).

Одновременно входит в другую дверь вымокший на дожде Мешков с газетой в руках. Жмяков замечает его и делает ему рукой знак прощания. Оба уходят.

Мешков (один, медленно и внимательно читает газету). «Убитая горем двоюродная сестра с глубоким душевным прискорбием извещает всех родных и знакомых о своевременной кончине инженера-механика, члена секции ИТР Ивана Васильевича Мешкова». (Складывает газету). Хорошо. Плохо только, что сестра извещает, а не треугольник. Подумают теперь, что я антиобщественник был, раз завком промолчал... Неприятно... (Спохватывается. Запирает обе двери на ключ. Садится). Теперь совсем хорошо. Плохо только — домой нельзя пройти:

газета вышла, увидят, что я живой, и окружат вниманием. (Пауза). Говорить мне чего-то охота, мнение какое-то появилось... (Развертывает газету, читает молча, потом вслух). «Партком, завком, дирекция, рабочие-ударники... о смерти в огне... незабвенного, верного пролетариату товарища, храбрейшего инженера Сергея Дмитриевича Абраментова, пришедшего из рядов врагов...». (Озирается). Из рядов врагов!.. А я откуда? Я врагом не был. Я все время сочувствовал. Я наоборот даже. Я слишком честный. Я умираю от честности, потому что осознал, что я дурак новой жизни, — я стесняюсь жить!..

Резкий стук в дверь.

(Бросает газету, потом прячет ее под стол, быстро раздевается наполовину;

опомнясь, одевается опять).

Стук в дверь повторяется.

(Подбегает к телефону, берет трубку, хрипло шепчет). Барышня, барышня!.. Скажите мне что-нибудь, ради бога...

Стук в дверь, голоса.

Голос Жмякова. Да здесь же он, я вам говорю. Я его только что видел, он мокрый был...

Мешков (в телефон, хриплым шепотом). Барышня, а барышня!.. Прошла гроза или нет?.. Барышня, товарищ...

Стук в дверь. Голоса.

Голос Пужакова. Дай я высажу всю снасть. Мешков хороший человек.

Дверь трещит. Мешков бросается к столу, на котором лежал Абраментов, влезает на него и ложится вниз лицом. Дверь вышибается извне. В дверном отверстии появляются: Пужаков, Девлетов с чемоданом, Жмяков с газетой и несколько рабочих, мужчин и женщин;

позади, — Крашенина под руку с мужем. Звук упругого пневматического удара — негромкого, неглубокого и мощного. Комната сотрясается. Стол, на котором лежит Мешков, подпрыгивает, — и Мешков скидывается на пол. Мешков вскакивает на ноги. Мгновение общего тревожного напряжения. Жмяков, наоборот, чрезвычайно спокоен. Крашенина вырывает руку у мужа.

Девлетов (бросая на пол чемодан). Что это?! Немедленно всем в цеха!

Новый удар. Комната сотрясается. Общее волнение. Мешков покачнулся всем телом, но устоял.

Девлетов, Крашенина и Пужаков бросаются к выходу. Жмяков спокоен.

Жмяков (Девлетову). Спокойно, директор. Это пробуют новые молоты, это неполные удары.

Девлетов и другие останавливаются.

Девлетов. Да, я вспомнил. Кто проверяет установку? Чья сейчас смена?

Крашенина (подходя). Моя смена.

Девлетов. Почему вы не в цеху?

Крашенина (тихо). Я провожала в могилу своего товарища — Абраментова.

Пауза.

(Вдруг отворачивает свое лицо ото всех и закрывает его руками).

Муж Крашениной. Олечка, не плачь! Ведь я с тобой остался. (Обнимает ее за плечи).

Крошка ты моя...

Маленькая пауза.

Девлетов (медленно). Так... (Крашениной). Ольга Михайловна, завтра у вас будет внеочередной выходной день.

Крашенина. Как вам не стыдно! У меня новые молота на испытании.

Девлетов. Здесь не стыд, а мой приказ. Здесь я директор. Гражданин Крашенин, проводите свою жену домой.

Крашенина (оборачивается с высохшим лицом). Я сама уйду. Мое сердце прошло (Уходит).

За нею следом уходит ее муж.

Пужаков. Бедная ты наша женщина!

Случайные рабочие, бывшие свидетелями сцены, расходятся. Раздается нежная музыка. Входит почтальон с громадной сумкой на животе;

весь оборванный, одежда на нем в клочьях.

Почтальон. Давайте мне теперь прозодежду. Пока я шел до сих пор, по адресу, мне разные цехи, индустрия и машины костюм изорвали... Там все крутится, мечется, бушует, жжется — почтовому человеку пройти негде... Принимайте «молнию»!

Девлетов (берет телеграмму, читает). «Поздравляю днем рождения милого друга мужа. Тася. Мерзавец, зачем ты фактически бросил семью и плачущих по тебе детей?» Кто сегодня родился?.. Адресовано мне, прислано из моей же квартиры. Значит, мерзавец, товарищи, это я.

Почтальон. Да, наверное, ты: ты же адресат, ты же расписался.

Пужаков. Пускай пишут, пускай поздравляют, пускай обижаются, товарищ Девлетов.

Все равно всем известно, что мы люди нежные и культурные... Илья Григорьевич, как ты мне посоветуешь: я хочу зубы себе вставить... А то завод у нас приличный, жизнь наступает высшая, а я беззубый... Так бы мне зубы не особенно нужны были, я и десною жую вкусно, — но все же это как-то некрасиво в нашу эпоху... Ты глянь сюда, до чего меня пища довела. (Открывает рот и показывает щербины отсутствующих зубов).

Почтальон первым заглядывает в рот Пужакова.

(Почтальону). А ты чего глядишь на меня? Тебе одежда нужна? На! (Снимает с себя пиджак).

Почтальон. Прочь ты от меня, деляцкий элемент! Я на вечерних курсах учусь и стою сейчас черпаю от вас различные знания. Не оскорбляй меня рвачеством, квалифицированный черт! Ты видишь — я стою посредине техники, темный, как бутылка. А сознание во мне светлое, и я тебя обгоню.

Маленькая пауза.

Пужаков. Ну до чего ж наш пролетариат сердцем возгордился. Это прямо сукин сын стал!

Почтальон, бормоча, уходит. Из сумки на его животе возобновляется музыка.

Девлетов (подходит к Мешкову, который стоял неподвижно во время всей сцены). А это что такое?

Жмяков. А это, Илья Григорьевич, наш сознательный покойник, инженер Мешков.

Он, по официальным данным, скончался.

Девлетов (всматриваясь в Мешкова). Отчего он скончался?

Жмяков. Он стихии выдвиженчества испугался, Илья Григорьевич.

Мешков. Мне нужно скончаться, Илья Григорьевич, а я не умею, — я никак, я разучился.

Девлетов. Ну и черт е тобой... Дай я тебя сам сейчас убью, негодная тварь, если тебе нужно и ты не умеешь... Где револьвер? Ты думаешь — что?.. Ты думаешь — социализм это тебе ширпотреб? Ширпотреб?! — куда вся сволочь, шлак, весь гной всех времен стечет? Ты думаешь — социализм для всех, а для тебя в особенности? Прочь с земли, скучная твоя душа!..

Где револьвер? Кончайся!

Жмяков. Я человек безоружный, Илья Григорьевич.

Пужаков (вынимая револьвер и отдавая его Девлетову). На, возьми, только пользоваться не советую: брак продукции.

Девлетов (хватая револьвер, Мешкову). Ты социализм хочешь кончить, стервец, а не себя. Ты инженер и член социалистического общества, тебя пролетариат поставил в один ряд с собою, свой ум отдал тебе на выучку, технику — маховое колесо революции — поручил тебе держать на высших оборотах, он хотел заставить твое сердце чувствовать и биться вперед, он спас тебя из могилы истории, мясо от себя оторвал и тебе выдал. А ты — ты кончаться, ты — в гроб, ты буржуем своего туловища себя вообразил! Ты пролетариату в лицо, в душу, в открытые руки плюнул. Ты — что такое? Тебе чего? Тебя все рабочие завода знали и уважали, а ты недоволен! — что тебе? — специального счастья захотелось в нашем несчастном мире — покоя в благородства над гробами миллионов?!! Эх ты! (Бросает револьвер на землю).

Пужаков. Тише, директор... Чего ты человека калечишь!

Девлетов. В отпуск! На месяц! На два месяца — на курорт!.. Завтра же оформить ему путевку! Надо прекратить эту психологию на заводе. Мертвых сохранить, живых вылечить.

Мешков. Можно, я... можно, я сейчас пойду подежурю за Крашенину?

Девлетов. Ступайте.

Мешков (делает движение и опять останавливается). Надо мной там массы засмеются...

Пужаков. Идем, Иван Васильевич. (Берет Мешкова под руку). Идем, никто не засмеется.

Мы люди тактичные, нам нравится интеллигенция. А ты ничего не бойся, — массы — они ведь добрые... Это только субъекты — сукины сыны.

Мешков. А я... я полагал, что человек нарочно не отвечает мне... Я скучал...

Пужаков. Так то ж ты по буржую скучал, а не по человеку. Ты ж ни разу не жаловался мне, что скорблю, мол, и бедствую грудью...

Уходят. Остаются Девлетов и Жмяков.

Девлетов. Ну, Владимир Петрович, а вы что такое?

Жмяков (серьезно). А я же, Илья Григорьевич, последний мелкий буржуй на свете.

Прикажите — и меня не будет.

Девлетов. Дурите пореже, Жмяков... Невежда хулиганит финкой, а интеллигент — умом. Но нравитесь вы мне чем-то, черт вас знает.

Жмяков. А тем, что я счастливый гад, Илья Григорьевич.

Девлетов. Гадами ведь целый мир был заселен — разве вы забыли? А вам надо перестроиться;

я серьезно говорю.

Жмяков. Зачем же тратиться, Илья Григорьевич? Я человек дешевый и веселый, — я в социализм колокольчиком-бубенчиком вкачусь, позвоню немного и замолкну сам.

Девлетов. Прямо хуже вредителя, сукин сын.

Жмяков. Хуже, Илья Григорьевич, гораздо хуже. Вредители же пессимисты были, а я всякой исторической необходимости рад. Даже вперед необходимости рад... А суд-то нам будет, Илья Григорьевич?

Девлетов. Обязательно. Непременно.

Жмяков. Благодарю вас. (Движется и напевает). Пускай могила нас всех накажет — мы еще разик поживем!

Частым тактом бьют тяжелые молоты. Комната сотрясается. Жмяков легко танцует в такт тяжелому ритму. Сразу тихо. Жмяков останавливается.

Девлетов. Врешь, Жмяков, все равно ты нашим будешь! (Берет чемодан). Кроме нас — кому ты нужен? Кто оценит или поймет твою тревогу и твой характер?.. Социализм велик! Будь здоров! (Уходит).

Пауза.

Жмяков (грустно). Товарищи, я люблю вас... Но любить вас — с моей стороны бестактно, и я скрывался под улыбкой... Ах жизнь, неужели ты вся прожита? Неужели ты серьезна и прекрасна, начиная с осени девятьсот семнадцатого года? Ах сволочь и гад! Зачем тебе жизнь, когда ты лишь сожалеешь, но не действуешь! Вперед, мерзавец! (Бросается в пространство).

Входит почтальон, в прежней порванной в клочья одежде.

Почтальон. Ты куда? Чего ты мечешься: ведь адрес потеряешь!

Жмяков. Да куда-то вперед, сам не знаю...

Почтальон. Ну вот видишь, а ты мечешься! Прими-ка местную срочную, задержанную на аппарате... Распишись на обратной расписке... Первый раз застаю я человека на одном и том же месте — и правильно! Раз есть почта и телеграф, люди должны жить неподвижно. Читай при мне — что там тебе сообщают — советский связист должен интересоваться смыслом продукции своего труда. А то, может, я хожу без смысла и растрачиваю зря основной капитал своего тела: ведь это ж — дефект!

Жмяков (читает). «Сего числа три фазы вашего завода введены в контакт с высоковольтной магистралью республики. Энергетический резерв страны распоряжении завода. Включайте нагрузку республиканское кольцо. Автоматический радиопульт выслали почтой две декады назад. Включайтесь на расстоянии. Инструкция при аппарате. Линейный инженер Брекчиус». Люблю я вас, Брекчиус! Почтальон, на сколько задержана эта телеграмма?

Почтальон (размышляя). Содержание довольно смысловое. Я доволен, что хожу... Да я полагаю, что суток на четверо депеша опоздала: у нас электричество в проволоке ослабело и аппараты Бодо перестали активничать.

Жмяков (задумчиво). Суток на четверо... Абраментов умер трое суток назад. На трое суток задержано включение. Трое лишних суток мы гнали генератор с перегревом и перегрели людей.

Почтальон. Выходит — так. От почты, братец ты мой, люди плачут, радуются и сразу помирают. Почта, телеграф — это слишком серьезное дело. Ты люби эту область!

Жмяков. Хорошо, буду любить. Где посылка в наш адрес?

Почтальон (засовывает руку в сумку, делает там в глубине несколько манипуляций, вынимает наружу небольшой специальный прибор — вовсе не похожий на радиоприемник, хотя тех же размеров, что радиоприемник;

прибор начинает играть нежную музыку еще в руках почтальона;

почтальон ставит его на стол, прибор играет). Вот она — ваша посылка;

я думал, что это пустяк! Без адресата. А я люблю радионауку и технику и сделал себе приемник, чтоб мне была музыка, когда я нервничаю или когда мне скучно. Я уж пятый день хожу под марш.

Жмяков (хватая револьвер с земли, брошенный Девлетовым). Застрелю, негодяй! У нас люди умерли из-за тебя...

Почтальон (невинно). Теперь стрелять уж ни к чему... Сами виноваты: правили мне любовь к научно-техническим достижениям, пустили ходить в будущее, — вот я и стремлюсь!

Жмяков бросает револьвер, садится на пол и беззвучно плачет.

Чего ты нервничаешь? Аппарат твой цел. Я изучил его по инструкции и ничуть не испортил...

(Манипулирует на аппарате).

Загорается вначале одна синяя лампа, затем две, затем три — и все горят ровным светом;

внутри аппарата по-прежнему играет нежная музыка.

Ты думаешь — я попка?.. Ты думаешь — я просто себе гуща масс?.. Нисколько! Сейчас я тебе электричество по радио включил — только и всего. Нам понятно.

Жмяков встает, глядит на аппарат, на лампы, на циферблаты на нем. Пауза. Быстро входит Мешков.

Мешков. Владимир Петрович, на главном пульте падает нагрузка. Завод идет полным ходом. Я не растерялся, просто ужасаюсь.

Жмяков (указывая на прибор на столе). Вот теперь наш главный пульт. Нас включили в республиканское кольцо высокого напряжения. Останавливайте турбогенератор, тушите дизель, поставьте дежурного монтера на главный трансформатор республики.

Мешков. Слушаю, Владимир Петрович. Сейчас все налажу: я ведь теперь бодр — после смерти! Я ведь теперь счастлив! (Быстро и бодро уходит).

Вбегает Пужаков.

Пужаков. Владимир Петрович! Кто там прет таким ходом наш завод? Нам теперь силы девать некуда, раньше машины только шумели, а теперь они песни поют.

Жмяков. Мы попали в общепролетарское силовое кольцо и вот — мчимся!

Почтальон (Пужакову). А ты думал — мы остановимся?

Пужаков (почтальону). Прочь от меня, фабзаяц! Эх, Владимир Петрович, Владимир Петрович, ты бы хоть спел теперь что-нибудь.

Жмяков. Нет, Петр Митрофанович, я пел не от радости. Песня моя спета, и наступает жизнь.

Почтальон. Ну что ж — иди и существуй. Я вполне допускаю.

Жмяков (почтальону). Благодарю вас!

Почтальон. Неначем. Живи себе безвредно и героически, как я живу... Ну, затем до свиданья — пойду пользу делать. Эх, судьба — проблема! (Направляется к выходу).

Занавес 14 КРАСНЫХ ИЗБУШЕК, ИЛИ «ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ» Пьеса в 4-х действиях Действие происходит в 1932 году ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

1. Эдвард-Иоганн-Луи Хоз — ученый всемирного значения, председатель Комиссии Лиги Наций по разрешению мировой экономической и прочей загадки, 101 год 2. Интергом — спутница Хоза, 21 год 3. Приветствующий деятель — лет 4. Начальник станции 5. Уборняк Петр Поликарпович 6. Жовов Мечислав Евдокимович } писатели 7. Фушенко Геннадий Павлович 8. Суенита — председатель колхоза «14 Красных избушек» (19-20 лет) 9. Желдор — сторож 10. Вершков Филипп (колхозник в возрасте) 11. Концов Антон — лет 30 (говорит и действует с безошибочной четкостью) 12. Летчик 13. Секущева Ксеня — колхозница, 23 лет 14. Берданщик — колхозный сторож 15. Районный старичок 16. Гармалов — муж Суениты (демобилизованный красноармеец) Грудные дети Суениты и Ксени Несколько пассажиров с поезда дальнего следования 1-е ДЕЙСТВИЕ Фойе московского вокзала. Цветы, столики, транспаранты с приветственными надписями на иностранных языках. Несколько лозунгов по-русски. Один большой транспарант гласит: «За здорового советского старика!

За культурную, еще более плодотворную старость!».

Гудки далеких мчащихся паровозов. Звуки настраивающегося духового оркестра где-то на перроне.

На сцене Начальник станции;

он бдительно оглядывает помещение и переставляет цветы на столиках — для их лучшей эффектности. У дверей — ж. д. сторож. Входит Приветствующий деятель.

Приветствующий деятель. Здравствуйте, товарищ. Когда прибывает поезд с границы?

Начальник станции. Экспресс «Могучая птица» должен прибыть через две минуты. По сведениям диспетчера, опаздывает на четыре минуты, но я думаю — механик нагонит.

Приветствующий деятель. Я с вами согласен: теперь в работе транспорта наступила должная четкость!

Долгий, далекий, разрываемый скоростью и встречным вихрем воздуха, жалобный свисток мчащегося паровоза.

Начальник станции (официально). Транссоветский экспресс «Могучая птица» Столбцы — Владивосток прибывает на первую платформу! В литерном люкс-вагоне следует господин Иоганн-Луи-Эдвард-Хоз, почетный член Стокгольмской академии, Председатель Комиссии по разрешению мировой экономической и прочей загадки при Лиге Наций. (Глядит на часы на своей руке). Опоздание: полминуты! Механик — товарищ Живаго!

Свисток паровоза — уже в пределах вокзала. Звук работающих тормозов.

Остановка. Гул публики. Приветствия. Музыка-туш. Начальник станции, подтянувшись, уходит на перрон. Приветствующий деятель стоит в сосредоточенной позе.

В фойе входит Иоганн Хоз об руку с Интергом. У Интергом в руках маленький чемодан. Позади их являются два писателя: Уборняк и Жовов. Затем — начальник станции. Приветствующий деятель встречает Хоза. Представляется ему и его спутнице, говорит краткую фразу приветствия по-французски.

Хоз (раздраженно). Знаю, знаю... Ну конечно же, знаю! Я уже забыл, чего я только не знаю. Русский, индусский, мексиканский, еврейский, астрономию, психотехнику, гидравлику...

Мне сто один год, а вы — мальчик (раздражаясь все более) — вы мальчик!!! — осмеливаетесь со мной говорить по-французски.

Приветствующий деятель. Простите. Спутница ваша также потрудилась над русским языком?

Хоз. Мальчик! Не раздражайте моего духа на этой раздраженной земле! Интергом, скажите ему по-русски ваши пустяки.

Интергом. Долой антискирдовальное настроение!

Хоз. Как? Что такое? Отличница, вы знаете по-русски лучше меня?! Повторите сейчас же: вы ж видите — мучаюсь.

Интергом. Долой антискирдовальное настроение! Я читала газеты Советов, я выучилась.

Антискирдовальное настроение — по-русски — это печаль. Это аннюи, это не социализм.

Хоз. Это сверкающе!

Интергом. Вы ошибаетесь: это блестяще.

Хоз. Пардон, блестяще!.. Что я такое, если стал забывать чепуху?.. Мальчики, девочки, дети, дайте мне трость из могильного креста, чтобы я мог уйти на тот бедный свет!

Интергом. Вы, дедушка, контр-дурак.

Хоз. Как? Что такое?

Интергом. Вы контр-дурак: значит — умница.

Хоз (сосредоточенно). Не известно, Интергом.

Начальник станции (Хозу). Поздравляю вас с благополучным прибытием. Желаю вам счастливого путешествия по этой самой великой и пока еще самой чуждой вам стране.

Хоз. Самой чуждой?! Ошибаетесь: все страны для меня одинаково чужды и бесприютны.

Благодарю вас.

Начальник станции прощается и уходит.

Приветствующий деятель. Приветствую вас, господин Иоганн Хоз, великий философ слабеющего капитализма, блестящий мастер оппортунистических ухищрений, и желаю вам...

Интергом. Стать младенцем, дошкольчатником (пионером, милым другом нового света).

Приветствующий деятель (к Интергом угрюмо). Верно лишь отчасти. (Хозу).

Приветствую вас в еще неизвестной гигантской стране — от имени трудящихся людей, дела ющих счастье и истину себе и вам. Мы счастливы встретить вас в своем общем доме!

Хоз. Сомневаюсь, чтобы вы были от меня счастливы.

Краткая пауза.

Хоз. Я никого еще не делал веселым и счастливым. (На Интергом.) Вероятно — только ее.

Интергом. Да, Иоганн, от вашей любви я ужасно счастлива!

Хоз. Знаю, знаю... Вы же вперед женщина, потом человек.

Интергом. И вперед, и назад — я всюду женщина.

Хоз. Вы контр-умница, Интергом... Ах, мадемуазель девочка, мне давно уже надоело жить в своем организме, в этой жизни, в тоске текущих фактов: дайте мне молочка! Мне скучно, мадемуазель, от сознательных чувств... Молочка!

Интергом (вынимает из своего чемодана бутылочку консервированного молока и подает ее Хозу). Кушайте, дедушка, вы не волнуйтесь, вы не думайте: у вас так слаб желудок...

Ну ради бога, дедушка, не оставляйте капель на дне, я вас люблю.

Хоз (отдавая бутылку, допив молоко). Теперь чего-нибудь химического, едкого!

Интергом (роясь в чемоданчике). Вот — неизвестно что... Что-то химическое, невкусное такое.

Хоз. Давай его, мне надо глотать! (Берет таблетку из рук Интергом и глотает. Затем враз обращается к Приветствующему деятелю). Где здесь социализм? Покажите его сейчас же, меня раздражает капитализм.

Приветствующий деятель. Отдельные элементы нашего строя я вам в состоянии предъявить немедленно... Пожалуйста! Сейчас же направо будет комната матери и ребенка...

Интергом. Благодарим вас. Предъявите нам, ради бога, комнату для самых бедных старичков и что они там делают!

Приветствующий деятель (в затруднении). Простите: она ремонтируется...

Хоз. Не спешите, Интергом. Здесь нет старичков, здесь люди умирают вовремя. (К Приветствующему деятелю). Вождь, товарищ, остановите ремонт комнаты старичков: она у вас будет пустая.

Приветствующий деятель. Я преувеличил, господин Хоз. Этой комнаты у нас нет.

Хоз. Не смущайтесь: я знаю, что вы понемногу (бормочет невнятно), но ведь мы вовсе подлецы. Компривет! (Ко всем спутникам). Товарищи, подумаем так. У них есть комната ма тери и ребенка — это пустяки. У них мало стариков и нет для них комнаты — это успех. Не ошибаюсь ли я, господа?

Два писателя (напряженно, одновременно, почти вместе). Привет! Доблесть! Ажур!

Гут! Принципиально! Мерси!

Приветствующий деятель. Вы глубоко ошибаетесь, господа! У нас есть лозунг:

«За здорового советского старика! За культурную, еще более плодотворную старость!».

Прочитайте! (Показывает на лозунг на стене).

Интергом. Иоганн, большевистские старички тоже любят женщин, как ты?

Хоз. Сомневаюсь.

Интергом. А если они догонят и перегонят?

Хоз. Тогда ты уйдешь к ним, а я женюсь на юной комсомолке — моложе тебя.

Интергом. Это ужас, Иоганн!

Хоз. Это моя техника, Интергом. Вы ее знаете?

Интергом. Ах, вполне Иоганн. Мое тело прогрессирует от вашей страсти.

Хоз. Оно и увядает также, Интергом. Я говорю о вашем теле. А мой опыт приобретает рациональность.

Приветствующий деятель (смущенно). Господин Хоз, вас ожидает наша страна.

Хоз. Да, да — сейчас мы отправимся в русское пространство, на воздух, в зеленую рощу, на колхозную печку нового мира, в природную чепуху!..

Приветствующий деятель. Господин Хоз, для вас давно заведены моторы. Разрешите узнать ваш курс!

Хоз. В безвестность истории, в Азию, в пустоту Востока... Мы хотим измерить светосилу той зари, которую вы якобы зажгли.

Уборняк. Могу я узнать у господина всемирного мыслителя его точку зрения на какой либо всемирно-исторический предмет?

Хоз. А вы кто такой — вы трудящийся?

Уборняк. Я прозаический великороссийский писатель Петр Поликарпыч Уборняк.

Я надеюсь, что вы знаете мои книги: «Бедное дерево», «Доходный год», «Культурнейшая личность», «Вечно-советский» и прочие мои сочинения?..

Хоз. Не надейтесь: я не знаю ваших книг.

Уборняк. Народам известна моя международная деятельность по обороне моей родины...

Хоз. Простите мое невежество. В чем выразилась эта ваша ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ?

Уборняк. В момент угрозы интервенции со стороны Англии — я женился на знаменитой англичанке. В эпоху японской угрозы — я обручился с японкой из древнего рода.

Хоз. Благоразумно. Интервенция, как известно, не состоялась — ваша заслуга неоценима. Но на ком вы женились в гражданскую войну?

Уборняк. На образованнейшей дочери почтенного русского генерала.

Хоз. Отлично. Вы, господин Уборняк, совсем неглупый человек — для дураков.

Уборняк. По добрейшему обычаю моей родины, по сердечнейшему дружелюбию нашей наиблагороднейшей и наиблагодарнейшей отлично-превосходной страны — разрешите обменяться поцелуем, дабы получилось у нас это культурно и исторически!

Хоз (указывая на Интергом). Поцелуйте вон ее в щеку. Она заведует моими чувствами.

Интергом подставляет свою щеку, раздув ее изнутри, а Уборняк вежливо прикладывается к ней.

Приветствующий деятель. Вам, господин Хоз, желает представиться еще один писатель:

господин-гражданин Мечислав Жовов и Геннадий Фушенко.

Хоз. Скорее, пожалуйста. Мне нужна действительность, а не литература.

Мечислав Жовов медленно подходит почти вплотную к Хозу и молча, несколько застенчиво улыбается.

Интергом. Иоганн, отчего у него лицо счастливого корнеплода? — я забыла его по русски.

Фушенко. Это российский овощ, мадемуазель.

Желдор. сторож (у дверей). Тыква! Какой овощ?! Эх ты, Мордовцев, камо грядеши!

Интергом. Счастливая тыква!

Пауза. Жовов молчит.

Приветствующий деятель (Хозу). Он говорить не может: у него десять человек иждивенцев. Но он вам рад.

Фушенко (тихо, но настойчиво). Господин Хоз, я член правления. Я пишу рассказы из турецкой жизни...

Хоз не замечает Фушенко. Пауза полного, коснеющего недоумения.

Приветствующий деятель. Может быть, господин Хоз выскажется более научно о цели своего путешествия в страну строящегося социализма?

Хоз. Научно?! Не раздражайте меня! Я приехал сюда веселиться, я еду по пустяку!

Уборняк (торжественно). Вы ошибаетесь, господин Хоз. У нас в стране, на одной шестой суши, где...

Фушенко. Господин Хоз, я...

Хоз. Не притворяйтесь серьезными, господа. Вам хочется рассмеяться в своей стране, а вы стараетесь мыслить! Смейтесь и сочувствуйте!

Фушенко. Господин Хоз! Я орга...

Хоз. Хорошо. Пишите рассказы. Играйте в свою славу.

Шум поезда, вошедшего в вокзал, гул толпы пассажиров. Уже по этим звукам ясно, что пришел обыкновенный поезд дальнего следования. Несколько будничных пассажиров входят по ошибке в зал на сцене, но Желдор. сторож выпирает их вон обратно. Два пассажира, однако, успевают миновать сторожа и пройти через сцену с мешками. Третьим пассажиром, спокойно и нечаянно прошедшим мимо сторожа, является Суенита.

Через плечо у нее висят ее вещи, связанные узлом на плече: за спиной мешок с сухарями и железная кружка, спереди — книги, обвязанные веревкой. Суенита — смуглая, южная женщина, она сейчас утомлена дорогой и грязна. Она оглядывает людей и обстановку удивленными, немного грустными глазами.

Хоз (наблюдая Суениту). Какое бедное творение природы!

Суенита. Мы не богатые... Где тут уйти на Казанский вокзал — мне нужно ехать в пустыню.

Хоз (неподвижно разглядывая ее). Как тебя зовут, божье созданье?.. Куда ты спешишь отсюда, советское дитя?

Суенита. Я не дитя, я председатель пастушьего колхоза «Красные избушки». Я еду домой на Каспийское море.

Хоз. Какое чудо жизни — ребенок правит деревенским царством! Откуда же ты едешь, беззащитная моя?

Суенита. Я не беззащитная — у нас колхоз, у меня муж в Красной Армии. Я в Ленинград ездила, библиотеку в премию получала.

Фушенко. Товарищ председатель, сколько у вас обобществлено хозяйств? Не активничают ли кулаки? Нет ли мелких прорывов в организационно-хозяйственном укреплении? Не нужно ли срочно послать в ваш колхоз ликвидационно-прорывочную бригаду писателей? Я член культбригады...

Суенита (задумчиво). Писателей?.. А они умные?.. У нас четырнадцать красных избушек. У нас не было чтения, все уж прочитали, у нас в колхозе читают вслух по ночам.

Лампа горит, стекло треснуло от огня, а я читаю, и все думают около меня, а кругом темно, слышно, как шумит Каспийское море. Книги все прочли, стали неинтересны, нам было скучно жить с одним своим умом. Мне дали тогда в премию библиотеку, что я трудодни прекрасно сосчитала. А книги хотели прислать, только не прислали — все нет и нет: у бюрократизма не болит социализм. Я поехала сама, взяла и везу — не знаю теперь, где Казанский вокзал, где билеты берут без плацкарта.

Приветствующий деятель. Вот перед вами, господин Хоз, небольшое существо социализма.

Хоз. Огромное, дорогой мой. Весь божий мир скрылся в этом бедном существе. (К Суените). Дайте мне вашу руку, счастливая моя!

Суенита несмело подает Хозу свою руку. Хоз целует ее руку.

Суенита. Плюньте лучше. У меня рука сейчас грязная. Руками ведь не целуются, а только работают и обнимаются.

Уборняк. Она санминимум проходила.

Суенита. Да, я санитарка и детей умею принимать.

Хоз. А рожать вы не пробовали?

Суенита. Успела уже.

Интергом. Хотите одеколона для рук?

Суенита. Так себе. Не хочется. Где Казанский вокзал?

Фушенко. Разрешите я вам билет возьму вне всякой очереди?

Суенита. А разве можно? Там люди в очереди стоят, это против закона, я за кило пшена людей наказывала.

Уборняк. Можно, голубушка. Он возьмет без очереди. Он и живет без очереди — его очередь давно прошла, а он живет себе по-культурному! Геня, давай поцелуемся!

Фушенко. Давай, Петр Поликарпыч!.. (Целуются).

Интергом (Суените). Хотите молока?

Суенита. Я в колхозе его пила. До свиданья. Я пойду в очередь билеты покупать — боюсь, не достанется. Чего те двое целовались? — неприличные какие!

Хоз. Погодите... Я еду с вами — разрешите пожилому человеку!

Суенита. Вы старый. У нас лесу нету: если умрете — гроб не из чего делать. Мы вас в песок положим.

Хоз. Я согласен. До свидания, господа! Пишите сочинения, приветствуйте, встречайте поезда дальнего следования, будьте здоровы!..

Хоз и Суенита направляются к выходу.

Интергом (бросаясь вслед). Иоганн! А где же я буду жить? Иоганн? Здесь чужая страна, я умру без тебя, Иоганн!

Хоз (приостанавливаясь). Ну, дальше что? Ну, раздражай, раздражай меня! Выпускай из тела пустяки!

Интергом (припадая к Хозу). Иоганн, ты исчерпал своей любовью всю мою молодость...

Хоз. Да, исчерпал. Я же мужчина, Интергом!

Интергом. Не бросай меня сразу! Выпей своего молочка, съешь чего-нибудь химического — уйдем в отель, забудемся... Возьми меня в пустыню, я засохну по тебе в Европе. (Плачет).

Хоз. Умирают от любви и живут в пустыне — только ангелы. Интергом... Ты женщина, ты в пустыню не поедешь. Сегодня же ты будешь улыбаться...

Суенита. Старичок, там во все колхозы поезда уйдут. Мы останемся.

Хоз. Сейчас. Сейчас все организуем, бедные мои!

Интергом (в слезах). Где же ты станешь пить молоко, есть порошки и пилюли? Кого ты будешь теперь любить? Я изучила тебя, я чувствовать привыкла, а теперь надо забывать!

Суенита. Я его буду кормить из своей сумки. У меня сухари и корки есть.

Хоз (к Уборняку). Господин писатель! Интергом — голландская фламандка, хотя и родилась в России. Я считаю полезным улучшить нравственно-политические отношения меж ду вашей родиной и Голландией. Возьмите Интергом под вашу любовь и покровительство.

Сделайте одолжение голландской королеве!

Интергом. Ах, Иоганн! Я так грустна сейчас! Ну поцелуй мне руку!

Хоз. Успокойся, Интергом: ты знаешь, что жизнь все равно несерьезна. Прощай, мое бедное тело! (Целует Интергом в лоб и оставляет ее, отходя к Суените).

Уборняк (к Интергом, предлагая ей руку). Сударыня, разрешите предложить вам культурную дружбу и гостеприимство! Мой дом открыт всей Европе!

Суенита (Хозу). Пойдем скорее, дедушка, в нашу деревню, у меня ребенок там плачет.

Хоз. Пойдем, божье созданье. Дай мне сухарик пососать из твоего мешка.

Суенита. После. Сядешь в вагон — тогда и будешь трескать.

Приветствующий деятель. Господин Хоз, вас ожидает «Бьюик». Мотор все время горячий, машина дежурит для вас.

Хоз. Остановите его. Я начинаю теперь согреваться сам — моторы пусть остынут.

Уходит с Суенитой.

Уборняк (ведя под руку Интергом). Вы отлично и серьезно заживете у меня в доме, моя славная и милейшая госпожа Интергом.

Все расходятся. Уборняк берет Интергом за обе руки.

Уборняк. Ах, вы моя голландка! У вас же чудесная гидротехническая родина! Мы с вами романы будем писать и — очерки! У меня дома собака Макар есть, вот зверь обрадуется вам!

Интергом (улыбаясь). Да, господин Уборняк, я люблю романы. И Макаров я тоже люблю — они мне нравятся!

Уборняк. Голубушка, дайте мне попить этого хозовского молочка!

Интергом вынимает из своего маленького чемодана бутылку молока и подает Уборняку.

Интергом. Ну, пожалуйста!

Уборняк (выпив молоко). Культурная была привычка у этого научного старичишки!..

Послушайте, превосходнейшая моя, как же вы жили с этим ветшайшим старичком?..

Интергом (улыбаясь). Ах, господин Уборняк, жизнь ведь так несерьезна!

2-е ДЕЙСТВИЕ Край низкой плетневой огорожи;

оголенные колеблемые ветром ветки отощалого дерева;

далекий шум Каспийского моря.

За плетневой огорожей деревянная пристройка избы — в виде большого крыльца или сеней. Там стоит стол для занятий. Вся эта обстановка занимает правую часть сцены.

Слева видна даль, уходящая в смутное пространство. Спереди левой части стоит столб с советским гербом и надписью: «СССР. С-х пастушья артель 14 Красных избушек. Высота над уровнем моря 19, 27 м. Средн. год.

колич. осадков 140 мм. Душ-едоков 34. Председ. С. И. Гармалова».

В средней части сцены стоит чучело, устроенное из глины, соломы и различной ветоши. Чучело похоже на сурового человека ростом в полтора человека.

Правая рука чучела высоко поднята в неопределенной угрозе. Вечер.

Приходят Хоз и Суенита из дальнего пути. Суенита несет те же вещи, что и на вокзале в Москве. Они останавливаются. В колхозе не слышно ни одного человеческого голоса.

Суенита (прислушивается). Не слышно никого. Чучело какое-то поставили — должно быть, людей не хватает!.. (Краткая пауза). Мы дошли, дедушка... Ты видишь — это наш па стуший колхоз. Мы здесь овец кормим и рыбу ловим понемножку. Давай переобуемся в чистое.

(Садятся на землю, Суенита начинает переобуваться).

Xоз. У меня нету ничего чистого. Я так посижу и отдохну от своего умозрения.

Суенита (переобуваясь). Ну, посиди, поскучай, а потом ночевать на печку пойдешь.

Вдалеке, где-то за колхозом, заплакал грудной ребенок;

тихо проговорил что-то женский голос.

Хоз. Кто там заплакал у вас, в ваших социальных полях?

Суенита. Это наши дети играют в яслях.

Хоз. А я слышал, что плачут.

Суенита. Напрасно ты слышишь.

Снова слышится далекий плач ребенка.

Хоз. Вот опять тоскует чей-то мелкий голос.

Суенита. Это один мой ребенок плачет — он по мне скучает, он родную мать давно не видел... Отвернись, я соски свои оботру — сейчас пойду кормить его грудью. (Обтирает соски на своих грудях. Хоз глядит на грудь Суениты не отвернувшись). Ты видишь, как молоко скопилось!

Хоз. Вижу.

Суенита. Напрасно ты видишь.

Хоз. Устал я шагать по неопределенной земле! В цветах, в слезах и пыли живут люди, а я, старик, нахожусь при них свидетелем. Чем же это все кончится, бедные мои?

Суенита. Ну что, дедушка, понравился тебе наш эсесер? У нас ведь все может случиться, чего только захочет наше сердце!.. Что ты говоришь — кончится?

Хоз. Да, мне ваш эсесер понравился: кругом противоречия, а внутри неясность... Я говорю: когда же кончится наше дыхание в этом пространстве и мы обнимемся в общей моги ле! Когда же, девочка?

Суенита. Мы — никогда, а ты скоро: ты же дедушка — старичок, ты сохнешь уж!

(Переобувшись, вставая). Ну — обутка готова... (Кричит в колхоз) Антошка! Ксюша! Дядя Филя... Мы пришли! Ксюша, неси мне моего мальчика скорей! (Более тихо). Я соскучилась вся... (К Хозу). Дедушка, ступай на колхоз, там на печку ляжешь, у кого топилась, и там накормят тебя. Когда я приберу горницу, я тебя позову.

Хоз. Кормиться я не люблю. У вас есть что-нибудь химическое?

Суенита. У нас колхозная аптека в ящике есть. Съешь порошок.

Хоз. Пойду съем. (Уходит).

Суенита входит на крыльцо избы и складывает там свои грузы.

Суенита (разбирая принесенные книги). Скорей бы только его увидеть. Маленькое, теплое тело, и всегда оно пахнет вкусным чем-то... Почему так тихо стало в колхозе!.. (Зовет).

Ксюша, Ксюша! Неси мне моего мальчика! (Всюду тихо. Краткая пауза). Скоро я еще рожать буду — мне так нравится, когда из меня выходит что-то горячее, жалкое и плачущее такое, бедный комок моей жизни. (Зовет). Ксюша!.. Где же кто-нибудь! Где мой ребенок и весь колхоз?

Тихо является Филипп Вершков.

Вершков. Здравствуй, товарищ председательница! С прибытием тебя, с достижением здоровья и с прочими делами успеха! (Подает руку Суените). Видела в центрах-городах хороших наших людей, передала им наше почтение или промолчала?

Суенита. Передала.

Вершков. А как их здоровье?

Суенита (во время диалога постепенно переодевается в другое чистое платье, исчезая на момент в избу и возвращаясь оттуда). Ничего. Они велели тебе сказать — пусть побольше трудится, поменьше брешет на руку врагу.

Вершков. Да неужели же, Суенита Ивановна? Иль им и про меня донесли сводку настроения? Ну, теперь я громыхну! Теперь я вполне — всеми костями своими!

Суенита. Дядя Филя! А в колхозе что — траву всю собрали? Я шла — стогов не видела!

Свезли нашу заготовку в Союзмясо?

Вершков (смущенно). Не управились еще, Суенита Ивановна!

Суенита. Что же вы, черти! Я же вам наказывала! Ты чего глядел? На что мы тогда государству нужны? Пусть лучше тут море будет, а не люди: в море — рыба...

Вершков. Море?! Вопрос этот интересный, Суенита Ивановна... Каких-то ты жизненных книжек нам привезла?.. Когда будешь население знакомить?

Суенита. Где Антошка? Ксюша куда девалась?

Вершков. А они побираться по морю пошли — мертвую рыбу по берегу искать, а Антошка даже лопух приступал жарить и лепешки печет из овечьего желудочного добра. Нам харчиться нечем стало: баранины нету.

Суенита. А овцы наши колхозные?! Дядя Филя!! Ход диалога начинает ускоряться и ускоряется все более.

Вершков (поспешно, задыхаясь горлом). Ты слушай меня, Суенита Ивановна... Я как общественность, я от лица всех самых ударных и сознательных... Ты только слушай меня: я тебе наговорю реально, убедительно в высшей степени — тут бантик был...

Суенита. Какой бантик такой? Говори мне скоро!

Вершков. Я тебе говорю сокращенно, арифметически, вроде Совнаркома и Цекубу:

бе-а-не-те-ке — белогвардеец-антиколхозник! Федор Кирилыч Ашурков — бантик! Ты его еще раскулачивала перед второй большевистской, и он теперь явился...

Суенита. Ты убил его?

Вершков. Нипочем! Это он меня треснул трижды по горбушке, а Антошку они сапогами мяли, кирпичами по сознанию в голову били,— но ведь кирпичи-то мягкие, они же без обжога, они саманные, и Антошка воскрес без ущерба...

Суенита. В голову по сознанию?! А вы что здесь сознавали тогда?

Вершков. А мы сознавать не поспевали, Суенита Ивановна, — их цельных семеро бантиков было! Они из темной степи пришли, а у берега наш колхозный корабль рыбачий стоял — «Дальний свет». Тут же мы с Антошкой находились — весь гурт гнали купать от паразитов, всю сумму нашего имущества, а прочий народ бродячий колодезь рыл вдалеке — не видать и не слыхать!..

Суенита. Ну скорее! Ты говоришь так долго, как будто молчишь!

Вершков. Они гурт наш овечий на корабль колхозный загнали — один баран только остался, а избушку живьем на берег уволокли, вместе с оконными стеклами, и на баркас по грузили, а потом уехали в испуге на парусе... Случилось ужасное явленье упущения!

Суенита. А солонина, а хлеб где наш общий, который в мешках залатанных лежал?

Говори мне враз!

Вершков. Враз я не могу — мне психа в горле мешает. А солонина, а бедняцкое зерно наше, которое в мешках залатанных лежало, тоже в море на баркасе нашем поплыло — на тот берег империализма...

Суенита. А почему же вы кулаков побить не могли? У тебя револьвер есть! Значит, вы за них стоите? Кто трус, тот теперь подкулачник! Вы мелочь — сволочь, ничуть не больше вики! Проверить всех надо, чтобы сердце у каждого биться стало, а не трусить!..

Суенита сбегает с крыльца.

Вершков (спокойно). Да то нет, что ли? Конечно, проверить надо! Культработа мала среди нас, вот что я тебе скажу. А револьвер вынимать опасно было — его отымут!

Суенита (кричит). Ксюша!

Голос Ксении вблизи. Ау-у!

Вершков (тихо). Это ведь трагедия!

Ксеня (бережно обнимает Суениту). Суня моя приехала...

Суенита. Ксеня! Как же вышло? Почему избушка наша пропала, всех овец уворовали, дети плачут?.. (Пауза: подруги стоят обнявшись). Там старик явился со мной — пускай кормят его на мои трудодни.

Ксеня. Сказала уж, травяную тюрю сидит хлебает, два порошка из аптеки съел.

Суенита. Вкусней тюри у нас ничего нет?

Ксеня. Нету. Бантики уворовали все.

Суенита. Ксюша! А ты все время кормила моего ребенка, у тебя не пропадало молоко?

Ксеня. Не пропадало.

Суенита. Ну принеси мне его поскорей, я сама его хочу кормить, а то груди распухли.

Ксеня (вскрикивая). Горюй по ним, Суенита: у нас с тобой нету детей!

Суенита (не усваивая). А как же нам быть-то? А почему ты не горюешь?

Ксеня (сдержанно). Я своего отгоревала. (Теряя сдержанность). Немило мне, жутко мне, ветер качает меня, как пустую, я в бога верить хочу!

Суенита. Ксюша! Бога нету нигде — мы одни с тобой будем горевать... (Томясь и сдерживаясь). Что же мне с мукой моей делать теперь — ведь нам жить нужно и жить неохота!..

Куда вы закопали моего мальчика?

Вершков (поспешно, задыхаясь в горле). Суенита Ивановна, ты разреши мне, чтоб я выразился наконец! Я все знаю, я давно стою наготове!

Суенита (горюя и медленно плача). Дядя Филя, зачем вы колхоза не сберегли, зачем вы ребенка моего схоронили?..

Вершков. Как так схоронили?! Ничто! Ты не плачь по нем, не горюй, наша умница, он плывет сейчас спокойно по Каспийскому морю — в руках классового врага!

Суенита. Не тревожьте меня! Дядя Филя, где наши дети?..

Вершков. Нет никакой информации!.. Ты слушай меня! Бантик Федька Ашурков, когда напал на наши избушки, так он сперва не расчухал добра — и поволок одну избу к берегу. А в избе той наши ясли были, и там спали на религиозный грех, — будь он проклят! — твой мальчишка да Ксюшкин сосунок. Я тут бросился на банду, но меня ударили какой-то кулацкой тяжестью, я так и сел на свой зад: спасибо, хоть сесть на что было...

Суенита. Дядька Филька, почему же ты детей не отнял у них?

Вершков. А что дети? Я овец старался отбить — не детей. Дети — одна любовь, а овцы — имущество. Ты детей тоже не переоценивай, ты баба не слабая — нарожаешь!

Суенита. Уйди прочь от нас!..

Плачут грудные дети в глубине колхоза.

Суенита (забываясь). Ксюша! Наших детей несут!

Ксеня. Колхозницы с берега ворочаются. Боятся теперь дома ребят оставлять — с собой таскают, а ребята от голода орут.

Суенита. Принеси мне чужого ребенка, я кормить его буду и ночевать с ним лягу потом.

Возьми у Серафимы Кощункиной...

Ксеня. Ну, ты очень-то не блаженничай! Сейчас принесу... (Уходит).

Суенита (зовет). Антоша! Антошка!

Голос Антона. Дай и мне управиться! Я близко нахожусь — в пределах!

Приходит Хоз.

Хоз. Благодарю вас за гостеприимство. Я вкусно напитался какой-то пустынной травой.

Суенита. Непочем. Завтра барана будешь есть. (Зовет). Антошка!

Голос Антона. Обожди: я ветер смерю. Воздушные пути республики должны быть безопасны!

Ксеня приносит двух грудных детей. Одного отдает Суените, другого оставляет у себя.

Ксеня. Давай чужих кормить, а то молоко в голову бросится, от горя помрешь. (Уходит, баюкая ребенка).

Суенита (разглядывает ребенка). Почему у него такое скучное лицо? (Дает ему в рот свою грудь). Он не сосет молока из моей груди!

Хоз. Положи его на землю, Суенита. Твой ребенок, наверное, хочет умереть.

Суенита. Он один останется — на всем свете, без нас и без жизни!

Хоз. Не тоскуй, Суенита. Ты зачала его, шутя, веселясь и задыхаясь, зачем же раздражаешь теперь? Это несерьезно... Что тебе один ребенок? Ты качаешь в своих бедрах, как в люльке, целое будущее человечество. Подойди ко мне!

Далекий, невнятный гул летящего аэроплана.

Суенита. Я не слышу тебя, старичок. Мне трудно сейчас.

Приходит Антон, обвязанный на голове тряпками от полученных ранений.

Суенита. Антошка! Бери коня. Скачи в район к телефону и — кричи в ГПУ на Каспийское море. Чего раньше не гнались за кулаками?

Антон. Съедобную пищу из всякого брачного праха организовали: нервничать некогда было! Тем более все равно бдительность на границах у нас сугубая — никто не уплывет!

Усилившийся гул: летит аэроплан.

Суенита. Аэроплан летит! Антошка, пускай он спустится, мы на нем кулаков догоним!

Антон (глядя в высоту). Спущу! Я враз спущу! Никогда на машине не летал! Великая техника, все сердце гремит, так и хочется крикнуть — вперед!

Хоз. Ты сигналов не знаешь?

Антон. Я член Осоавиахима. Я зажгу костер и пущу дым государственной опасности, а тебя надо арестовать: ты мой ум рассеиваешь!.. (Исчезает).

Хоз. Спит твой ребенок.

Суенита. Спит мой мальчик. (Укрывает ребенка и кладет его в сенях на лавку). Все теперь спят — на земле и на море. Только один далекий ребенок кричит сейчас на нашем ма леньком корабле... Он меня зовет, он без защиты там! Я в воду брошусь, я уплыву к нему в темноте...

Xоз (приближаясь к Суените). Не шуми, девочка, наша судьба беззвучна. (Обнимает Суениту и склоняется около нее). Я тоже плакать с тобой хочу и тосковать около твоей нищей юбки, у пыльных ног твоих, где пахнет землею и твоими детьми.

Обнимает ослабленную Суениту и держит в объятиях. Далекий стихающий гул удаляющегося аэроплана.

Хоз. Целый век грусти я прожил, Суенита. Но теперь я нашел твое маленькое тело на свете, теперь я тоскую по тебе, как бедный печальный человек. Я хочу смирно зарабатывать свои трудодни.

Суенита (слегка гладя Хоза). А ты живи с нами до смерти в пастушьем колхозе и радуйся помаленьку. Пойдешь в район и сдашь курс счетовода.

Входит Антон.

Антон. Промчался в высоте без остановки! Но я еще подкараулю: они летают тут часто по великому маршруту. Буду ходить и сигналы жечь из огня всю ночь! (Уходит).

Суенита уходит в сени и склоняется там над спящим ребенком. Хоз подходит к плетню. Он стоит молча небольшое время. Вечер стемнел в ночь.

Хоз. Жульничество! (Маленькая пауза). Какое всемирное, исторически-организованное жульничество!.. И ветер, дескать, как будто грустит, и бесконечность обширна, как глупое отверстие, и море тоже волнуется и плачет в берег земли... Как будто все это действительно серьезно, жалобно и прекрасно! Но это бушующие пустяки!

Суенита (из сеней). Дедушка, с кем ты напрасно разговариваешь?

Хоз. Ах, девочка Суенита, это жульничество! Природа не такая: и ветер не скучает, и море никого никуда не зовет. Ветер чувствует себя обыкновенно, за морем живет сволочь, а не ангел.

Является Антон и проходит.

Антон. Никто не летит. Одна тьма на свете и море шумит.

Антон уходит. Суенита идет в избу, возвращается с зажженной лампой и садится за стол заниматься.

Суенита. А почему вы такой умный? Может, вы тоже — так себе старичок?

Xоз. Я не умный. Я жил сто лет и знаю жизнь от привычки, а не от ума.

Суенита. А кто такие жулики, почему их не расстреливают, чего они думают?

Хоз. Они думают, как и я: мир существует по поводу одного пустяка, который давно забыт. Они обращаются поэтому с жизнью, как с заблуждением — беспощадно... Дочка, иди я тебя поцелую в голову.

Суенита. Почему?

Хоз. Потому, что я тебя люблю. Мы ведь оба обмануты... Не раздражай меня! Когда два обманутых сердца прижмутся друг к другу — получается почти серьезно. Тогда обманем мы самих обманщиков.

Суенита. Не хочу.

Хоз. Почему не хочешь?

Суенита. Не люблю тебя.

Хоз. Молочка!! Дай мне молочка! Где моя Интергом?

Суенита. У нас молока для тебя нету — детей надо кормить... Иди, дедушка, трудодни считать — я запуталась.

Хоз. Иду, девочка. Займемся пустяками для утомления души.

Суенита. Это не пустяки. Это наш хлеб, дедушка, и вся революция.

Приходит Антон.

Антон. В воздухе никто не летит! Буду инвентарь проверять. Надо стараться что-то делать. (Уходит).

Хоз идет к Суените.

Хоз. Где мои очки? Где, ты говоришь, вся революция?

Суенита. Очки ты у своей любовницы в сундуке оставил. Ты в одних штанах к нам приехал, без куска хлеба. Вот очки нашего пастуха лежат — носи теперь их... (Меняясь). Слу шай, дедушка Хоз!

Пауза. Слышен шум моря. Темная ночь.

Суенита. Опять мне скучно стало. Сердце мое болит и телу жить становится стыдно.

Хоз. Ничего: твое тело неплотно сидит на твоей душе, оно потом прирастет. (Надевает очки с жестяным оборудованием, увязывает их за ушами, садится на место Суениты и читает ведомости). Зачем считать? Ну зачем считать цифры, когда все в мире приблизительно?..

Суенита, полюби меня своим печальным бессознательным сердцем — это единственная точность в жизни.

Суенита. Наоборот: я вас люблю сознательно!

Хоз. Сознательно!.. Сознание —это светлый сумрак юности перед глазами, когда не видишь пустяка, господствующего в мире.

Суенита. Сознание — это ум. Раз не понимаешь, то молчи.

Хоз. Сознательная моя... Я рад, когда не понимаю.

Суенита. А я тогда скучаю... Считай скорее... чтобы к утру была раздаточная ведомость:

ты мне расчет с колхозниками задерживаешь! Чтобы все было ясно каждому — нам неясности не надо... Я скоро вернусь! (Берет закутанного ребенка с лавки и идет с ним). Холодно стало, пойду согрею его, где печка топилась. (Уходит).

Хоз (один). Мне все ясно. Но я хочу неясности. Неясность! Я давно потерял тебя и живу в пустоте ясности и отчаяния.

Стук молотка в колхозе, визг напильника. Эти звуки повторяются и в дальнейшем.

Хоз (считает на счетах по ведомости. Вдруг бросает считать). Пусть они будут счастливы приблизительно! Все равно — всякий счет и учет потребуют потом переучета. (Пишет по ведомости). Прохору Берданщику — десять килограммов: ты, Прохор, траву собирал без усердия, к Советской власти относишься косо. (Ксении Секущевой). Хороша ты, Ксения, божье дыхание, наживай себе силу в тело — тебе сто килограммов баранины, не считая шерсти.

Антону этому — Антошка!! — тебе целый центнер: ешь говядину! Ты траву сеял посредством ветра, два колодца вырыл — оба сухие стоят, ты море меришь для Академии наук, спектакль поставил о топоре и добился уяснения хозрасчета всеми колхозниками... Летит там аэроплан или нет?

Голос Антона. Нету ничего — тьма, пустые стихии шумят!

Хоз (считая). Скощу! Скощу! Скощу со всех наполовину. Шестнадцать лет с коммунизмом возятся, до сих пор небольшой земной шар не могут организовать. Схоластики!

Я штрафовать вас буду!

Голос Антона. Штрафуй нас, товарищ всемирный академик! Бей трудоднем по психозу масс!

Хоз. Нельзя, Антоша... Карл Маркс говорил мне в середине прошлого века, что психоз пролетариату не нужен.

Голос Антона. А ты знал Карла Маркса?

Хоз. Ну как же не знал? Ну конечно же, знал! Он всю жизнь искал чего-либо серьезного и смеялся над текущими пустяками всех событий.

Голос Антона. Ты врешь, научный человек! Маркс не смеялся над нами — он любил нас вперед навсегда, он плакал над гробом Парижской коммуны и протянул дорогу своего умозрения за горизонт всемирной истории! Ты брось здесь свои кругозоры, ты пойми нас — или мы тебя поймем!

Хоз (считает). Серафиме Кощункиной и ее мужу, тому же Кощункину, — по нулю, ничего, два нуля.

Приходит Антон.

Антон. Ты что раздражаешь меня своим энным пониманием каждого предмета? Ты эффект жизни смазываешь мне перед глазами!

Хоз. Блаженны бормочущие! (Считает по ведомости).

Антон. Мы еще не блаженные, мы трудящиеся, а ты что здесь психуешь по-жуткому?

Хоз (не отрываясь от занятий). Тебе чего, малолетний?

Антон. Психани по-жуткому — тебе говорю! Из чего сделан весь мир — из атомов или нет?

Хоз. Из психующего пустяка!

Антон (мучительно). Значит, и атому жутко! Пойду море мерить и гири проверять, а то в мире как-то плохо реально — надо его с точностью организовать!

Хоз. Антошка! Зачем ты чучело это поставил — три трудодня истратил!

Расточительство!

Антон. Пугать классового врага! Чучело больше человека и страшней, а человек пускай трудится, нам его не хватает.

Хоз. Но классовый враг не испугался.

Антон. Поскольку чучело мертвое, то нет — нисколько. Это Филька Вершков указал мне: сделай чучело, сторожа не надо. Стали оставлять избушки без человека, ушли все коло дезь рыть, а классовый враг набежал... Пойду скорей трудиться! Аэроплана нету, темнота стоит. (Идет со сцены).

Навстречу Антону входит Суенита с ребенком.

Антон. Не спит?

Суенита. Нет, он бредит. Холодно везде, печку никто не топил, а мать его от голода спит равнодушно.

Хоз. Суенита, что ты носишь это дитя: пускай оно умрет. Иль мало в тебе любви, чтобы рожать их без жалости?

Антон (Хозу). Я вот как дам тебе сейчас — так ты из башмаков вылетишь вверх! Ты у нас на все свои детали разлетишься — от удара пролетариата!

Хоз. Неверно, Антошка!.. Что мне пролетариат? Он же моложе меня! Я родился, когда пролетариата еще не было, и умру, когда его не будет! Пролетариат сам изуродуется, если вдарит в мои жесткие кости!

Суенита. Аэроплана нету?

Антон. Нет... Давай я отнесу его. В корзинку и там покачаю. (Берет ребенка из рук Суениты и уходит).

Суенита. А ты сосчитал раздаточную ведомость?

Хоз. Сосчитал.

Суенита. Дай я проверю.

Хоз. Не проверяй, Суенита: ведь овцы твои не в пастушьем колхозе, а в руках классового врага.

Суенита. Бедный дедушка! Ты не знаешь сугубой охраны наших границ... Хлеб наш священный возвратится в наше тело.

Бледный рассвет. Далекий гул аэроплана. Суенита прислушивается. Пауза.

Суенита (кричит). Антошка! Аэроплан к нам летит! Зажигай сильнее сигналы! Обожди меня. Я избу зажгу! (Убегает).

Голос Антона. Я уже вижу все и принимаю максимальные меры!!

Пауза. Приближающийся гул самолета.

Хоз. Спешат всякие случайности. Надо итог подводить.

Сильный красный свет: загорается изба в колхозе, подожженная Суенитой. Стихающая работа близкого снижающегося самолета. Пауза. Приходят летчик и Антон, за ними является Ф. Вершков.

Антон. А где Суенита Ивановна?

Вершков. Сейчас явится. Крышу зажгла на избушке, никак не потушит.

Вбегает Суенита.

Летчик. Вы председатель?

Суенита. Вы же видите, что я!

Летчик. Слушаю. Я водитель машины сельхозавиации сорок два ноль семь. Шел по маршруту на рисовый совхоз. Приземлен огневыми сигналами. Товарищ Антон сообщил мне о необходимости погони за бандой кулаков. Я согласен сделать разведку над морем, но мне нужен проводник для опознания вашего рыбачьего судна.

Суенита. Летим скорее со мной!

Антон. Я тоже лечу. У меня сердце от радости рвется!

Летчик. Двое? Ну ладно. Давайте скорей! (Уходят. Суенита оборачивается с пути).

Суенита (Хозу). Дедушка, береги колхоз, ты меня любишь. (Уходит).

Хоз. Лети, бедная птичка. Я буду бдительный.

Остаются Хоз и Ф. Вершков.

Вершков. Ну вот мы и хозяева с тобой, Иван Федорович! Давай теперь распоряжаться.

Хоз. Распоряжаться? Я тебе распоряжусь! Ступай вперед трудиться!

Вершков. Это верно, Иван Федорович, я пойду. Жесткое руководство нам необходимо!

(Уходит).

Свет от горевшей избы потух. Серый скучный рассвет. Рев мотора отлетающего аэроплана.

Занавес 3-е ДЕЙСТВИЕ Внутренность правления колхоза. Портреты, лозунги. С.-х. животноводческие плакаты. Стенгазета. В углу свернутое красное знамя. Стол со счетами. Лавки. Одно окно, оно закрыто. Ночь под утро. Горит лампа. За столом Хоз в очках, сильно обросший и дремучий.

Хоз. Ночь! Тишина! Люблю, когда не слышно никаких стихий! Когда раздается одно дыхание человека! (Слушает, под окном храпит человек). Социалист Филька Вершков храпит.

Целый стог травы один собрал — сутки работал, лунным светом пользовался. Десять трудодней придется ему вписать. Но он же мнимый человек — запишу ему четыре трудодня.

Входит Ксеня, сильно похудевшая.

Ксеня. Бери весточку. (Достает из-за кофты письмо и дает Хозу). Утром кольцевая почта подбросила, кольцевик говорил — еле сыскали тебя. Читай теперь.

Хоз (оставляя без внимания письмо). Я давно ничего не читаю.

Ксеня. А может, интересно!

Хоз. Нет, не интересно, Ксюша! А ты забыла, что твой ребенок плывет сейчас по Каспийскому морю!

Ксеня. Нет, не забыла, Хозушка, нипочем не забыла! Как живой, как милый — так и стоит перед глазами. Самой есть нечего, а груди молоком набухли... И их, только усну — забуду!

Хоз. Ну хорошо — мучайся, это прекрасно. Я тебе напоминаю, чтоб не забыла. А наряд — мешки штопать — ты перевыполнила?

Ксеня. Выполнить — выполнила, а перевыполнить — не успела. Руки от горя болят, я уж и плакать не могу, а только вылуплю глаза и гляжу, как мертвая рыба...

Хоз. Ксюша! Бедное грустное вещество, пойди сюда. Дай я тебя обниму и поглажу!

(Ласкает Ксеню).

Ксеня (прижимаясь к Хозу). Дедушка Иван, ты умный, ты добрый, скажи — как мне жить теперь, помоги мне отстрадаться...

Хоз. Не плачь, Ксюша! В детстве ты тоже плакала над разбитым пузырьком, над потерянным синим лоскутом — и горе твое было таким же печальным. Теперь ты плачешь о ребенке. Я тоже плакал когда-то. У меня были четыре официальные жены, все умерли. Они родили мне девятнадцать детей — юношей и девушек,— ни одного не осталось на свете, даже их могил я не могу найти. Ни одного следа, где ступила теплая нога моего ребенка, я никогда не видел на земле...

Ксеня. Не скучай, дедушка, я тоже скучаю. Бедный ты мой горюн!

Хоз. У вас есть аптека?

Ксеня. Маленькая.

Хоз. Пойди принеси мне чего-нибудь химического — я проглочу.

Ксеня. Сейчас притащу.

Хоз. Сбегай, девчонка.

Ксеня уходит.

Xоз (зовет в окно). Филипп!

Голос Вершкова. Тебе чего, Иван Федорович?

Хоз. Иди сюда.

Голос Вершкова. Сщас. Дай вытянусь — кости обломаю.

Хоз (роясь в делопроизводстве). Опасность отставания налицо. Уборка травы не закончена. Налог по мясопоставке не сдан, мешков на зимние запасы не хватает, две колхозни цы вчерашний день рожать легли — в один день зачатье получили. Ну, где я теперь мешочных штопальщиц возьму, боже мой... Суенита, дыханье мое, ворочайся скорее в наши избушки, у тебя сердце бьется умнее моей головы. Я классового врага не вижу! А ведь это все его проделки!

Входит Фил. Вершков.

Вершков. Тебе чего?

Хоз. Вот что — отчего ты спишь помногу?

Вершков. У-у, едрена-зелена! Я думал: ты контра — человек, а ты тоже вроде нас.

Неужто за границей, кроме нас, никакого интереса у вас нету?

Хоз. Слушай, Филька, ты классовый враг!

Вершков. Я-то? Да, можно сказать, что так точно, а можно и нет! Можно сказать, это гнусная ложь, уловка и клевета на лучших людей. Как хочешь, Иван Федорович: и вперед, и назад, в общем — загадочно!

Хоз. Врешь, ты вредный! Я сквозь целое человечество всю судьбу вижу!

Вершков. Мало ли что ты видишь! Ведь — теоретически!

Хоз. Практически ты гад! Я второй век живу, я проверил на событиях! Ты политику партии не любишь, ты здесь притворяешься, что за нас, а сам за Европу стоишь, за зажиточных!

Вершков. Ты... ты меня не распсиховывай, я заикаться начну, я в тебя... предметом воткну... Кто тебе стог-гигант сложил, десять дён в одни сутки включил?

Хоз. Ну это ты, Филипп Васильевич. Я тебе четыре трудодня записал.

Вершков. Четыре дня! Ты... ты психу нагоняешь в меня, я факты забываю! Ты негодованье во мне развиваешь, чертов пережиток.

Приходит Ксеня.

Ксеня. На море шум начался. Страшно сейчас плавать одному в воде...

Хоз. Дай порошок.

Ксеня. Бери какие хочешь, все принесла. (Открывает перед Хозом ящик-аптеку).

Хоз глотает три порошка по очереди.

Хоз. Запить даже нечем. Пора квас варить в колхозах.

Вершков. Жуй всухую.

Хоз. Не раздражай меня, ничтожный!

Вершков. Я тебе дам ничтожный! Ничтожные у нас знаешь где?! А здесь одни многозначные!

Хоз. Не распсиховывайте меня! Уйдите прочь из правления!

Вершков. Забюрократился уже!

Ксеня. Я тоже не смолчу. У нас артельное хозяйство и тон должен быть товарищеский.

По непроверенным данным срамишь — фу, какое безобразие!

Вершков. Пойдем, Ксюша, от классово чуждых. Нечего нам мировоззрение свое марать.

Оба уходят.

Хоз (счастливо). Живут себе эти божьи почти существа. Играют в различные шутки, а получается всемирная история... Скоро светать начнет — надо отчетность в райзо готовить.

(Занимается).

Приходит Берданщик с ружьем.

Берданщик. Не ложился еще?

Хоз. Нет. Сижу вот копаюсь в общей жизни.

Берданщик. Пора бы уж на бок, ай ты моложе меня?

Хоз. А тебе сколько времени?

Берданщик. Да годов сто будет ли, нет ли: едва ли! Туман уж в уме пошел — сам вижу белый свет, а интереса нету.

Хоз. Да ты умный, что ль?

Берданщик. А я — когда как! То умный, то опять нет: у меня облака по уму плывут.

Хоз. Ну, ты умный — ступай колхоз с края карауль.

Берданщик. А я — правда, нет ли? Классовый враг?

Хоз. Так зачем же ты ходишь здесь? Ступай в район и скажи, чтоб тебя арестовали.

Пора бы уже сознанию научиться.

Берданщик. Ходил уж. Дважды просился под арест. Не берут никак — признаков нету, говорят, нищий человек. Краюшку хлеба на обратную дорогу выписывают по карточке и пускают ко двору.

Хоз. Значит, ты полезный общественник.

Берданщик. Я-то? Едва ли. Я в книге начитался: люди сто тысяч годов живут на белом свете — ни хрена не вышло. Неужели за пять лет что получится? Да нипочем!

Хоз. Прочь отсюда, классовый враг!

Берданщик. Я не евши это сказал. Это я бдительность твою поверял, а может — ты агент Ашуркова! Я здесь сторож, я все берегу — весь инвентарь и всю идейность... Заря вста ет — ложись на бок, спи, а то силу днем потеряешь. А нынче каждый день тыщу лет кормит, колхозная революция должна сто тысяч годов покрыть! Во как! У нас ведь так-то! Отдыхай с богом! (Уходит).

Краткая пауза.

Хоз (один). Не понимаю ничего: облака по уму плывут! Розовая заря в колхозе. Является Вершков.

Хоз. Ты что не спишь?

Вершков. Не спится: забота! Светает помаленьку, еды нету. Народ ворочается, лежит.

Хоз. Ну, раздражай, раздражай меня, мешай трудиться!

Вершков (вздыхая). Удивляюсь я всемирному человечеству. Как это тебе империалисты — далеко ведь не глупейшие люди — загадку своей жизни приказали отгадать!

Ты же отсталый человек, ты овечьего колхоза решить не можешь!.. Я бы давно все мировое дело разгадал — и не ездил бы никуда, а сидел бы на квартире, ел бы пищу и думал бы себе!..

Их, и выдумал бы я тогда!

Хоз. Филька! Все мировые дураки всегда ищут мировую истину.

Вершков. Тебе же лучше. Мы-то с тобой не дураки: ты всемирный двурушник, а я колхозный ударник-пастух. Только всего.

Хоз. Филька! Прочитай в конверте, что мне Европа там еще пишет. Напиши ответ этому кулацкому колхозу. Ты, оказывается, великий человек! (Отдает Вершкову конверт).

Вершков (распечатывая конверт). Да, я что хочешь! Когда как! Когда великий, когда мелкий! Что ж делать: жизнь ведь мероприятие незаконченное! Приходится!

Хоз. Да ведь и я тоже, Филька, такой: когда как! Мы оба с тобой — трудящиеся люди!

Вершков. А, ништ, я тебя не вижу. Я вижу! (Пишет не читая несколько слов на письме — резолюцию). Большевик-человек наблюдает вас, дураков, насквозь! (Отдает Хозу письмо с конвертом).

Хоз (читая резолюцию). Филька! Неужели это верно? Неужели вся мировая экономическая загадка решается твоими четырьмя словами!

Вершков. Зря ничего не пишем. Я-то знаю. (Пауза). Да.

Хоз (размышляя). Это верно. Вы знаете. А что мне пишут оттуда?

Вершков. Пишут, что им так себе: неудовлетворительно. Прочитай сам вслух!

Хоз (читает с пропусками, злобно бормочет)... Из Москвы получено сообщение... На вокзале вы хотели жениться на известной красавице — пастушке Суените... Вследствие некоторого ограничения ваших умственных способностей... Концентрированный круг европейской трагедии... Шлите... новый принцип... Разрешение мировой политико экономической загадки.

Вершков. Я же сам написал. Теперь мировой загадки нету.

Хоз. Ты написал ясно: загадки нету. Пора отсылать, утро наступило.

Вершков. Подпиши. А я дай за секретаря.

Входит районный старичок — с деловой сумкой и с запасом свернутых знамен, сделанных из кумача и рогожи.

Районный старичок. Здравствуйте! Тушите лампу, чего вы здесь сидите!.. Я из райцентра пеший пришел, за соревнованием гляжу!

Районный старичок берет из угла горницы красное знамя, свертывает его, берет к себе, а из своего запаса выделяет рогожное знамя и ставит его взамен.

Вершков. Ты за что нас обижаешь?

Районный старичок. Не заслужили, значит. Обыкновенное дело! (Уходит).

Хоз. Боюсь, Суенита Ивановна раздражаться будет...

Вершков. Это ничто... Надобно, Иван Федорович, что-нибудь народу дать, он не евши, плачет, лежит на земле.

Хоз. Я не слышу.

Вершков. Тут не слушать надо, а думать. Ну, послушай!

Растворяет окно правления. Слышна ругань мужчин и женщин — и редкий, отдаленный плач детей, мирный по своим звукам.

Хоз. Они не плачут, они ссорятся.

Вершков. Они друг друга грызут, это хуже слез. Народ от голода никогда не плачет, он впивается сам в себя и помирает от злобы.

Хоз. Закрой окно. Сколько дней Суениты Ивановны нету?

Вершков (закрывает окно). Девятые сутки ушли.

Хоз. А ты разве не хочешь есть?

Вершков. Нет, я живу от сознания, разве у нас от пищи проживешь?

Хоз. Пойди позови ко мне Ксюшу!

Вершков. Пользы не будет... Но сходить можно. (Уходит).

Хоз (один). Боже мой, жизнь, в чем твое утешение? Надо отчетность в райземотдел кончать...

Приходит Ксеня.

Ксеня. Я и сама бы пришла, я проснулась уже. (Дует в лампу и тушит ее. За окном, стоит ранний солнечный день). Давай наряд на задание.

Хоз. Ксюша! У тебя сердце болит — пусть оно отдохнет.

Ксеня. Это еще что такое за новости такие. А вдруг да ГПУ ребенка моего догонит, а я здесь, значит, лодырничала? Вот так симпатично будет!

Хоз. Ксеня, принеси мне чего-нибудь химического, я ослабел.

Ксеня (укрощаясь). Ну сейчас. А молочка не хочешь? У меня в грудях скопилось, все равно выдавливать на землю буду. Женское молоко полезно.

Хоз. Ну ступай, подои сама себя, принеси в бутылочке. А химию тоже не забудь!

Ксеня. Ладно уж. Без порошков-то жить не можешь!

Хоз. Умру.

Ксеня уходит.

Хоз. Я чувствую тепло человека в этой стране... Отчет в райзо закончен, слава богу.

Книги писал, а никогда так не радовался. (Расписывается с размахом). Хороню!

Брань, крики женщин и плач детей слышатся сквозь закрытое окно. Быстро входит Вершков, за ним Берданщик с ружьем.

Вершков. Слышишь, как бормочут? Тебе надо, Иван Федорович, теперь на Берданщика опереться, у него ружье, он районной властью утвержден!

Берданщик. Это зря: ни к чему! Народ только между собой будет злиться, это всегда так, а посторонних он никогда не тронет.

Хоз. Ты, Филька, классовый враг! Народ надо кормить.

Берданщик. Вот верно сказано! Мы, старики, все знаем!

Вершков. А чем ты накормишь его? Только политически! Лозунг выпустишь из ума!

Хоз. Берданщик, возьми его под арест! Ты видишь — кулак проявляется!

Берданщик. Я вижу. Твое руководство работает хорошо.

Хоз. Отведи его в наш тюремный кузов, какой Антошка сделал.

Берданщик. Отведу. А народ кормить ты не раздумал?

Хоз. Нет. Исполняй свою службу!

Берданщик. Сейчас. Иль ты обиделся? (Выталкивает прикладом Вершкова вон). Иди прочь, двоякий человек! (Уходят оба).

Прибегает Ксеня с бутылочкой молока.

Ксеня. Дедушка Иван! Чего-то у нас там делается такое! Все орут, томятся, друг друга раздражают!

Хоз (беря у Ксени бутылочку). Твое молочко-то?

Ксеня. Мое. Из груди своей тебе нацедила, да не поспела всю бутылку налить — мужики так и рвут из рук, лопать хотят. Сначала облатки проглоти! (Дает Хозу порошки в облатках).

Хоз. Сколько у нас детей в колхозе — без твоего с Суенитой?

Ксеня. Обожди... (Считает шепотом). Семеро!.. Двоих схоронили — пятеро!

Хоз. А много у тебя молока в груди еще осталось?

Ксеня. И старого и малого накормлю — и в резервный фонд останется!

Xоз (отдает ей бутылку с молоком обратно). Ступай корми всех детей своим молоком.

Сколько успеешь, пока себя всю иссосешь.

Ксеня (радуясь и удивляясь). А верно, дедушка Хоз! Чего я себя, дура, берегла, только мучилась!

Хоз. А мужчинам и женщинам дай из аптеки по одной химической облатке. Пусть съедят их, скажи, я велел, я тоже ими кормлюсь — второй век живу.

Ксеня. О, они умные, они терпеливые, дедушка Хоз! Им чуть-чуть дай только, у них сразу сердце болеть перестанет!

Хоз. Накорми их, Ксеня, из груди своей и из аптеки.

Ксеня. Иду, дедушка... (Уходит).

Хоз (глотает облатки и пережевывает их). Хорошо. Питательно!

Пауза.

Хоз (один). Буду жить на свете как Берданщик-сторож — стеречь случайности и фонды!

Незаметно, неслышно входит смеющаяся Суенита. Углубленный Хоз не видит ее.

Суенита. Здравствуй, дедушка Хоз!

Хоз. Суенита! Ты вернулась к нам, удивительная моя! А где твой ребенок?

Суенита. У нас в колхозе. Сейчас я его Фимке Кощункиной понянчить отдала, больше меня никто не видел. И Ксюшкин мальчик тоже цел — я обоих принесла, они живы!.. Сделай мне доклад о положении хозяйства!

Хоз. Обожди ты с этими бесчеловечными делами: хозяйство, доклад, положение!

(Открывает окно в колхоз: в колхозе тихо, ничего не слышно, стоит светлое позднее утро).

Тихо стало, народ наедается... Дай я тебя поцелую по старости лет!

Суенита. Ну ладно, поцелуй — я не засохну.

Хоз целует Суениту в лоб.

Хоз. Вечная моя! Как давно я искал тебя — сто лет.

Суенита. Я тогда на свете не была — напрасно искал.

Хоз. Я рождения твоего ожидал.

Суенита. Поздно явился — я уж сама рожаю.

Хоз. Я народ здесь кормлю. Мое руководство работает хорошо.

Суенита. Мы проверим.

Хоз. А хлеб наш колхозный и овцы где? Ты отняла их у классового врага?

Суенита. Мы догнали наш парусник на аэроплане. Потом его повернул к Астрахани катер ГПУ и взял на буксир.

Хоз. Ашурков где, я спрашиваю!

Суенита. Когда морское ГПУ начало гнаться за ними, они спустили в море половину нашего хлеба. Сорок овец потопили — остальные целы, и избушку нашу бросили — она по плыла-поплыла... А ребятишки наши, мой и Ксюшин, в трюме лежали, их сам Ашурков нянчил и плакал по ним, когда они его арестовали...

Хоз. Приличный человек!

Суенита. Да. Он меня любил когда-то в девушках, до ликвидации классов...

Хоз. Где хлеб и овцы наши, я тебя спрашиваю?

Суенита. Их Ашурков на нашем паруснике домой к нам из Астрахани везет.

Хоз. Какой Ашурков?

Суенита. Бантик бывший. Он по ветру едет, скоро мы парус на море увидим. С ним агент ГПУ плывет, до нас провожает.

Пауза.

Хоз. Ничто не ясно... Откуда же ты явилась?

Суенита. Из Астрахани же, старый человек! Мы с Антошкой и с детьми на аэроплане до совхоза долетели, а оттуда пешие прошли. Понимаешь ты? А Федьку Ашуркова я велела ГПУ простить и дать мне на воспитание, я из него колхозника-ударника сделаю, он годится лучше наших, я знаю! Он кроткий будет!

Хоз. Значит, это и есть классовая борьба! Ну что ж — пускай вращаются пустяки!

Суенита. А ты думал, это одно убийство!

Хоз. Хорошо. Классовый враг нам тоже необходим: превратим его в друга, а друга во врага — лишь бы игра не кончилась. А есть чего мы будем, пока Ашурков твой с добром приплывет?

Суенита. Химию, старичок! Ты игры не понимаешь!

Вбегает Ксеня и обнимает Суениту.

Суенита. Ксюша, мы опять с тобой две матери!

Ксеня. Опять, Сунечка моя!

Суенита. Дедушка Хоз, пошли ко мне Фильку Вершкова. Я его арестую.

Хоз. Я его уже арестовал!

Суенита. Ты молодец! Тогда пойди приведи его!

Хоз. Я схожу. Только несерьезно это все! (Уходит).

Суенита. Ксюша, ну что?.. Где наши ребятишки?

Ксеня. Хорошо, Сунечка! (Щекочут и ласкают друг друга). Они у Фимки спят, я их нашла.

Приходит Берданщик.

Берданщик. Главная гражданка наша приехала. Здравствуй, девка!

Суенита. Старичок, ты знаешь, что ты классовый враг — иль это тебе нипочем неизвестно?

Берданщик. Знаю. Я уже давно говорил, что я — не тот.

Суенита. Ашурков сказал, как ты притворился и спал посреди колхоза, когда они избушку волоком волокли! Одно чучело безличное дежурило за тебя!

Берданщик. Свободная вещь.

Ксеня. А это что по-твоему — тухлая мошонка?

Берданщик. Акт.

Суенита. Что такое? Повтори мне, жалкий!

Берданщик. Акт — говорю.

Суенита. Будет общее собрание — уйдешь из колхоза навеки! Поставь ружье в угол.

Пауза.

Берданщик (положив ружье). Пойду сумку шить... Ксюша, дай иголку! Была своя, сломал один коннонарочный, попросил штаны заштопать — и сломал. Какие теперь иголки?

Одно перевыполнение, а не иголки!

Ксеня (вынимает из юбки иголку). Бери иголку! Ступай скорей, пока терпит тебя мое сердце.

Берданщик. Сердце что! Оно болит и терпит! (Уходит с иголкой).

Голос Антона в колхозе. Я вас всех по всем линиям проверю, он видит ваше антинаучное лицо классового врага, достойное презрения! Товарищ Антошка понимает, отчего дребезжит колхозная тележка! Он видит в упор бесстрашно! Еще нет такого человека, который обманул бы или испугал товарища Антона Концова! Я все человечество здесь по всем принципам пересортирую! Наука! Всемирные академики! Вы здесь улыбаться приехали: идите бороться за качество-количество продукции против классового врага!

Ксеня (почтительно). Антошка пришел.

Суенита (в окно). Антошка!

Голос Антона (более спокойно). Ввиду необходимости контрольной проверки ожидаемого с бантиками хлеба у меня явилась потребность пересмотреть сотенные весы си стемы Фербенкса, так как есть возможность испортить их бесшумной рукой кулака.

Суенита. Ксюша, мне Антошка не нравится.

Ксеня. Оголтел от своего ударничества... Все они здесь на одну морду — так бы и треснула всех: колхозные притворщики! Уж, по-моему, бантик и то лучше. Его арестуй, он и работает. Да ей-ей как!

Приходит Хоз.

Хоз. Филька сейчас явится. Он письмо в Европу заклеить пошел... Я здесь отношение из Европы получил — там трагедия!

Суенита. У тебя одна Европа на уме, а у нас целый мир в руках — ты же видишь!

Хоз. Я вижу. Вы запутались. Вам есть нечего будет...

Является Вершков.

Вершков. Здравствуй, товарищ председатель! С победой тебя — над классовым врагом бантиком!

Суенита. Не надо. Ты тоже бантик.

Вершков (улыбаясь). Ты нынче веселая!..

Суенита. Я не скучная... А ты горевать будешь сейчас. Зачем ты велел Антошке чучело ставить? Чтоб чучело колхоз стерегло, когда бантики явятся?! Возьми свой револьвер — Ашурков велел тебе отдать. Он хотел из него тебя застрелить, да знал, что я тебя все равно раскулачу.

Вершков (без револьвера). Аль до всего дознались, ехидны сухие?

Суенита. До всего, дядя Филя, — до погибели твоей дошли.

Ксеня. Помирай скорее, терпенья нету думать о тебе!

Вершков. Я здесь премированный ударник, не увлекайтесь, граждане, своей забавой!

Ксеня. И верно: он премированный! Что же это делается такое?! Суня, давай лучше бантиков в колхоз наберем — они боязливые будут и не такие двуручные!

Суенита (Вершкову). А кто виделся с Ашурковым у бродячего колодца? Кто сказал ему — вдарить в колхоз, махнуть овечий гурт и жить потом вольно в кавказских краях как члены профсоюза?

Вершков. Что ж такое, что говорил! Молча скучно сидеть, говоришь слова в виде опыта.

Слова не считаются, это звуки.

Хоз. Господин Вершков, разрешите спросить: вы за колхоз, то есть за социализм, или напротив?

Вершков. Я за него, Иван Федорович, и напротив. Я считаю одинаково: что социализм, что нет его. Это ж все несерьезно, Иван Федорович, одна распсиховка людей.

Хоз (задумчиво). Несерьезно, дядя Филя. Распсиховка!

Суенита. Перебрехать нас всякому дураку можно, а победить и умник далее не сумеет...

Ксюша, покличь Антошку!

Ксеня (в окно). Антошка! Иди сюда скорее, скверный такой!

Голос Антона. Успеешь! Я здесь тару чиню.

Хоз. Господин Вершков, где письмо в Европу?

Вершков (отдавая письмо). Отдай сам кольцовку. Ты видишь: я здесь ударником был, мировую загадку экономики решил — и погибаю.

Суенита. Какую он загадку решил?

Хоз. Мировую! Он написал рукою: да здравствует товарищ Ленин! Мировой загадки больше нет.

Вершков. Нету. Я сразу догадался.

Ксеня. Ишь, демон какой!

Пауза.

Суенита. Мы здесь бедные, у нас нет никого, кроме Ленина. Мы шепчем его имя, а ты его срамишь. Вы богатые, у вас много ученых вождей, а у нас — один. Ты что, Вершков?!

Вершков. А ты что?

Суенита. Я здесь колхозница, я социализмом буду.

Вершков. А я-то кто ж? Я тоже социализм!

Суенита. Социализм, как и Ленин, у нас один. Два не нужны. (Мгновенно всаживает в грудь Вершкова кинжал).

Вершков садится на лавку в изнеможении смерти.

Хоз. (Вершкову). Дядя Филя! Что делается на том свете — ты чувствуешь?

Вершков (свалившись). Так себе — пустяки и мероприятия... Тут тоже несерьезно, Иван Федорович, зря люди помирают.

Хоз. Хорошо видит смерть этот человек.

Вершков. Я не умер, я переключился.

Пауза.

Суенита. Кончился он?

Ксеня (пробуя тело Вершкова). Кончился, холодеть начинает.

Суенита (щупая кинжал). А кинжал почему-то еще теплый!

Является Антон.

Антон (не вникая в обстановку). Каждый теперь должен жить как сознательно, так и ответственно!

Занавес 4-е ДЕЙСТВИЕ Берег Каспийского моря. Полуденный горизонт. Небо. Сияющий свет над пустынной далекой водой.

Маленький кузовок в форме цилиндра, устроенный сплошь из плетня, — цилиндрическая круглая стена и крыша: стоит этот кузов на трех камнях. Весь кузов, в том числе и крыша, оплетены колючей проволокой. Это — тюремный колхозный кузовок. Около плетневого кузова сидит Антон с самодельным ружьем, которое было у Берданщика, и сторожит заключенную в тюрьму Суениту.

Суенита (невидимая, негромко поет изнутри тюрьмы).

Нулимбатуйя, нулимбатуйя, Аляйля бедная моя.

Увенкувейра фиулумайла — Алайля халма сарвайджа!

Пауза.

Суенита. Антошка, ты тут?

Антон. Я всегда там, где мне необходимо быть по соответствующему распоряжению или по личной точке зрения на государственную пользу.

Суенита. Я вижу отсюда скважину — как у вас в колхозе солнце светит!.. Сколько времени я еще буду сидеть в темноте?

Антон. Эн-количество.

Суенита. А сколько это — эн?

Антон. Никому не известно: это математически. В море эн-количество воды, в пустыне нету эн-количества, везде одно гигантское эн!

Суенита. Мне холодно тут. Здесь тень кругом.

Антон. Поскольку природа отпускает в настоящее время достаточное количество температуры — ты говоришь клевету на весь климат СССР.

Суенита (тихо поет).

Трава на свете теплее стала.

И дождь над родиной идет.

Далек от сердца товарищ Ленин, Его Аляйля в колхозе ждет.

Антон. У нас есть наличие государственной связи снизу доверху — через край, район и правление колхоза, — здесь я заменяю тебе все высшее руководство: мучайся без скуки!

Пауза.

Суенита. Антошка! Я вылезу. (Царапается изнутри тюремного кузова).

Антон. Получится умерщвление тебя.

Суенита. А кто Филька был?

Антон. Филипп Вершков не кто иной, как разоблаченный до конца классовый враг, опасный двурушник, надевший маску премированного ударничества.

Суенита. Врешь! Он был настоящий ударник!

Антон. А зато классовый враг!

Суенита. И классовый враг тоже настоящий!

Антон. Вопрос исчерпался.

Суенита. Классовый враг у нас вне закона по конституции. Его можно убивать. Я вылезаю. (Царапается изнутри).

Антон. Я ликвидирую тебя насмерть на месте, поскольку нет оформления твоего освобождения!

Суенита. А ты знаешь нашу конституцию?

Антон. На память! Все пункты. Спроси любой!

Суенита. А не выпускаешь чего ж?

Антон. Я не помню в точности всех изменений и дополнений, внесенных в конституцию соответствующими постановлениями Президиума ЦИК СССР.

Суенита. А я помню.

Антон. Все равно у тебя нет документов под руками.

Суенита. Ты пособник классового врага!

Антон. Товарищ Антон Концов знает себя лучше, чем любые голословные психические девки, заключенные под стражу за превышение полномочий власти на местах!

Краткая пауза.

Суенита. Так вон идет кто-то. Антошка, позови его! Антон (вглядываясь). Это идет районный старичок, заведующий учетом соревнования и качества продукции. Он же пешком разносит и вручает директивы по важнейшим мероприятиям райцентра.

Суенита (протяжно). А лицо у него какое чуждое!..

Антон. Лицо есть маскировка идейной вооруженности—на обе стороны фронта борьбы!

Районный старичок (голос). Караульщик! Слушай меня отсюда — у меня ноги ходить уморились, я вздохнуть сяду.

Антон. Я слушаю, товарищ из района. Говори.

Районный старичок (голос). Ты слушай меня! Пускай Суенита Ивановна опять гуляет — ей райпрокурор велел. Вперед до особого распоряжения — ты и прочий никто не трожь ее.

Все права службы и состояния отдай ей обратно!

Антон. Впредь до особого? А на сколько времени впредь полагается?

Районный старичок (голос). Раз впредь — значит навеки. До самого гроба так и будет гулять, аль у прокурора делов боле нету?.. Суенита Ивановна — девка добрая, зря не убивает.

Антон. Ступай, скажи товарищу Хозову — пусть он мне даст установку как председатель.

Ты для меня маловероятен.

Районный старичок. Пойду кликну сейчас... ходьба доняла — хоть бы мне до транспорта дожить!

Антон. Транспорт твоей должности полагаться не будет.

Районный старичок (голос). А я тогда карьеру сделаю — выше стану. Я ведь усердный...

Надо трогаться. Эх ты, служба районная — в такой период времени! (Слышно бормотанье и кряхтенье).

Пауза.

Суенита. Старый, старый сволочь-старичок!

Антон. Старость, в случае доходности от нее государству, на эн-отрезок времени допустима.

Приходит, бдительно оглядываясь, демобилизованный красноармеец в армейской шинели, с пищевой сумкой — Георгий Гармалов — муж Суениты.

Суенита. Ты в колхоз наш вернулся? Ты ко мне пришел? Георгий! Я здесь сижу, я заперта.

Гармалов (пугаясь). Суня! Ты где? Ты зачем тут? Кто тебя мучает?

Суенита. Прислонись ртом к плетню — я тебя поцелую.

Гармалов. А мальчик наш живой или помер?

Суенита. Он живой, он на меня с тобой похож... Наклонись ко мне, я тебя вижу, меня проволока колет в лицо... (Царапается изнутри). Скорее! Мне холодно делается здесь.

Гармалов шарит руками по кузову тюрьмы.

Антон (вставая). Отойдите, гражданин, дальше от секретного сооружения.

Гармалов (узнавая Антона). Ты Антошка Концов?

Антон. Кто бы я ни был, я человек определённый!

Гармалов. Товарищ Концов, выпусти мне жену.

Антон. Много вас здесь шедевров является — отойдите несколько прочь!

Гармалов. Не бойся. Я красноармеец, я вреда не сделаю. Я по семейству соскучился.

Суенита. Егорка! Ты красноармеец, а я председатель колхоза — отними ружье у Антошки, я приказываю тебе!

Гармалов. Не сметь обижать! (Бросается на Антона). Здесь председатель — советская хозяйка!

Антон (стреляет). Я живу серьезно, от меня каждому жутко!

Суенита. Не попал!

Антон. Попаду — не радуйся: это одно предупреждение! (Становится в позу стрелка).

Взводный командир запаса Красной Армии никогда не промахнется.

Гармалов с воплем кроткого человека схватывает Антона, выбивает у него ружье, ломает ружье пополам и швыряет его в сторону.

Антон. Ага — нападение на пост!.. Десять лет по мирному времени тебе обеспечено.

Факт сложный!

Появляется Хоз.

Хоз. Антошка! Уходи прочь — я тебя сменяю!

Антон. Пора тебе не опаздывать! Лицо из района приказало Суениту Ивановну...

Хоз. Знаю. Знаю. Мне все уже давно известно и понятно.

Антон. А этого (указывает на Гармалова) надлежит немедленно посадить в тюремную организацию сроком на десять лет!..

Хоз. Кто это такой — чей воин?

Антон. Супруг Суениты Ивановны, совершил нападение на пост, необходимы беспощадные...

Хоз. Остановись, классик масс! Мы запишем это событие в конце календарного года в итогах классовой борьбы. Ступай проверять весоизмерители, составь метеорологическую сводку, займись землеустроением пастбищ, просмотри кухонный очаг в столовой, начерти твое изобретение в масштабе...

Антон. Какое изобретение? У меня их максимальное количество!

Хоз. Самое важнейшее — эту избушку, заключающую в себе человека.

Антон. По всей колючей проволоке необходимо пустить электрический ток.

Хоз. Втыкай, Антошка!

Антон. Антошка знает сам, где что воткнуть и вынуть нужно.

Хоз. Ну, спеши организовать!

Антон исчезает.

Гармалов. Старичок, выпусти мне бабу.

Хоз. Успеешь еще, береги свое терпенье для блаженства.

Суенита (царапаясь изнутри). Мне холодно тут. Я сжимаю сама себя руками, чтобы согреться. Во мне остывает что-то горячее внутри...

Хоз. У тебя теплые руки, ты согреешь остывающее.

Суенита. Дедушка Хоз, я не знаю... Может, в руках у меня один холод останется — и руки остынут!

Гармалов. Суня! Ты дыши сама на себя, ты согреешься.

Суенита. Я и так дышу, я согреваюсь уже. Идите трудиться на колодцы, кормите чем нибудь не евший народ. Не видно там паруса на море?

Гармалов (вглядываясь в море). Не видно, Суня, парусов.

Хоз (открывает тюремный запор). Выходи, Суенита Ивановна, опять в свое прежнее счастье. Любит тебя советская власть.

Суенита (выходя, зажмуривается, трет руками свое исхудалое тело). А где красноармеец Егор? Он мой муж!

Гармалов. Я здесь, Суенита Ивановна!

Суенита. Весь срок отслужил!

Гармалов. Освобожден досрочно по успехам. Прибыл на постоянное местожительство в бессрочный отпуск — на помощь колхозному строю!

Суенита обнимает Гармалова. Тот, в ответ, осторожно прижимает ее к себе и держит в скромных объятиях.

Суенита. Ты не будешь классовым врагом?

Гармалов (отстраняясь). Я красноармеец. Не сметь оскорблять!

Суенита (привлекаясъ к нему). Я любить тебя буду, женою стану опять.

Гармалов. Спасибо, Суенита Ивановна! Я опять буду колхозником, я соскучился по земле.

Суенита. Ну гляди — старайся! У нас здесь томление стоит от голода и классовых врагов, мы корабль ждем с хлебом и овцами своими... Не видно там паруса? (Глядит в море).

Немножко ветер начинается... (Мужу).

Гармалов. А сын где?

Суенита. У Ксюши. Погляди его и ступай трудиться — переделывай все, что Антошка сделал.

Хоз. Антошка сам беспримерный ударник!

Суенита. Молчи: у тебя бдительности нету никакой! У Антошки непрочно все выходит:

вырыл колодезь — он сухой стоит, сто гирь из глины обжег — они рассыпались, тюрьму эту сделал — преступнику там жутко и можно убежать! Нам нужно, чтобы все было прочно и навеки... Твой Антошка — несерьезный пустяк!

Хоз (коротко). Я молчу.

Суенита (Гармалову). Поцелуемся теперь.

Гармалов, вытерев рот, нежно целует Суениту, оберегающе обнимая ее.

Суенита. Я люблю тебя: нам нужны мужья и верные колхозники.

Гармалов (четко). Буду стараться жить строго — как мужем твоим, так и колхозником.

Хоз (задумчиво). Мужчины в мире исчезают, но женщины остаются вечными.

Гармалов. До свиданья, Суня.

Суенита. Приходи вечером ко мне — я тебе трудодень запишу по фактической выработке.

Гармалов уходит.

Хоз. Суенита!

Суенита. Ну что, дедушка Хоз?

Хоз. Давай поцелуемся.

Суенита. Не в губы только.

Хоз. Куда хочешь — лишь бы тело было твое.

Суенита. Тебе тело только — мировоззренья ты не любишь.

Хоз. Тело, только тело.

Целует Суениту в висок.

Хоз. Люблю эту сущность! Девочка, нет ли чего у тебя химического?

Суенита. Нету, дедушка, ты уж и так всю аптеку нашу съел. Возьми пойди у Ксени жавель, я ей давно велела купить.

Хоз. Пойду пожую жавель этот. (Уходит).

Суенита (одна). Не видно в море никакого корабля! Какой яркий свет горит везде — должно быть, весело сейчас в мире жить! Шум какой-то слышен! Что там делается на всем свете? (Озадаченно всматривается в пространство и прислушивается). Там империализм, там скучно и жутко, я одна здесь на берегу, а позади меня весь целый Советский Союз большевиков... Но я ослабла, на мне ребра стали видны, меня муж любить не будет... Скорее надо зимние овчарни делать, хлеб беречь буду, сама караулить, сама не спать... (Слышен далекий гармонический гул. Суенита следит за небом). Аэроплан летит над пустыней! Он тоже наш — в нем капля нашей колхозной крови. Пусть летит выше, мы вытерпим.

Приходит Ксеня.

Ксеня. Суня, еды нету никакой, мужики все томятся. Антошка блюет — бешеной травы сейчас наелся.

Суенита. Надо хлеб и овец было беречь от кулаков. Пусть терпят теперь — это им наука и техника.

Ксеня. Во мне молоко пропадает — детей наших с тобой нечем кормить.

Суенита. Сукровицу выдавливай из себя, как я своего вчера кормила.

Ксеня. Суня, народ ведь подымется?

Суенита. Подкулачники не народ — они лягут, а не подымутся.

Ксеня. Суенита, неужели душе с телом расставаться от жизни такой!

Суенита. Ксюшка! Ты меня на бога берешь! Ступай черту! Давала сосать моему мальчику?

Ксеня. Давала. Твой мужик ему жеваный хлеб в рот сует, он с собой куски принес.

Суенита. Пусть сует... Слушай, возьми моего мужика, пай скорей на мясной совхоз — может, за всю траву нашу они овцу нам променяют!

Ксеня. А ребенка кто накормит без меня?

Суенита. Я накормлю, уходи скорей.

Ксеня. У тебя молоко высохло.

Суенита. Не твоя забота, кости свои дам глодать.

Ксеня (дружелюбно). Суня, а ты сама давно не ела?

Суенита. Я в Астрахани уху хлебала, двенадцать дней прошло.

Ксеня. А как же ты?..

Суенита. Ступай отсюда, как я велела! Ты меня не пугай и не ласкайся: ишь, кулацкая неженка какая, то в драку лезет, то в слезы.

Ксеня. Не бурчи ты на меня, сучья старушка стала какая! Несимпатично глядеть на тебя: аж противно! (Отправляется).

Суенита (зовет). Дедушка Хоз!

Голос Хоза. Иду, девочка! Не шевелись там пока без меня.

Суенита. Ну скорее же!

Является Хоз.

Хоз. Скучно тебе, когда меня нет?

Суенита. Да вот, скучно!.. Дедушка, знаешь, что я тебя уже постепенно люблю.

Хоз. Люби понемногу. Но дедушка тебя любить не будет.

Суенита. А любил за что?

Xоз. За мнимость твою. Ты простое обольщение для моей грусти.

Суенита. Это правда. Я никогда не зазнавалась — я пустое обольщенье.

Хоз. Мне известно с точностью всемирное устройство. Оно состоит сплошь из стечения психующих поступков. И в тебе нет ничего лучшего!

Суенита (ложится на землю). Во мне тоже пустяки, дедушка, я их чувствую.

Хоз. Ты лишь бедное тело, болеющее от стесненного в нем грустного вещества.

Суенита. Во мне мало осталось вещества, я давно не ела.

Хоз. Это безразлично. Я сто лет ел и все равно ничтожный.

Суенита. Дедушка Хоз, ты великий ученый всего мира, накорми колхоз!

Хоз. Как же, девочка?

Суенита. Ты выдумай, ты как-нибудь химически! К нам смерть идет — попробуй мои кости.

Хоз пробует кости Суениты.

Хоз. Ты худая... Я слышу твое сердце — оно близко теперь стало.

Суенита. Скоро оно совсем наружу пробьется... Я спать захотела.

Хоз. Не спи, вечная моя. Поговори со мной — мне скучно.

Суенита. Выдумай нам пищу поскорей. Ты знаешь вещество всего мира — оно ведь пустяки, ты сам говорил.

Краткая пауза.

Суенита. Думай же скорее — тебе все известно.

Хоз. Я уже думаю. Поцелуй меня.

Суенита. Успеешь. Сначала пищу выдумай нам — хоть немножко.

Хоз. Сейчас.

Хоз ворочается по земле в томлении тщетной мысли.

Суенита. Ну как — тебе думается?

Хоз. Думается.

Суенита. Выдумал?

Хоз. Нет еще. Не приставай с пустяками. Я спать хочу.

В глубине колхоза заплакали грудные дети.

Суенита. Ну спи. Я детей пойду кормить.

Хоз. Чем ты кормить их будешь? Ты иссохла вся.

Суенита. Чего-нибудь выдавлю из себя, может — кровь пойдет. (Уходит).

Хоз (один, лежа). Как выдумать мне хлеб колхозу... Никто же ничего не думает на свете!

И мысли нету никакой — есть лишь жульничество и комбинация случайности...

Является Интергом с чемоданом. Она замечает Хоза.

Интергом. Ах, это ты, Иоганн? Ты здесь, ты жив-здоров и славу богу?

Хоз (вставая с земли). Интергом! Верное безумное дитя мое!

Интергом (прижимаясь к Хозу, говорит быстро). Я десять дней ездила на авто по степи одна. Шофер умер. Я искала тебя по местной республике, авто стоит в районе, где вся власть, я семьдесят километров шла пешком, мне сказали — господин Хоз в избушках живет, и — хорошо! Я с тобою буду опять без разлуки! Господин Уборняк дал мне командировку во весь Советский Союз — искать древние страшные силы против революции, а сил нет, я искала, устала, не нашла. Он триумфальный мужчина! Я жила прелестно, но он не марксист, и у него взяли... как она зовется?...лошадь, на которой делают карьеру!.. Милый мой Иоганн, как ты измучился, вечный мой дедушка-муж! (Целует Хоза).

Хоз. Подожди, ничтожная! Ты знаешь — я люблю ласкаться радикально.

Интергом. Я тоже теперь халтурить не люблю.

Хоз. Халтурить! Кто ты такая теперь?

Интергом. Я теперь марксистка, Иоганн. Меня господин Уборняк научил — это так нетрудно и приятно, все так удивлялись мне и обожали! Так интересно жить и умереть за всех трудящихся! Я в партию хочу, я буду бороться! Только я одно забыла, мне советовали быть как можно... как можно... сознательней? — серьезней?.. Нет!.. еще как-то быть!..

Хоз. Бдительной!

Интергом. Ну да! Ты догадался, ты гениальный! Краткая пауза.

Хоз. Но откуда ты — сволочь такая? Кто тебя выдумал?

Интергом. Я не сволочь. Я научилась всей прелести и бонустону в московских домах общественности. Я перестроилась!

Хоз (серьезно и грустно). Слушай меня, девчонка! Здесь живут большевики, а не уборняки, тебя выгонят отсюда.

Интергом. Очковтирательство! Недооценка! Я идеологический работник, я боец культфронта, я три очерка уже написала и пьесу пополам! Я член Всесоюзного Союза совет ских писателей, от меня ждут вырастания качества, меня везде сберегут.

Хоз (задумываясь). Ты права, Интергом. Если мир пропадет, значит, ты живешь. Что у тебя в чемодане?

Интергом. Пища и гигиена.

Хоз. Хорошо. Пойдем теперь радикально ласкаться. Кроме чувства ничего не выдумаешь!

Интергом. Ах, Иоганн! Но куда?

Хоз. Вот сюда! (Указывает на тюремный кузов).

Интергом. Ну скорее только! Я вся завяла в дороге: без любви нет полной гигиены.

Уходят оба в плетеный кузов. Пауза.

Слышен напевающий голос Суениты, баюкающей ребенка. Она поет примерно следующее:

Спи, просыпайся не скоро, Спи и во сне не скучай, Вырастут наши коровы.

Будем пить с сахаром чай.

Суенита (зовет). Дедушка Хоз! (Молчание).

Суенита входит на сцену, закутывая ребенка и прижимая его к своей груди.

Суенита. Но грудь моя тоже холодная стала... Куда же девать мне его, чтобы он согрелся? В живот спрятать опять? Там тесно, он задохнется. А здесь просторно и пусто, он умрет. (Разглядывает своего ребенка). Ты сильно мучаешься или нет? Скажи, что не сильно!

Скажи мне что-нибудь! Что же ты закрыл глаза и молчишь! О чем ты думаешь сейчас один?

(Плетеный кузов пошевеливается: оттуда начинают раздаваться редкие скрипящие звуки.

Звуки эти повторяются. Суенита прислушивается, не уясняя причины этих звуков). Что это — едет кто-то далеко!.. Остановился! Приезжай скорее, нам скучно! (Склоняется).

Прибегает Антон.

Антон. Тело смертью томиться начинает! Сознание боюсь потерять! Народ умолк и дремлет-лежит.

Суенита. А он дышит еще?

Антон. Я всем велел дышать без остановки! Кто продышит до вечера, тому трудодень запишу!

Суенита. Не надо, Антошка! Это ошибка, у нас отчетность не примут!

Антон. Все не без ошибки, на ошибках учимся. Я десять дней продовольствия не ел — руки работают, тело мучится, а голова не думает ничего!.. (Мечется по сцене).

Суенита. Кому променять себя на хлеб и крупу для колхоза? Антошка, где взять мне еду для неевших? (Садится на землю в печали).

Звуки из плетеного кузова прекращаются.

Антон. Еду пора теперь организовать! Нагревай ребенка, храни его жизнь в запас будущности!

Суенита. Я храню его.

Антон. Он будет жить вечно в коммунизме!

Суенита (разглядывая ребенка). Нет, он умер теперь. (Подает ребенка Антону).

Антон (беря ребенка). Факт: умрет навсегда.

Клокочущий гортанный крик Интергом из плетеного кузова.

Суенита. Женщина где-то умерла!

Антон. Неважно, наука всего достигнет: твой ребенок и все досрочно погибшие люди, могущие дать пользу, будут бессмертно оживляться обратно к активности!

Краткая пауза.

Суенита. Нет, не обманывайте меня. Дай мне ребенка — я буду плакать по нем. Больше ничего не будет. (Берет ребенка у Антона).

Антон. Плачь сиди, как дождь. А мы будем рассматривать слезы как саботаж действия!

(Исчезает).

Из плетеного кузова выходит Хоз.

Хоз. Плачь, Суенита!

Суенита. Я вытерплю.

Xоз. Я слышал все, моя девочка! Как же нам жить теперь с тобой?..

Суенита. А ты выдумал еду для колхоза?

Хоз. Выдумал. Я задушил сейчас классового врага, и от него осталась пища — колбаса, масло, стабильное молоко. Хочешь кушать?

Суенита. Где?

Хоз. Возьми в тюремной избушке. Там лежит Интергом — моя бывшая европейская женщина. Я оборвал ей дыхание...

Суенита. За что ты убил ее?

Xоз. Она опасна для тебя и всего социализма — она опасней старого империализма.

Краткая пауза.

Суенита. Уходи от нас, дедушка Хоз.

Хоз. Некуда, Суенита.

Суенита. Найдется. Лучше уходи. Мы похороним твою женщину в могилу, мы наедимся своей едой... Ты пустяк!

Хоз. Где же мне быть, Суенита?

Суенита. Возьми и умри.

Хоз. Пора, пожалуй... Уже поздно стало на свете! Хотя тоже — юмористка! Что такое смерть? Сырье для глупейших стихий!.. Некуда исчезнуть серьезному человеку!

Суенита. Подержи моего мертвого сына. Я лицо пойду вымою в море. (Встает с земли, отдает ребенка Хозу и уходит).

Xоз (один к ребенку). Ты уже умер, маленький человек. Ты остывшая плоть Суениты, ты милый, маленький мой! (Целует ребенка). Ну что ж, давай ляжем рядом на землю, я тоже умру вместе с тобой. (Ложится на землю, кладет рядом с собой ребенка и обнимает его). Пусть в глазах потемнеет свет и сердце перестанет раздражаться... Боже мой, боже мой, — детский и забытый.

Являются Ксеня и Гармалов.

Ксеня. А где же Суня-то?.. Все спят, чего-то лежат, досадные какие!

Показывается Суенита.

Суенита. Сменяли траву?

Ксеня. Шут ее сменяет! Приказчика встретили колхозного: у вас полынь, говорит, одна растет, от нее шерсть у овцы не всходит, — жуйте ее сами впроголодь!.. Вот тебе и колхоз:

помирай теперь! Эх, думали-гадали!.. Мой малый уж обомлелый лежит.

Суенита. А мой мертвый.

Гармалов. Кто мертвый?! (Бросается к ребенку, лежащему с Хозом). Слабый ты мой, чего ж я чувствовать буду без тебя!.. Я жить теперь сомневаюсь! (Ослабевает над своим сыном).

Хоз. Не шуми надо мной, гражданин, дай мне покой... Ксюша, принеси мне на ночь химикалия какого-нибудь!

Ксеня. Жижки тебе надо навозной, старый паралич! Хоть бы ты сдох, я бы съела тебя!

(Кричит). Химия! Я все бельма выцарапаю тебе за судьбу нашу такую! (Исчезает со сцены).

Вбегает Антон.

Антон. Контрреволюция развязывает себе руки!! (Падает на землю от слабости. Снова поднимается). Это ничего, мой разум жив, идея цела полностью, в одном только теле лежит гнездо голода, а больше нигде! Я встану еще и брошусь вперед до победы! Да здравствует...

(Забывается).

Гармалов (подымаясь от ребенка к Суените). Ты чего ж здесь дисциплину распустила, что еды нету и дети помирают?!

Суенита. Умер один наш ребенок: ты его хлебом обкормил. Больше никто — все живы.

(Забываясь, напевает). Ну-лимбатуйя, нулимбатуйя, Аляйля бедная моя... (Хватает ребенка).

Слабый ты мой! (Несколько успокаивается, кладет ребенка вплотную к Хозу). Согревай его!

Хоз. Я сам холодею.

Гармалов. Прочь горе! Опомнимся! Мы не семейство, мы все человечество! Пора теперь и трудиться — давай мне наряд, пока ум опомнился.

Суенита. Опусти в море этот тюремный кузов. Поправь на нем погуще колючую проволоку, мы рыбы наловим, мы тогда наедимся...

Гармалов. Ага, это рационализация, я понимаю! Я вентерь, я ловушку сделаю для подводной рыбы, я это знаю. А приманку где взять?

Суенита. Я дам ее тебе потом.

Гармалов. А веревку толстую?

Суенита. В колхозе сыщи.

Гармалов. Там нету.

Суенита. Тогда я волосы обрежу свои...

Гармалов. Не надо — я веревку пойду построю. (Уходит).

Суенита. Дедушка Хоз!

Хоз молчит.

Суенита. Дедушка! Вставай! Скоро вечер, разводи костер — мы уху будем варить.

Хоз молчит.

Суенита. Антошка! Вставай — скоро есть начнем.

Антон молчит.

Суенита (близко склоняясь к Хозу). Дедушка Иван! Ты притворяешься? (Ощупывает его). Нет, он умер уже: его нету!.. Дедушка! Не притворяйся, у тебя щека теплая... Дедушка Иван, ведь смерть — пустяк, а ты умер! (Тихо плачет над Хозом).

Антон. Неприлично глядеть, если плачут над чуждым человеком... У меня один глаз не закрылся — я все вижу!

Суенита. Он Карла Маркса знал и счетоводом у нас работал, вот я и плачу. Я хозяйка в колхозе, я должна его жалеть.

Антон. У меня чистый разум, а это диалектика! Слезам не возражаю.

Суенита. Спи, Антошка!

Антон. Сон без пищи заменяет хлеб. Я сплю.

Суенита. Если все помрут, я одна останусь. Кому-нибудь надо быть, а то плохо станет на свете, вот что.

Хоз (встает и садится). Думал, что умер, засмеялся и проснулся.

Суенита. Не будешь больше умирать?

Хоз. Не выходит ничего, девочка, смерть же — это вещь несерьезная.

Суенита (садясь рядом с Хозом). А как же ты будешь теперь?

Хоз. Никак. Буду неподвижно томиться среди исторического теченья. Я такой же пустяк, как все живое и мертвое. Понять все можно, сирота моя, а спастись некуда.

Суенита (печально). Ты уйдешь от нас?

Xоз. Я пойду. Вы надоели мне со своей юностью, энтузиазмом, трудоспособностью, верой в будущее. Вы стоите у начала, а я знаю уже конец. Мы не поймем друг друга. Прощай Суня!

Суенита. Прощай, дедушка, навеки! (Бросается к Хозу, обнимает его и целует в губы).

Хоз (держит Суениту в объятиях). Навеки?! Нет, с тобой навеки прощаться нельзя...

Я еще вернусь к тебе, но — не скоро! Когда и ты уже будешь старушкой, бедная, худая моя, глупая теплота моего старого сердца... (Целует Суениту в глаза. Затем отстраняется от нее и уходит от сцены).

Пауза. На море показывается белый парус маленького рыбачьего судна;

над белым полотном паруса — красный флаг. Суенита паруса не видит.

Суенита. Ребенок мой не дышит. Дедушка Хоз ушел. Скоро уже вечер — как скучно мне одной!

Антон (вскакивая на ноги). Я с тобой один остался до полной победы — кто кого — на эн-количество веки веков! (Падает снова на землю).

Суенита (равнодушно видит парус). Вон корабль наш плывет, хлеб и овцы едут домой...

Один мой ребенок не чувствует ничего... Пойду колхоз разбужу.

На сцене остаются лежать Антон и рядом с ним мертвый ребенок Суениты. На море — парус. Пауза.

Антон (вскакивая в рост). Пора вперед!!!

Мгновенно исчезает.

Pages:     | 1 || 3 | 4 |   ...   | 6 |



© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.