WWW.DISSERS.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

   Добро пожаловать!

Кн. Владимир Одоевский Ворожеи и гадальщики Едва ли в каком-нибудь другом городе, кроме Москвы, всевозможные шарлатаны пользуются таким почетом и успехом. Начиная от какой-нибудь блаженной Анфи сушки и

кончая знаменитым Иваном Яковлевичем Корейшей, все эти господа играли довольно видную роль в московской жизни. Правда, и в других городах водятся раз ные прорицатели, но нигде характер их деятельности не принимает таких, до стран ности широких размеров, как в Москве...

Не говоря уже о таких знаменитостях, как покойный Иван Яковлевич, угощав ший своих посетителей изюмом, выпачканным в самой отвратительной грязи... мно гие мелкие ворожеи выделывают самые непостижимые вещи. Непостижимость за ключается не в тонкости их шарлатанства, не в замысловатости обмана, а в той слепой и дикой покорности, в том нелепом благоговении и почтении, которыми преиспол нены их посетители и почитатели. Шарлатанство в Москве имеет простой и грубый характер, почти никогда не применяются к делу обмана не только физические фо кусы, — даже обыкновенная загадочная обстановка европейских шарлатанов у нас почитается совершенно излишней. Для приобретения популярности считается со вершенно достаточным корчить из себя юродивого, притворяться дураком и нести всякую чушь, которую будут принимать за бред пифии и не замедлят истолковывать и осмысливать по своему вкусу.

Одна моя знакомая купчиха, умершая лет десять назад, за шесть месяцев до кончины была у известной ворожеи Анисьи Никитишпы, или просто Анисьюшки. В грязной, вонючей каморке сидела ворожея перед бутылкой водки и, по-видимому, не обратила никакого внимания на вошедшую купчиху.

— Здравствуй, Анисьюшка! — в минорном тоне произнесла купчиха.

Анисьюшка молчала.

— Как поживаешь, всё ли здорова?

Анисьюшка молча налила полстакана водки и с величавым спокойствием осу шила до дна, хотя стакан был немного менее тех стаканов, которые обыкновенно по даются к чаю.

«Юродствует», — подумала купчиха.

— Пей! — воскликнула Анисьюшка, наливая полный стакан и поднося его своей посетительнице...

— Верное слово, не могу. Кушай себе на здоровье...

— Бери! Пей! — с ожесточением вскрикнула юродивая.

Делать было нечего;

купчиха взяла стакан, помочила в нем губы и поставила на стол.

— Все, все, все!

Купчиха отказывалась;

юродивая кричала и требовала, чтоб та пила водку до конца...

Как ни ломалась посетительница, а принуждена была выпить.

© Одоевский В. Ф. Последний квартет Бетховена: Повести, рассказы, очерки. Одоевский в жизни/Сост., вступит., статья, примечания Вл. Муравьева. — М.: Моск. рабочий, 1987. — 399 с.

© «Im Werden Verlag». Некоммерческое электронное издание. Мюнхен. http://imwerden.de Юродивая вдруг вскочила с места, начала прыгать по комнате на одной ноге, припевая:

— Жизнь свою выпила! Жизнь свою выпила! Церковка-кукуверковка, стара баба яга, деревянна нога!

— Что ты, Анисьюшка, Бог с тобой! — со страхом заметила купчиха.

— Жизнь свою выпила! Жизнь свою выпила!

— Что такое с тобой, Анисьюшка?

— Церковка... Жизнь свою выпила!

Так больше ничего и не добилась купчиха. Домой она воротилась печальная и расстроенная.

— Видно, и в самом деле конец мой близок, — говорила она.

— Что вы, полноте, вам еще с внучатами нянчиться придется, — уговаривали ее...

— Ах, подите вы! Уж не даром же Анисьюшка... — И тихие рыдания заглушали слова.

— Что же такое Анисьюшка?

— Такое говорила, что волосы дыбом становятся.

— Что же такое?

— Ох, не спрашивайте! Вижу я — конец мой близок.

И действительно, здоровая, никогда прежде не хворавшая женщина начала чах нуть. Она беспрестанно повторяла: «Умру я скоро, умру, детки мои милые!» Плакала, молилась, постилась и, наконец, слегла в постель. Печальная уверенность в близкой смерти окончательно подорвала ее здоровье;

и она умерла лет сорока, несмотря на то, что крепкая комплекция обещала ей продолжительную и бодрую старость.

Таким образом, бессмысленные слова полусумасшедшей, пьяной гадальщицы превратились в роковой смертный приговор для необразованной, суеверной женщи ны.

Вот какое значение придают всякой нелепости, выходящей из уст какого-нибудь самозванного оракула. Бессмысленному набору слов придают какой-то таинственно вещий смысл, разные гаденькие и грязненькие делишки объясняют юродством.

После этого становится понятным, до какой степени простодушны верящие во рожбе и до какой степени наглы шарлатаны, прикрывающиеся юродством и продаю щие свою глупость за наличные деньги.

Это не Сен-Жермены или Калиостро, приобретавшие влияние при помощи из вестной ловкости, знаний и умения пользоваться случаем, это не Юмы, морочащие людей, пользуясь особенностями своего организма. Нет, это люди простые, невежест венные, даже часто глупые, не обладающие ни ловкостью, ни знаниями, ни тактом, ни быстрой сообразительностью...

Не привыкнув с малолетства к труду и попавши в такую обстановку, где каж дый кусок хлеба должен быть заработан, многие, конечно, стараются возвратиться в прежнюю среду и убежать от труда, который стоит перед ними грознее ночного призрака, вставшего из могилы... Какому-нибудь разорившемуся торговцу сделаться богачом, отставному чиновнику получить хорошее место, какой-нибудь старой деве, лишившейся, родителей, выйти за миллионера — все это желания вполне законные, но тем не менее недостижимые.

И вот все эти разорившиеся торговцы, все бездомные старые девы начинают бро дить по своим знакомым и жить, переходя из гостей в гости. Многие из них могли убы взяться за какой-нибудь честный труд, но лень и привычка к бродячей жизни скоро овладевают всем их существом, так что они скоро начинают бояться не только всякого определенного занятия, но даже определенного места жительства. Шатанье из угла в угол имеет тоже свою поэзию и увлекательность.

В московской жизни эти кумушки скоро научаются подхалюзить, лгать, сплетни чать, а прежде всего гадать на картах, так как без этого искусства немыслима хорошая московская приживалка... Видя, как уважают какого-нибудь спившегося сапожника Иванушку, сделавшегося от безделья юродивым, видя, что какая-нибудь Сидоровна, бездомная и бесприютная салопница, обзавелась домком и деньжонками потому только, что начала гадать на кофе и на бобах, видя такие успехи своих собратов по профессии, приживалка начинает задумываться. И вот через несколько времени вы видите ее уже в каком-нибудь уродливом костюме, с петухом под мышкой и длинным посохом в руках. Смотря по вкусу, она начинает или юродствовать, или блажить, или выбирает себе более скромную роль бродячей гадальщицы...

Между юродивыми и блаженными сплошь и рядом бывают такие случаи, что плоды их шарлатанства пожинают другие. Но солидные гадальщики бывают люди практические, часто берегущие копейку на черный день.

В Москве лет пять назад был известен Степан Кузьмич. Это был некоторым обра зом соперник Ивана Яковлевича, переманивший от него многих постоянных посети телей. Ему было лет сорок;

он был смуглый, коренастый брюнет, довольно высокого роста. Ходил и двигался Степан Кузьмич тихо, спокойно, говорил медленно, обдуман но, так что, вопреки московскому обыкновению, его не называли просто Степануш кой, а величали Степаном Кузьмичом.

Я встречал этого человека раза четыре и, несмотря на то, что в течение всего на шего знакомства мы не сказали десяти слов, с первого раза так хорошо запомнил его наружность, что потом при всякой встрече узнавал его с первого взгляда. Действитель но у Степана Кузьмича наружность была замечательная: не то еврей, не то турок, не то грек — какое-то странное и поразительное смешение самых типичных черт лица.

Греческий нос, сонливые глаза, курчавые волосы, смуглое лицо, тонкие губы, какая-то робкая улыбка — все это вместе составляло одну из тех физиономий, которые легко запоминаются с первого взгляда.

В первый раз я встретил его лет пятнадцать назад в Петербурге. Он служил лаке ем у одного моего знакомого.

— Какая странная наружность, — заметил я, пораженный физиономией Степа на Кузьмича. — Где вы его взяли?..

— А черт его знает, какой-то нахичеванский уроженец.

Года через два после этого однажды вечером я сидел в одном из тех маленьких трактиров на Невском проспекте, которые в Петербурге называются ямками. К наше му столу подошел какой-то человек и тихо спросил:

— Не угодно ли, я фокус покажу?

Я взглянул на него и сразу узнал нахичеванского уроженца.

Фокус был незамысловат и даже исполнен не совсем искусно, так как, вероятно, Степан Кузьмич не обладал проворством рук.

После этого прошло семь лет. Я жил в Москве, вертелся в купеческом кругу, и мне нередко приходилось провожать своих знакомых и родственниц к разным ворожеям и гадальщикам. Я знал почти всех московских пифий мужского и женского пола. Про Степана Кузьмича рассказывали просто чудеса...

По поводу какого-то сватовства одна моя родственница вздумала навестить Сте пана Кузьмича, и я вызвался проводить ее.

По крутой лестнице мы поднялись во второй этаж и вошли в низенькую, гряз ную кухню;

пожилая женщина возилась около самовара и показала нам ход в другую комнату, в приемную Степана Кузьмича... Через пять минут вышел Степан Кузьмич и тихо поклонился нам. Я сразу узнал в нем нахичеванского уроженца, отставного лакея и мелкого трактирного фокусника. Он пригласил нас в следующую комнату, запер дверь, чинно уселся на стул и начал пристально глядеть в чистую воду, налитую на чайное блюдечко.

— Женщина какая-то, средних лет... Мужчина... — с расстановкой заговорил Сте пан Кузьмич.

— Семнадцати лет, батюшка. Жених к ней сватается, — пояснила моя родствен ница — купчиха.

— Вижу, вижу: в розовом платье, молодая... статный мужчина, красивый...

— Он уж пожилых лет...

— Статный мужчина, с проседью в волосах... Это хорошо! Все будет счастливо.

Степан Кузьмич еще что-то говорил, но этого я уж не помню. Знаю только, что, выходя от него, моя родственница удивлялась и спрашивала меня, какой это мужчина с проседью в волосах, так как жених был плешив и почти не имел волос...

— Почем знать, — говорила она, — может, он и точно видел статного мужчину с проседью в волосах. Только кто бы это такой был? Может, другой какой еще жених навернется — и статный, и с проседью.

В последний раз я встретил Степана Кузьмича год назад, проезжая, по домаш ним обстоятельствам, в Одессу. Он был станционным содержателем почтовых ло шадей.

— Я, кажется, видал вас в Москве? — спросил я его.

— Может быть.

— Вас зовут Степаном Кузьмичом?

— Точно так-с.

В это время у Степана Кузьмича был хорошенький домик, один из лучших в деревне, молодая жена и маленький сын. Во всем околотке он славился человеком богатым, скупым и жадным до денег.

Из этих четырех встреч легко составить биографию бывшего московского про рицателя. Потеряв лакейское место, он начинает вести бродячую жизнь, привыкать к праздности и тунеядству... Как человек неглупый и практичный, он скоро отыскивает для себя подходящую профессию и продолжает ее до тех пор, покуда не получает возможности переселиться на родину и жить, уж ровно ничего не делая...

Профессию гадальщика он избрал совершенно случайно. Рассказ об этом я слы шал в Москве... Привожу его, как весьма характеристический случай из московской жизни.

Был в Москве один богатый суровский торговец, человек, что называется, кулак и, ко всему этому, приверженец древнего благочестия. Звали его хоть Иваном Петро вичем. У этого Ивана Петровича был задушевный приятель, хлебный торговец. Были они знакомы лет двадцать и вели между собой хлеб-соль, как подобает солидным лю дям, чинно, хорошо и скромно.

Вследствие разных случайностей дела хлебного торговца, которого мы назовем Петром Иванычем, начали расстраиваться.

— Дам я тебе добрый совет, — сказал однажды Иван Петрович своему другу. — Слыхал я от старых людей, что первое средствие к прибыли в дом — это надо держать какого ни на есть странного человека. Теперь, если у тебя что неладно выходит, так потому именно, что ты блаженства не наблюдаешь...

— Как это?..

— Покайся и сделай богоугодное дело: колокол слей или что-нибудь другое, странников принимай, чти блаженных...

— Я и так...

— Вот посмотри, примерно, как твоя судьба исправится, если ты послушаешь меня! От добра говорю: не жалей куска хлеба, приюти к себе во двор какого ни на есть странного человека.

— Где же его взять?..

— Я тебе найду настоящего блаженного, который тридцать лет в пустыне акри дами и диким медом питался... Вериги в тело так и вросли: в полицию его призывали и то снять никак не могли. Говорят, что этот человек потерпел! Господи! И все за на праслину гонение! Слышь ты, говорят, и розгами-то его секли, и плетьми наказывали, все перенес, голубчик.

— Да, это бывает.

— Нет, братец ты мой, человек этот столь удивительный, что и сказать нельзя, таких редко видишь. Тридцать лет акридами и диким медом питался!..

— А зимой-то как же?

— Зимой?.. На все Господь.

— А!

— Так я тебе этого самого человека предоставлю. Вот посмотри, какое он счастье в дом твой внесет. Эти, братец мой, блаженные — дорогие люди. Он теперь тебе мо жет про всякие святые места рассказать, душу твою очистить и на путь истинный тебя направить.

Таким образом, доказавши своему другу, что при его обстоятельствах нельзя предпринять ничего выгоднее и лучше взятия в дом «странного» человека, Иван Пет рович принялся хлопотать о разыскании какого-нибудь блаженного.

В Москве есть личности, для которых всевозможное факторство составляет пра вильную профессию. Получая разные таинственные поручения, они исполняют их с привычной аккуратностью, хотя и берут за это страшный комиссионерский процент.

К таким личностям принадлежал рыжебородый, здоровый мужик Кузьма Захаров, выдававший себя за какого-то финляндского уроженца.

Желая отыскать для своего друга какого-нибудь блаженного, Иван Петрович пре жде всего обратился к Кузьме.

— Помнишь, Кузьма, ты мне говорил про блаженного, что тридцать лет акрида ми и диким медом питался. Жив он теперь?

— А что, нужен он вам?

— Да, в один дом просили.

— Это можно-с.

— Ты говоришь, он в веригах?

— Как же, в железных веригах.

— А тяжелые они?

— Помилуйте, как же не тяжелы.

— И в тело вросли?

— Как есть в самое тело.

— Это хорошо...

— Одно слово —блаженный человек.

— То-то!

У Кузьмы много было на примете всяких блаженных, с веригами и без вериг.

Поэтому ему недолго пришлось разыскивать: через три или четыре дня он привел на двор Ивана Петровича грязного, оборванного человека с длинными волосами, при крытыми замасленной скуфейкой, и с узенькими плутовскими глазами на жирном, обрюзгшем лице. Блаженный прихрамывал на обе ноги и, ковыляя, опирался на длинный посох.

— Привел-с, — доложил Кузьма...

Блаженный вошел и, не обратив никакого внимания на хозяина, по обыкнове нию начал класть поклоны в правый угол.

— Где же ты живешь, добрый человек?

— Между добрыми людьми, милостивец;

свет не без добрых людей!

— Есть у меня хороший человек: он тебя, по добродушеству своему, приютит и накормит...

Так юродивый попал к Петру Иванычу. Но сверх ожидания торговые дела его нисколько не поправлялись, а, напротив, шли день ото дня хуже и хуже...

Петр Иваныч терпел, хотя и не верил, что юродивый может сколько-нибудь ис править его торговые неудачи. Но он кормил и поил блаженного потому, что это не составляло для него особенного расхода и, кроме того, он этим хотел угодить своему старинному другу.

Но однажды вышел такой случай. Петр Иваныч получил в присутствии юроди вого значительный куш денег в уплату по какому-то старому векселю. Положив их в ящик, который запирался на висячий замок, хозяин куда-то вышел. Все это очень хорошо заметил юродивый и, рассчитывая, что Петр Иваныч не воротится домой по крайней мере час, решился воспользоваться случаем. Но, к счастью, это ему не удалось.

Петр Иваныч забыл какую-то вещь в своей комнате, хватился ее на полдороге и воротился домой через каких-нибудь десять минут. Что же он застал? Сундук был от крыт, перед ним в смущении стоял юродивый с пачкой денег в руках;

на полу валялся топор и сбитый замок.

— Что это?.. Ах ты, мерзавец!

Юродивый вздумал было войти в свою роль и выкинуть какой-то кунштюк, но свалился на пол под ударом здорового кулака.

— Ты грабить меня вздумал за мою хлеб-соль! Полицию позовите!

Юродивого связали и сдали по принадлежности. Петр Иваныч сейчас же от правился к своему другу, который ему рекомендовал такое хорошее, симпатическое средство для успеха в торговле.

— Ну, удружил!

— А что?

— Чуть было не обокрал меня твой хваленый юродивый! Подлец этакой!..

— И верить не хочу! Все это напраслина одна: тебе наврал кто-нибудь!

— Своими глазами видел.

— Не говори, Христа ради! Может, что-нибудь подобное было, а не то. Может, он так что-нибудь от юродства сделал.

— Украл просто.

— Полно врать! — сердито сказал Иван Петрович.

— Ну, так дурак же ты после этого!

— Я дурак?

— Да, ты!

— Тьфу!

Иван Петрович плюнул на жилет своего приятеля... Что после этого произошло, неизвестно;

только Иван Петрович несколько дней не выходил да в городе ходили слу хи, что два друга передрались и что Петр Иваныч весьма изрядно помял бока Ивану Петровичу.

Иван Петрович рассвирепел. Он не только не мог видеть своего врага, даже не мог произносить его имени. День и ночь Иван Петрович только и думал о том, как бы ответить своему недругу. Между тем, пришла осень. Последняя торговая операция Петра Иваныча имела такой блестящий успех, что о ней заговорили в городе, и дела его сразу не только поправились, но даже сделались лучше прежнего.

Иван Петрович скрежетал зубами. Враг его шел в гору. Зависть и жажда мести не оставляли его в покое. Как человек суеверный и не совсем разумный, да еще под влия нием ошеломившей его злобы, он остановился на симпатических средствах и решил ся при помощи каких-нибудь заклинаний и зелий, что называется, испортить Петра Иваныча.

«Тысяч не пожалею, — думал Иван Петрович, — изведу его, окаянного...» Он знал из сказок, что многие колдуны превращают своих жертв в собак, кошек и других животных, и Ивану Петровичу крепко захотелось видеть своего врага в соба чьей или кошачьей шкуре.

Послан был кучер за Кузьмой.

Финляндский уроженец не заставил себя дожидаться и явился перед Иваном Петровичем как лист перед травой...

— Есть у тебя ворожеи знакомые?

— Как не быть.

— Хорошие?

— Всякие есть.

— Мне надо такую, чтоб она могла... (Иван Петрович начал шептать что-то на ухо Кузьме.) Есть такая?

— Трудно такую найти.

— Найди, я денег не пожалею: двести, триста рублей отдам, только чтоб это так было, как я хочу.

— Знахари-то хорошие теперь почти все вывелись на Москве.

— Найди.

— Есть у меня один на примете: много сведущ, да не знаю, может ли и он это сделать.

— Вот тебе за хлопоты, — сказал Иван Петрович, подавая Кузьме красненькую бумажку. — Сделай для меня!..

Это время совпало с тем временем, когда Степан Кузьмич бродил в Москве без всякого дела и приискивал себе занятия. Наружность у него была мрачная, предста вительная, так что даже внушала страх некоторым московским барыням. Вообще он как нельзя больше подходил к роли такого знахаря, который может обращать людей в собак и кошек. Кузьма был немного знаком с ним, отыскал его и познакомился с ни ближе.

Иван Петрович начал чуть не каждый день посещать Степана Кузьмича, который с большим тактом исполнял роль знахаря и колдуна. Кузьме беспрестанно делали по ручения — то достать волосы Петра Иваныча, то снять его след, и много перебрали денег и знахарь и комиссионер. Перебрали бы и больше, да Иван Петрович в один прекрасный день переселился к прадедам от кондрашки, которая хватила его именно в то время, когда он уже готовился узреть своего недруга в собачьей шкуре, сидящего на цепи около собственной подворотни.

Степан Кузьмич с этого и пошел в гору.

ВОРОЖЕИ И ГАДАЛЬЩИКИ Впервые опубликовано в газете «Иллюстрированная газета», 1868, № 48—49. В настоящем сборнике печатается по изданию: «Очерки московской жизни». М., Московский рабочий, 1962.

Очерк дается с сокращениями.

Пифия — предсказательница;

в Древней Греции жрица-прорицательница храма Аполлона в Дельфах.

...это не Сен-Жермены или Калиостро... — Сен-Жермен (конец XVII в. — 1784 или 1795) — авантюрист, алхимик, заявлявший, что он владеет философским камнем, искусством изготовлять бриллианты и жизненный эликсир;

был принят при французском дворе, английском и русском. Калиостро А. (1743—1795) — известный авантюрист XVIII века.

...это не Юмы — Юм Даниил — известный спирит середины XIX в.

салопница — женщина из мещанской, обедневшей среды в изношенном платье, в старом салопе, ходящая по богатым домам и живущая подачками;

также перен.: о сплетнице (прим. ImWerden).

Подхалюзить (областническое) — лукавить, льстить, попрошайничать.

Суровский торговец — суровской товар — шелковые, бумажные и легкие шерстяные ткани.

Приверженец древнего благочестия — старообрядец.

...Акриды — саранча, которой, по евангельскому преданию, питался в пустыне Иоанн Креститель. Питаться акридами и диким медом — поговорочное выражение, обозначающее крайнюю скудость пищи.

Факторство (лат.) — комиссионерство, маклерство.

Скуфейка — повседневный головной убор православного духовенства в виде тюбетейки, обычно сшитый из темного бархата.

Кунштюк (нем.) — проделка, ловкий прием, фокус.




© 2011 www.dissers.ru - «Бесплатная электронная библиотека»

Материалы этого сайта размещены для ознакомления, все права принадлежат их авторам.
Если Вы не согласны с тем, что Ваш материал размещён на этом сайте, пожалуйста, напишите нам, мы в течении 1-2 рабочих дней удалим его.